Евреинов Николай Николаевич
Письма Всеволода Хомицкого Николаю Евреинову

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. [Вып. 3] / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2004. 639 с.
   1. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 30 января
   2. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 1 июня
   3. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 13 июня
   4. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 28 июня
   5. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 29 июля
   6. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 30 августа
   7. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 12 сентября
   8. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 16 октября
   9. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1942. 15 ноября
   10. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1943. 1 января
   11. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1943. 10 марта
   12. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1943. 20 апреля
   13. В. В. Хомицкий -- Н. Н. Евреинову. 1943. 21 июня
   

"Бегу всегда к стенке, с которой стреляют"

Письма Всеволода Хомицкого Николаю Евреинову
1942 -- 1943

Публикация, вступительный текст и примечания В. В. Иванова

   В тринадцати письмах Всеволода Хомицкого -- проект создания в Третьем рейхе при Министерстве восточных земель передвижной русской труппы, которая давала бы спектакли на оккупированных землях России (по терминологии нацистов -- "освобожденных"). Театру под названием "Щелчок" было назначено стать театром политической сатиры. Если первое письмо Хомицкий пишет в надежде привлечь Николая Евреинова к участию в новом деле, то последующие свидетельствуют о том, что согласием парижского коллеги он заручился и речь идет об осуществлении общего проекта, в котором Евреинову предуготована ведущая роль.
   Как писал Хомицкий: "Идея театра -- идея Вашего "Кривого зеркала", но только поставленного перед страшными рожами современности". Мне так и не удалось разыскать в московских хранилищах ни одного выпуска того журнала "Щелчок", который навел Хомицкого на идею нового театрального предприятия. А ведь по нему можно было бы составить некоторое мнение о предполагаемых спектаклях. Как бы то ни было, чтобы представить традицию элитарного искусства "скепсиса и отрицания" на службе у свастики, требуется немалая работа извращенного воображения.
   Многие подробности функционирования театра Хомицкий обходит. Но именно в них-то все дело. Скажем, проблема зрителя и посещаемости, в данном случае весьма специфическая. Легко представить в роли зрителей лишь участников власовской армии. А "исковерканный русский народ" в массе своей никак не хотел видеть в немцах "освободителей". И какая сила могла привести его на спектакль оккупационного политического и сатирического театра, даже если билеты не продавать, а распределять?.. Скорее всего, зрителей, если бы дело дошло до спектаклей, в упрощенном порядке сгоняли бы на площадь немцы и полицаи, как и в случае карательных акций. Хомицкий об этой стороне дела не задумывается, возможно, доверяя пропагандистским реляциям о той радости, с которой встречают немцев жители "освобожденных областей".
   По поводу репертуара ясно лишь то, что евреиновские наметки были встречены с воодушевлением. Без ответа остается, например, вопрос о том, как Евреинов мыслил еврейскую тему в "Щелчке". А не мыслить ее он просто не мог. Ведь ведомство Розенберга было озабочено проблемой не досуга, а обработки сознания. Достаточно сказать, что в русской газете "Новый голос", которая поминается в письмах, победные сообщения об "окончательном решении еврейского вопроса" на оккупированных территориях занимали до двух третей общей площади. Вероятно, акцент, традиционная одежда, быт, национальные черты характера и т. д. вполне могли быть рассмотрены как благодарный материал для убийственной театральной сатиры. Берясь вразумлять "исковерканный русский народ", создатели "Щелчка" ничуть не сомневались в себе, в собственном праве и правоте. Предполагая держать зеркало перед "страшными рожами современности", себя к ним никак не относили. Традиция просветительства здесь принимает гротесковые формы. Бросается в глаза и какая-то энтузиастическая недальновидность авторов "Щелчка", видящих себя в перспективе "пионерами возрождения русского театра". Как будто при "новом порядке" допустим великий театр "второсортной расы".
   Что буквально отвечал Евреинов, мы уже никогда не узнаем. В ноябре 1943 г. во время воздушного налета берлинская квартира Хомицкого (Bayerischer Platz 12, bei Bujak Berlin-Schöneberg) сгорела вместе с его литературно-театральным архивом. Но увлеченность Евреинова "Щелчком" без труда вычитывается из публикуемых писем.
   Тема коллаборационизма в последние годы оказалась вовсе не популярна, как и все другие, что не вписывались в иконографию подвижнической святой участи русских эмигрантов. Миф, созданный теми, кто бежал из России еще в 20-е гг., в 90-е захватил и Россию. Согласно ему, покинули страну все самые талантливые, самые честные, самые совестливые. Именно они где-то вдалеке от родины и сохраняли подлинную русскую культуру. Но коллективных добродетелей не бывает, как и коллективных пороков. В этом отношении мифология эмигрантская зеркально совпадает с советской. Можно принять формулу Нины Берберовой "Мы не в изгнании. / Мы в послании", которая стала парадигмой эмигрантской культуры, с той оговоркой, что послание должно быть прочитано без купюр и умолчаний.
   Необходимо сказать несколько слов об авторе писем. Способный актер, талантливый драматург Всеволод Вячеславович Хомицкий родился 5 февраля 1902 г. в Петербурге, умер в ноябре 1980 г. в городе Глен Ков, близ Нью-Йорка. На протяжении 30-х гг. жил в Белграде. Достоверных фактов о нем известно немного. Поэтому приведем ту небольшую автобиографию, которую он набросал в одном из писем: "Отец -- генерал, военный юрист, коренной москвич, -- мать из орловской помещичьей семьи (Ливенского уезда), где я провел детство. Среднее образование успел окончить еще в России, в Киеве. Бог миловал -- до сих пор не воевал, а служил в Добровольческой армии переводчиком в Английской миссии. Потом Лемнос, Константинополь. Основной своей профессией, вопреки всякой очевидности, считаю театр и с 1925-го непрерывно играю на сцене. Ни одна русская театральная организация в Белграде -- любительская, полулюбительская и профессиональная -- не обходится без моего участия. Сейчас состою актером в Русском драматическом театре в Белграде, играю по преимуществу любовников, но иногда (причем очень их люблю) и характерные роли. Сыграл за все эти годы не меньше 100 крупных ролей и, не будь дело в эмиграции, конечно, целиком посвятил бы себя Театру. Также приходится служить <...> Днем, когда бывает время, -- пишу пьесы, а по вечерам хожу на репетиции и играю на сцене. С детства писал стихи, а к театру пристрастился с 15-ти. До первой пущенной в свет пьесы написал 5 -- 6 вещей (проба пера), которые уничтожил. Сейчас гуляют по свету 5 моих пьес-комедий ("Эмигрант Бунчук", "Крылья Федора Ивановича", "Вилла вдовы Туляковой", "Витамин", "Ванька-Встанька"). Иная из этих пьес шла не в одной десятке городов и городишек -- и в разных странах (Франции, Югославии, Чехословакии, Болгарии, Польше). <...> Представляет мои драматургические интересы Н. Н. Евреинов, который и явился моим опекуном в деле распространения моих пьес"[dcxc].
   По части актерской стези, упомянутой лишь в целом, кое-что можно добавить. Часто пользовался сценическим псевдонимом "В. Вячеславский". Принимал участие в спектаклях полулюбительской русской труппы, руководимой Юлией Ракитиной, где сыграл крупные роли в пьесах Евреинова "Самое Главное" (1932) и "Любовь под микроскопом" (1933), а также Глумова ("На всякого мудреца довольно простоты", 1936). В гастроль Поликарпа Павлова и Веры Греч (1936) сыграл Карандышева ("Бесприданница"), Барона ("На дне") и Анучкина ("Женитьба"). В антрепризе журналиста Евгения Жукова успешно выступил в роли Трощейкина ("Событие" В. В. Набокова, 1939).
   В 1934 г. Илья Голенищев-Кутузов, тогда живший в Белграде, обратился к Евреинову с протекцией насчет молодого драматурга Хомицкого. Евреинов живо откликнулся, взял на себя обязанности театрального агента и предпринял энергичные действия, чтобы продвинуть приглянувшуюся ему комедию из быта русских эмигрантов "Эмигрант Бунчук", которая была поставлена в Русском драматическом театре (Париж, 1936), затем в русских театрах Белграда, Праги и многих других. Позже включил ее в сборник эмигрантских пьес "Отрыв" (Берлин: Петрополис, 1938), куда вошла и пьеса самого Евреинова "Корабль Праведных". По свидетельству Евреинова, Хомицкому удалось ""выцедить" из русской эмигрантской гущи неизвестный дотоле тип <...> самое имя (Бунчук) стало в некоторых кругах русского общества нарицательным и знаменательным для новой формации "деловых людей""[dcxci]. После окончания войны Хомицкий оказался в американской зоне в лагере для перемещенных лиц, где собрал группу артистов, выступавших там с концертами. В 1951 г. приехал в Нью-Йорк, где в 1957 г. организовал Передвижной русский театр, объездивший все города русского рассеяния в США. Театр просуществовал 18 лет. Можно сказать, что идее мобильной странствующей труппы, возникшей в 1942 г., Хомицкий был предан всю оставшуюся жизнь.
   В издательстве Передвижного русского театра (Нью-Йорк) литографированным способом были напечатаны три сборника Хомицкого: "Пятнадцать избранных одноактных пьес" (1964); "Вторая книга пьес" (1973); "Третья книга пьес: "Эмигрант Бунчук" и другие комедии" (1975).
   Сам Евреинов в первые годы оккупации был лишен сколько-нибудь регулярной театральной практики. Его переписка с Н. И. Бутковской[dcxcii] свидетельствует, что в эти годы он едва сводил концы с концами и часто бедствовал. Лишь Ксения Питоева (Коралли) пригласила его поставить "Женитьбу Белугина" в своем Русском драматическом театре в сентябре 1941 г. И все же сетования Евреинова на притеснения, которые ему пришлось претерпеть в оккупированном Париже как масону, вероятно, несколько преувеличены. По свидетельству Хомицкого, кандидатура Евреинова как одного из руководителей "Щелчка" была встречена берлинским начальством "с восторгом". А уж оно-то не могло быть не в курсе порочащих масонских связей. Чуть позже, в 1943 г., после того как фиаско "Щелчка" стало очевидным, Евреинов вместе с Е. Н. Рощиной-Инсаровой принял участие в организации Театра русской драмы, которому покровительствовал Ю. С. Жеребков, тесно связанный с гестапо и поставленный немцами во главе русской эмиграции во Франции. И здесь масонство, как ни странно, не помешало.
   
   Письма публикуются по рукописным и машинописным оригиналам, которые хранятся в Бахметьевском архиве русской и восточноевропейской истории и культуры (Колумбийский университет г. Нью-Йорка; BAR: Evreinov's Papers. Box 2). В порядке предваряющей публикации эти письма были опубликованы мною в журнале "Театр" (М., 2001. No 3. С. 148 -- 159).

1

30 января 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Уже неделя, как я в Берлине, и опять есть возможность снестись с Вами. Знал из "Нового слова"[dcxciii] по объявлениям о спектаклях, что Вы живы и даже работаете[dcxciv], но написать из Белграда было немыслимо. Нам пришлось пережить там немало, мне даже немного "повоевать", а потом я устроился автором и редактором в радиоотдел пропаганды. Закончилось это тем, что меня пригласили приехать сюда. Мечтаю о том, чтобы перетащить в Берлин жену и родителей, но всего сразу не сделаешь. В Белграде жизнь усложняется неумолимо.
   Хочу повидать здесь Б. Н. Плаксина[dcxcv], о котором Вы мне писали еще в Белград. Уже получил его адрес и телефон. Здесь назревают кое-какие театральные планы, пока достаточно беспочвенные. Проявляет деятельность, т. е. мечтает ее проявить, приехавший сюда Блюменталь-Тамарин[dcxcvi].
   Напишите о себе. Сердечный привет Анне Александровне.

Ваш Вс. Хомицкий

2

1 июня 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Уже несколько месяцев меня ежедневно мучает совесть из-за собственного молчания. Будь мое отношение к Вам более поверхностным и интерес, связывающий с Вами, менее значительным, -- я бы Вам, вероятно, давно уже написал. Но хотелось сказать так много, что откладывал письмо со дня на день, стараясь собраться с мыслями, а кроме того, дожидался реализации одного моего плана, только теперь осуществившегося.
   Буду прыгать через события, чтобы поскорее дойти до сути. Итак, я, как Вы уже знаете, приехал в Берлин по приглашению Министерства иностранных дел на роль редактора в русском радио-пропагандном отделе. Приехал один, оставив и жену, и родителей в Белграде. Поводом для приглашения послужила не совсем обычная моя деятельность в Белграде, а именно, с 22 июня я оказался в роли сатирического поэта при русском же отделе белградского радио (одно время и спикером) -- так себя в этом авторстве зарекомендовал, что меня пожелали иметь в центре. Здесь на меня взвалили все решительно: и сатирическую поэзию, и фельетоны, и идейные статьи, и все остальное. Я сбился с ног и спал с лица, пока не втянулся в это дело и не оперился. Тогда, выписав жену из Белграда, я стал захаживать и в другие учреждения, где был спрос на мою музу и, в результате, оказался на службе в четырех учреждениях, но главным образом, в моем основном и в Восточном министерстве. В Восточном министерстве пожелали издавать юмористический журнал для "освобожденных областей" -- и я сделался членом редакции этого издания и... единственным автором первых 5-ти номеров журнала. Журнал пока имеет вид складного плаката, изобилует карикатурами и моими стихотворными текстами. Называется этот журнал, по моему предложению, "Щелчок". Отсутствие конкуренции в моем жанре (я не изобрел, но приспособил несколько своеобразную форму стихотворного политического диалога и монолога) привело к тому, что цена на мои вещи стала заметно возрастать, и я сделался, что называется, автором нарасхват. Сейчас одно из министерств издает сборник моих политических сатир, а параллельно с этим (при Восточном министерстве) возник и уже родился (хотя еще не крещен) -- Театр. Это и есть тот план, с которым я носился со дня моего приезда в Берлин.
   Я неправильно выразился, сказав, что Театр "родился". Он не родился, а "зародился" и, не родившись, "крещен", так как получил то же имя, что и журнал: "Щелчок".
   Это имя сразу же объясняет многое. Это -- театр сатиры, преимущественно политической. Идея театра -- идея Вашего "Кривого зеркала", но только поставленного перед страшными рожами современности. "Щелчок" -- тактика этого театра, которому надлежит быть острым, метким и пр. и пр. и вместе с тем веселым, радостным зрелищем. Аудитория -- исковерканный русский народ, который -- нам еще не очень хорошо известно -- над чем плачет и над чем смеется. Так или иначе, для этой аудитории нужно создать совершенно новую программу (которой не могло быть при большевиках и о которой не позаботилась заранее эмиграция). Задача увлекательная, но необычайно трудная.
   И однако дело обстоит так: я уже принят на должность по организации этого театра и мне поручено такую программу создать. К 1 -- 15 августа программа должна быть готова, а с 15 августа предположено приступить к репетициям с тем, чтобы к 15 сентября театр уже выехал на "Восток". С 1 августа нужный актерский и технический персонал будет уже получать жалованье от Министерства и должен собраться в Берлине для начала работы. Подобрать весь нужный состав поручено мне же, с указанием, что вся труппа должна насчитывать не больше 20-ти человек (включая и небольшой оркестр, художника и пр.). У меня есть на примете великолепный художник-декоратор, с богатейшей фантазией и тонким вкусом. У него -- золотая медаль Парижской Академии художеств и богатый театральный опыт. Он же и блестящий бутафор. Есть и отличная музыкантша-композиторша, которая уже написала музыку на некоторые мои вещи и обладает редкой способностью с налета угадывать стиль. Есть и подходящий актер на амплуа конферансье (чей образ я уже задумал и расскажу Вам о нем в следующем письме). Есть и несколько актеров на примете, но, может быть, можно было бы подыскать и лучших.
   Одним словом, горячка началась. На днях я получаю командировку в Белград, чтобы переговорить с белградскими кандидатами в состав труппы "Щелчка" (поеду всего лишь на одну неделю), а одновременно с этим прошу Вас указать мне, кто из парижских актеров подходит и стремится к такому делу (я сразу же подумал о Загребельском[dcxcvii] и Чернявском[dcxcviii], которые были в "Летучей мыши")[dcxcix].
   Но что мне было особенно дорого и нужно, это Ваше личное участие в этом деле. Ездить с бродячей труппой из одного полуразрушенного города в другой Вас, конечно, не может особенно увлекать (я, кстати, и сам не думаю кататься), но ведь самое сложное и ответственное, это создавать программу такого театра, и вот в чем Вы можете принять, заинтересуй Вас это дело, самое живое участие. О режиссуре я пока не говорю, так как, по-видимому, и режиссеру "Щелчка" придется разделить кочевой образ жизни труппы (о возможности Вашего приезда сюда на срок, для подготовки ряда номеров я не хочу поднимать вопроса преждевременно, чтобы случайно не повторить белградской истории с Вашим так и несостоявшимся приездом[dcc]. Впрочем, теперь и горизонты и возможности совсем иные! Во всяком случае, Вы мне напишите, Николай Николаевич, о Вашем взгляде на все это! Но что уже сейчас является полнейшей реальностью, это Ваше авторское участие в таком деле! Я весьма надеюсь, что Вы на мое предложение откликнетесь и обогатите программу "Щелчка" Вашими вещами. Я уже и не говорю о тех советах, которые Вы мне можете в этом деле дать и на которые я очень рассчитываю. В зависимости от Вашего ответа я постараюсь получить коротенькую командировку и в Париж. Ведь когда театральная работа закипит, я брошу все мои остальные службы и всецело займусь театром.
   Ни о чем другом пока не пишу. Б. Н. Плаксина я повидал один раз, но вторично так до сих пор и не собрался. Ни на что не хватает времени!
   Очень хотелось бы рассказать Вам еще о многом, но и сейчас ждут меня другие дела.
   Кстати, Ваше авторское участие в "Щелчке" будет оплачиваться в весьма заманчивых цифрах.
   Мой сердечный поклон Анне Александровне. Жена кланяется.
   Всегда Ваш

