Эртель Александр Иванович
В сумерках

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ВЪ СУМЕРКАХЪ.

Повѣсть.

I.

   Это было въ половинѣ марта. По дорогѣ въ губернскій городъ W. ѣхали сани съ рогожнымъ задкомъ, запряженныя тройкою разномастныхъ, лохматыхъ, съ неуклюжими мякинными животами лошадокъ. Надъ лопоухой коренною рыжей масти лѣниво болтался колокольчикъ; впереди трусили гусемъ пристяжныя, одна буланая, другая чалая, неровно натягивая веревочныя постромки и всѣ мокрыя не столько отъ усердной работы, сколько отъ воды, мѣстами стоявшей по дорогѣ, и отьтого, что въ воздухѣ изрядно пригрѣвало. На кучерскомъ мѣстѣ сидѣлъ молодой мужикъ Ѳеопенъ,-- "хлопей" и "хлопешка" звали его въ деревнѣ,-- въ желтомъ, цвѣта квасной гущи армякѣ, въ нанковой ватной поддевкѣ съ большой новой заплатой на груди; на господскомъ -- человѣкъ въ очкахъ, съ свѣтло-русой бородкой клинушкомъ, въ облѣзлой еноткѣ, надѣтой поверхъ осенняго пальто, въ хитрой, съ какими-то клапанами шапкѣ.
   Мужикъ Ѳеопенъ являлъ видъ заматорѣлой безпечности. За всѣмъ тѣмъ, по его зеленымъ, ввалившимся щекамъ съ жиденькой бѣлесоватой растительностью, по неимовѣрно худой и длинной шеѣ, изъязвленной шрамами и обмотанной какимъ-то засаленнымъ тряпьемъ, видно было, что онъ боленъ -- и скверно боленъ, и бѣденъ, и заморенъ со дня рожденія, и что жизнишка его сѣренькая. Иногда онъ воспрядалъ и покрикивалъ гнусавымъ теноркомъ, дергая возжами, стараясь привести въ движеніе длинный пеньковый кнутъ, чтобы достать переднюю пристяжную. Но такъ какъ изъ этого ничего не выходило, и чалый меренокъ только насмѣшливо шевелилъ ухомъ да взмахивалъ круто подвязаннымъ хвостомъ, точно желая сказать товарищамъ по запряжкѣ: "смотрите, смотрите какой глупый человѣкъ этотъ Ѳеопенъ!" -- то Ѳеопенъ равнодушно произносилъ:-- "А, шутъ васъ!... " -- и опять погружался въ безпечное забытье."
   Въ такомъ же забытьи, хотя далеко не безпечномъ, находился и баринъ, Андрей Петровичъ Тенцовъ. Однообразный звонъ колокольчика и шорохъ полозьевъ, мѣрное шлепанье копытъ по оттаявшей дорогѣ, пустынная бѣлая степь, голубые лѣса на горизонтѣ, пухлыя съ синеватыми краями тучи, облегавшія небо, вся эта глушь и ширь и безконечная непрерывность однихъ и тѣхъ же звуковъ, затерянныхъ въ безконечномъ и безмолвномъ просторѣ, наполняли его душу чувствомъ грустной и усталой резиньяціи. Но иногда, какъ и Ѳеопенъ, онъ нетерпѣливо выпрямлялся и, глубоко вздыхая, съ нервическимъ безпокойствомъ распахивалъ свою енотку, потому что вѣяло запахомъ весны, чѣмъ-то такимъ, что щиплетъ за сердце, волнуетъ, дразнитъ, зоветъ куда-то. Но изъ этого также ничего не выходило, какъ и у Ѳеопена съ пристяжной, и Тенцовъ снова погружался въ меланхолическую неподвижность.
   -- Баринъ, а баринъ!-- внезапно воззвалъ Ѳеопенъ.
   Андрей Петровичъ вздрогнулъ и досадливо поморщился.
   -- Сколько разъ я просилъ называть меня по-человѣчески,-- развѣ это для васъ такъ трудно?-- сказалъ онъ.
   По лицу Ѳеопена пробѣжала неопредѣленная усмѣшка, но онъ все таки не назвалъ Тенцова по имени-отчеству, а просто сказалъ, махнувъ рукою вдаль:
   -- Губерня замаячила.
   Дѣйствительно, въ сторону заката, мутнымъ золотомъ пробивавшагося сквозь тучи, какъ-то вдругъ выросла гора съ туманными очертаніями, большого города. Тенцовъ взглянулъ туда и, на мигъ въ его глазахъ мелькнула растерянность: онъ точно забылъ, зачѣмъ ему нуженъ этотъ городъ... но тотчасъ вспомнилъ, что ѣдетъ продать рожь, внести проценты въ земельный банкъ, уплатить недоимки въ казначейство, повидаться съ тетушкой,-- однимъ словомъ много оказывалось дѣлъ, и въ свою очередь онъ оживился и съ заботливымъ выраженіемъ на лицѣ сказалъ Ѳеопену:
   -- Потрогивайте... Погоняйте, пожалуйста... Не рано.
   Кстати тетушка,-- "Сычиха", или просто "полковница", какъ всѣ величали ее въ городѣ,-- писала ему недавно,-- не сама, а чьимъ-то бисернымъ, отчетливымъ почеркомъ, что къ ней пріѣхала изъ Парижа "внучка-Милочка", и очень желаетъ видѣть "дядю Андрея". Эту Милочку Тенцовъ смутно помнилъ некрасивымъ, долговязымъ подросткомъ, въ коротко обтянутомъ платьицѣ, съ красными, какъ морковь, неуклюже высунутыми руками, въ вѣчно заштопанныхъ, выцвѣтшихъ, кирпичнаго цвѣта чулкахъ придававшихъ ей удивительное сходство съ несложившимся гусенкомъ; но больше ничего не помнилъ и рѣшительно не догадывался, почему она изъ Парижа, а не изъ Костромы, гдѣ, кажется, была ея родина, и зачѣмъ желаетъ видѣть его... Все равно нельзя было обидѣть старушку и не поѣхать.
   А на самомъ дѣлѣ, ближе къ веснѣ, Андрей Петровичъ все хуже и хуже сталъ чувствовать себя въ своей Тенцовкѣ отъ разныхъ причинъ, и хотя ничего цѣлительнаго отъ города не ожидалъ, но почти обрадовался, когда пришло тетушкино письмо и приказчикъ Кузьмичъ доложилъ, что рожь "повеселѣла", и напомнилъ о процентахъ и недоимкахъ.
   -- А что я хочу вамъ доложить,-- вкрадчиво произнесъ Ѳеопенъ съ помощью чмоканья, дерганья возжей и неистовыхъ вращеній десятнаршиннаго кнута успѣвшій преодолѣть равнодушіе передней пристяжной до такой степени, что она пустилась вскачь,-- что я хочу доложить вамъ, Андрей Петровичъ. Простуда-то вѣдь все тово... все мозжить, провисай она! Наши деревенскіе ничего себѣ, съ понятіемъ народъ, но касающе чужесельскихъ -- чистая бѣда: брезгуютъ, провисай ихъ совсѣмъ!... И дѣвки ихнія брезгуютъ. А тятенька безъ короткаго пристаетъ -- жениться. А въ Тенцовкѣ, сами изволите знать, что ни дѣвка -- то родня: невѣстъ нѣту. Не сбѣгать ли мнѣ къ бабкѣ-Чеканихѣ въ пригороднюю слободу? Ишь окончательно пользуетъ отъ простуды. А то сами посудите, Андрей Петровичъ: ну, даете вы мнѣ, скажемъ, калю-айдати (Ѳеопенъ выговорилъ это отчетливо и съ нѣкоторымъ шикомъ),-- ну, скажемъ, не безъ того -- и способствуетъ она... Во всякомъ разѣ на Троицу престолъ, свадьбы... Тятенька понуждаютъ... Маменька жалются,-- невозможно имъ безъ бабы,-- а настоящаго облегченія мы не находимъ.
   -- Идите куда знаете,-- съ досадой сказалъ Тенцовъ.
   -- Это для насъ ничего не составитъ сходить,-- подхватилъ Ѳеопенъ,-- но, дозвольте доложить, въ Чеканихѣ безъ трехъ серебра и соваться не зачѣмъ.
   -- И отравитъ она васъ за три серебра сулемой. Скажите пожалуйста, откуда вы такую мерзость развели въ Тенцовкѣ? Вѣдь одного двора нѣтъ чистаго.
   Ѳеопенъ хотѣлъ обидѣться, но соображеніе о трехъ рубляхъ для Чеканихи остановило его.
   -- Съ заработковъ пошло,-- отвѣтилъ онъ скромно,-- съ низовъ. Втѣпоры какъ ослобонились отъ господъ, зачали на низы, въ Ростовъ ходить,-- жизни на пристаняхъ неспособная: въ мокротѣ, народъ безъ настоящихъ попятивъ -- безъ одёжіе, вотъ и пошли простужаться.
   -- Значитъ и носы проваливаются отъ простуды?-- насмѣшливо спросилъ Тенцовъ.
   -- Избави Господи!-- измѣнившимся голосомъ пробормоталъ Ѳеопенъ, и вдругъ обернулъ къ барину такое жалкое и встревоженное лицо, что тотъ поспѣшилъ сказать:
   -- Не о васъ, не о васъ я говорю, Ѳеопенъ. Не безпокойтесь пожалуйста... Васъ я непремѣнно вылѣчу.
   Малый неожиданно всхлипнулъ, утеръ рукавицею носъ и ужъ до самаго города не проронилъ ни слова.
   Это всхлипываніе острымъ ножомъ рѣзнуло Тенцова. Оно не удивило его. Въ недавно протекшій голодный годъ и особенно въ холеру онъ достаточно убѣдился въ слезливости и дряблости того самаго мужика, о которомъ думалъ когда-то какъ о лучшемъ цѣлителѣ слезливыхъ и дряблыхъ интеллигентныхъ людей. Онъ уже увѣрился, что нервы потрясены и тамъ, гдѣ имъ предполагалось быть желѣзными... Но все же къ мужицкимъ слезамъ привыкать не легко; не привыкъ къ нимъ и Андрей Петровичъ. Ѳеопену онъ больше ничего не сказалъ, но невольно задумался объ этой ужасной "простудѣ", отъ которой въ любой деревнѣ гніютъ семьи и поколѣнія, о невѣроятныхъ условіяхъ жизни, въ которыхъ развивается эта "простуда"... потомъ, какъ и всегда въ послѣднее время, о своемъ безсиліи, о крушеніи разныхъ надеждъ, о заколдованномъ кругѣ, изъ котораго не находилъ выхода, съ собственной судьбѣ, похожей "на выжженную степь съ изсохшими родниками и изсякшими источниками",-- сравненіе, недавно выслушанное имъ отъ доброжелательнаго приходскаго попа Устина... Потомъ очки Тенцова заволоклись туманомъ, въ горлѣ появилась знакомая судорога, раздался странный, пискливый звукъ, тотчасъ же впрочемъ задушенный...
   Тѣмъ временемъ въѣхали въ городъ и повернули на постоялый дворъ купца Еферова, гдѣ для господъ имѣлись "номера", а для кучеровъ и лошадей неприхотливыя удобства и дешевый харчъ.
   Въ этотъ же вечеръ Тенцовъ хотѣлъ пойти и туда, и сюда; да спросилъ чаю, выпилъ съ удовольстіемъ первый стаканъ, а за вторымъ легъ, облокотившись на подушку, такъ и пролежалъ до поздней ночи, машинально слѣдя за дымомъ папиросы и вставая лишь за тѣмъ, чтобы закурить новую. Пришли за остывшимъ самоваромъ;
   Андрей Петровичъ встрепенулся, досталъ изъ чемоданчика городское платье,-- въ деревнѣ онъ ходилъ въ блузѣ,-- но прежде чѣмъ переодѣться, посмотрѣлъ на часы и отложилъ свои визиты до завтра.
   

II.

   Лѣтъ двадцать тому назадъ въ томъ же городѣ W. можно было встрѣтить румянаго, свѣтловолосаго гимназиста-шестиклассника, съ пухлыми щеками въ ямочкахъ, съ преднамѣренно серьезнымъ, а то и прямо-таки трагическимъ выраженіемъ на лицѣ, распускавшимся однако при малѣйшемъ поводѣ и даже безъ всякаго повода въ самую беззаботную, радостную улыбку. Въ кучкѣ товарищей это былъ гимназистъ съ вѣсомъ. Шла ли рѣчь о заговорѣ противъ чеха Застеры, или при выходѣ изъ классовъ предстоялъ "конфликтъ" съ "красной говядиной", съ кадетами, или надо было предъявить "человѣческія права" заикѣ-инспектору, возъимѣвшему "наглость" обратиться на "ты" къ одному изъ товарищей, или устроить скандалъ учителю -- "косичкѣ", осмѣлившемуся употребить презрительное слово "жиды" вмѣсто "евреи" (инородцевъ въ классѣ ни одного не было, но нельзя было допускать такое недостойное глумленіе надъ "національностью!"), или, наконецъ, затѣвалась экскурсія на лодкахъ, съ ловлею рыбы бреднемъ, съ изготовленіемъ ухи въ рыбацкомъ котелкѣ, съ игрою въ чехарду, въ коршуна и въ горѣлки,-- во всемъ этомъ русоволосый, пухлый юноша игралъ хотя не первую, но важную роль. И несомнѣнно игралъ первую въ кружкѣ избранныхъ, называвшихъ себя членами особаго союза -- "голубой лампы", проводившихъ ночи на пролетъ за самоваромъ, въ усердномъ чтеніи "хорошихъ" книгъ и журнальныхъ статей и въ горячихъ разговорахъ по ихъ поводу, имѣвшихъ таинственныя сношенія съ разнаго рода "замѣчательными" людьми, чрезъ которыхъ доставались не только "хорошія", но и "опасныя" книжки, а подчасъ и прокламаціи.
   Этотъ вліятельный гимназистъ "крайнихъ убѣжденій", который впрочемъ въ такой же степени былъ не прочь отъ "соціальной революціи", какъ отъ чехарды и драки съ кадетами, числился въ спискахъ гимназіи сыномъ надворнаго совѣтника Андреемъ Тенцовымъ и жилъ на антресоляхъ у своей тетушки, полковницы Сытевой. Она замѣняла ему мать, рано умершую, и отца, служившаго казначеемъ въ захолустномъ уѣздномъ городкѣ.
   Замѣчательное существо была эта "полковница!" Никто въ W. не помнилъ ея молодости, а она помнила какія-то странно звучащія имена и событія едва ли не изъ временъ Павла Петровича. На своемъ вѣку ей пришлось схоронить трехъ мужей и всѣхъ дѣтей, которыя отъ нихъ раждались, а жизнь упрямо тлѣла въ ней и не хотѣла потухать. Когда Андрей кончилъ гимназію, "Сычиха" же собрала его въ Петербургскій университетъ,-- казначей къ тому времени тоже померъ,-- и приняла на себя управленіе Тенцовкой. Правда, это управленіе ограничивалось пріемомъ докладовъ и денегъ отъ приказчика Кузьмича,-- старушка болѣе тридцати лѣтъ не выѣзжала за черту города, но все же Кузьмичъ выходилъ изъ ея кабинета съ раскаленной до багроваго цвѣта лысиной и весь въ поту и ворчалъ про себя: "Ишь, скрозьземельная чертовка, до всего докапывается!" Деньги отсылались молодому наслѣднику.
   И куда, куда не приходилось старушкѣ направлять эти тенцовскіе доходы! Сначала въ Петербургъ, потомъ въ Архангельскую губернію, въ городъ Мезень, потомъ въ теченіе цѣлаго года въ Москву и, вслѣдъ за этимъ, въ университетскій городокъ въ южной Германіи. Затѣмъ пришлось ей по присланной довѣренности заложить Тенцовку и сразу перевести нѣсколько тысячъ на контору Ротшильда въ Парижѣ.
   А прихотливый адресатъ "полковницы" жилъ это время безпокойно и чувствовалъ себя далеко не съ прежней гимназической ясностью. Посѣщалъ лекціи, но со все усиливающимся убѣжденіемъ въ тщетѣ "казенной" науки, въ авгуровскомъ перемигиваніи ея жрецовъ, между собою, въ департаментскомъ стилѣ ея храма. Пламенѣлъ къ народу, но подъ вліяніемъ ярко выступившаго тогда съ своими деревенскими картинами псевдонима -- "Г. Иванова", все съ упадавшимъ довѣріемъ въ народной иниціативѣ, общиннымъ и артельнымъ началамъ. Участвовалъ въ сходкахъ, совѣщаніяхъ, демонстраціяхъ и въ суетливой бѣготнѣ съ контрабандными листками, но съ постояннымъ чувствомъ, что это все "пока", а завтра и вообще на дняхъ начнется "настоящая" жизнь. Былъ, наконецъ, низвергнутъ въ Мезень, но со смутнымъ понятіемъ о тѣхъ правонарушеніяхъ, которыя были поставлены ему въ вину... Въ Мезени же очень тосковалъ, дошелъ до мыслей о "сладости небытія", подкрѣпленныхъ нарочито выписанной "философіей безсознательнаго", пустился сочинять стихи во вкусѣ г-жи Аккерманъ и Леопарди, пріобрѣлъ было привычку спать послѣ обѣда, играть съ чиновниками въ преферансъ и пить водку, быстро утратилъ юношескую опухлость щекъ, румянецъ, безпричинную улыбку, даже и цѣломудріе, благодаря женѣ одного изъ мѣстныхъ Пентефріевъ... Къ его счастью, подоспѣли важныя событія, разсказанныя въ тогдашнихъ газетахъ, и это потрясло его глубоко. Онъ рѣзко измѣнился, задумался... Больше для дисциплины ослабѣвшей души, нежели по влеченію, налегъ на изученіе языковъ, на политическую экономію, изъ которой до тѣхъ поръ зналъ только заѣзженные афоризмы, и рѣшилъ, какъ только дождется освобожденія, закончить свое академическое образованіе.
   Это не удалось, однако, въ Москвѣ, куда его черезъ три года пустили. За то въ той же Москвѣ ему пришлось отмѣтить такой неслыханный упадокъ идей, силъ и настроенія, и столько начитаться, наслушаться и насмотрѣться чудесъ, казалось бы умѣстныхъ лишь въ воспоминаніяхъ тетушки Сычихи, что онъ пришелъ въ отчаяніе. Русская жизнь сошлась клиномъ въ его глазахъ. Впереди оставалось либо дѣйствительно умереть, либо бѣжать подобно Чацкому...
   Но куда бѣжать и зачѣмъ? Это опредѣлила случайность. На одномъ диспутѣ по политической экономіи, онъ въ качествѣ оппонента изъ публики заинтересовалъ своими замѣчаніями извѣстнаго профессора. Профессоръ самъ подошедъ къ Тенцову, познакомился, пригласилъ къ себѣ, а дома, узнавши объ его обстоятельствахъ, посовѣтовалъ избрать спеціальностью именно тотъ предметъ, о которомъ шла рѣчь на диспутѣ, и ѣхать для этого къ нѣмцамъ. Паспортъ выдали довольно легко, и вотъ Андрей Петровичъ очутился въ тихомъ южно-германскомъ городкѣ и сталъ готовиться къ карьерѣ ученаго экономиста.
   Но не его была эта карьера. Не прошло двухъ семестровъ, какъ у него точно подъ ложечкой засосало. Непроходимое мѣщанство этихъ академическихъ пажитей, на которыхъ, не мудрствуя лукаво, паслись самодовольные бурши, крохоборное благонравіе нѣмецкаго общежитія, въ которомъ съ непривычки можно было задохнуться, горы, со всѣхъ сторонъ заслонявшія городокъ,-- все это стало внушать Тенцову особаго рода идіосинкразію. Его глазамъ также не доставало здѣсь широкихъ горизонтовъ, какъ уму и чувству, воспитаннымъ въ безбрежности великодушныхъ мечтаній и "міровыхъ вопросовъ". Да и насчетъ науки его быстро начали обуревать сомнѣнія. Нѣтъ словъ, она преподавалась блистательно. Знаменитый профессоръ почитался столпомъ самоновѣйшей школы. Въ его логическихъ тенетахъ факты, цифры, явленія сцѣплялись въ рядъ доказательствъ неопровержимыхъ... Но Тенцову все казалось, что это "одинъ отводъ глазъ", и что, какъ ни доказывай профессоръ, а подъ внѣшней оболочкой "историческаго процесса" есть нѣчто такое, что не улавливается на удочку "законовъ". Впрочемъ, это бы еще не бѣда: существовали въ экономической наукѣ и иныя школы... Бѣда Андрея Петровича была въ томъ, что чѣмъ дальше, тѣмъ больше онъ остывалъ къ избранной спеціальности, начиналъ думать, что она по существу своему не въ состояніи захватить "сердцевину" жизни, что она для него не нужна. И мечтательная лѣнь имъ овладѣвала, какая-то жажда иныхъ впечатлѣній, грёзъ, звуковъ... Все чаще сталъ онъ откладывать въ сторону внушительные обзоры, сборники, таблицы, монографіи, и бродилъ по горамъ, и, случалось, зачитывался до разсвѣта новымъ французскимъ романомъ, либо стихами Мюссе, Верлена... даже Фета и Тютчева, когда-то презираемыхъ за отсутствіе "гражданской скорби".
   За всѣмъ тѣмъ университета онъ не бросилъ, а въ ближайшіе каникулы отправился въ Парижъ, и оттуда на побережье Бретани. Тамъ-то и поджидала его судьба.
   Сезонъ еще не начался, приморскіе города и мѣстечки были пустынны. И это было на руку Тенцову. Онъ испытывалъ особое наслажденіе въ простой и безцѣльной жизни туриста, въ одиночествѣ среди чуждыхъ лицъ, въ этой провинціальной тишинѣ, точно подчеркнутой видомъ и вздохами океана, въ этихъ вѣяніяхъ легенды, проницающихъ солоноватый воздухъ Бретани.
   И встрѣтивъ на пути одну изъ самыхъ великолѣпныхъ легендъ побережья, не разсказанную, а высѣченную изъ камня, фантастическую Mont St-Michel, Тенцовъ остался тамъ надолго.
   Это -- крутая, когда-то неприступная скала, въ нѣсколько сотъ футовъ. Страненъ ея видъ, одинокій и угрюмый... Съ берегомъ ее соединяетъ длинная, длинная дамба -- la digue, кругомъ разстилаются пустынные пески, или волны прилива. Удивительный замокъ вѣнчаетъ вершину. Прежде оплотъ и святыня Бретани, монастырь, крѣпость, государственная тюрьма, онъ нынѣ "національная собственность" и только. У подножія замка лѣпится крохотный городокъ.
   Мрачныя, остроконечныя башни, устремленныя въ высь; лѣстницы, повиснувшія въ воздухѣ; темницы, наполненныя какою-то гробовою сыростью; ниши, забранныя заржавленной рѣшеткой и похожія на клѣтки; желѣзныя кольца, ввинченныя въ стѣны; таинственные переходы и кельи подъ сводами; залы съ полуобрушенными колоннами; входная арка точно построенная для гигантовъ; толстыя стѣны съ зубцами и амбразурами, а внизу улицы, похожія на щели, со ступенями, вырубленными въ гранитѣ на каждомъ поворотѣ въ гору,-- все это производило на Тенцова очарованіе какого-то сна, какой-то средневѣковой сказки со странными ужасами и привидѣніями.
   И сказочная тишина стояла повсюду. Лѣтомъ тысячами сюда наѣзжаютъ туристы; два раза въ году собираются паломники, является епископъ изъ Авранта, въ ветхой часовнѣ служатся мессы, говорятся проповѣди... Теперь городокъ мирно дремалъ, окутанный своими воспоминаніями. За крѣпостными стѣнами, отвѣсно окаймлявшими гору, еще копошилась жизнь. Тамъ ребятишки собирали ракушекъ, слизняковъ, креветокъ; рыбачьи лодки подымали паруса, отправляясь на взморье; въ кабачкѣ у воротъ по временамъ шумѣли за кружками сидра; единственная въ мѣстечкѣ пара лошадей привозила и отвозила скрипучій дилижансъ вдоль ослѣпительно бѣлой, пыльнойt прямой какъ натянутая лента дамбы. Но стоило войти въ ворота, миновать туннель между циклопическими стѣнами, подняться въ гору по выдолбленнымъ ступенямъ, и васъ охватывала беззвучная, задумчивая, какая-то печальная тишина. Рѣдко-рѣдко звенѣли плиты подъ деревянными сабо прохожихъ... и только выше рѣяли стрижи вокругъ остроконечныхъ башенъ, раздавался жадный клехтъ какихъ-то хищныхъ птицъ, да въ зубцахъ и амбразурахъ не переставая гудѣлъ сильный, насыщенный солью и запахомъ морскихъ растеній вѣтеръ.
   Впрочемъ, передъ вечеромъ, по нижней стѣнѣ, въ одномъ мѣстѣ широкой какъ дорога, важно и медленно двигались фигуры. Это прогуливалась мѣстная аристократія: содержательница лучшаго отеля на Горѣ m-me Potin съ дочерью, двѣ сестры изъ конгрегаціи, семья почтоваго чиновника, семья смотрителя замка. За ними важно и медленно двигались тѣни, и опять было похоже на сказку.
   А съ вершины раскрывался такой просторъ. Лѣсистые холмы синѣя уходили въ глубь Бретани; по излучистому берегу бухты пестрѣли своими крышами едва видные села и города; на высокой горѣ гордо возвышался далекій Аврантъ, сверкая шпицами собора. Въ другую сторону, на западъ, виденъ былъ океанъ,-- путь изъ Сенъ-Мало въ Джерсей, въ Гранвиль, на край свѣта, если захочешь.
   Но что придавало особый характеръ окрестностямъ, такъ это безконечные пустынные пески и разлитыя между ними какія-то мертвыя воды, и медлительно текущая по этимъ пескамъ рѣка, напоминавшая Тенцову Стиксъ, и островъ Томбеленъ, похожій на корабль, внезапно очутившійся на мели. Пески вѣчно двигались, Вѣчно измѣняли свои очертанія. Ближе къ берегу они уже превратились въ сухую, ослѣпительно бѣлую пыль,-- въ ней по щиколку тонула нога, и едва не по ступицу уходили колеса. Но по направленію къ западу въ нихъ таилась зловѣщая жизнь. Не даромъ на Горѣ сохранилось преданіе о цѣломъ отрядѣ засосанныхъ ими рыцарей, ходили разсказы о пропавшихъ безъ вѣсти туристахъ, о жалобныхъ крикахъ, раздававшихся за Томбеленомъ, о мучительной смерти крестьянина, затянутаго съ лошадью въ неожиданно открывшуюся передъ нимъ бездну.
   Приливъ на свой ладъ преображалъ окрестности. Жутко было слышать, какъ вдругъ, около полуночи, вокругъ Горы раздавался загадочный, торопливый шепотъ. У самыхъ стѣнъ плескались волны. Мертвыя лагуны оживали и переполнялись. Едва сочащіеся днемъ ручейки широко поднимали дюны. Рѣка, тяжко колыхаясь, выступала изъ береговъ. И совсѣмъ вблизи можно было различить угрюмое бормотанье океана, а въ лунную ночь -- мертвенный блескъ его безчисленныхъ очей, его "роковой просторъ", его волны. И чудилось, что островъ Томбеленъ, похожій на корабль, вотъ-вотъ подыметъ паруса, двинется въ путь.
   А на утро это таинственное посѣщеніе моря тоже казалось сномъ. Лишь влажный песокъ нестерпимо блестѣлъ на солнцѣ, да острый запахъ водорослей, оставленныхъ приливомъ, щекоталъ грудь, да мшистыя стѣны. Горы какъ будто плакали,-- можетъ быть о минувшемъ, что вспомнилось ночью, разсказанное старикомъ-океаномъ. Томбеленъ опять возвышался одиноко посреди дюнъ, лагуны опять были мертвы, ручьи едва сочились и вились змѣями по молчаливой, задумчивой пустынѣ. И опять щебетали стрижи, пронзительно кричали хищныя птицы и чайки, гудѣлъ крѣпкій, соленый вѣтеръ.
   Тенцову разсказывали, что въ дни равноденствія приливъ бываетъ такъ великъ, что вся бухта наполняется водою, море подступаетъ къ деревушкѣ La-Rive и едва не заливаетъ дамбу. Тогда Гора снова становится неприступнымъ островомъ, какъ во времена Дюгесклена и Синей Бороды, и замокъ грозно сторожитъ бухту. Сторожъ безполезный, конечно, потому что нѣтъ контрабандиста, который побоялся бы теперь этой твердыни, похожей на гнѣздо дряхлаго, угрюмо дремлющаго орла.
   Но какія грёзы у этого орла!
   Выдерживались и отражались осады, зорко охранялся берегъ отъ англичанъ и пиратовъ. Рыцари замуровывали побѣжденныхъ, монахи -- еретиковъ, короли -- враговъ династіи, революція -- поповъ изъ Вандеи и Бретани. Въ великолѣпномъ храмѣ молились, по галлереямъ проходили священныя процессіи, въ залахъ шумѣли пиры и просходили тихія трапезы, на стѣнахъ бряцало оружіе, въ тюрьмахъ, въ желѣзныхъ клѣткахъ, въ ужасныхъ нишахъ медленно томились и умирали. Иногда, впрочемъ, смерть наступала быстро: отъ пытокъ, отъ яда, отъ сверженія въ страшные колодцы, пробуравленные въ скалѣ. Все миновало. Едва ли не послѣднимъ заключенъ былъ здѣсь Бланки въ царствованіе благодушнаго Луи-Филиппа. Колодцы давно уничтожены, въ казематахъ однѣ лишь крысы да летучія мыши; сквозной вѣтеръ гуляетъ въ мрачныхъ коридорахъ. Третья республика держитъ смотрителя на скромномъ жалованьи, скупо и лѣниво реставрируетъ архитектурныя чудеса и врядъ ли не тяготится этою "собственностью".
   Собственностью святого Михаила, утверждаютъ сутины.
   Такъ вотъ гдѣ застрялъ Андрей Петровичъ. И его совсѣмъ не тянуло изъ этого величаваго захолустья. Нигдѣ онъ еще не чувствовалъ такого душевнаго настроенія, такой тоски о невозможномъ, такого волнующаго ожиданія не то какихъ-то чудесъ, не то откровеній. И нигдѣ его личная жизнь, да и вся современная дѣйствительность, не представлялись ему. столь скучной, плоской, унылой прозой. Суждено ли капитализму диктовать исторію во всѣхъ уголкахъ міра? Возможенъ ли прогрессъ безъ обобщенія пролетаріата машинами? Консервативный ли элементъ крестьянство? И на какой путь вступила Россія? И какъ помочь ей? Ни о чемъ этомъ теперь не думалъ Тенцовъ, а только всѣмъ встревоженнымъ существомъ своимъ вслушивался, о чемъ не переставая гудитъ вѣтеръ въ амбразурахъ, о чемъ плачутъ и кому грозятъ птицы, носясь вокругъ Горы, что разсказываетъ океанъ, подползая ночью къ старымъ стѣнамъ, о чемъ задумались эти дерзко брошенныя въ высь башни, эти загадочные пески, эти мертвыя лагуны. И душа его кипѣла въ невыплаканныхъ слезахъ, тайно волновалась, ждала чего-то... можетъ быть смерти, можетъ быть внезапнаго прозрѣнія.
   Никогда не любя, никогда не испытывая особаго впечатлѣнія отъ женщинъ, Тенцовъ меньше всего думалъ о любви.
   Это пришло вдругъ, какъ ударъ молніи, сказали бы встарину.
   

III.

   Разъ передъ закатомъ солнца Андрей Петровичъ, помѣстившись между монументальными зубцами стѣны, круто подымающейся къ замку, съ увлеченіемъ читалъ "Travelleurs de la Mer". Приподнятый тонъ романа, мѣсто дѣйствія не далеко отъ Горы, таинственная роль океана, сверхчеловѣческое величіе и трагическая судьба героя,-- какъ нельзя болѣе подходили къ настроенію Тенцова. Вдругъ женскіе голоса и русская рѣчь пробудили его:
   -- Мама, мама... смотри же скорѣй!-- спѣша и волнуясь произнесъ низкій, показавшійся Тенцову удивительно музыкальнымъ, молодой голосъ.-- Это вѣдь точно первый день творенія... воды не отдѣлились еще отъ земли... Какъ прекрасно и... жутко!
   -- Что за выраженія, Дика... Жутко! Ты не на Плавицѣ, не забывай этого. И потомъ я хотѣла тебѣ сказать... охъ, совсѣмъ задыхаюсь!... Я хочу сказать о корсетѣ... Право, Дика, та, та, та, какой видъ!... Вотъ послѣ этого и осуждай съ Петромъ Иванычемъ символистовъ!
   Тенцовъ мелькомъ взглянулъ изъ своей засады: лица молодой не было видно, пожилая была худенькая, хрупкая, въ элегантномъ темномъ платьѣ, съ незначительными чертами лица, теперь краснаго к возбужденнаго отъ восхожденія по головоломной лѣстницѣ,-- и тотчасъ же повернулся къ западу. Тамъ дѣйствительно совершалось нѣчто апокалипсическое. Въ похолодѣвшемъ и на этотъ разъ неподвижномъ воздухѣ стояла мутная мгла, похожая на ржавчину. Солнце безъ лучей смотрѣло сквозь эту мглу будто кровавое око, пристальнымъ, Тенцовъ подумалъ -- трагическимъ взглядомъ. Странный, какой-то зловѣщій свѣтъ былъ разсѣянъ въ пространствѣ. Приливъ уже начиналъ насыщать пески, подымалъ уровень рѣчки съ безчисленныхъ лагунъ. Съ Горы было видно, какъ до самаго мрачнаго моря, сливавшагося на горизонтѣ съ мутными и фантастическими небесами, тускло блистали воды, а между ними, точно туманъ, въ блѣдныхъ и запутанныхъ очертаніяхъ сквозила сѣрая, безконечная, безжизненная пустыня. Кругомъ все застыло въ томительномъ молчаніи; только большая чайка кружилась надъ обрывомъ у зкмка и издавала жалобные, тягучіе, тревожные крики.
   Тревога росла и въ душѣ Тенцова. Такой картины онъ еще никогда не видалъ, такихъ ощущеній никогда не испытывалъ. Міръ являлся въ его глазахъ въ какомъ-то хаотическомъ безпорядкѣ,-- точно стройный оркестръ спутался, смѣшался, и, вмѣсто привычной человѣческому уху симфоніи, раздались дикіе, странные звуки. И особенно этотъ крикъ одинокаго альбатроса, похожій на рыданіе, эти всхлипыванья приближающагося прилива, эти стоячія во