Эртель Александр Иванович
Духовидцы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ДУХОВИДЦЫ.

I.

   Передъ тѣмъ, какъ сдѣлаться совѣтникомъ губернскаго правленія, Игнатій Васильевичъ едва не одичалъ въ своей глухой деревнюшкѣ. Въ молодости онъ затѣвалъ и то, и сё; потомъ подвергся внезапному сокращенію и впалъ въ мечтательность,-- говорили, что устремился въ сферу разныхъ ядовитыхъ проблемъ и странныхъ настроеній до такой даже степени, что хотѣлъ обратиться въ простеца, по Толстому. Но тогда будто бы вмѣшалась энергичная и съ общественною жилкой жена его, Нина Аркадьевна. Въ одно время она рѣшительно опустошила его кабинетъ отъ всякаго рода философскихъ книгъ и литографированныхъ тетрадокъ, привезла мужа въ городъ и, съ помощью своего отца, вліятельнаго въ министерствѣ, безъ всякихъ проволочекъ опредѣлила на службу. Въ результатѣ вышелъ пріятный домъ, гдѣ собирались по четвергамъ, гдѣ всему давала тонъ умная, красивая и предпріимчивая хозяйка, а хозяинъ, если находилъ подходящаго собесѣдника, сиднемъ сидѣлъ въ кабинетѣ или съ разсѣяннымъ видомъ слонялся между гостей, какъ необходимая, но безполезная декоративная принадлежность.
   Обыкновенно въ четвергъ у нихъ обѣдали пять-шесть избранныхъ знакомыхъ, а часамъ къ девяти собиралась и остальная публика. Я опишу одинъ изъ такихъ четверговъ, начавшійся какъ будто и безъ всякихъ предзнаменованій, но имѣвшій послѣдствіемъ страшное и неожиданное событіе, на-дняхъ взволновавшее нашъ городъ.
   Еще за десертомъ, когда мужчины закурили, а Нина Аркадьевна ушла переодѣваться, податной инспекторъ Алексѣй Ивановичъ, миловидный и толстощекій малый, слегка смахивающій на откорленнаго кота,-- круто оборвалъ тягучую бесѣду о задачахъ предполагаемаго министерства земледѣлія и завелъ рѣчь о магахъ, о символистахъ, о новѣйшей вѣрѣ въ чудесное и чрезвычайное. Мало-по-малу разговоръ принялъ столь любезное для Игнатія Васильевича направленіе, что онъ вышелъ изъ своей декоративной неподвижности и необыкновенно оживился. Я видѣлъ, что Алексѣй Ивановичъ внутренно помираетъ со смѣху: онъ посматривалъ на насъ съ такимъ выраженіемъ, какъ будто завелъ игрушку съ курьезнымъ и занимательнымъ механизмомъ. Кое-кто улыбался, кое-кто возражалъ Игнатію Васильевичу, болѣе, впрочемъ, для того, чтобы раззадорить. Горничная объявила, что поданъ кофе, и мы перешли въ кабинетъ.
   -- Вотъ вы не вѣрите, а я вамъ истинно говорю, что существуютъ такія мистическія мѣста, -- сказалъ Игнатій Васильевичъ и, точно въ подтвержденіе этихъ словъ, придалъ добрымъ и разсѣяннымъ глазамъ своимъ какое-то таинственное выраженіе. Алексѣй Ивановичъ придвинулся съ своею чашкой къ пылавшему камину и воскликнулъ, небрежно улыбаясь:
   -- Докажите, докажите!
   -- Да что доказывать?-- продолжалъ Игнатій Васильевичъ, избѣгая смотрѣть на податного инспектора и обращаясь ко всѣмъ намъ.-- Это, милостивые государи, чувствуется, а не доказывается. Болотце какое-нибудь въ чистомъ полѣ, курганъ надъ рѣкою, лощинка съ порыжѣвшею осокой,-- ну, самый что ни на есть ничтожнѣйшій штрихъ, и вдругъ... вѣетъ на тебя чѣмъ-то, жутко, страшно. Да вотъ не далеко ходить...
   -- Вы, Игнатій Васильевичъ, опять за ваши сказки?-- строго произнесла, появляясь въ дверяхъ, нарядная Инна Аркадьевна.
   Онъ бѣгло взглянулъ на насъ, смѣшался, въ рыхлыхъ чертахъ его мелькнуло что-то страдальческое. Потомъ проговорилъ какимъ-то заученымъ голосомъ:
   -- Хе, хе... да, дѣйствительно... Неугодно ли, милостивые государи, составить винтикъ?
   Трое изъ нашей компаніи съ явнымъ удовольствіемъ поднялись съ мѣстъ и направились съ своими чашками въ другія комнаты. Хотѣлъ было присоединиться къ нимъ и Алексѣй Ивановичъ и, кажется, тоже съ удовольствіемъ, но, вмѣсто того, нерѣшительно потоптался, похлопалъ Игнатія Васильевича по плечу и ласково назвалъ его "баснописцемъ". Меня поразило несоотвѣтствіе дружеской улыбки, сдѣланной Игнатіемъ Васильевичемъ, съ тою болѣзенною гримасой, которая мимолетно пробѣжала по его лицу.
   -- Останьтесь, Алексѣй Ивановичъ, разскажите намъ что-нибудь интересное, -- сказала Нина Аркадьевна, располагаясь въ креслѣ.
   -- Но какже безъ четвертаго?-- возразилъ податной инспекторъ.
   -- Ничего, сыграютъ съ открытымъ. Вы, m-r Раичъ, конечно, не станете винтить?
   Раичъ... Но объ этомъ господинѣ по преимуществу необходимо разсказать. Онъ былъ человѣкъ новый въ нашемъ губернскомъ городѣ. Говорили, что у него прекрасное имѣніе, лишь отчасти разстроенное невыгоднымъ контрактомъ съ крестьянами; затѣмъ говорили, что онъ семь лѣтъ провелъ въ ссылкѣ. Жилъ онъ теперь странно и глухо; почти нигдѣ не бывалъ, никого не принималъ,-- впрочемъ, имѣлъ собственный экипажъ и одѣвался щегольски. Онъ былъ молчаливъ до неприличія, а иногда до неприличія рѣзокъ и вообще не обладалъ пріятными въ общежитіи качествами. Однако, ему все это прощалось, отчасти оттого, что онъ былъ богатъ и вновѣ, отчасти за интересное прошлое, главнымъ же образомъ -- за его дѣйствительно замѣчательное лицо. Вообразите себѣ почти голый черепъ, уста безъ улыбки, безукоризненно правильныя черты и мрачный, пристальный, холодный взглядъ. Чувствовалась въ этомъ лицѣ какая-то крупная, насильственно скованная сила, и эта сила невольно внушала уваженіе мужчинамъ и волновала самыхъ безпардонныхъ женщинъ. Конечно, можетъ быть, и оттого, что къ нему не привыкли, что рѣзкіе штрихи его фигуры еще не обтерлись въ безпрестанномъ вращеніи по клубамъ и гостинымъ, что нивеллирующій лакъ губернскаго общежитія еще не успѣлъ облицевать его. Онъ появился у насъ три года тому назадъ, изъ которыхъ мѣсяцевъ шесть, во время голода, пропадалъ неизвѣстно гдѣ.
   И такъ, Раичъ молча взглянулъ на Нину Аркадьевну и затѣмъ, повернувшись къ Игнатію Васильевичу, спокойно произнесъ:
   -- Вы изволили остановиться на словахъ: вотъ недалеко ходить?
   Тотъ растерянно взмахнулъ бровями и притворился, что не слышитъ.
   -- Кофейку бы намъ еще, Нина Аркадьевна,-- сказалъ онъ.-- Алексѣй Ивановичъ, разскажите, въ самомъ дѣлѣ, что-нибудь интересное.
   -- Что же, развѣ посплетничать?-- отвѣтилъ податной инспекторъ.
   -- Но у васъ большой запасъ наблюденій,-- быстро и внушительно перебила его Нина Аркадьевна, -- вы открывали столовыя, спасали, поднимали духъ, бодрость, вѣру въ добро...
   Вдругъ лицо Раича выразило неописуемое отвращеніе.
   -- Вы изволили остановиться на словахъ: вотъ не далеко ходить?-- повторилъ онъ, снова обращаясь къ Игнатію Васильевичу.
   Хозяйка переглянулась съ Алексѣемъ Ивановичемъ и едва завѣтно повела плечами; тотъ смѣшливо скривилъ ротъ. Странное дѣло! Въ чертахъ добрѣйшаго Игнатія Васильевича я опять подмѣтилъ страданіе.
   -- Вы наете Грачи, рощу за городомъ?-- вскрикнулъ онъ даже съ какимъ-то отчаяніемъ, стараясь не смотрѣть на жену.-- Ну, такъ вотъ-съ: я боюсь этого мѣста. Вѣетъ чѣмъ-то, тоска въ этомъ пейзажѣ, тайна-съ. Вы думаете, случайность, что не проходитъ пяти лѣтъ, какъ кто-нибудь либо застрѣлится, либо удавится въ этой рощѣ? Врядъ ли случайность. Легко, конечно, смѣяться, но есть мистическія мѣста, есть-съ!... Я, душенька, пойду распоряжусь насчетъ кофе.
   Послѣднія слова Игнатій Васильевичъ проговорилъ точно опомнившись и тотчасъ же выбѣжалъ.
   Нина Аркадьевна молчала, насупивъ брови; податной инспекторъ безпечно замурлыкалъ и еще больше сталъ походить на кота. Я чувствовалъ себя неловко.
   -- Вотъ вамъ результатъ деревенской жизни!-- сказала, наконецъ, Нина Аркадьевна, болѣе обращаясь къ Раичу.-- А какъ меня винили, когда, десять лѣтъ назадъ, я оставила Игнатія Васильевича одного и переѣхала для воспитанія дѣтей въ Москву. Я не спорю, дѣятельность въ народѣ необходима, но дайте же свободно дышать, дайте общество, средства, возможности. И, притомъ, не въ такой же деревнѣ жить, какъ наша. Представьте, уединенный хуторъ; кругомъ степь; рѣка въ двухъ верстахъ, за рѣкою лѣса и опять степь. Лѣтомъ ничего себѣ; весною даже хорошо. Но Игнатій Васильевичъ пріобрѣлъ вкусъ къ самымъ ужаснымъ временамъ года. Возвратившись изъ Москвы, я руками всплеснула. Вѣтеръ, дождь, ненастье или свирѣпая вьюга, а онъ въ восторгъ. Уходитъ, уѣзжаетъ, запирается въ своемъ кабинетѣ, -- крыша гремитъ, въ трубѣ воетъ, ставни хлопаютъ. И вы думаете онъ охотникъ, хозяинъ, культурный дѣятель, наконецъ? Да, всего было понемногу, а кончилось... видите чѣмъ? Право, я боялась душевной болѣзни. У него вошло въ потребность раздражать нервы разнымъ вздоромъ. Въ крышахъ развелъ семейство совъ. Въ осеннія ночи ходилъ въ развалившійся кирпичный сарай... говорить, какая-то особенная музыка вѣтра. Но чего я суевѣрно боялась -- это его одинокихъ прогулоъ къ рѣкѣ. Тамъ есть плёсъ,-- называютъ его Ѳединымъ,-- по-моему самое обыкновенное мѣсто, какъ и вотъ эти Грачи, но когда-то тамъ провалился конюхъ его отца вмѣстѣ съ табуномъ лошадей, и вотъ Игнатій Васильевичъ все чаще сталъ уходить туда и возвращался на себя не похожій. Въ первые годы нашей деревенской жизни объ этомъ плёсѣ помину не было: весело дѣлалась трезвая, культурная работа. Послѣ явились "независящія обстоятельства"... потомъ странности, парадоксы, скептическое отношеніе къ общественности, истерическое настроеніе. Вотъ тутъ-то, между прочими раздраженіями, понадобилось намъ вспомнить и это старое происшествіе, увидѣть въ немъ какое-то memento mori. О, до чего я страдала, возвратившись изъ Москвы въ деревню! Повѣрите ли, я хотѣла оставить Игнатія Васильевича, бѣжать, всецѣло отдать себя какому-нибудь общественному предпріятію,-- дѣвочки мои были уже въ институтѣ. Но вотъ при немъ скажу,-- она указала на податного инспектора, который въ это мгновеніе даже зажмурился отъ удовольствія,-- онъ меня спасъ, онъ напомнилъ мнѣ мои обязанности. Мы напали на Игнатія Васильевича, убѣждали, доказывали... убѣдили, наконецъ, переѣхать въ городъ и поступить на службу. Службу посовѣтовалъ N.,-- она назвала знаменитаго психіатра.-- Я знаю, меня нѣкоторые обвиняютъ. И будто я испугалась его увлеченія Толстымъ и что раздастъ имѣніе. Какой вздоръ! Во-первыхъ, имѣніе давно перешло во мнѣ и, во-вторыхъ, Игнатій Васильевичъ болѣе раздражалъ Толстымъ свои нервы, нежели умъ, такъ же, какъ музыкой вѣтра въ сараѣ... Насилу-то я ожила. Я успѣла здѣсь, съ помощью Алексѣя Ивановича, осуществить кое-что. Вотъ познакомимтесь ближе, m-r Раичъ: право же, я не совсѣмъ похожа на губернскую даму. Алексѣй Ивановичъ слишкомъ скромный человѣкъ... Другъ мой, не перебивайте меня; всегда скажу, что вы вводите въ заблужденіе вашею внѣшнею безпечностью. Но вы, m-r Раичъ, сойдитесь и съ нимъ, оцѣните его,-- увѣряю васъ, пріобрѣтете союзника на все серьезное.
   Нина Аркадьевна остановилась и, съ преувеличенно любезною улыбкой, въ которой сквозило, однако, затаенное безпокойство, взглянула на Раича. Но онъ упорно молчалъ. Тогда я замѣтилъ, какъ затрепетали углы ея губъ и въ глазахъ мелькнуло выраженіе непритворной горечи.
   -- У насъ, конечно, собираются и не серьезные люди. Вотъ, напримѣръ, играютъ въ карты,-- произнесла она упавшимъ голосомъ.-- Но, вѣдь, безъ компромисса невозможно. Въ наше съ вами время, m-r Раичъ, это-то и забывали, что безъ компромисса невозможно.
   -- Компромиссъ компромиссомъ,-- вмѣщался съ несвойственною ему живостью податной инспекторъ,-- но въ нашей подлой дѣйствительности столько мрази, запаховъ и проблемъ, что ей-Богу же надо и развлечься. Самъ Бѣлинскій отдыхалъ за преферансомъ.
   Нина Аркадьевна покраснѣла.
   -- И это...-- нерѣшительно выговорила она.
   Горничная внесла кофе, а за нею появился Игнатій Васильевичъ.
   -- Мазараки пріѣхали,-- сказалъ онъ Нинѣ Аркадьевнѣ и съ напускною развязностью добавилъ:-- каковъ нашъ Владиміръ Петровичъ: безъ трехъ въ маленькомъ шлемѣ остался!
   -- Не можетъ быть!-- воскликнулъ, вскакивая съ мѣста, податной инспекторъ и устремился къ игрокамъ. Нина Аркадьевна еще разъ взглянула на Раича,-- какое смущеніе и вмѣстѣ какой вызовъ сказались въ этомъ взглядѣ!-- и пошла встрѣчать Мазараки.
   Насъ осталось трое. Въ каминѣ, попрежнему, горѣлъ огонь. Игнатій Васильевичъ подозрительно взглянулъ въ дверь, притворилъ ее, потомъ потушилъ лампы и, погрузивши такимъ образомъ комнату въ полумракъ, подсѣлъ къ намъ.
   -- Такъ-то вотъ лучше,-- прошепталъ онъ, лукаво подмигивая и потирая руки. Раичъ серьезно кивнулъ ему головою.
   -- Теперь съѣзжаться станутъ,-- продолжалъ Игнатій Васильевичъ тѣмъ же интимнымъ полушепотомъ,-- сначала: "тыръ-тыръ-тыръ"... все сплетни, да какъ поднять агрикультуру, потомъ музыка... это я люблю издали; потомъ госпожа Селезёнкова споетъ... а тамъ и ужинъ... Хе, хе, а мы вотъ посидимъ до ужина въ потемочкахъ... въ забвеніи!
   -- Вы изволите говорить, въ Грачахъ регулярно происходятъ самоубійства?-- спросилъ Раичъ.
   -- Ага, васъ это интересуетъ?-- подхватилъ Игнатій Васильевичъ.-- Да-съ, очень регулярно. И нельзя-съ. Вы только подойдите къ рощѣ, тотчасъ же заноетъ сердце. Стоитъ на обрывѣ, по опушкамъ сосны, внизу мрачный прудъ, кругомъ жидкія поля, пески, кустарникъ... Нѣтъ, существуютъ такія мистическія мѣста. Знаете, что я вамъ доложу?-- въ нѣдрахъ природы скрыто великое страданіе. Вы полагаете, ей какъ съ гуся вода губить, разлагать, и дѣйствовать... и зачѣмъ, зачѣмъ? Ахъ, милостивые государи, еслибъ какъ съ гуся вода, она бы безпрерывно ликовала. Анъ не и ликуетъ! Вѣтеръ жалобно плачетъ, обнаженный лѣсъ содрогается отъ стенаній, осеннія тучи исходятъ слезами... О чемъ же, о чѣмъ?... Вы скажете: эта ипохондрія находить на нее временами... Вѣрно-съ; но мѣста, о которыхъ я говорю, круглый годъ ужасны. Все равно какъ человѣчество. Сколько страданій! Весь внутренній смыслъ его существованія напоенъ ядомъ... да-съ, а глядишь -- они ликуетъ себѣ, влюбляется, плодится, поетъ, пляшетъ. И только прозорливѣйшіе знаютъ, что это сонъ, тщета, тѣнь отъ бѣгущаго дыма, что страшно жить.
   -- Да-съ, милостивые государи, истина въ томъ, что страшно жить,-- и Игнатій Васильевичъ неожиданно всхлипнулъ.-- Нина Аркадьевна, конечно, съ своей точки зрѣнія... Алексѣй Ивановичъ тоже... Перевезли вотъ меня... служу... Гм... гм... О чемъ бишь? Ага! съ человѣчествомъ тоже случается всеобщая ипохондрія, ноябрь. Вообразите вы глушь и темень среднихъ вѣковъ, костры, разбои, пытки, злодѣйства, походы дѣтей въ Палестину; или еще ближе -- какую-нибудь традцатилѣтнюю войну: люди дичали и бродили въ лѣсахъ, не убранные трупы валялись по дорогамъ, волки рыскали въ опустѣвшихъ деревняхъ... Но это прошлое; вообразите теперь грядущее, то, что предсказано въ откровеніи Іоанна и что сбудется, сбудется... Вотъ что произойдетъ не ныньче, завтра. Храмы, галлереи, дворцы -- въ развалинахъ; чудеса искусства -- въ дыму пожаровъ, и всюду опьяняющій запахъ крови, расторгнутыя связи, разнузданныя страсти. Взрывы, выстрѣлы, зловѣщій грохотъ барабановъ... Народъ на народъ, классъ на классъ, брать на брата... И съ какими дьявольскими средствами истребленія!... Тогда-то восплачетъ земля голосами обезчещенныхъ женщинъ, замученныхъ дѣтей, осиротѣлыхъ старцевъ... Въ семьдесятъ первомъ году это грядущее слегка отдернуло завѣсу, глянуло на насъ кровавымъ своимъ окомъ... Но глупые тѣмъ-то и глупы, что смѣлы: никто не оледенѣлъ отъ ужаса, никто не опомнился. Будетъ имъ за это ноябрь, тридцатилѣтній, столѣтній!...Хе, хе, вамъ смѣшно, что совѣтникъ русской службы дерзаетъ пророчествовать? Ничего-съ, всякое случается. Но не въ томъ дѣло. Кто это сказалъ Пушкину, что природа равнодушная? Хе, хе, равнодушная!... Или еще толкуютъ: природа, молъ, зеркало человѣка; что въ человѣкѣ, то и въ ней; она, молъ, только отражаетъ его настроеніе. Отчего же, какое ни будь у меня настроеніе, а въ Грачахъ я самъ не свой отъ тоски? Впрочемъ, что тамъ Грачи! Ступайте въ степь позднимъ лѣтомъ, или, въ ясный осенній денекъ, на скошенныя поля... Бывали? Тишь эта, беззвучность, печаль... Пыль пробѣжитъ столбомъ на горизонтѣ... Журавлиная стая протянетъ въ прозрачныхъ небесахъ... Одинокій путникъ обозначится вдали... Плакивалъ я, милостивые государи, надъ этою картиной!... Или случалось ли вамъ быть въ лѣсу тихимъ октябрьскимъ утромъ? Случалось ли прислушиваться къ этимъ воздыханіямъ, къ этому предсмертному лепету, видѣть эту резиньяцію, хватающую за сердце?... Листикъ, какой-нибудь золотой листикъ съ березы вдругъ надломится на омертвѣвшемъ стебелькѣ и, покачиваясь въ воздухѣ, падаетъ тихо, тихо... То-то вотъ и оно-то!-- Игнатій Васильевичъ опять всхлипулъ и громко высморкался. А что касательно связи человѣка съ природой, тутъ не вліяніе, не отраженіе, но самостоятельная жизнь въ обоихъ и тайное созвучіе. Да какое созвучіе! Страдальческое сердце такъ и льнетъ къ этимъ вотъ страдальческимъ пейзажамъ! Одни ли Грачи?... Народъ понимаетъ это: вотъ, говоритъ, недоброе мѣсто. И, глядишь, точно: въ этомъ недобромъ мѣстѣ если не совершилась трагедія, такъ, будьте увѣрены, совершится. И трепетно бываетъ, милостивые государи, когда своимъ собственнымъ глазомъ, еще безъ всякой предварительной молвы, набредешь на такое мѣсто. Точно заглянешь въ лицо Изиды, по ту сторону "вещей"... Содрогнешься отъ ужаса.
   Раичъ кивнулъ своимъ обнаженнымъ черепомъ.
   -- Ага!-- съ живостью продолжалъ Игнатій Васильевичъ, несмотря на свое возроставшее возбужденіе, замѣтившій этотъ сочувственный кивокъ,-- вы, значить, испытали это, знаете? А они говорятъ -- мистицизмъ!... Я несчастенъ этимъ огульнымъ непониманіемъ... Я мучаюсь, хочу доказать имъ... Я смѣюсь въ лицо ихъ знаменитостямъ, психіатрамъ, цѣлителямъ... Я молю ихъ объ одномъ: свободу, дайте мнѣ свободу... и хоть немножечко любви!... Ага! имъ это невыгодно,-- я мѣшаю имъ... Ну, хорошо, лечите же отъ мистицизма, будемъ служить, притворяться, подписывать бумаги...
   

II.

   -- Но не въ этомъ дѣло. Было мнѣ восемнадцать лѣтъ. Выключили меня изъ Петербургскаго университета, право, ужь не помню за что, и препроводили къ отцу, на исправленіе. Первый разъ въ жизни, если не считать ранняго дѣтства, провелъ я тогда зиму въ деревнѣ... И полюбилась мнѣ зима. Начиная съ того, когда вдругъ выпадетъ молодой снѣжокъ и въ комнатахъ станетъ свѣжо, ясно, бѣло, а въ душу такъ и хлынетъ какая-то волнующая сила,-- начиная вотъ съ этого, и потомъ -- янтарныя зори, скрипъ саней по морозцу, серебряные, тихіе лѣса... А вьюги!-- влюбился я въ нихъ. Крутитъ, мететъ, воетъ,-- то ли дѣло быть въ полѣ, испытывать эти колючія ощущенія опасности, одиночества, чувствовать близость ревущей гдѣ-то около тебя смерти! Однако, дѣло не въ томъ. Надо вамъ сказать, мой покойный отецъ изрядно зашибалъ. Вотъ ѣдетъ онъ разъ на базаръ, верстъ за двѣнадцать,-- кажется, нужно было продать какой-то хлѣбъ. Уѣхалъ и нѣтъ его. Настали сумерки -- нѣтъ! А погода понесла съ самаго обѣда и къ ночи разыгралась въ настоящую. Тоска меня взяла... до слезъ. Я-таки любилъ моего старика. Домашніе тоже безпокоятся, но все говорятъ: ночуетъ Василій Кирилловичъ. Я же зналъ отца: какъ только попадетъ ему въ голову, ни за что не ночуетъ, а въ базарномъ селѣ, съ купцами и съ мелкими помѣщиками, онъ обязательно напивался. Простъ былъ въ своихъ знакомствахъ. Вотъ пробило десять часовъ, выхожу на крыльцо, вижу -- адъ. И потянуло меня, милостивые государи, въ этотъ адъ, помимо даже того предлога, что жаль отца. Надѣлъ я яолушубчикъ, валенки, башлыкъ,-- все тайно отъ тетушки, которая замѣняла намъ покойницу мать,-- и отправился въ конюшню, къ закадычному другу моему Ѳедькѣ. "Ѳедя, говорю, отецъ погибаетъ; коли ты не трусъ, поѣдемъ разыскивать". Вмигъ осѣдлали мы лошадей, у меня былъ отличный меренокъ Пимка,-- и отправились въ походъ. То-то жестокость юности: я и не подумалъ предупредить тетушку.
   Сдѣлаю отступленіе. Отецъ мой былъ богатъ. Въ то время ему принадлежали два имѣнія и отличный конный заводъ. Мы жили въ томъ имѣніи, что побольше; въ маленькомъ, за рѣкою, въ степи, былъ устроенъ хуторъ. Это все, что у насъ теперь осталось, то есть не у меня, но дѣло не въ томъ. Весною на хуторъ перегонялись табуны, а въ началѣ зимы, какъ только станетъ рѣка, ихъ пригоняли обратно. Излагаю вамъ эти подробности для ясности разсказа. И еще прибавлю для ясности: мой другъ Ѳедька былъ прелестнѣйшій паренекъ. Знаете, этакій дѣвушникъ, лихачъ-кудрявичъ, смѣльчакъ, и, къ тому же, нѣжное и преданное сердце. Размѣется, я дружилъ съ нимъ въ секретѣ. Отецъ держался хотя и просто, но на счетъ мужиковъ выработалъ себѣ понятіе опредѣленное. Точь-въ-точь какое нынѣ распространено. Обыкновенно я бѣгалъ къ моему другу по ночамъ, когда отецъ ложился спать, и вотъ тутъ-то бывали у насъ восхитительные часы. Во-первыхъ -- сказки, осенью -- посидѣлки, сговоры, свадьбы. Въ довершеніе, были у насъ и "сударки" въ деревнѣ, но, смѣшно сказать, ей-Богу, платоническія. Вѣдь, деревня гораздо цѣломудреннѣе, чѣмъ о ней думаютъ разные цѣломудренные люди.
   И такъ, мы пустились въ путь. Надо сказать, главная наша задача была въ томъ, чтобы добраться до рѣки. Базарное село стояло вверхъ по ея теченію, и доберись мы до рѣки, сбиться было почти невозможно: справа -- крутой берегъ, на дуговой сторонѣ -- лѣса. Правда, такимъ путемъ до села насчитывалось добрыхъ восемнадцать верстъ, но прямая дорога пролегала чистымъ полемъ и съ ней мы легко могли сбиться. Признаюсь, садясь на коня, я одно мгновеніе поколебался: слишкомъ ужь грозно гремѣла буря по желѣзнымъ крышамъ усадьбы. Но когда мы выѣхали за усадьбу и, намѣтивъ направленіе вѣтра, быстро стали удаляться въ бушующее поле, не могу выразить, какъ мнѣ сдѣлалось жутко и сладко. Кругомъ никакихъ признаковъ человѣческой жизни. Въ сѣдой мглѣ метели рисуются странныя очертанія, знакомая мѣстность преображена во что-то несбыточное. Вьюга голоситъ; снѣгъ бьетъ сплошною тучей въ лицо или вдругъ утихаетъ; пристально устремленному въ пространство взгляду чудятся какіе-то просвѣты, горы, лѣса. Минутъ десять провожалъ насъ отъ дома равномѣрный, торжественный гулъ,-- вѣрите ли, въ этомъ гулѣ чувствовалось какое-то дружелюбное напутствіе: это шумѣлъ нашъ старый садъ; но потомъ все пошло новое, внезапное и чужое. Ахъ, до чего такъ называемая дѣйствительность бываетъ не похожа на себя! Соломенная вѣшка, курганъ, межа, заросшая бурьяномъ, одинокій стогъ сѣна представлялись мнѣ вовсе не въ томъ значеніи, какъ въ обыкновенное время... Гдѣ мы ѣхали, сколько часовъ ѣхали,-- право, невозможно отвѣтить. Въ направленіи своемъ мы сбивались нѣсколько разъ. Вѣтеръ вертѣлъ со всѣхъ сторонъ. Сначала мы заговаривали съ Ѳедькой, и, насколько помню, о самыхъ постороннихъ вещахъ; покурили подъ стогомъ, посмѣялись даже, когда лошадь подъ Ѳедькой споткнулась и онъ упалъ въ сугробъ. Но съ теченіемъ времени совершенно замолкли и только поторапливали коней. Куда?-- мы сами не знали. Я отдалъ повода и неутомимый Пимка добросовѣстно мѣсилъ снѣгъ, лишь изрѣдка навастривая уши и подымая морду. Но что онъ идетъ куда слѣдуетъ, было очень сомнительно. Напротивъ, ясно было, что мы дѣлаемъ запутанные зигзаги. Вѣтеръ билъ намъ и въ глаза, и въ одну щеку, и другую, и даже въ спину. И сообразно съ этимъ круговращеніемъ мѣнялись голоса вьюги. То безъ конца тянулась жалобная, безпомощная, надтреснуто-звенящая нотка, то вырывался яростный, сердитый визгъ, то наступалъ какой-то зловѣщій, негромкій, живой шорохъ. И вдругъ опять равномѣрно-кипящій гулъ, но на готъ разъ безъ всякаго дружелюбія... Вотъ тутъ-то меня и схватило за сердце.
   -- Это, вѣдь, насъ къ саду прибило?-- кричу я Ѳедькѣ, хотя и слышу, что гулъ совсѣмъ не такой. Ѳедька молчитъ; ѣдемъ. Мгла впереди насъ начинаетъ темнѣть, складывается въ какія-то очертанія; шумъ возрастаетъ и, безъ преувеличенія скажу, становится ужаснымъ.
   -- Лѣсъ шумитъ на островахъ, -- кричитъ Ѳедька,-- рѣка!
   Теперь мы были почти въ безопасности, но я нисколько не обрадовался. Напротивъ, вся моя безпечность пропала; какой-то странный трепетъ охватилъ меня; предчувствіе чего-то страшнаго овладѣло душою... И все отъ того шума.
   Ѳедька подъѣхалъ ко мнѣ вплотную.
   -- Давай поѣдемъ на хуторъ, а то лошади притомились,-- сказалъ онъ,-- я тутъ съ завязанными глазами найду дорогу. А на хуторѣ либо дождемся утра, либо смѣнимъ лошадей.
   -- Поѣдемъ, куда знаешь,-- отвѣтилъ я и послѣдовалъ за нимъ. Мы спустились въ долину; вѣтеръ вокругъ насъ утихалъ. Разнообразные голоса замолкли и тѣмъ страннѣе было слышать трагическій гулъ лѣса. Разсвѣтъ, должно быть, близился; я могъ ясно различать Ѳедькино лицо. Тоска моя все прибывала... Мы ѣхали какимъ-то кустарникомъ, потомъ пошелъ камышъ. Вдругъ пустынная поляна открылась передъ нами. Вообразите круглый, обширный плёсъ, похожій на озеро, окруженный со всѣхъ шторокъ высокимъ осинникомъ и ольхою. Озеро было сковано льдомъ, а на льду лежала ровная, пушистая, мертвая пелена снѣга. Только и всего, но меня такъ и пронзило. Чѣмъ-то невыразимымъ повѣяло на меня отъ этой блѣдной поляны, затерянной въ мрачномъ лѣсу, отъ этой печальной тишины, отъ кладбищенскаго спокойствія. Лѣсъ весь курился снѣжною пылью... Въ немъ совершалось нѣчто чрезвычайное. Я не могу передать вамъ странную выразительность его стенаній, его угрожающаго ропота, рыдающихъ, всхлипывающихъ звуковъ. И вдругъ... Ага! вы опять не повѣрите, но я вамъ говорю правду, правду!... Вдругъ въ чащѣ раскатился иной гулъ,-- топотъ, ржаніе, трескъ и отчаянный крикъ о помощи... Въ то же время, ровная гладь плёса заколебалась въ моихъ глазахъ; въ мутномъ воздухѣ произошло какое-то смятеніе.
   -- Слышишь?-- прошепталъ я Ѳедькѣ.
   -- Жутко, Игнатій Васильевичъ,-- отвѣтилъ онъ. Нижняя челюсть тряслась у него какъ въ лихорадкѣ. Самъ не свой отъ страха, я еще разъ обвелъ взглядомъ окрестность. Бѣлая, молчаливая поляна; кругомъ стѣна деревьевъ, голыя вершины которыхъ точно дымились, только и всего... Да, милостивые государя, кромѣ тѣхъ тайнъ природы, о которыхъ хлопочутъ въ лабораторіяхъ, у ней есть и другія тайны; есть мѣста, звуки и очертанія, въ которыхъ трагическая сущность такъ называемой матеріи обнаруживается съ изумительною очевидностью. Я это понялъ тогда, я это почувствовалъ.
   Однако, дѣло не въ томъ. Не буду говорить о томъ, что мы, словно сговорившись, пустились вскачь, благополучно достигли хутора и такъ далѣе. Дѣло въ томъ, что, спустя полгода, я совершенно охладѣлъ къ своему другу. Вотъ что случилось... Или, нѣтъ, погодите, отвѣтьте мнѣ, можно ли помирить порядокъ и процвѣтаніе общежитія съ состраданіемъ, съ жалостью, съ любовью? Какая мечта, милостивые государи, какая иллюзія!... Ага? вы опять киваете головою?... Одно время я, дѣйствительно, увлекался,-- я думалъ, можно измѣнить человѣчество, измѣнить его путь, облагородить тотъ историческій процессъ, въ которомъ отливаются его формы. Смѣйтесь! