Левин Вен.
Есенин в Америке

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. Т. 1: Воспоминания
   М.: Инкон, 1993.
   

ВЕН. ЛЕВИН

ЕСЕНИН В АМЕРИКЕ

1

   Во второй половине 1922 года я оказался в Шанхае, где кончилась наша художественная экспедиция в Китай и вообще на Дальний Восток. В шанхайской газете (на английском языке) я увидел фотографию дорогого мне лица -- Сергея Александровича Есенина. Он был снят вместе с своей новой женой, И за до рой Дункан. В газете были подробности приезда их в Америку. Я был счастлив, что по приезде моем туда встречу Есенина, с которым был как-то близок в Москве.
   Было немного страшно ехать в эту неизвестную страну, но раз там уже был, кроме двух родных братьев, еще и близкий по совместной работе Есенин -- в душе загорался огонь надежды на жизнь творческую. Я ехал в Америку с отцом и матерью, с Сергеем Ивановичем Гусевым-Оренбургским и с Евфалией Ивановной Хатаевой.1 Последние двое получили визу без всяких затруднений, а мне с родителями пришлось ждать визы около шести месяцев...
   Но вот все уже кончилось, визы получены и утром 25 декабря мы сели на большой пароход "Empress of Australia" и после кратких остановок в Иокогаме и Кобе в Японии, пароход наш направился, пересекая Тихий Океан, к канадскому берегу, к Ванкуверу. До Японии океан был спокойным, а как только покинул японские берега, попал в бурю, сначала небольшую, а потом в настоящий тайфун, свирепствующий в этой части света в зимние месяцы. Три дня от Шанхая до Японии были приятной прогулкой со всеми маленькими радостями большого океанского парохода с английской кухней, а остальные пятнадцать дней от Японии до Ванкувера оказались немалым испытанием. Хоть пароход наш был размером в девятнадцать тысяч тонн, но попав в тайфун, нам показалось, что мы потерялись в океане и погибаем в его пучине. День и ночь бросало нас с волны на волну. Мы все, кроме Сергея Ивановича, заболели морской болезнью и почти не могли приходить к столу питаться. Он один молодцом приходил в столовую кушать все вкусные блюда, подаваемые в изобилии. Редко доставалось это удовольствие нам. Мы больше лежали в каюте в постели лицом вверх.
   Однажды я решил, что нужно преодолеть эту слабость и несмотря на бурю выйти на палубу дышать свежим воздухом. Я вышел и где-то устроился -- не то на шезлонге, не то на скамейке. Палуба была залита волнами, а когда я увидел, что волна поднялась до самого неба на горизонте, а пароход наш у подошвы волны -- мне стало невмоготу это зрелище, захватывало дух, тошнило, и я с трудом добрался до своей каюты, чтобы вновь свалиться в постель. Что-то поломалось в машине нашей "Императрицы Австралии", и всем было приказано приготовить себе спасательные пояса, которые были тут же в каюте. А может быть это только гак показалось нам, и это была обычная репетиция на всех океанских пароходах с целью научить пассажиров пользоваться спасательными поясами и знать номер и путь к своей спасательной лодке. Это была наша первая поездка по океану и, естественно, воды чудились не особенно бурными. И все же мы могли обмениваться мыслями, выбегать из каюты, чтоб посмотреть на карте пройденный нами путь, беседовать о происхождении лишнего океанского дня. Две среды подряд -- отец мой не мог этому поверить и повел свой счет, чтоб знать, когда будет пятница и суббота. Он продолжал цепь своих молитв соответственно собственному календарю. Но это уже было за несколько дней до канадского берега.
   Новый год мы встретили в океане -- капитан чествовал всех пассажиров праздничным обедом и утром 13 января 1923 года мы оказались на виду у Ванкувера. Буря сразу прекратилась, вернее прекратилось бурное море, и все выздоровели. Ванкувер встретил нас зимним холодом, но приветливо. На пароход пришли неизвестные люди из Хаяса и помогли нам пересесть на железную дорогу. У них был автомобиль, и они приветливо повезли всех покатать по городу и по парку с гигантскими деревьями. Мы сразу почувствовали начало иного мира, огромного, но устроенного человеком, и вот несколько неизвестных нам лиц заботятся о нас. Это -- Америка.
   Вечером 13 января мы уже сидели в спальном вагоне Канэдиэн Пасифик Рэйл Род и поражались чистоте и удобству вагонов -- особенно после русских и китайских железнодорожных порядков того времени. Этот спальный вагон остался в моей памяти на всю жизнь, как начало прекрасной трагедии и радости жизни. Пересекая Северную Дакоту с огромными пространствами, покрытыми снегом, я написал о нем поэму.
   
   Занавес был шелковый, зеленый,
   Сценою -- лишь узкая постель.
   Плакали колеса под вагоном,
   Мчалась в ночи русская свирель.
   
   "Русская свирель" -- это Евфалия Ивановна и моя любовь к ней. Несмотря на сложный и путанный внешний переплет жизни -- сердце вошло в трагическую и радостную сферу большого чувства. Оно подняло во мне творческие силы. В Пекине я написал "Песню о Пекине", а в поезде канадской дороги поэму "Паяцы". Но тут же пришли чувства к Сергею Есенину, и я написал стихи к нему.
   
   Опять зима!
   По стали черной
   В степях Америки несусь.
   Кольцо снегов сдавило горы,
   А на снегу все тот же ворон
   С тоскою по тебе, о, Русь!
   
   Опять зима!
   Седое небо
   Накрыло седину земли.
   Заплаканная Русь без хлеба
   Взыскующе свой стелет след
   И в песне слышится обет.
   
   Обет, обет --
   Священной песней
   Чертит на высях свой чертог:
   В чаще дубов из вечных весен
   Поет осанну русский Бог,
   И по тропиночке из мхов
   Гуляет с Гоголем -- Есенин,
   Бьет родниками слово-стих
   Рождая звук пресветлой ленью,
   
   Грустит -- грустит чернявый ус,
   А по плечу их также треплет
   Премудрый юноша -- Исус.
   
   Мне чудился юноша -- Исус, возросший из есенинского "Исуса-младенца", который почему-то шел рядом с Гоголем и Есениным, а за ними как-то поспевал и я. И это по снежным равнинам Канады с поэтическим именем Северная Дакота.
   В вагоне, напоминавшем мне маленький передвижной театрик за шелковым зеленым занавесом, мы праздновали с Фалей "русский Новый Год". Я видел себя трагическим артистом, получившим:
   
   И цветы, и росы
   Что каплями каплют
   с черных кос.
   
   Сегодня Новый Год.
   На секунду замри
   дитя мое, Лина:
   В мир идет
   Страсть,
   В мир идет
   Любовь --
   -- только чрез тебя,
   Коломбина!
   
   Вместе со мной
   (А паяц смешной!)
   Выпьем вина лимонного
   Из бокалов наших картонных!
   
   -- и мы пили лимонный сок из вагонных картонных бокальчиков. И мы были счастливы, как могут быть счастливы люди в нашем положении.
   Но вот мы уже въехали в Соединенные Штаты, ночью миновали центр стальной индустрии Питтсбург, с огненными языками из фабричных труб на фоне черного неба. И мы в Нью-Йорке. Нас встретили братья, Митя и Миша, с своей молодой женой, Женей. Встреча была трогательная: с Митей мы расстались 18 лет назад, с Мишей -- 13 лет. Но на вокзале шумно, народу множество и личные чувства тонут в окружающем шуме и движении. Мы быстро обнялись, узнали друг друга, точно вчера только расстались и двинулись к поезду подземной дороги, чтобы ехать в Бронкс, где Миша имел квартиру. И менее чем через час новых приключений по передвижной лестнице 34 улицы, которая меня почему-то совсем не удивила, и в подземном собвее, -- мы уже в квартире у Миши.
   Я еще не упомянул, что Сергей Иванович остался в Ванкувере с тем, чтобы оттуда проехать в Сан-Франциско -- он хотел быть в Калифорнии. Отец, мать, я и Фаля устроились вчетвером у Миши в довольно тесной квартире из трех комнат с четвертой кухней. Тесно, нотспло. В квартире был телефон. Уже назавтра я как-то разузнал имя отеля на Пятом авеню, где остановились Есенин и Изадора, и Митя соединил меня с ним в телефонном разговоре. Оба мы были счастливы узнать голоса друг друга. Сергей Александрович захотел немедленно приехать ко мне, но трудность объяснения адреса толкнула нас поехать к нему: Митя хорошо знал, где расположен отель "Вашингтон", возле Вашингтон-Плейс. И через час мы втроем: Фаля, Митя и я уже входили в огромную комнату Есенина и Изадоры. Есенин был в шелковом темном халате, так же как и Изадора в утреннем халатике. Мы горячо обнялись, оба были несказанно рады чудесной встрече в Нью-Йорке, после Москвы 1918 и 1920 годов. Я был так счастлив, что едва заметил его новую подругу" которая, насколько помню, удивлялась горячему выражению наших дружеских чувств. Помню, что ей было это и радостно и немного завидно, что у юного ее друга такие горячие друзья. Сердце у Изадоры было прекрасное, и я знаю, что она вскоре полюбила нас, как собственных своих друзей.
   

2

   Последняя наша встреча с Есениным была в Москве в 1920 году. Но тут нужно сказать о начале нашей дружбы вообще.
   Февральская революция меня застала в сибирской ссылке в Иркутске. Я был сослан как "политический" в мае 1914 года по делу юношеского "Революционного союза", в котором мы хотели объединить все политические группы того времени. Сами не принадлежа ни к какой партии, мы, несколько реалистов, гимназистов и студентов, пожелали объединить партии с целью нанести последний удар царскому самодержавию. Мы устроили печатание прокламаций по поводу годовщины расстрела рабочих на Лене (ленские золотые прииски) в 1913 году. Возглавлял это дело Володя Бакрылов в Вологде, а потом и в С.Петербурге. Печатали, конечно, на примитивном ручном станке, который потом снова был увезен из Петербурга в Вологду.
   В марте 1913 года нас всех арестовали (около 32 человек), но типографского станка не обнаружили. Продержали нас в тюрьме немного больше года и СПБ-ая Судебная палата торжественно судила нас под председательством сенатора Крашенинникова, при обвинителе тов. прокурора Виппере (знаменитом по процессу Менделя Бейлиса в Киеве, в 1913 году). Важные бородатые судьи (среди них был сенатор Кессель, знаменитый по делу Веры Засулич) два дня разбирали наше мальчишеское дело, и за эти два дня мы получили всероссийскую и даже международную известность как главари "Дела Витмеровцев", по имени женской гимназии, где иногда собиралась молодежь читать стихи Надсона.
   Четверых из нас, и в том числе меня, приговорили к ссылке на поселение в Сибирь, а троих к тюремному заключению до 3-х лет. Свое политическое воспитание мы уже получили в тюрьме и ссылке, где повстречались с такими деятелями революции, как А.Р. Гоц, В.Г. Архангельский, И.Г. Церетели, Ф.И. Дан и другие. Среди них, пробывших много лет на каторге, мы все время оставались зеленой молодежью до самого 1917 года, когда нам не было и 25 лет.
   И вот в апреле первого года революции я уже снова в Петербурге -- секретарь фабрично-заводского комитета Путиловского завода.
   Как я уже сказал выше -- я никогда не принадлежал к политической партии, а просто "сочувствовал народникам". И вот я на Путиловском заводе стараюсь разгадать смысл движения фабрично-заводских рабочих комитетов. Мне кажется, что они могут принять участие и разрешить проблему контроля над производством и распределением. Я пишу об этом брошюру, которую оглашаю сначала на конференции всех заводских комитетов Петербурга в Таврическом дворце, а потом на петербургской конференции партии социалистов-революционеров (в особняке вел. князя Кирилла Владимировича), где также помещалась редакция газеты "Дело народа". На конференции уже наметилось два крыла -- левое и правое. Но мой доклад о фабрично-заводских комитетах производит фурор у всей конференции, и меня оба крыла единогласно избирают в члены петербургского комитета партии социал-революционеров. Так я стал членом партии.
   Тут же в "Деле народа" я познакомился с одним из редакторов, Ивановым-Разумником, уже известным писателем, автором "Истории русской общественной мысли" (истории русской интеллигенции). Он познакомил меня с Есениным, постоянно бывавшем у него, а также с юной девушкой, секретаршей "Дела народа", Зинаидой Райх, ставшей женой Есенина.
   Октябрьский переворот расколол партию эсеров, и я оказался в составе редакционной коллегии новой газеты "Знамя труда" вместе с Ивановым-Разумником, Марией Спиридоновой, Б.Д. Камковым, В. Трутовским и И.З. Штейнбергом. Вся литературная группа, лепившаяся возле Иванова-Разумника, перешла к нам, и у нас оказались такие поэты и писатели как Александр Блок, Андрей Белый, Алексей Ремизов, Николай Клюев, Сергей Есенин, Сергей Клычков, Алексей Чапыгин, Арсений Авраамов, Евгений Лундберг, Константин Эрлих, Петр Орешин и другие. С переездом правительства в Москву переехали туда и мы, и, заняв предоставленный нам особняк в Леонтьевском переулке для центрального комитета левых эсеров и газеты "Знамя труда", я стал фактически руководителем ежедневной газеты в Москве. Все вышло так быстро и неожиданно, что я не успел даже хорошенько осознать важность и ответственность поста, мною занимаемого. Все "ответственные члены редакции" были заняты высокой политикой и редко являлись в газету, и я один должен был решать все редакционные и технические вопросы.
   Мою работу в "Знамени труда" делила со мною моя жена Зинаида Валентиновна. Таким образом она стала моей технической секретаршей и в мое отсутствие заменяла меня в разговорах с новыми людьми. В "Деле народа" такой секретаршей была Зинаида Райх, а в "Знамени труда" Зинаида Валентиновка. Есенин, которому тогда было 22 года, был ежедневным нашим посетителем, гостем, сотрудником, почти членом семьи. Наша частная квартира в две комнаты была на Моховой улице, в отеле Националь, прекрасно благоустроенная, конечно, без кухни. Тем не менее, мы имели возможность и там принимать наших гостей: Иванова-Разумника, Есенина и Зинаиду Райх.
   Есенин был с нами, возле нас. Его стихи или изредка статьи с отзывами о сборниках поэтов (так, например, я помню о "Зареве" Орешина) я помещал в газете, никого не спрашивая из номинальных членов редакции в Москве (М. Спиридонова, Б. Камиов, В. Трутовский). Вскоре же я получил приглашение редактировать вторую газету "Голос трудового крестьянства", которая шла в деревню. Конечно, я немедленно пригласил Есенина участвовать и в этом издании. Мне хотелось всегда сделать ему что-нибудь приятное, радостное. Он был юн, блондин с голубыми, немножко с сумасшедшинкой, глазами. На вид ему было не больше 18 лет. Всегда улыбался, тихий, спокойный, легкий на походку, худенький. Он будто не шел, а порхал. Но стихов у него было мало и надо было всегда у него их выпрашивать. И, конечно, денег у него тоже было мало. Я делал тогда непозволительные вещи: печатал его стихи в "Знамени труда", а через некоторое время те же стихи в "Голосе трудового крестьянства", считая, что это издание для провинции, для русского читателя. Иногда просто перепечатывал его прежние произведения, считая, что хорошие стихи никому не повредят, а благодаря этому я мог выдавать чаще Есенину ордера в кассу на получение авторского гонорара. Это очень смешило и радовало его -- и он ценил нашу любовь к нему и к Зинаиде Райх, которая вскоре стала называться Есениной, сохраняя, однако и свое прежнее имя.
   Две Зинаиды -- Зинаида Валентиновна и Зинаида Есенина очень подружились. От своей Зины я узнавал многие подробности жизни Есенина. Иногда он исчезал на несколько дней и пропадал неизвестно где с неизвестными людьми. Это было время его дружбы с Анатолием Мариенгофом, Вадимом Шершеневичем, Александром Кусиковым и другими представителями литературной богемы Москвы того времени. Зинаида мирилась с этими чертами его характера, но ей было трудно, очень трудно, и об этом она часто рассказывала моей жене. Но это нисколько не мешало нашей дружбе -- я никогда не видел Есенина неприличным -- он всегда был джентльменом, трезвым, чистым, аккуратным. Та, другая сторона жизни, была мне известна лишь со слов второго лица -- моей Зинаиды.
   

3

   С разрывом левых эсеров с правительством издание "Знамени труда" прекратилось (после 4 июля 1918 года). Мы прожили месяца два под Москвой, в Малаховке, а потом вернулись в Петербург, вероятно, в середине сентября. Прекратились и наши встречи с Есениным. Было голодное время, и мы решили ехать в Саратов. По дороге остановились в Москве -- это было в декабре. Снова виделись с Есениным, в нужде, но в радости. Возможно, что в это время он уже был компаньоном по ведению лавки в Москве -- не помню с кем.
   Это давало ему доход для жизни. Такими же делами эанимались тогда Н.А. Бердяев, Борис Зайцев, поэты Кусиков и Шершеневич. Праздничная весна революции уже пронеслась, настали будни. После кратких встрече Есениным мы проехали в Саратов, где и обосновались. Мне предложили заведовать литературным факультетом Пролеткульта, и я с жаром принялся за эту работу, изучая произведения той эпохи. Мы изучали и "рабочих" и "крестьянских" поэтов одинаково. Конечно, произведения Есенина занимали тогда большое место в нашей работе, наряду с произведениями А. Блока и А. Белого. Февральская революция глубоко отразилась во многих произведениях тогдашнего Есенина, и они давали широкую возможность проявления интереса к ним. Какой фурор и слезы вызывала его поэма "Товарищ", в которой фигурирует Мартин (мартовские дни семнадцатого года):2
   
   Жил Мартин, и никто о нем не ведал.
   Грустно бежали дни, словно дождь по железу.
   И только иногда за скудным обедом
   Отец его учил распевать Марсельезу.
   
   У мальчика Мартина было два товарища:
   
   Христос, да кошка.
   Кошка была старая, глухая,
   Ни мышей, ни мух не слышала.
   А Христос сидел на руках у Матери
   И смотрел с иконы на голубей под крышею.
   
   Но вот пришли февральско-мартовские ветры -- революция. И отец Мартина был убит. Мальчик Мартин
   
   Вбежал обратно в хату
   И стал под образа:
   "Исус, Исус, ты слышишь,
   Ты видишь -- я один.
   Тебя зовет и кличет
   Товарищ Твой Мартин.
   Отец лежит убитый,
   Но он не пал, как трус,
   Ты слышишь -- он зовет нас,
   О верный мой Исус!"
   
   И товарищ Мартина сошел с иконы на землю, взял Мартина за руку и вышел с ним снова на улицу. Но...
   
   Залаял медный груз
   И пал сраженный пулей
   Младенец Иисус.
   
   И тут у Есенина вырвались трагические слова, предвидевшие судьбу России на много лет вперед.
   
   Слушайте, больше нет воскресенья,
   Тело Его предали погребенью,
   Он лежит на Марсовом поле.
   А там, где осталась Мать,
   Где Ему не бывать боле
   Сидит у окошка старая кошка,
   Ловит лапой луну.
   Ползает Мартин по полу:
   "Соколы вы мои, соколы,
   В плену вы, в плену!"
   Но спокойно звенит за окном,
   То погаснув, то вспыхнув снова,
   Железное слово:
   "Рес-пуб-ли-ка!"
   
   Только один Есенин заметил в февральские дни, что произошла не "великая бескровная революция", а началось время темное и трагическое, так как пал сраженный пулей Младенец Иисус.
   И эти трагические события развиваясь дошли до Октября. И в послеоктябрьский период образ Христа появляется снова у Блока в "Двенадцати", у Андрея Белого в поэме "Христос воскресе". Но впервые он в эту эпоху появился у Есенина в такой трактовке, к какой не привыкла наша мысль, мысль русской интеллигенции.3
   

4

   В самом начале мая 1920 года я покинул Саратов. Мы решили пробираться в Иркутск, на родину жены. Снова остановки в Москве и встречи с Есениным. Эти встречи ничего нового не прибавили, трагический узел завязывался все туже, как во всей стране, так и в частной жизни каждого из нас.
   В Чите мне удалось основать ежедневную газету "Свободная мысль", но просуществовала она всего две недели. К свободе мы все были не подготовлены, а в особенности к борьбе за свободу слова.
   В 1921 году страшный голод в Поволжье, и я редактировал в Чите сборник в пользу голодающих "Печаль полей". Там помещена моя статья а Есенине "В борьбе за Слово", которая, вероятно, дошла до него. Дальше, идя на восток я напечатал о нем и о других поэтах революции статьи в харбинской газете "Новости" и в Пекине, во французской газете. Это было последнее, что я напечатал о Есенине на азиатском континенте. Теперь, когда я подвел итоги моим мыслям о творчестве Есенина, я вижу, как бережно нес я его в себе, несмотря на все изменчивости его судьбы, столь трудной в российской действительности.
   Итак, в январе 1923 года, мы оказались снова вместе, но уже в другом мире, в Нью-Йорке, с другими людьми, нам сопутствующими. Он -- с Изадорой, я -- с Евфалией. Мы сидели в их комнате в отеле "Вашингтон", и он бегло рассказал мне о личных новостях. Зинаида разошлась с ним (у них было двое детей) и вышла замуж за режиссера Мейерхольда. Время от времени он посещал своих детей и с Зинаидой у него сохранились хорошие товарищеские отношения. Зинаида Райх стала заметной актрисой в труппе театра Мейерхольда.4 На мой вопрос, есть ли интерес к поэзии в Москве, он с горечью заметил:
   -- Кто интересуется поэзией в Москве? Разве только девушки... (И подумав несколько секунд, добавил) -- да и то -- еврейские.
   Это было так неожиданно. В его устах это звучало жалобно и нежно.
   Он же мне рассказал, что в Берлине Гржебин выпускает томик всех его произведений, как юношеских стихов и поэм, так и уже послеоктябрьских. Он написал пьесу о Пугачеве и теперь пишет "Страну негодяев" -- это о России наших дней. Страшное имя, хлещущее точно кнут по израненному телу.
   Позже, в 1925 г. он скажет про себя, что
   Этот человек проживал в стране самых отвратительных громил и шарлатанов.
   Сказать о родной стране, что она "Страна негодяев" -- только пророк смеет сказать такую жуткую правду о своем народе и своей родине. Недаром он осмелился еще раньше взять на себя именно эту ответственность и сказать в "Инонии":
   
   Не устрашуся гибели,
   Ни копий, ни стрел дождей --
   Так говорит по библии
   Пророк Есенин Сергей.
   Время мое приспело
   Не страшен мне лязг кнута...
   
   Об этой поэме еще в 1918 году писал Иванов-Разумник, сравнивая Есенина с Пушкиным: "Далеко Есенину до Пушкина, но не дальше, чем Пушкину до пророка Исайи" (в связи с "Пророком" Пушкина). Есенин рассказывал мне о своих встречах с Ивановым-Разумником, который тоже его нежно любил, но были с ним у него и какие-то расхождения, которые мне были тогда непонятны. Теперь я думаю, что ему было горько, что образ Исуса-младенца не был до конца понят критиком, который смешал есенинского Исуса с блоковским и тем самым не внес ясности в различие образов его поэм. В сущности, эта работа еще никем не проделана с творчеством Есенина. Блоковский Христос -- это все тот же тютчевский:
   
   Всю тебя земля родная
   В рабском виде царь небесный
   Исходил благословляя.
   
   Этот образ пришел к "бедному рабу" из литературы кающихся дворян и от Достоевского отчасти. От них же пришла страшная ненависть и злоба в деле неустройства народной жизни. Есенин перенес ответственность за все это не на социальные слои, а надушу народную, зараженную грехом не менее дворянской, и потому не менее ответственную за него. Он видел, что "народ" тоже жаждал военных побед и только отсутствие вождей лишило его этой гордости. Есенин же не хотел никаких насилий. Он говорил о войне:
   
   Не хочу победы
   Дани мне не надо.
   
   И это когда? В 1917 году, когда русские войска после трех лет войны терпели одно поражение за другим и среди всего народа катилась волна ненависти к начальникам, что не умеют организовать победу -- то нет снарядов, то нет вооружения, то нет доставки продуктов питания, а сапоги привозят на фронт с бумажными подметками. А Есенин ходит между ними (еще в 1916 году) и слагает мирные песни:
   
   Люди, братья мои люди,
   Где вы? Отзовитесь.
   Ты не нужен мне, бесстрашный,
   Кровожадный витязь.
   Не хочу твоей победы,
   Дани мне не надо.
   Все мы -- яблони и вишни
   Голубого сада.
   Вся мы -- гроздья винограда
   Золотого лета.
   До кончины всем нам хватит
   И тепла и света.
   

5

   Это не было пораженчеством, не было политическим лозунгом, а было искренним выражением человеческих чувств поэта, возмущенных самим фактом войны. Такие же чувства были выражены Лермонтовым вовремя завоевания Кавказа в поэме "Валерик" после описания кровавой бойни, в результате которо. *ся река окрасилась кровью.
   
   ...генерал
   Сидел в тени на барабане
   И донесенья принимал.
   
   Это были "донесенья" о победе, а Лермонтов в письме-поэме написал:
   
   Жалкий человек!
   Чего он хочет? Небо ясно,
   Под небом места много всем,
   Но беспрестанно и напрасно,
   Один враждует он. Зачем?
   
   Позже, в "Севастопольских рассказах", Толстой выразил такие чувства по поводу войны. А после него Гаршин в "Четырех днях". Это все та же часть русской души, которая "ищет правды" и не может ее найти в войне, ни в какой войне, и даже в гражданской, которой жаждала другая часть -- жестокая и мстительная, не знающая удержу. И потому повторяю, что есенинский Исус-младенец совсем иной, чем блоковский Христос, хотя бы и "в белом венчике роз". И потому Есенин не пришелся ко двору ни "правым, ни левым" -- все его гнали, вспоминая как мальчишки били его в детстве, но отмечает теперь:
   
   Если раньше мне били в морду,
   To теперь вся в крови душа.
   
   И чем больше некоторые его хвалили, тем больше другие "били". И он уже в какой-то мальчишеской запальчивости кидал всей злобе против него еще более резкие слова:
   
   Так хорошо тогда мне вспоминать,
   Что где-то у меня
   Там есть отец и мать,
   Которым наплевать на все мои стихи.
   Которым дорог я, как поле и как плоть.
   Они бы вилами пришли вас заколоть
   За каждый крик ваш, брошенный в меня.
   
   Это уже был крик отчаяния -- его уже никто не защищал, даже жена (Зинаида), мать его детей, отошла от него -- не хватило сил на подвиг прощенья и неосужденья и терпенья... Об этом у него есть стихотворение "Женщине", но о нем сейчас не место писать.5 Она не была героиней, как жена Достоевского, Анна Григорьевна, и страшной смертью расплатилась за это. И этой теме здесь тоже не место...6
   Теперь он был еще с Изадорой Дункан, личностью тоже трагической,7 но это было в Нью-Йорке, и венцы славы витали вокруг них, а тут же рядом -- ненависть и злоба.
   Я должен сделать признанье: тогда я еще не понимал Есенина, вернее, понимал его только подсознанием. Даже в 1918 году, когда после срыва мирных переговоров с немцами в Бресте, немцы вновь двинули армию на Восток и стали занимать Украину, я спросил Есенина (в редакции "Знамени труда") -- как он это переживает?
   Сергей Александрович положил ладонь на лист бумаги, лежавший на столе, и сказал:
   -- Видите: бумага горит -- и рука сгорит. Вот как я чувствую.
   Лучше объяснить он не мог. Он был поэт -- не политик.8
   Политикам это казалось недостаточным и неубедительным. И из среды левых эсеров вышли террористы Блюмкин и Борис Донской. Первый из них убил "посла германского империализма" графа Мирбаха, в Москве, а второй --