Евреинов Николай Николаевич
Оригинал о портретистах

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (К проблеме субъективизма в искусстве)

  

H. H. Евреинов

Оригинал о портретистах
(К проблеме субъективизма в искусстве)

   М., Государственное издательство, 1922
   Scan ImWerden
  

[]

ЗАГАДКА И ОГОВОРКА

ЗАГАДКА

   Взгляните на иллюстрации этой книги!
   Какая мысль приходит вам в голову при первом ознакомлении с ними? Вы видите перед собою портреты... Портреты кого?
   Кто их не слишком пристально рассматривал, тому покажется, быть может, что это все портреты с разных лиц.
   Кто повнимательнее, тот подметит, что многие из них похожи друг на друга и что пожалуй это все портреты с одного оригинала. Но если так, то... каков-же он на самом деле? в действительности? в жизни? почему он столь различен здесь, и там, и сям, этот неуловимый, за всеми этими обличьями, оригинал? этот таинственный "нумен", так интригующе скрывающийся за всеми этими "феноменами"?
   Кто подогадливей, придет быть может к заключению, что это все либо один и тот-же актер в различных ролях (или в различных сценах одной и той-же роли), либо различные актеры в роли одного и того-же лица, известная внешность которого достигнута идентичным, по тенденции, гримом.
   Наконец -- кто знает меня лично -- найдет конечно сразу, что это все мои портреты (портреты с меня, автора этих строк), отметит, в каком из них достигнуто большее со мною сходство, в каком меньшее, и только напоследок выразит, быть может, удивление, как различно может выглядеть одно и то-же лицо на полотнах различных по духу, по таланту, по стилю или по направлению художников.
   Если такой знаток меня окажется вдобавок и знатоком современной русской живописи, легко может случиться, что он безошибочно укажет., не смотря на подписи художников, кто именно автор того или иного портрета; скажет, возможно даже улыбаясь легкой очевидности "письма" того или другого художника, хорошо ему известного, что "это конечно Добужинский", "ну это Репин", "это Бурлюк", "это Кульбин" и т. д. (мол "как-же тут не распознать!").
   Если такой "сортировщик" знаком, допустим, только с литературными произведениями Осипа Дымова, В. Маяковского, Василия Каменского (а еще лучше--знает их лично),-- нет сомнения (держу пари!), что и их живописные наброски с меня он также, не глядя на подпись, безошибочно прочтет, указав, что "это вот портрет с Евреинова Осипа Дымова", "это... ну это конечно Маяковский! так мог изобразить Евреинова только Маяковский", а "это pinx Василий Каменский; он, он!".
   Почему "он, он", когда на портрете "я, я"?
   Почему портреты с меня кажутся порою некоторым портретами с разных лиц?
   Почему оригинал неуловим в ряде этих портретов с него?
   Почему -- откуда мы знаем,-- несмотря на подпись, что этот портрет работы Репина, а тот Добужинского? узнаем в известных случаях скорей авторов портретов, чем их оригиналы?
   Сеть закинута.--
   Крючковатая сеть вопросов коварно закинута в бурное море безбрежного искусства, чья глубина таит Неведомое.
   Остается только "помолиться Бог)" в ожидании счастливого улова сытных ответов.
  

ОГОВОРКА

  
   Эта книга написана главным образом для "своих", т. е. для друзей, родственников, знакомых, для хорошо меня знающих, для всех тех, кого я искренне люблю и с кем всегда готов беседовать, уверенный, что буду точно и любовно понят ими, встретив с их стороны не улюлюканье и кривотолки завистливо-придирчивой критики, а милое, ровное, полное неподдельного интереса к моим мыслям и чувствам отношение чисто -- "своих",--единомышленников быть может, во всяком случае сочувствующих.
   Эта книга написана в слишком хорошем расположении духа, для того, чтобы быть заподозренной в подготовке ее для печати.
   В ней слишком много интимного, слишком много шуточного, в этой немножко наспех, немножко напрямик написанной книге! слишком много "личного", слишком много "постороннего", "санфасонистого", "разухабистого"... Она носит слишком "домашний" характер, чтобы претендовать на значение ученого трактата; она вместе с тем слишком "ученая", чтобы рассчитывать на вниманье к ней, как к беллетристическому произведению.
   Она, повторяю, совсем не готовилась к печати, эта случайно, al prima, написанная книга! И только увещания друзей заставили меня согласиться на предание ее гласности в такой неподходящей для печати форме, над которой,--друзья знали Это,--я не находил возможности дольше работать.
   Я уступил доводам, что вопрос, затронутый в настоящей книге, слишком важен и интересен, чтобы оставаться под домашним спудом из-за чисто формальных соображений, что только азиаты держат своих красавиц взаперти, истые же европейцы дают всем возможность ими любоваться, что в конечном счете это просто неуваженье с моей стороны к памяти великого Гутенберга, который-де вовсе не для того изобрел книгопечатание, чтобы им пренебрегали, что это наконец скрытность с моей стороны, скверно пахнущая цензурным застенком проклятого прошлого, достойная не только всяческого порицания, но и самого энергичного протеста: что они возмущены, что они всего ожидали от меня, но только не этого и т. п.-- всякий и так знает, чего только неспособны нагородить друзья, чтобы поставить на своем во что-бы то ни стало.
   Под градом этих настояний, упреков и слишком обидных, не говоря уже о неуместности, намеков и сравнений, я подумал:
   С одной стороны друзья всегда "подводят"; это повидимому настолько входит в круг их обязанностей, что даже принято о "дружеской услуге" говорить не иначе, как с иронией. С другой стороны -- "нет правил без исключения". К тому-же -- если после векового молчания модели пред художниками, вечно спорящими, учащими или просто разглагольствующими о "подходе" к ней, об "отношении" к ней, о н_е_й с_а_м_о_й, о задачах, вытекающих из ее формы, освещения, тона и прочих данных,-- если одна из этих моделей прервала наконец молчание, а прервав его, заговорила несколько "р_а_с_п_о_я_с_а_в_ш_и_с_ь",-- право-же (подумал я) это по справедливости должно быть извинительно, хотя-бы из внимания к ее почину, если не из уважения к чувству мести за то, что в продолжение столетий столько самомнящих художников "врали на нее; как на мертвую"! Пора быть может,-- соображал я под настойчивыми взглядами друзей,-- пора быть может терпеливой модели свести "личные счеты" с художниками! а в частности -- оригиналу с портретистами! свести их не в домашнем кругу, а на торжище, перед Аргусом, перед всеми! Эти счеты в моем лице быть может (кто знает) и в самом деле небезинтересны для многоокого чудовища (толпы, "публики"), так как, надо согласиться -- не каждому-же Бог посылает сличай послужить оригиналом для нескольких десятков произведений различных художников, не каждый-же из таких оригиналов способен сознательно отнестись (к_р_и_т_и_ч_е_с_к_и отнестись!) к "своим" портретам, а если и способен, то не каждый-же из таких оригиналов владеет (хоть и плохо) пером, чтобы изложить удобопонятно и убедительно свое "оригинальное" мнение! И если "magno sejudice quisque tuetur", то почему как раз я, да еще в такой редкий момент для истории портретной живописи, должен (из скромности? из трусости? из преклонения пред общепринятым?) составить исключение !
   Акризия миновала. Я взял большой конверт, вложил в него рукопись, запечатал и надписал: -- "В типографию.-- Адрес"...
   Друзья ликовали. Еще-бы! -- вышло, что эта книга не только н_а_п_и_с_а_н_а для друзей, но и н_а_п_е_ч_а_т_а_н_а ради них.
   Но пусть на них и падает вся ответственность за это.
   Я -- умываю руки.
  

ГЛАВА I

ПАРАДОКСАЛЬНЫЕ АВТОПОРТРЕТЫ

  
   Интересная мысль озарила меня на одном из "музыкальных вечеров" в доме моей матери! (Марсово поле 7, угол Мойки 1). Замечательный для меня дом!--здесь было "Художественное бюро" H. E. Добычиной, ученицы моей "Драматической студии", здесь был "Привал Комедиантов", -- детище "Бродячей Собаки", где я был пол-года всевластным диктатором и появление которой на свет обязано "Обществу Интимного Театра", основанному Н. С. Крутиковым, В. А. Мгебровым, Б. К. Прониным и м_н_о_ю! "Привал", где наряду с пьесами в м_о_е_й постановке, шла м_о_я "Веселая Смерть" и где я с_а_м выступал "в с_в_о_е_м репертуаре"! В этом доме жили А. Л. Волынский и Леонид Андреев -- м_о_и друзья и жил футурист Василий Каменский -- м_о_й почитатель, написавший обо мне целую книгу, -- талантливейший из талантливых сверх-панегириков, когда либо выходивших из под пера поэта на удивленье миру! Здесь жил еще писавший с м_е_н_я некогда портрет С. Ю. Судейкин, с которым я на "ты" -- большая честь!-- и О. А. Глебова-Судейкина, очаровательная исполнительница одной из моих секунд-полек -- большая радость! Наконец в этом доме вот уже столько лет живет м_о_я мать!-- Марсово поле 7, угол Мойки 1 -- исторический дом, прямо-таки исторический! И нет ничего удивительного, что именно здесь, в этом доме, меня озарила интересная мысль исторического для грядущих поколений значения!
   Играл молодой виолончелист Николай Васильевич Нарбут. Я сидел отчасти против него, отчасти против стены, где в два ряда, сверху до-низу, висели, и посейчас висят, закантованные изображения моей персоны кисти И. Е. Репина, Н. И. Кульбина, М. В. Добужинского, Давида Бурлюка, князя А. К. Шервашидзе, С. А. Сорина, Ю. П Анненкова и др. Все это впрочем не оригиналы, а печатные воспроизведения -- вырезки из различных изданий, почтивших помещением на своих страницах моих портретов как меня, так и художников, их авторов,-- вырезки, которые моя мать коллекционирует, кантует и развешивает в ряд на стенке вот уже без малого лет пятнадцать. Лестно ей что-ли, что такому количеству художников захотелось воспроизвести черты ее сына или что так часто журналы "украшают" себя портретами ее детища -- не знаю (пожалуй вернее первое, так как многочисленные фотографические снимки с меня, воспроизводившиеся во всевозможнейших газетах и журналах, оставлены почтенною коллекционершею без всякого внимания). Дело не в этом. Я хочу лишь отметить факт рядовой развески художественных изображений одного и того-же лица в столь близком соседстве друг к другу, что глаз, на небольшом сравнительно расстоянии, легко охватывает их вместе, не теряя в то же время возможности различения деталей каждого из этих изображений порознь! -- случай, вызвавший, как в этом убедится читатель, появление на свет настоящей книги.
   Итак я сидел перед стенкой с моими портретами, слушая Баха в исполнении Н. В. Нарбута.
   Хорошо играет Нарбут. Техника, серьезность, а главное cavata! ("Ha языке виолончелистов,-- объясняет Альфонс Додэ в своем "Маленьком приходе" -- выражение это означает особенную способность смычка одновременно заставлять вибрировать и струны инструмента, и чувства слушателей"). Благодаря его cavate (о, чары cavat'ы!) нервы мои напрягались до истомы, дарящей озаренность блаженного созерцания. Все как-то стало по-иному от этой cavat'ы, на все вдруг появились новые очи, новые мысли. Как вырос вдруг музыкант предо мною! -- из исполнителя господней воли он сам вдруг стал господином. Виолончель, смычок, канифоль, даже сам гениальный Иоганн Себастьян Бах -- все это предстало вдруг как средство, как материал, канва, трамплин, дорожка. Музыкант заслонил их с_в_о_и_м толкованием, с_в_о_и_м чувством, с_в_о_и_м умением, с_в_о_и_м прозрением, с_в_о_е_й мыслью, с_в_о_е_й волей. С_о_б_о_й!... Ах, эта cavata: власть его чар, его, Музыканта! Я хотел слушать только его, только его одного, все равно исполняет-ли он Баха, Давыдова, Глазунова -- безразлично. Я видел в ту минуту ушами только его и только он мне был интересен.
   Ах, странное сплетенье обстоятельств! Ассоциация была неизбежна: -- перед моими глазами был целый ряд моих портретов в исполнении различных художников!
   "Своя рубашка ближе к телу" -- и я приковался взором к Этому таинственному ряду различных, хоть и схожих, лиц.
   Это все я, я, я и еще, и еще, и еще раз я! Это в первую минуту. А во вторую: -- да я-ли это, позвольте! Т_о_л_ь_к_о-ли я, во всяком случае? Здесь что-то не так.
   И вот я вдруг увидел (да, да! -- отчетливо увидел), что это, строго разбираясь, не мои портреты, не портреты с меня, что я здесь только средство, материал, канва, трамплин, дорожка! что лицо мое только рамка, а в рамку-то втиснут кто-то иной, совсем иной, чем я, хоть и знакомый, более или менее знакомый.
   Я стал присматриваться. Я стал присматриваться с тою пристальностью, какую диктовала напряженным нервам cavata, и я... я у_в_и_д_е_л, я совершенно ясно увидел, что это такое.
   Это были все... а_в_т_о_п_о_р_т_р_е_т_ы, если только портрет в искусстве понимать не как фотографию, чертеж или декалькоманию, а как д_у_ш_е_в_н_ы_й с_н_и_м_о_к.
   У малокультурных народов существует предубеждение, суеверное предубеждение против портрета, основывающееся на вере, будто в написанное изображение человека переходит живая душа человека (об этом см. интересную брошюру Д. А. Коропчевского "Народные предубеждения против портрета" {Как известно это суеверие взято основанием повестей "Портрет" Гоголя (1809--1949) и "Овальный портрет" Эдгара По (1809--52). На ту же тему написаны "Портрет Дориана Грея" О. Уайльда и роман Андрея Струг "Портрет" (Библиотека польских писателей, перевод Владимира Высоцкого. Т-во "Книгоиздательство писателей" в Москве 1917 г.). Андрей Струг уверяет в этом романе, что "в м_е_р_т_в_о_е п_о_л_о_т_н_о в_п_и_т_ы_в_а_л_а_с_ь д_у_ш_а ч_е_л_о_в_е_ч_е_с_к_а_я с ее неисследимой внутренней жизнью, с ее страданиями, счастьем и сокровеннейшими мечтами. И явственнее, чем в лице живого человека, выявлялась здесь его подлинная, правдивая сущность. Все угадывает, все улавливает и все безошибочно передает уверенная рука художника!"}.
   Дикари думают, что плененной (зафиксированной) здесь является душа оригинала. На самом деле (и я убедился в этом раз и навсегда -- о, памятный вечер!) -- душа портретиста в миговом, минутном или часовом ее переживании. Она, она, д_у_ш_а х_у_д_о_ж_н_и_к_а, а не оригинала, попала на портрете с другого в таинственную сеть этих непонятных в отдельности черточек, дуг, пятен, прямых, кривых и ломанных линий, точек, крючков и всевозможных завитушек. Попала и держится здесь, добровольно опутанная, пока не распадется самая сеть под корявыми пальцами всесокрушающего времени.
   Правда, нити этой сети обусловили м_о_и черты, черты чужого, но попалась в эти сети н_е м_о_я душа ("чужая душа потемки)), говорит пословица -- поймать ее на полотно, не темень-ли напустить на его белую поверхность?). Душа художника в сетях черт моего лика, его душа застряла в лабиринте этих нитей, она отпечатлелась на этой хрупкой поверхности, в своей творческой выразительности. Снимок с души портретиста я увидел на своих портретах! Портрет художника с себя, душевно взятого, сквозит в том, что мнил художник портретом с меня. Это а_в_т_о_п_о_р_т_р_е_т, подлинный автопортрет художника, если только самое слово "портрет" {"Le portrait est la représantation -- trait pour trait en médaillion, en buste" etс. "Le sens ancien du mot "pourtrait" était beaucoup plus général et signifiait la représantation d'une chose quelconque" (La Grande encyclopédie).} понимать в искусстве не как фотографию, чертеж или декалькоманию, а как д_у_ш_е_в_н_ы_й с_н_и_м_о_к, т. е. снимок с того наисущественнейшего в каждом из нас, что собственно говоря, и обусловливает каждого из нас в отдельности (ψυχή).
   Перелистайте иллюстрации этой книги и скажите по совести, что общего у этого гордого и деловитого мыслителя, каким изобразил меня Илья Репин, с иронически настроенным паном, каким изобразил меня Добужинский! Что общего у этого красивого, кроткого, задумчиво-сентиментального Евреинова-Сорина с этим страшным, черным, низколобым хулиганом, без пяти минут убийцей, Евреиновым-Маяковского? Что роднит этого интересного, но некрасивого, милого, но себе на уме, неврастеничного Евреинова-Анненкова с этим недоступным, сказочно вычурным красавцем, величественным в своем сверх-земном спокойствии, каким изобразила меня симпатичная Мисс. И не стоит-ли особняком от всех этих Евреиновых, не имея ничего общего с ними, Евреинов, экстатически-театральный, Евреинов накрашенный, "нарочный", парадоксальный, полу-шут, полу-святой, изумительный, экстравагантный, ввысь посылающий вызов, -- каким изобразил меня Кульбин в своем знаменитом chef d'oeuvre'e? И если э_т_о -- Евреинов, то Евреинов-ли тот женственный, церковно-дразнящий homosexual'ист, который, в наготе своей, любуется на странный цветок и кокетничает со зрителем, распущенно пользуясь сумеречным освещением (произведенье Бобышова)? Или, если это правда, если э_т_о вот и есть настоящий Евреинов, то кто-же этот серьезный, романтичный, старомодный Dichter, уважающий в мире только себя и поэзию (произведение Мака)? Или этот рыцарский лик, мистически одухотворенный в простоте своих линий (произведенье князя Шервашидзе)? Или этот совсем особенный, немножко резкий, немножко искусственный, плоский и бездумный образ (работа Давида Бурлюка)? Или... Но перелистайте, перелистайте иллюстрации этой книги и скажите сами по совести, чей гений запечатлелся на всех этих изображениях меня в сильнейшей степени -- мой, каким вы его знаете (вы, родственники, друзья и враги!) или-же гений известных вам художников, создателей этих мало-похожих друг на друга портретов!
   Да, -- скажете вы, -- но в этих "мало-похожих друг на друга портретах" есть тем не менее нечто общее, их роднящее, то общее, что собственно говоря и определяет, как принято до сих пор думать, наличность самого "портрета", как такового, а именно -- сходство его с оригиналом. А это и есть, дескать, с_у_щ_е_с_т_в_е_н_н_о_е в каждом портрете.
   На это я "позволю себе" возразить вам следующее.
   Сходство с оригиналом ни коим образом не может быть принято за с_у_щ_е_с_т_в_е_н_н_о_е в х_у_д_о_ж_е_с_т_в_е_н_н_о_м п_р_о_и_з_в_е_д_е_н_и_и, так как иначе пришлось бы допустить, что всякий фотографический снимок {Я не имею в виду работы Шерлинга, Брандсбурга и Сапаровой, основанные в большей степени на художественной технике, нежели фотографической --.}, сходственный с оригиналом, есть однозначущее и даже конкурирующее с мастерским произведением искусства. Вы-же прекрасно знаете, что если за свой портрет кисти Серова или Репина вы готовы были-бы заплатить в свое время тысячи, то за снимок Boissonat et Eggler или Мрозовской вы не дали бы и сотни рублей, даже если-бы на этом снимке вы вышли сходственней, чем на полотне живописца.
   Всякий прилежный выученик рисовальной школы обязан уметь передать в своем произведении сходство с натурой. Если сходство есть существенное в художественном произведении, то обменяйте мне пожалуйста моего Сидорова на вашего Веласкеца, -- портреты обоих равно сходственны с оригиналами!
   Вы скажете: Веласкец большой м_а_с_т_е_р, а Сидоров посредственность. -- В чем-же, спрошу я, мастерство Веласкеца, его преимущество, если сходство внешних черт лица, изображенного на полотне, и лица оригинала одинаково у обоих художников?
   Вы скажете: в толковании данного характера, в одухотворении, в вызволении психически-существенного, в тайновиденьи и т. п. Но чтобы вы ни сказали, все это будет относиться к т_в_о_р_ч_е_с_к_о_й с_п_о_с_о_б_н_о_с_т_и х_у_д_о_ж_н_и_к_а, к е_г_о и_с_к_у_с_с_т_в_у.
   Итак -- истинно ценное в портрете это и_с_к_у_с_с_т_в_о х_у_д_о_ж_н_и_к_а. Скульптурный портрет Бальзака работы Родэна вы всеконечно предпочтете, на почве искусства, фотографическому снимку с великого романиста, несмотря на то, что у Родэна Это не Бальзак, каким его видели и знали окружающие, а на фотографическом снимке с него он "как живой", "вылитый", "две капли воды", "вот-вот заговорит" и т. п.
   Но если и_с_к_у_с_с_т_в_о х_у_д_о_ж_н_и_к_а есть самое ценное в портрете, а и_н_д_и_в_и_д_у_а_л_ь_н_о_с_т_ь отношения к предметам внешнего мира (в том числе и к позирующему оригиналу), короче говоря л_и_ч_н_о_с_т_ь х_у_д_о_ж_н_и_к_а (т_в_о_р_ц_а) представляет для нас наиболее ценное в искусстве настоящего художника, если, с другой стороны, ядром личности художника, его д_у_ш_и, является ее с_а_м_о_с_т_ь (я_ч_н_о_с_т_ь), которую мы ищем в каждом мазке, в каждом штрихе выдающегося живописца, если п_е_ч_а_т_ь э_т_о_й с_а_м_о_с_т_и, так сказать д_у_х_о_в_н_ы_й с_н_и_м_о_к с autatos'a х_у_д_о_ж_н_и_к_а и есть то существенно-важное, что мы ищем в каждом художественном произведении на почве ч_и_с_т_о_г_о искусства, -- то некая (мы теперь знаем приблизительно к_а_к_а_я) автопортретность художника в портрете с меня перестает быть парадоксом.
   Но как-же, -- спросит удивленный Фома,-- неужели, если художник изображает на картине злодея (так сказать "портрет" злодея), неужели и тогда он дает некий автопортрет?
   Несомненно. Подобно тому, как романист, описывая порочную натуру, влагает в описание с_в_о_ю с_о_б_с_т_в_е_н_н_у_ю порочность, не имея каковой он просто был-бы не в состоянии понять, а не то что представить нашему воображению преступника "как живого",-- так-же точно, т. е. из той-же глубины с_а_м_о_г_о с_е_б_я, черпает художник и данные для живописи ("портрета") с_в_о_е_г_о злодея. Подчеркиваю с_в_о_е_г_о, потому что; у каждого художника, в силу вышесказанного (хорошо продуманного) непременно с_в_о_й Иуда, с_в_о_й Разбойник на кресте, с_в_о_й Пугачев, с_в_о_й Иоанн Грозный, убивающий с_в_о_е_г_о сына..., В душе художника должны жить и палач, и жертва, если он хочет изобразить казнь, должны жить и любовник и любовница, если он изображает страстное об'ятье, и Иисус Христос, и бесноватый, если он дает картину евангельского чуда.

[]

   И все это будут с_в_о_и образы, образы художника, напоенные с_в_о_и_м, свойственным только данному художнику, переживанием, подобно тому, как с_в_о_и образы европейцев у японских художников старой школы, со с_в_о_и_м, исключительно им свойственным "экзотическим" переживанием.
   Автопортрет в роже злодея? -- Да, и в злодея. Иначе как вы объясните атавистические сновидения?-- "Если-б мы отвечали за наши сновидения -- говорит Маудслей (см. "Сон как треть жизни человека" М, М. Монасеиной, стр. 221) -- то не было-бы человека, который-бы не заслуживал виселицы".
   Душа художника многогранна. Какою гранью удобней примыкает к оригиналу душа художника, когда он его пишет, или какую грань души художника магнетически вызывают на полотно черты данного оригинала, -- та сторона души художника, та грань ее и даст свой отпечаток в его произведении.
   И это верно н_е т_о_л_ь_к_о в отношении художников-живописцев, если только мы вспомним Буало и его 127-ую и 128-ую строки откровения в "L'art poйtique": --
  
   "Как часто драматург лишь свой портрет любя,
   Героев драм своих рисует сам с себя".
  

ГЛАВА II

ПОДТВЕРЖДАЮЩАЯ ГЛАВУ 1-ую ДАННЫМИ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ИСКУССТВА

  
   Давид Юм -- говорит И. Фолькельт в примечаниях к "Современным вопросам эстетики" -- был прав, придавая большое значение преобразующему воздействию чувствования и верования";-- действительно "видимое нами всегда разлагается на две части, на д_е_й_с_т_в_и_т_е_л_ь_н_о видимое, что противостоит всем нашим критическим размышлениям, и на то, что нам к_а_ж_е_т_с_я. Мы сами вносим в окружающее свои настроения, убеждения, привычки и потом в_е_р_и_м, что мы видим их непосредственно, как неотделимую составную часть видимого нами. Наша личность вносит таким образом значительные изменения в видимые нами формы и краски действительного мира"... Более того -- "сложенная из тела и духа л_и_ч_н_о_с_т_ь х_у_д_о_ж_н_и_к_а тесно сростается с его произведениями. Действительность, если можно так выразиться, проходит сквозь душу художника, чтобы превратиться в искусство; но душа художника вовсе не пустое пространство, не оказывающее никакого влияния. Каждый художник вносит в свои творения свои чувства и верования, свою манеру видеть и ощущать, свой душевный склад и миросозерцание". И если мы "вспомним, что даже зрение наше носит личный характер", мы-же "в_и_д_и_м н_е т_о_л_ь_к_о г_л_а_з_а_м_и, н_о и с_к_л_а_д_о_м н_а_ш_е_г_о у_м_а и д_у_ш_е_в_н_ы_м н_а_с_т_р_о_е_н_и_е_м", придется признать, что "на художественных произведениях отражаются не только миросозерцание художника и другие высшие стороны его духа, но и в_с_е л_и_ч_н_ы_е о_с_о_б_е_н_н_о_с_т_и т_е_л_е_с_н_о_й и д_у_х_о_в_н_о_й е_г_о о_р_г_а_н_и_з_а_ц_и_и".
   Забывая о субъективном характере наших впечатлений, мы попадаем нередко в довольно-таки "фальшивое" положение.
   Вот вам пример из "недавнего" прошлого! -- (попался на глаза в корреспонденции С. Литовцева, помещенной в "Русском Слове" от 22 февраля 1917 года.): -- "Берлинские улицы грязны. Немцы, повидимому, лишены рабочих для поддержания улиц столицы в должном порядке. Это рассказывает швед, бывший только-что в Берлине. Встречаю Затем жителя оккупированной Вильны, тоже только-что приехавшего сюда и пробывшего некоторое время в Берлине. Спрашиваю:
   -- Верно-ли, что улицы Берлина грязны? -- Нет, -- отвечает он уверенно. -- Нисколько. У шведа, которого знаю мало, не было никаких оснований лгать; виленца я случайно знаю очень хорошо, -- он лгать неспособен, -- и, тем не менее, два столь противоречивых показания! Секрет в том, что один видел Берлин глазами стокгольмца, а другой -- виленца. Улица, которая казалась чистой виленцу, была грязна для шведа".
   Особенно ярко о значении субъективности в искусстве говорит Шербюдье в своей "Новой теории изящных искусств" (см. его вдохновенный труд "L'art et la nature"). Планомерная компиляция непосредственно относящихся к нашей теме отрывков из этой замечательной книги {Русский перевод М. Калмыкова.} представляет доктрину Шербюлье в следующем виде:
   "Каждое изящное искусство есть особая система выразительных знаков, символов... Художники, заботясь не столько о точном воспроизведении предметов и явлений., сколько о передаче своим специальным языком полученного от них впечатления, суть своего рода п_е_р_е_в_о_д_ч_и_к_и..."
   "Художник не может подражать природе, не переводя ее, а переводить нельзя, не истолковывая, а толкование -- работа мысли, в которой непременно скажется личное "я". Неразумно требовать, чтобы живописец или поэт воспроизводили вещи, как они суть1), не влагая ничего своего: это все равно, что требовать, чтобы он, оставивши свою кожу, влез в вашу. Не нужно читать Канта, чтобы понять, что каждый из нас видит своими глазами, что каждое наше восприятие носит отпечаток нашей души, что есть что-нибудь субъективное в каждом даже мимолетном нашем ощущении, и тем более в наших суждениях. Повозка столкнулась с коляской; спросите трех свидетелей этого происшествия, и каждый передаст его по-своему, потому что каждый видел его по-своему... {См. примеры в книге А. Ф. Кони "Память и внимание" (о свидетельских показаниях).}. Ум человека, даже самый светлый, никогда не бывает плоским зеркалом, точно отражающим предметы... Скажи мне, что ты любишь и как любишь, и я тебе скажу, что ты видишь в мире и как понимаешь... З_а_к_а_ж_и_т_е с_в_о_й п_о_р_т_р_е_т т_р_е_м р_а_в_н_о_с_и_л_ь_н_ы_м п_о т_а_л_а_н_т_у ж_и_в_о_п_и_с_ц_а_м; п_о_р_т_р_е_т_ы б_у_д_у_т п_о_х_о_ж_и н_а в_а_с, н_о н_е т_о_ж_д_е_с_т_в_е_н_н_ы м_е_ж_д_у с_о_б_о_й. Это оттого, что в каждом человеке множество признаков, которых хватило-бы на несколько человек, и каждый из трех живописцев сделает из них свой выбор, подсказанный непреодолимою симпатией. К_о_р_е_н_ь в_с_я_к_о_г_о т_а_л_а_н_т_а -- в и_с_к_л_ю_ч_и_т_е_л_ь_н_ы_х, в_с_е_п_о_г_л_о_щ_а_ю_щ_и_х с_к_л_о_н_н_о_с_т_я_х д_у_ш_и, сознанных или несознанных, и эти склонности художника влияют и на его созерцание, и на приемы, которые он употребляет для передачи того, что он видит... Н_а_ш_е п_о_н_и_м_а_н_и_е в_е_щ_е_й н_о_с_и_т о_т_п_е_ч_а_т_о_к н_а_ш_е_й д_у_ш_и, ибо воображение находит в познаваемых предметах наше личное я с его чувствами и его страстями... Н_а_ш_е э_с_т_е_т_и_ч_е_с_к_о_е в_о_о_б_р_а_ж_е_н_и_е -- это уже его закон -- п_о_к_р_ы_в_а_е_т н_а_ш_е_ю т_е_н_ь_ю в_с_е о_б_р_а_з_ы п_р_е_д_м_е_т_о_в, т_а_к ч_т_о т_р_у_д_н_о р_а_з_о_б_р_а_т_ь, ч_т_о в э_т_и_х о_б_р_а_з_а_х п_р_и_н_а_д_л_е_ж_и_т п_р_е_д_м_е_т_а_м и ч_т_о н_а_м... Наше воображение, без изучения философии, верит в тожество субъекта и объекта, я и не-я, мысли и жизни, и эта вера необходима для его удовольствий, ибо воображение совсем не интересуется предметами, которых оно не успело одушевить, ни идеями, которых оно не может воплотить в чувственную форму... В_и_д п_р_е_д_м_е_т_о_в з_а_в_и_с_и_т о_т т_о_г_о, к_а_к_о_в_ы м_ы с_а_м_и, с_у_б_ъ_е_к_т т_в_о_р_и_т о_б_ъ_е_к_т... Это еще не все. Если верно то, что мы влагаем много своего во все наши образы, что они носят отпечаток их носителя, то еще бесспорнее то, что           х_у_д_о_ж_н_и_к п_р_и_д_а_е_т с_в_о_е_м_у п_р_о_и_з_в_е_д_е_н_и_ю, над которым он так терпеливо трудится, так сказать, ф_о_р_м_у с_в_о_е_г_о у_м_а и ц_в_е_т с_в_о_е_й д_у_ш_и... У всех нас свои очки, окрашенные в цвет нашей души, и напрасно протирать их: они все-таки останутся розовыми или синими, черными или красными"...
   1) Точный портрет, в смысле точного живописного перевода, должен быть так-же нелеп, как и анекдотические строки:
   "Du meine Seele,
   Rote Demoiselle",
   служащие педантично-точным переводом строк:
   "Ты душа-ль моя,
   Красна-девица".
   Н. Е.
   Я полагаю, нет нужды в нашем кратком очерке приводить мнения, сюда относящиеся (о значении субъективности художественного творчества) других выдающихся эстетиков;-- все они, в большинстве, различно только "подходя" к предмету, говорят тоже самое, разве что не столь "доступно" и потому убедительно для каждого.
   Обратимся-же теперь к самим художникам и их прои