Вс. Хомицкий

   На всякий случай, мой берлинский телефон: 26.55.18.

3

13 июня 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Я страшно счастлив, что Вы так горячо отозвались на мое предложение принять участие в работе "Щелчка". Теперь у меня есть полная уверенность, что дело это удастся осуществить по-настоящему, в широком масштабе, и, может быть, мы окажемся пионерами возрождения русского театра, столь исковерканного большевиками. Что большевики театр исковеркали несмотря на то, что исключительно к нему благоволили, свидетельствуют бывшие советские жители, с которыми мне ежедневно приходится встречаться. Среди них есть художники, музыканты и др., рассказавшие мне много интересного.
   "Щелчок" задуман широко. Заметьте, что право на организацию такого театра выдано мне одному и при этом непосредственно из Восточного министерства. Театру будут предоставлены все нужные средства; организаторам этого дела хочется, чтобы "Щелчок" оказался образцовым театром в своем жанре и был бы назидательным примером для всех театров и театриков, возникающих на самой территории освобожденных областей. Основная труппа "Щелчка" должна породить, по их мнению, ряд отделений "Щелчка", которые будут также разъезжать по разным городам и исполнять "нашу" программу на украинском, эстонском и других языках. Центром всего должен быть наш основной "Щелчок".
   Как раз сегодня я был у высшего моего начальства, и мы выясняли многие подробности организации. Я упомянул о Вас (хотя Вашей открытки у меня еще не было; я получил ее днем) -- и мое предложение привлечь Вас к работе было встречено с восторгом. Думаю, что Ваш приезд сюда или мой к Вам, в Париж, мог бы состояться в самом ударном порядке, если бы я сейчас не ехал в Белград. Я немного задержался с этим отъездом, но сейчас почти все готово, и я выеду в середине или, в крайнем случае, в конце следующей недели. В Белграде пробуду неделю, так что вся поездка (с дорогой) займет дней десять. Немедленно по возвращении я приеду к Вам, или Министерство пригласит Вас сюда. Когда мы с Вами обо всем договоримся, Вам, я думаю, будет предложено переехать в Берлин, то есть Вы будете уже получать от Министерства жалованье и сможете всецело посвятить себя "Щелчку". Подробности Вашего переезда мы обсудим позже, но Вы, на всякий случай, сообщите мне все Ваши пожелания (т. е. хотите ли Вы ликвидировать Вашу парижскую квартиру и переехать сюда сразу же с Анной Александровной; связаны ли Вы в данное время какой-нибудь другой работой и т. д.). Что касается матерьяльного Вашего вознаграждения, то решение этого вопроса предоставьте мне (мы поговорим с Вами об этом при встрече). Думаю, что мне безо всякого труда удастся выхлопотать для Вас условия, соответствующие Вашему имени и Вашей ценности для дела. Во всяком случае, тут за основание должно быть взято то же положение, как и у меня, а именно, я получаю месячное жалованье, но каждая написанная мною вещь оплачивается гонорарно.
   Итак, дорогой Николай Николаевич, мне никогда еще ни один из моих планов не представлялся столь реальным, как этот. Помешать ему могут лишь общие "сдвиги" и мировые события.
   Теперь еще несколько подробностей о "Щелчке". Я командируюсь в Белград для предварительных переговоров с кандидатами в труппу, но разговоры эти не будут окончательными. Ангажировать актеров можно будет лишь тогда, когда программа будет составлена и мы с Вами обсудим, кто нужен. Но художник и композитор понадобятся раньше. Одним словом, первое и главное дело -- это составить программу. Я страшно обрадовался, узнав, что кое-какой матерьял Вы уже заготовили. У меня тоже есть уже несколько набросков, но редакторская работа в Министерстве иностранных дел страшно меня отвлекает и мешает театральной подготовке. Я делаю ее, однако, все свободное время. Кстати, в Белграде повидаю Ю. Л. Ракитина, который умоляет вырвать его оттуда и стремится принять участие в какой-либо театральной работе. Из разговоров с ним увижу, в какой мере это может быть осуществлено. Очень хотелось бы вызволить Юрия Львовича из тяжелого положения, в которое он теперь попал, но не знаю, будет ли он физически в состоянии взвалить на себя новый груз[dcci]. Он ведь недавно был сильно болен и едва выжил. О сыне его ни слуху ни духу.
   Возвращаюсь к "Щелчку". Сегодня шел разговор еще и о том, что для труппы может быть предоставлен отдельный автобус, в котором и можно будет совершать переезды со всеми декорациями и инвентарем. Впрочем, пока это всего лишь проект, да и годятся ли там для этого дороги!..
   Следующее письмо напишу Вам по возвращении из Белграда, значит, в начале июля. Вероятно, к этому времени придет и Ваш ответ на это письмо.
   Чуть не позабыл сказать Вам о конферансье!
   Я задумал фигуру вроде Остапа Бендера, но не в чистом виде. Я уже делал ряд номеров для Радио от имени некоего Степана Октябрева... Это сатира на большевика, собирательный тип теоретического путаника, рвача и ловкача, но в комическом плане. У меня есть актер, чрезвычайно к такому образу подходящий, умеющий легко брать интимный тон и прирожденный комик. Как Вам нравится такой замысел? Этот тип следует, конечно, разработать подробнее, снабдить его подходящими текстами и придумать для него и костюм, и грим.
   Кстати, мое начальство согласно со мной, что угощать публику сплошной политикой не следует... Какой-то процент остро политических вещей вполне оправдывает дело, а попутно можно отражать в "Кривом зеркале" и "щелкать" любые стороны жизни.
   В Белграде буду разговаривать с П. А. Павловым и В. М. Греч[dccii]. Мне кажется, что было бы неплохо привлечь их к делу. Но, повторяю, что в Белграде буду вести лишь предварительные разговоры, ни с кем не договариваясь окончательно, кроме, пожалуй, художника, который мне представляется незаменимым.
   Передайте мой сердечный привет Анне Александровне. Жена жаждет поскорее с Вами познакомиться.
   В надежде на скорую встречу
   Сердечно Ваш

Вс. Хомицкий

4

28 июня 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Ваше письмо застало меня не "уже", а "еще" в Берлине. По военному времени на все уходит несколько больше хлопот, чем рассчитываешь; только вчера получил последние визы и выезжаю в Белград завтра-послезавтра. Если окажется место на аэроплане, которое начальство пожелало для меня задержать, то полечу. Это было бы чудесно! так как по железной дороге путешествие длится день и две ночи.
   Кстати, как задержалось дело с моей командировкой в Белград, так же мы сможем в свое время растянуть и подготовку к спектаклям. Гнать нас, во всяком случае, никто не будет. Сроки назначены для порядка, но торопиться с выездом на "Восток" нас, конечно, не заставят. Впрочем, мой отъезд оттянулся не по вине моего начальства, а из-за множества формальностей и, представьте, из-за получения транзитных виз через Венгрию и Хорватию. Эти маленькие страны развели невообразимые строгости, а хорваты, в частности, напоминают зазнавшихся лакеев. Не вмешайся в это дело мое Министерство, я бы до сих пор сидел без этих виз.
   Итак, я еду в Белград лишь для предварительных разговоров и до свидания с Вами ни с кем договоров подписывать не буду (т. е. не предложу это сделать Министерству). Все Ваши соображения о Ракитине, Павлове, Греч[dcciii] -- более чем справедливы и обо всем этом надо будет еще подумать. В частности, я слишком большое значение придаю Вашему авторитету, чтобы решать эти вопросы без Вас. Вы несколько раз говорите "Ваш театр". Но ведь он будет в такой же мере и Ваш. Мало того, Ваш опыт в таком деле настолько велик, а мой настолько незначителен, что я с восторгом встану под Ваше крыло.
   Могу Вас порадовать, что Министерство делом нашего театра увлекается с каждым днем все больше и больше. Уже ищут для нас помещение; хотят отдать в наше распоряжение театр на Курфюрстендам, в котором играла "Синяя птица"[dcciv]. Уже беспокоятся о матерьялах для костюмов, декораций и пр.
   Я положительно пришел в восторг, прочтя репертуар, который Вы приводите в Вашем письме. О том, что нам предстоит выступить перед совсем особой публикой, и о том, что нашей программой будет необычайно "интересоваться" наше начальство, -- Вы знаете, конечно, и без меня. И о том, и о другом смогу рассказать Вам много подробностей при встрече. Рук нам, по-видимому, никто связывать не хочет, но с некоторыми особыми пожеланиями нам нельзя будет не считаться.
   Имена Загребельского и Чернявского я привел потому, что помнил об их участии в "Летучей мыши". Но Вам, конечно, лучше знать, кто нам будет нужен из Парижа[dccv]. Министерство не хочет, чтобы труппа была очень велика. Я составил список (приведя даже имена, т. к. это было нужно) на 23 человека (включая и музыку). Возможно, будет, конечно, и расширение, и какие угодно перемены. Но немцы любят точность, и не подать такого списка было нельзя. В нем Вы фигурируете на первом месте.
   Теперь о ближайшей деловой стороне. Вернусь я около 15 июля и сразу же по возвращении постараюсь приехать к Вам или устрою в Министерстве Ваш спешный вызов. Я бы, как и Вы, предпочел бы мою поездку, но, может быть, из-за моих остальных служб (еще не ликвидированных) это будет невозможно. Думаю, что в Париже, едва Посольство получит извещение от Министерства, Вам мгновенно выдадут паспорт, и Вы сможете приехать. Тогда же мы переговорим и обо всем остальном. Так как у Вас много номеров уже готово, то можно будет не откладывать вызова нужных актеров, и Вы, вернувшись в Париж для урегулирования Ваших дел, сможете вскоре после этого окончательно переехать сюда.
   Квартирный вопрос обстоит здесь весьма плохо, но Министерство поместит Вас в отеле, а я в то же время позабочусь о приискании для Вас комнаты (частные комнаты здесь во много раз приятнее "пансионов").
   Кстати, вот еще какое обстоятельство: Министерству желательно, чтобы при посещении южных городов некоторые номера в программе могли быть исполнены на украинском языке (в переводе). Во многих певчих номерах это совсем просто. Кроме того, ряд намеченных мною актеров из Белграда может в какой-то степени с такой проблемой справиться. Смогут ли Ваши парижане? Конферансье -- Остап способен даже весь конферанс провести по-украински. Я сам, кстати, на сем языке "ни бельмеса".
   О размере Вашего месячного оклада разговора еще не заводил. Боюсь произнести цифру, чтобы не ошибиться. Вам же оттуда трудно, пожалуй, будет догадаться, сколько следует назначить. Рассуждаю так: канцелярские служащие получают здесь 150 -- 200 марок; министерские служащие -- 250 -- 350; инженеры 300 -- 400. Особо хорошо устроившиеся -- 400 -- 500. Люди специальностей особых (таких, конечно, немного) -- догоняют до 600 -- 650. Это уже очень крупные и редкие оклады. Но наше дело совсем особенное. Тут уже не просто специальность, а "индивидуальность", а поэтому, мне кажется, можно будет говорить о 800. Это такая сумма, из которой Вы безо всякого труда можете половину отослать Анне Александровне, а остальной Вам за глаза хватит решительно на все (включая все доступные роскошества). Ну-с, к этому надо будет добавить авторские гонорары, о чем разговор должен быть особый. Я в этом Министерстве получаю, например, как член редакции журнала, сравнительно небольшое жалованье, но зато гонорарами умудрился в один месяц заработать сверх того больше 1500.
   Все это рассказываю Вам для сведения, а также для того, чтобы Вы со своей стороны могли высказать какие-либо пожелания перед тем, как я подниму этот вопрос перед начальством. Может быть, Вас сможет информировать по этому вопросу Б. Н. Плаксин. Хорошо, одним словом, вести переговоры во всеоружии.
   Между прочим, если Ваша отправка на "Восток" (кстати, говорилось о том, что нам с Вами следует лишь прокатиться и затем вернуться для подготовки следующих программ в Берлин: т. е. ни Вас, ни меня на кочевую жизнь обрекать не хотят и выражаются даже так, что выпускать нас из Берлина -- жалко, так как писать в дороге нам будет трудно), одним словом, если поездка задержится, а программа будет уже готова, мы, имея в распоряжении театр, сможем заняться подготовкой и чего-либо другого, даже целой пьесы. Впрочем, все это будет видно.
   Следующее письмо напишу по возвращении. Очень досадно, что так долго идут письма.
   Сердечный привет Анне Александровне от меня и от жены, которая Вам также кланяется.
   Искренне Ваш

Вс. Хомицкий

   P. S. Здесь, как Вы, вероятно, прочли в "Новом слове", выступал Блюменталь-Тамарин. Я, к сожалению, на этом выступлении не побывал, но видевшие и заслуживающие доверия люди говорят, что это было отвратительно. Поэма "Москва" оскорбительна во всех отношениях, а в чеховском "Медведе" было выкачано на сцену такое невообразимое и совершенно ненужное "хамство", что люди пришли в негодование за Чехова. В "Гамлете" была разведена истерия и плаксивость и очень хромала дикция[dccvi].

5

29 июля 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Я несколько дней тому назад вернулся из Белграда и немедленно подал в Министерство доклад о проведении в жизнь проекта о театре. В нем на первом же месте стоит Ваше имя, и я прошу Министерство в спешном порядке организовать Ваш переезд в Берлин, определить размер Вашего оклада и гонораров (я сам подсказываю цифры), снять для нас намеченный уже театральный зал и пр. и пр., одним словом, создать все нужные условия для начала работы.
   Министерство, как и полагается, мой доклад теперь прожевывает, а непосредственное мое начальство поторапливает свое начальство, чтобы это совершилось как можно скорее.
   Я прежде всего настаиваю на подписании годовых контрактов с рядом лиц, без которых такой театр сделать нельзя. Окончательный подбор труппы мы выработаем позже. Сейчас меня, конечно, осаждает много лиц из бывшей "Синей птицы" и вообще берлинские актеры, но я почти всем отвечаю, что без Вас никакого подбора труппы сделано не будет.
   Не знаю, конечно, сколько времени займет процедура всех подготовительных обсуждений в Министерстве. Все они там делом театра очень увлечены, но подписей на решениях должно быть немало, и для того, чтобы все их собрать, нужно время.
   Кстати, я вспомнил о Нелидове[dccvii]. Что Вы думаете о привлечении его к музыкальной работе? В Париже ли он, чувствует ли в себе достаточно энергии для такого дела и хотел ли принять в нем участие?
   Как только будут новости, сразу же Вам напишу.
   Сердечный привет Анне Александровне.
   Искренне Ваш

Вс. Хомицкий

6

30 августа 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Вы, вероятно, начинаете уже терять терпение. К сожалению, в военные времена все предприятия гражданского характера быстро не делаются. Иногда происходят длиннейшие задержки из-за сущих пустяков только потому, что кто-нибудь из нужных людей улетит куда-то на аэроплане или оказывается отвлеченным чем-нибудь особенно спешным.
   Досадую и я, что все так затягивается, досадует и мое ближайшее начальство. Но нас, с другой стороны, утешает то, что дело все-таки непрерывно продвигается вперед и завоевываются все новые позиции. Так, уже отпущен кредит, с расчетом на год, и кредит этот превзошел даже мои ожидания. Благодаря этому у меня есть шанс выхлопотать для Вас месячное жалованье в 1200 марок, о чем уже говорено и на что в устной форме уже согласились и обещали заготовить контракт для высылки Вам. Сильно продвинулись переговоры и о театральном помещенье, а также и о матерьялах для декораций и костюмов. Увлечение начальства всем делом не только не ослабевает, но, напротив, разгорается. Я бегаю к ним по два-три раза в день и тороплю, тороплю, но... через бюрократию не перепрыгнешь.
   Они хотят, чтобы Ваш приезд сразу был окончательным. В этом случае Вам соответствующее учреждение в Париже должно будет выплатить "подъемные". Брать с собой следует и постельные вещи. В пансионе они Вам, может быть, и не пригодятся, но в частных комнатах иногда постельных вещей не дают. Кроме того, без постельных хозяйских вещей комнату легче бывает найти.
   О том, сколько времени после подписания контракта Вы сможете заняться ликвидацией Ваших дел в Париже, правил не существует. Это будет зависеть от Вас самого, и каких-либо строгих сроков Вам поставлено, разумеется, не будет.
   Пишущую машинку привезите. Относительно рукописей, книг и пр. я позабочусь здесь и вышлю бумажку, дающую право все это с собой привезти. Таковая бумажка была у меня, когда я ездил в Белград. В ней не перечисляются вещи, которые Вы везете, а просто говорится, что Вы везете нужный для Министерства текст-матерьял.
   О В. А. Нелидове и обо всем прочем поговорим, когда приедете, теперь, надеюсь, скоро.
   Страшно хотел бы посмотреть Вашу "Комедию счастья" в кино[dccviii]. Как Вы полагаете: возможно ли ее появление и в Германии?
   Едва все формальности будут закончены, сразу же Вам напишу.
   Сердечный привет Анне Александровне от меня и от жены.
   Искренне Ваш

Вс. Хомицкий

7

12 сентября 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Дело с театром сильно шагнуло вперед. Мне обещали, что виза, контракт и т. п. Вам будут высланы на следующей неделе. Очень надеюсь, что это так и будет.
   Когда приедете, расскажу Вам подробно, с чем и как пришлось бороться и какие затруднения превозмогать. В письме всего этого не опишешь. Слава Богу, главные трудности позади.
   От нашего будущего театра ждут очень много. О русском театральном искусстве здесь все вообще высокого мнения, а тут еще расчет на образцовое зрелище. Мечтаю, что это так и будет.
   Пришлось столкнуться кое с кем и из "ревнивцев". Встречаются и другие личности, сами ни на что не претендующие, но всегда готовые "подложить свинью". Такая "свинья", направленная в Вашу сторону, была пущена в ход Брешко-Брешковским[dccix], но благодаря своевременным воздействиям вреда натворить не успела. Вы хорошо делаете, что до поры до времени не посвящаете парижан в наши дела. Помочь никто не может, а повредить не прочь каждый. Мне здесь сохранять дело в тайне невозможно, но я применю испытанный способ: "бегу всегда к стенке, с которой стреляют".
   Сердечный привет Анне Александровне.
   Жена шлет поклон Вам и Анне Александровне.

Вс. Хомицкий

8

16 октября 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Очень Вас прошу спешно прислать о себе ряд сведений: год, месяц и число рождения, место рождения, образование, знание языков, короткую справку о театральной деятельности и имена Ваших родителей. Все это требуется вкратце, и я очень жалею, что не попросил Вас дать мне эти справки раньше.
   Похоже на то, что все у меня уже готово и виза Вам будет выслана немедленно по получении этих сведений.
   Вчера виделся с Б. Н. Плаксиным и разговаривал о Вас.
   Сердечный поклон от меня и от жены Вам и Анне Александровне.
   Всегда Ваш

Вс. Хомицкий

9

15 ноября 1942 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Если бы я мог с Вами встретиться и поговорить, Вам бы мгновенно стало ясно, почему возможно такое положение, когда все готово и в то же время ничто не начинается. Бороться больше не за что, так как все решительно достигнуто и театр на бумаге существует, но когда он наконец будет существовать и на деле, я знаю столько же, сколько, скажем, командующий какой-нибудь воинской частью о дне, когда будет взят осажденный город. И это касается не только меня, но и моего начальства и даже начальства моего начальства. Бывают дни, когда мне говорят, что и контракт, и виза Вам будут высланы в тот же день, и я с трудом удерживаюсь, чтобы Вам это не сообщить, но бывают дни, когда теряешь всякое представление о сроках. В такие дни и я, и мое начальство знаем столько же, сколько и Вы, то есть ровно ничего. Я добиваюсь лишь одного: Вашего скорейшего приезда, умышленно ограничивая этим мои настояния, рассчитывая, что так поставленный вопрос может быть разрешен проще и быстрее.
   В июне-июле, даже в августе не было каких-то побочных вопросов, которых теперь немало. Театр в данном случае не представляет собой чего-то самостоятельного, а связан с целым рядом других проблем, чьи нити не в наших руках.
   Я был бы счастлив, если бы мог Вам сказать, когда все наконец совершится, но, увы, могу лишь сказать, что это может быть и завтра, и не знаю когда.
   Основываясь на словах моего начальства, предлагаю ждать и терпеть.
   Сердечный привет Анне Александровне.
   Искренне Ваш

Вс. Хомицкий

10

1 января 1943 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Сердечно поздравляем, я и жена, Вас и Анну Александровну с наступающим праздником, который я надеялся вместе с Вами провести уже в России, так как здесь поговаривали начиная с октября, что хорошо бы гастроли нового театра начать как раз на Рождество. Увы, мы не только не "там", но даже еще не съехались и не приступили к делу. Мы все, конечно, пешки в вихре событий, но это нисколько не лишает меня энергии и сознания, что нужно, вопреки всему, проявлять инициативу и пробивать стенку лбом. Начало известного Вам театрального дела не зависит больше даже от лиц, поручивших мне за него взяться, и я даже не знаю, от кого оно теперь зависит. Кажется, ото всех решительно и больше всего от "стихий", ни предугадать, ни преодолеть которые не в наших силах. Мне по-прежнему говорят: завтра, но проходит месяц, и я ничего, кроме этого "завтра", не слышу. Я теперь даже не знаю, надо ли об этом жалеть или, может быть, радоваться.
   По Вашему делу я предпринял хлопоты, но это тоже оказалось сложнее, чем думалось. Ни Reichsdramaturgie, ни Reichstheaterkammer[dccx] разрешений на постановку русских пьес на иностранных языках за границей не дают. Это зависит исключительно от Министерства пропаганды и от лица, с которым я уже вступил в контакт. Надо ждать! И тут тоже ждать. Я, во всяком случае, сделаю все от меня зависящее и дам Вам о результате вовремя знать.
   Еще раз сердечный привет и пожелания счастливых праздников.

Ваш Вс. Хомицкий

11

10 марта 1943 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Я недавно вновь побывал в Белграде, откуда привез в Берлин моих родителей. Поэтому и не писал Вам все это время. Сейчас мы живем с родителями врозь и решаем очень тяжелый здесь квартирный вопрос. О Вашем деле я навел все необходимые справки и выяснил, что разрешение может быть дано лишь Министерством пропаганды[dccxi]. Получение такого разрешения -- дело нелегкое и чрезвычайно затяжное. Я Вам уже писал об этом. Разумеется, Ольга Чехова[dccxii], имей она соответствующие связи, могла бы что-нибудь сделать, но и в этом случае на скорый успех рассчитывать трудно. Особенно сейчас. Но Вы, конечно, не сделали ошибки, что ей написали. Я, со своей стороны, уже просил содействия многих лиц, но пока безрезультатно. Буду продолжать хлопотать и приложу все усилия, чтобы разрешение получить.
   С моим театральным начинанием полный застой. Это понятно и без объяснений. Разговаривать продолжают, но я ни на что больше не надеюсь. Зато параллельно с этим зародилась мысль о драматическом театре в самом Берлине (главным образом, для обслуживания рабочих с "Востока"). К организации этого дела я отношения не имею, но меня в него приглашают. Что из всего этого получится, еще не знаю. Если интересно, напишу Вам. Пока собираюсь в скором времени дебютировать в очень жалких условиях русского театра здесь. Но нужно как-то показаться и коллегам, и публике, а другого способа нет.
   Сердечный привет Анне Александровне.

Ваш Вс. Хомицкий

12

20 апреля 1943 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Сказать Вам все, что хотелось бы, на расстоянии немыслимо. Этим объясняются такие длинные перерывы в моих письмах к Вам. Мне то же самое сказал Б. Н. Плаксин, у которого переписка с Вами, по-видимому, совсем прекратилась[dccxiii]. Театральные проекты (и не только театральные) пока замерли и предсказать день их оживления -- мудрено. Со следующего месяца, истомившись ждать, начинаю выступать с Павловым -- Греч и группой артистов МХТ[dccxiv]. Но это нисколько не театральное дело, а отдельные и весьма тощие спектакли. На досуге пишу пьесу, пользуясь богатым матерьялом, который накопился за 1,5 года жизни здесь. Интересных людей встречаю немало, а деньги зарабатываю по-прежнему главным образом сатирической поэзией.
   Поздравляю Вас и Анну Александровну с наступающими праздниками и передаю поздравления моей семьи. Ответила ли Вам что-либо О. Чехова?
   Искренне Ваш

Вс. Хомицкий

13

21 июня 1943 года
Берлин

Дорогой Николай Николаевич,

   Так грустно, вместо еще недавних широких планов и видов на кипучую деятельность, писать о том, что все расползлось и растаяло и даже не дает повода на что-либо надеяться. Объяснять, почему так случилось, конечно, лишнее; это понятно без объяснений. После этого мелькнула было надежда на какую-то интересную работу "без отъезда", здесь на месте, но, увы, и из этого ничего не получилось. Рвачи, хулиганы и варвары лишили возможности сделать даже то немногое, что условия позволяли. Сейчас невиданным еще пышным цветом цветет густопсовая халтура, в которой даже талантливые люди теряют образ и подобие приличия. Я вовремя шарахнулся в сторону от всего этого (отказался от участия в "Женитьбе", хотя моя фамилия уже была пропечатана и в газетах[dccxv]) и сейчас наотрез отказываюсь от всех предложений. Я нашел удовлетворение в том, что уже третий месяц пишу пьесу, для которой накапливал настроение полтора года (если не больше). В этой пьесе странным образом звучат Ваши театральные верования, причем совсем не предумышленно, а как-то невольно. Когда пьеса будет готова (если условия работы останутся те же, надеюсь, месяца через три), найду способ переслать Вам эту вещь, в которую вкладываюсь целиком и как еще никогда.
   Не будь этого занятия, были бы все причины пропитаться духом уныния. Впрочем, у нас в семье произошло еще одно обстоятельство, убеждающее в том, что жизнь не смеет замыкаться сегодняшним днем. Мы взяли младенца, ему сейчас 6 месяцев, и вдруг все мое семейство воспылало незнакомыми или давно позабытыми (как у моих родителей) чувствами. Малыш наполняет жизнь, и я испытываю даже особенное удовольствие писать под его писк.
   Ю. Л. Ракитин пишет трагические письма. "Спасти меня нельзя, -- пишет он, -- я не моюсь, не одеваюсь, не бреюсь -- и так оканчиваю мои дни..." Помочь ему нет сейчас никакой возможности. Денежные вольности, типичные для прошлого года, совсем прекратились. Мой товар (стихотворная сатира) не оплачивается больше такими суммами, хотя спрос на него еще не прошел. Но и это возможно.
   Я лично духом нисколько не падаю и продолжаю быть, как был и всегда, оптимистом. Умудряюсь даже морально поддерживать других, сильно приупавших. Развлекаюсь занятными знакомствами с людьми оттуда. Есть в этой коллекции и генералы, и преподаватели диамата (особая категория людей с вывороченными мозгами), и недорезанные интеллигенты, и физкультурники, и бывшие политические комиссары, и аспиранты университетов, и разнообразные деятели разнообразных искусств. Есть настоящие уникумы. Обо всем этом не напишешь. Рассказать бы!
   Будь возможность, я бы с большим наслаждением прокатился бы в Париж, чтобы хотя бы переменить на какое-то время воздух и повидать других людей. Но пока во Францию пускают лишь тех, кто имел к ней отношение раньше, а туристов не признают.
   Напишите, дорогой Николай Николаевич, о себе. Гадать о чем-нибудь пока не будем. Сейчас приходится не созидать и бороться, а защищаться. Важно удержаться на поверхности.
   Сердечный привет Анне Александровне.
   Всегда Ваш

Вс. Хомицкий

   

Примечания

   [dcxc] Письмо Вс. Вяч. Хомицкого С. С. Макаеву от 19 сентября 1937 г. Белград. [Автограф] // РГАЛИ. Ф. 2645. Оп 1. Ед. хр. 11. Л. 13, 13 об.
   [dcxci] Евреинов Н. Н. Памятник мимолетному. Париж, 1953. С. 65.
   [dcxcii] См.: РГАЛИ. Ф. 982. Оп 2. Ед. хр. 60 -- 66.
   [dcxciii] "Новое слово" (Берлин, 1933, июль -- 1944, ноябрь) -- еженедельная газета, выходившая по воскресеньям. Основана как независимая газета русской колонии в Германии, но уже с самого начала финансировалась ведомством А. Розенберга. Редактор-издатель -- Е. Кумминг. С сентября 1934 г. главным редактором стал В. М. Деспотули. Задачи газеты новый редактор видел в том, чтобы сказать "новое слово о старых задачах борьбы с большевизмом", вскрывать "роль иудеев в большевизме, связь с масонством и разрушительную работу последнего".
   [dcxciv] Хомицкий имеет в виду сообщение в номере от 21 сентября (No 39. С. 6): "В воскресенье, 28 сентября на сцене Русского драматического театра (зал Шопена в доме Плейель) будет представлена впервые в Париже комедия А. Н. Островского и Н. Я. Соловьева "Женитьба Белугина". Для постановки этой пьесы дирекция пригласила режиссера Н. Н. Евреинова".
   [dcxcv] Плаксин Борис Николаевич (1878 -- 1972) -- товарищ Евреинова по Училищу правоведения. С начала 20-х гг. жил в Германии.
   [dcxcvi] Блюменталь-Тамарин Всеволод Александрович (1881 -- 1945) -- актер, принадлежал к известной театральной семье. Дед, Эдуард Карлович Блюменталь, выходец из Германии, открыл первое фотоателье в России. Отец, Александр Эдуардович (1859 -- 1911) -- крупнейший опереточный актер и один из первых русских опереточных режиссеров. Мать, Мария Михайловна (урожд. Климова; 1859 -- 1938) -- актриса, входила в труппу Театра Корша (1901 -- 1911, 1921 -- 1933). С 1933 по 1938 г. -- одна из лучших "комических старух" Малого театра. Всеволод Александрович был актером Театра Корша, Театра Синельникова, Малого театра, МГСПС, выступал в провинции (подробнее см.: Бахтарова Г. Последний гастролер: О Всеволоде Блюменталь-Тамарине // Московский наблюдатель. 1993. No 7. С. 50 -- 53). В годы гражданской войны участвовал в агитационной поездке армии Деникина в Ростове-на-Дону. В 1941 г. во время осеннего наступления на Москву вместе с женой И. А. Лащилиной перебежал на сторону немцев, выступал по немецкому радио для жителей России. Зимой 1942 г. добрался до Берлина. Обстоятельства своего побега изложил в интервью русской нацистской газете "Новое слово" (Берлин, 1942. No 11. 8 февраля. С. 11). На протяжении нескольких месяцев на страницах той же газеты регулярно появлялись его воспоминания ("Из моей записной книжки"). Деградацию русского театра 20 -- 30-х гг. связывал с "еврейским засильем", символами которого для него были А. Я. Таиров, Вс. Э. Мейерхольд, Е. О. Любимов-Ланской и другие. Освобождение русского общества от этого засилья, по его убеждению, началось 22 июня 1941 г. Дату и обстоятельства смерти Блюменталь-Тамарина удалось установить Вяч. П. Нечаеву (Падение кумира // Вечерняя Москва, 1995. No 184. 5 октября. С. 6), который смог ознакомиться с материалами уголовного дела Н-16687, хранящегося в Центральном архиве ФСБ. Уже 27 марта 1942 г. Блюменталь-Тамарин был заочно приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР по статье 58-1 "а" УК РСФСР (измена Родине) к высшей мере наказания -- расстрел с конфискацией имущества. 10 мая 1945 г. он был убит неизвестными в городе Мюнзинген, где и похоронен на русском кладбище. В деле имеется справка от 11 февраля 1993 г. о реабилитации Блюменталь-Тамарина на основании пункта 3 статьи 5 Закона РСФСР "О реабилитации жертв политических репрессий от 18 октября 1991 года": "Судебной инстанцией допущены нарушения закона, в суд никого не вызывали. О преступной деятельности Блюменталь-Тамарина против СССР в материалах дела сведений нет".
   [dcxcvii] Загребельский Юрий Петрович (? -- 1957, Прага) -- актер. Участвовал в спектаклях Пражской группы МХТ (1935), а также во многих русских начинаниях в Париже: Русском за рубежном камерном театре под руководством режиссера Б. Н. Эспе (1930 -- 1932), Камерном театре (1934), Русском драматическом театре, где сыграл заглавную роль в пьесе Хомицкого "Эмигрант Бунчук" (1936), Русском театре (1937 -- 1938), Русской драме и комедии Ксении Питоевой (Коралли) (1941 -- 1943), Театре без занавеса И. Д. Сургучева (1943 -- 1944), Театре русской драмы (1943 -- 1944). В апреле 1938 г. был приглашен в труппу "Летучей мыши".
   [dcxcviii] Чернявский В. И. -- актер. Участвовал в спектаклях "Летучей мыши" (1933, 1937 -- 1939), Пражской группы МХТ (1934), а также во многих русских начинаниях в Париже: Камер ном театре (1934 -- 1935), Русском зарубежном камерном театре (1935), Русском драматическом театре (1936), Русском театре (1937 -- 1938), Русской драме и комедии Ксении Питоевой (Коралли) (1941 -- 1943), Театре без занавеса И. Д. Сургучева (1943), Театре русской драмы (1943 -- 1944).
   [dcxcix] Перед началом второй мировой войны продолжали функционировать остатки труппы "Летучей мыши" под руководством А. А. Архангельского, куда входили Загребельский и Чернявский. Планировавшиеся гастроли в Англии оказались невозможны в связи с на чалом войны. Если артисты оперы и балета еще смогли как-то устроиться, то драматические актеры -- особенно Загребельский и Чернявский -- бедствовали. На исходе войны в Париже (1944) была предпринята попытка возродить "Летучую мышь" (Парижская группа "Летучей мыши"). Труппу возглавил Загребельский, литературную часть -- Н. А. Тэффи, Чернявский стал заведующим художественной частью. Спектакли давались с апреля по июль.
   [dcc] На протяжении 1933 -- 1934 гг. Ракитины разрабатывали планы гастрольной поездки Евреинова в Югославию, которым не суждено было осуществиться. См. наст. изд. Переписка Николая Евреинова с Юрием и Юлией Ракитиными.
   [dcci] В 1942 -- 1943 гг. Ракитин отчаянно бедствовал: голодал, тяжело болел, перенес две операции. Ему пришлось распродать все имущество вплоть до одежды и простыней. В 1943 г. он записал: "Вчера какой-то серб хотел мне подать кусок хлеба, думая, что я нищий. Это по моему небритому и неопрятному виду... Сидим без хлеба, жиров и без дров" (цит. по: Арсеньев А. Б. У излучины Дуная: Очерки жизни и деятельности русских в Новому Саду. М., 1999. С. 201). Далее знаток ракитинского архива Арсеньев пишет, что "Ракитин лелеял надежду уехать в Берлин, но так и не дождался приглашения от русской театральной труппы" (Там же). Остается неясным, отдавал ли режиссер себе отчет в том, о какого рода труппе идет речь.
   [dccii] С конца 1930-х гг. по 1942 г. П. А. Павлов и В. М. Греч работали в Югославии, выступая в составе русской труппы и занимаясь постановками в белфадском Национальном театре.
   [dcciii] Возможно, в письме Евреинова высказывались сомнения в проходимости кандидатур Ракитина, Павлова и Греч в берлинских инстанциях. Сын Ракитина Никита в составе интербригад принимал участие в гражданской войне в Испании. Жива была еще и память о скандале, вызванном постановкой Юрием Ракитиным "Зойкиной квартиры" (1934), когда левые круги как эмигрантского, так и сербского общества обвиняли режиссера в "белой" трактовке пьесы, а правые еще более агрессивно -- в "красной". Сомнения Евреи нова в связи с Павловым и Греч могли быть связаны со скандалом по поводу их возможного возвращения в Москву (см. наст. изд., с. 566, примеч. 5 к письму 35 [В электронной версии -- 473]).
   [dcciv] "Синяя птица" -- театр-кабаре под руководством Я. Д. Южного (1883 -- 1938). Открыт в Бер лине 20 декабря 1921 г. в помещении бывшего кинотеатра на Гольцштрассе, 9. Среди режиссеров: Я. Д. Южный, И. Е. Дуван-Торцов, А. А. Санин. В качестве художников в разные годы выступали: А. Т. Худяков, К. Л. Богуславская, Г. А. Пожедаев, Л. С. Бакст и другие. В апреле 1929 г. "Синяя птица" переезжает в помещение бывшего Театра в Пальмовом доме на Курфюрстендам, центральной и одной из самых красивых улиц города. В 30-е гг. выступления театра становятся редкостью (1931, март и 1937, апрель). Подробнее см.: Колязин В. Ф. Таиров, Мейерхольд и Германия. Пискатор, Брехт и Россия: Очерки истории русско-немецких художественных связей. М., 1998. С. 247 -- 248.
   [dccv] Ю. П. Загребельский и В. И. Чернявский были опытными актерами, завоевавшими признание русской публики в Париже. Уклончивость Евреинова, возможно, связана с тем, что на их участие в "Щелчке" рассчитывать не приходилось. Так, Загребельский если и не вернулся в Россию после войны, то все же уехал в Прагу, находившуюся в зоне советского влияния, где и умер в 1957 г.
   [dccvi] В субботу 13 июня 1942 г. в Зале Баха (Берлин) состоялся "спектакль-концерт" Блюменталь-Тамарина. В первом отделении актер читал эпопею "Москва татарская, Грозного, петровская, Пушкина, еврейская и кроваво-сталинская" собственного сочинения. Во втором исполнял два отрывка из "Гамлета": монолог "Быть или не быть?" и сцену с королевой (королеву играла И. А. Лащилина, Офелию -- Т. Г. Соколова). В третьем читал "Медведя" А. П. Чехова. Перед началом спектакля со словом о творчестве Блюменталь-Тамарина выступил А. Ф. фон Шлиппе (см.: Новое слово. Берлин, 1942. No 43. 31 мая. С. 8). На протяжении лета и осени 1942 г. Блюменталь-Тамарин давал концерты мелодекламации и играл в спектакле "Без вины виноватые" (Незнамов).
   [dccvii] См. наст. изд., с. 553, примеч. 6 к письму 3 [В электронной версии -- 353].
   [dccviii] Фильм по пьесе Евреинова "Самое Главное", больше известной в Европе под названием "Комедия счастья", был снят по сценарию Ж. Кокто в Риме известным французским режиссером М. Л'Эрбье в 1941 г. и показывался в Италии, Болгарии и других странах.
   [dccix] Брешко-Брешковский Николай Николаевич (1874 -- 1943) -- беллетрист, журналист. Сын Е. К. Брешко-Брешковской, одного из организаторов и лидеров партии эсеров, "бабушки русской революции". Начал печататься в 1896 г. Его романы, повести, рассказы, публиковавшиеся на страницах газет и "тонких" журналов, были "чтивом", адресованным невзыскательному читателю. После 1920 г. -- в эмиграции. Жил в Сербии, Польше, с 1921 г. -- в Париже. С приходом к власти нацистов перебрался в Германию. Активно сотрудничал в органах фашистской пропаганды. Погиб во время бомбежки.
   [dccx] Reichsdramaturgie -- Имперский литературный отдел (нем.); Reichstheaterkammer -- Имперская палата по вопросам театра (нем.) -- органы цензурного контроля Третьего рейха, входившие в структуру Министерства пропаганды.
   [dccxi] Возможно, речь идет о разрешении на публикацию или постановку сочинений Евреинова.
   [dccxii] Чехова Ольга Константиновна (1897 -- 1980) -- актриса. Племянница О. Л. Книппер-Чеховой. Жена М. А. Чехова (1914 -- 1917). С 1921 г. жила в Германии, где сделала головокружительную актерскую карьеру в немецком кинематографе. Среди ее поклонников -- Гитлер, Геринг, Геббельс.
   [dccxiii] Борис Плаксин, отгородившийся от нацизма корректной брезгливостью, был более сдержан по отношению к задуманному театральному предприятию. Возможно, в отличие от Хомицкого он яснее видел сомнительность нового дела, призванного обслуживать фашистскую пропаганду. В подцензурном письме от 13 апреля 1943 г. он остерегал Евреи нова: "Когда несколько месяцев тому назад я услышал о твоем возможном -- и даже будто бы неизбежном -- приезде в Берлин, я очень удивился и усомнился, но, разумеется, не выражая. Лично мне это было бы радостно, а, вообще говоря, вся затея с театральной антрепризой казалась мне совсем в другом виде, чем хотя бы Хомицкому. Я не говорю уже о том, что тут, может быть, пришлось бы столкнуться с интригами такого гнусного клопа, как твой недоброжелатель Брешко-Брешковский. <...> В Берлине русская общественная жизнь почти замерла. Бывают по временам и собирают полные залы (что не удивительно ввиду наплыва русских в Берлин) русские спектакли, но я почти никогда на них не бываю -- уж больно скучно смотреть все тех же и все то же!" (РГАЛИ. Ф. 982. Оп 1. Ед. хр. 236. Л. 3 -- 3 об).
   [dccxiv] Весной 1943 г. Вера Греч и Поликарп Павлов приехали в Берлин из Белграда. 26 и 27 апреля приняли участие в "Вечере Чехова", устроенном В. Павловой и М. Егоровой. Затем приступили к организации собственных спектаклей. 9 мая состоялось выступление, составленное из чеховских миниатюр: "В нотном магазине", "Могиканша", "Мыслитель", "Хороший конец". На протяжении 20 -- 30-х гг. использование марки Художественного театра бывшими актерами и сотрудниками, оказавшимися в эмиграции, приняло эпидемический и коммерческий характер. Это было то, что Ю. Л. Ракитин называл "гомункулусами Художественного театра". Все попытки Станиславского и Немировича-Данченко обуздать эту эксплуатацию серьезных результатов не дали. Использование имени Художественного театра в фашистском Берлине придавало коммерции очевидную политическую остроту и моральную двусмысленность.
   [dccxv] Хомицкий имеет в виду объявление в газете "Новое слово": "Зал Шумана. В субботу 15 мая в 18 ч. и в воскресенье 16 мая в 16 ч. на закрытых спектаклях группы арт-ов Моск. Худ. Театра "Женитьба". Участв.: С. Болоховский, А. Вырубов, В. Греч, М. Егорова, Н. Ключарев, И. Новосильцев, В. Павлова, П. Павлов и Вс. Хомицкий. Реж-ры П. Павлов и В. Греч" (Берлин, 1943. No 38 (524). 12 мая. С. 7).
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru