# Возрождение духа. С. Есенин

Борис Николаевич Ширяев

Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. Т. 2: Эссе, очерки, рецензии, статьи

М.: Инкон, 1993.


## Б. ШИРЯЕВ


## ВОЗРОЖДЕНИЕ ДУХА. С.ЕСЕНИН


Умолкнули последние отзвуки арфы Давида в строках русских поэтов. Блок и Гумилев в могилах. В вынужденном иноческом уединении, замкнутый в круг принудительного молчания угасает Максимилиан Волошин. Толпы осатаневшей русской молодежи в дикой свистопляске проносятся по улицам городов и деревень с богохульным напевом:

Долой, долой монахов,

Долой, долой попов!

На небо мы взберемся,

Разгоним всех богов.

Оскверняются и разрушаются храмы Господни, варварски уничтожаются бесценные иконы и, что ужаснее всего, овладевшая Россией сатанинская власть всеми ставшими доступными ей средствами и силами стремится вытравить в сердцах новых поколений не только само Слово Христово, но даже память о Нем. Само имя Искупителя ставится под запрет. Казалось бы, черная тьма окончательно овладела Святой Русью, и не брезжит ниоткуда луч просвета...

Но угасает ли совесть в сердцах русских поэтов того времени? Умолкают ли в них созвучия покаянной арфы?

Ответа на этот вопрос мы поищем в творчестве самого популярного поэта того времени, кумира всей русской молодежи первого десятилетия революции, голос которого и теперь заставляет трепетать сердца уже новых, народившихся и воспитавшихся в дальнейшем поколений русских людей. Спросим* Сергея Есенина, и он ответит нам своей покаянной предсмертной поэмой "Черный человек", страшным, потрясающим выкриком обугленного страданием, спаленного сердца.

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен!

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица,

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится.

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек,

Черный, черный...

. . . . . . . . . . .

Ночь морозная.

Тих покой перекрестка.

Я один у окошка,

Ни гостя, ни друга не жду.

Вся равнина покрыта

Сыпучею мягкой известкой

И деревья, как всадники,

Съехались в нашем саду.

Где-то плачет

Ночная зловещая птица

Деревянные всадники

Сеют копытный стук.

Вот опять этот черный

На кресло ко мне садится...

. . . . . . . . . . . . . . .

Черный человек!

Ты прескверный гость.

Эта слава давно

Про тебя разносится!

Я взбешен, разъярен

И летит моя трость

Прямо к морде его

В переносицу.

Совесть неугасима в человеческой душе. Она тоже дар Божий. Она -- предостережение от наползающего на сердце зла. Глубоко грешный в своей земной жизни Сергей Александрович Есенин, не устоявший в ней против окружавших его суетных соблазнов, вопреки их тлетворному влиянию сохранил совесть, эту последнюю искру Божию в своей душе, сохранил ее вместе с верой в "Светлого Спаса и Пречистую Матерь Его". Именно в силу этой сохранности веры в глубинах своей загаженной извне души он молит в своих предсмертных стихах:

И за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положи меня в белой рубашке

Под иконами умирать.

Господь не даровал ему такой христианской кончины.

Страшною, постыдною смертью закончил свой жизненный путь последний поэт крестьянской Руси, последний василек на скошенной ржаной ниве.

Сергей Есенин не только происходил из крестьянской семьи, но и был воспитан, выращен в крестьянской семье в духе и заветах патриархального мужицкого быта. А ведь эта крестьянская патриархальность неразрывна с именем Господним. Отсюда и вся поэзия Есенина, несмотря на ее порою даже кощунственные оттенки, неотделима от имени Христова, от образа Пречистой Матери Его, от облика Скорого Помощника, Спасителя на водах, Николы Милостивого, Николы Угодника, от чисто русских праздников -- Радуницы, Покрова... Окружавшая мальчика природа неразрывно ассоциируется в его сердце с религиозными представлениями: спелые гроздья багряной калины кажутся ему святыми язвами на теле Христовом; заступница Царица Небесная лелеет и охраняет не только детские души, но и скот, рожденный на крестьянских дворах:

Не потому ль в березовых

Кустах поет сверчок,

О том, как ликом розовым

Окапал рожь восток,

О том, как Богородица,

Накинув синий плат,

У облачной околицы

Скликает в рай телят?

Грубо? Примитивно? Не отвечает требованиям утонченного вкуса, написано по-мужицки? Но не забудем того, что поэт Сергей Есенин -- плоть от плоти, кость от кости русского мужика. Дар Божий -- его поэтический талант позволяет ему выражать свои чувства в гармоничных созвучиях, но воспринимает он эти чувства по-крестьянски, по-мужицки, с полей, из лесной тиши, с залитых солнцем лугов из милости Божией хлеборобу-крестьянину.

Потому же и сам Заступник Святой Руси епископ Мир Ликийских видится ему не в грозном облике воина Христова, победителя еретика Ария, но в нищем виде странника и богомольца за землю русскую, за ее страждущий народ, бродящего по пустынным дорогам, дебрям и весям Святой, нищей, страждущей Руси. Таким рисует его Сергей Есенин в своей-- небольшой поэме "Микола". Именно Микола, а не Никола и не Николай.

В шапке облачного скола,

В лапоточках, словно тень,

Ходит Милостник Микола

Между сел и деревень.

На плечах его котомка,

Стягловица в две тесьмы;

Он идет, поет негромко

Иорданские псалмы.

Злые скорби, злое горе,

Даль холодная впила,

Загораются, как зори,

В синем небе купола.

Наклонивши лик свой кроткий,

Дремлет ряд плакучих ив,

И, как шелковые четки,

Веток бисерный извив.

Ходит ласковый угодник,

Пот елейный льет с лица. --

Ой ты, лес мой хороводник,

Прибаюкай пришлеца! --

Ходит странник по дорогам,

Где зовут его в беде,

И с земли гуторит с Богом

В белой туче -- бороде.

Говорит Господь с Престола,

Приоткрыв окно за рай:

О мой верный раб Микола,

Обойди ты русский край.

Защити там в черных бедах

Скорбью вытерзанный люд,

Помолись с ним о победах

И за нищий их уют.

Ходит странник по трактирам,

Говорит, завидя сход:

Я пришел к вам, братья, с миром,

Исцелить печаль забот.

Ваши души к подорожью

Тянет с посохом сума.

Собирайте милость Божью

Спелой рожью в закрома.

. . . . . . . . . . . .

На престоле светит зорче

В алых ризах кроткий Спас...

Миколае Чудотворче

Помолись Ему за нас.

Могли человек, совершенно утративший веру в Пречистого Спаса и крепче всех излюбленного им Чудотворца написать эти строки? Ответ ясен. Конечно, не мог. Он не получил бы от Господа того вдохновенного песенного дара, которым, несомненно, обладал этот беспутный и грешный скиталец по жизненным тропам.

Есенин был в то время действительным обладателем сердец нескольких новых, выраставших на Руси поколений, не знавших, правда, великих истин христианства, но вместе с тем свободных от растлевающих влияний позитивизма и либерализма, растливших ум и душу предшествовавших им поколений русской интеллигенции XIX века. О силе господства Есенина в сердцах русской молодежи достаточно свидетельствует такой факт: после его трагической смерти по всей России стали стихийно возникать группы молодежи, обрекавшие себя на самоубийство, которое они обычно совершали под тенью березок -- дерева, посвященного Есенину, русского дерева, как бы олицетворявшего собою его нежную, душистую поэзию. Это была трагичная эпидемия самоубийств, свидетельствовшая о глубоком кризисе, поразившем наполненные чуждым содержанием души русской молодежи. Кризис этот ни Есенин, ни оторванные от христианства его братья по духу не имели сил преодолеть. "Значение Есенина именно в том, -- пишет Георгий Иванов, -- что он оказался как раз на уровне сознания русского народа "страшных лет России", совпал с ним до конца, стал синонимом ее падения и ее стремления возродиться". Вера, хотя бы подсознательно, -- в форме уважения "к всему, что человеку свято", все же жила в этих опустошенных душах, и она прорвалась в негодующем стихотворении того же Есенина, поднявшего свой голос за Христа, оскорбленного бездарным версификатором Демьяном Бедным, напечатавшим свое кощунственное произведение "Евангелие от Демьяна". Приводим сокращенно выдержки из этого письма Есенина, конечно, не напечатанного ни в одном коммунистическом журнале, однако, с необычайной быстротой распространенного в рукописях по всей России и получившего созвучие в миллионах сердец:

Я часто думаю: за что Его казнили?

За то, что Он пожертвовал своею головой,

За то, что Он субботы враг и всякой гнили

Отважно поднял голос Свой?

За то ли, что в стране проконсула Пилата,

Где культом кесаря полны и свет и тень,

Он с кучкой рыбаков из бедных деревень

За кесарем признал лишь силу злата?

За то ли, что себя, на части разрубя,

Он к горю каждого был милосерд и чуток,

И всех благословлял, мучительно любя,

И маленьких детей и грязных проституток.

Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос --

Далекий чудный миф, мы это понимаем,

Но ведь нельзя ж, как годовалый пес,

На все и вся захлебываться лаем.

Пусть миф Христос, как мифом был Сократ,

Пусть не было Христа, как не было Сократа,

Что из того?.. Но ведь нельзя подряд

Плевать на все, что в человеке свято.

Ты испытал, Демьян, всего один арест,

И ты кричишь: "Ах, крест мне выпал лютый".

А что, если б тебе голгофский дали крест

Иль чашу с едкою цикутой?

Хватило б у тебя величья до конца

В последний час по их примеру тоже

Благословлять весь мир под тернием венца

И о бессмертии учить на смертном ложе?

Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил,

Ты не задел Его своим пером нимало,

Иуда был, разбойник был,

Тебя лишь только не хватало.

Но знаешь ли, Демьян, в "Евангельи" твоем

Я не нашел правдивого ответа,

В нем много бойких слов, о как их много в нем,

Но слова нет, достойного поэта.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ты сгустки крови у подножия креста

Хватил ноздрей, как разжиревший боров,

Ты только хрюкнул на Христа,

Демьян Лакеевич Придворов!

В годы, последовавшие за трагической смертью Есенина, казалось бы, черной занавес опустился над русской поэзией и замолкли в ней аккорды то покаянной, то обличительной по отношению ко злу, то полной светлой веры в искупление и торжество добра арфы псалмопевца...


* * *


...Текли года, сменялись десятилетия, медленной поступью шествовали века...

...Люди рождались и умирали, поколения сменяли друг друга и каждое из них несло с собой в жизнь духа русского народа новые веяния, новые представления и новые формы устремления души человеческой к Господу.

В стройной гармонии с этими изменениями звучала и арфа Давида -- лира русских поэтов. Каждый из них отражал и выражал религиозно-психический склад своих современников...

Рожденный и живший в веке преклонения перед рационализмом, Ломоносов, неизбегнувший сам подчинения духу его эпохи, все же, несмотря на ее антихристианскую направленность, сумел отыскать тропу к Господу, познавая величие Его творений. Наследовавший от него русскую лиру, объятый стремлением к справедливости, Державин обличал ее аккордами зло человеческого бытия и боролся с ним. Вещий Пушкин рассказал людям заветы Господа, дарованные Им избранным пророкам. Сохранивший в памяти своего надсознания напевы ангелов, Лермонтов пропел их людям в своих молитвенных стихах.

Безгранична милость Господня и неисчислимы пути и тропы, по которым она изливается в сердца людей.

...Текли года, проходили десятилетия...

...Взметенная, смущенная, потрясенная отзвуками гулов грядущего, душа Александра Блока, касаясь струн той же арфы Давида, предостерегала род людей русских от грядущего возмездия. Эти громы грянули, и бесприютный в охватившем Россию хаосе Сергей Есенин ищет порою мира и успокоения в лике кроткого Спаса, молит о помощи Миколу Угодника, молитвенника за землю русскую.

Беспросветный мрак над многострадальной Россией... И вот из этого мрака снова доносятся нам напевы арфы Давида. Ни громы ее не заглушили, ни мрак ее не подавил...

<1960>


## КОММЕНТАРИИ


Борис Николаевич Ширяев (1889--1959), писатель, философ, последователь Владимира Соловьева. Окончил Московский университет, занимался театром. В 1914 г. ушел на войну добровольцем, вступил в Черниговский гусарский полк. В 1922 г. был сослан на 10 лет в Соловки, после скитался по Средней Азии и Кавказу. Покинул Россию во время войны. Жил в Берлине и Италии. Автор книг: "Ди-Пи в Италии" (1952), "Я -- человек Русский" (1953), "Светильники Русской Земли" (1953), "К проблеме интеллигенции в СССР" (1955), а также серии романов "Овечья лужа" (1952), "Последний барин" (1954),"Ванька -- Вьюга" (1955), "Кудеяров дуб" (1958), "Хоружий Вакуленко" (неоконч. 1959). В 1954 г. в Нью-Йорке издан труд "Неугасимая лампада" -- описание соловецкой каторги, посвященной "светлой памяти художника Михаила Васильевича Нестерова", сказавшего Б. Ширяеву в день приговора: "Не бойтесь Соловков. Там Христос близко!"

Как отмечено в статье "Памяти Б.Н. Ширяева", открывающей книгу Б. Ширяева "Религиозные мотивы в русской поэзии" (1960), "Неугасимая лампада" стала самой популярной из всех книг, изданных чеховским издательством. Сделанный Б. Ширяевым обзор советской литературы за период 1920--1940 гг. на итальянском языке вызвал большой интерес в Италии.

Очерк Б. Ширяева "Возрождение духа (С. Есенин, Д. Кленовский, А. Шишкова)" вошел в последнюю книгу Б. Ширяева "Религиозные мотивы в русской поэзии" (Брюссель. 1960. С. 51--61). Основная часть очерка посвящена поэзии Есенина. Обращаясь к поэзии молодых поэтов русского зарубежья Аглае Шишковой, Д. Кленовского и др. Б. Ширяев задает вопрос: "Что освещало их внутренний творческий путь? Кто звал их к струнам арфы? Маяковский ли, пытавшийся с несомненной талантливостью зарифмовать тезисы так называемого диалектического материализма, или безвременно погибший, писавший так, как поют славу Господу лесные птицы, Сергей Есенин?"

В публикуемом очерке Б. Ширяев ошибочно приписывал авторство стихотворения "Послание Демьяну Бедному" Есенину, тогда как автором стихотворения был не Есенин, а скорее всего Горбачев, см. комментарий "14" к очерку о Р. Березове.

Текст, включающий часть очерка, относящуюся к Есенину, и отрывки из послесловия к книге, а также датировка по книжной публикации.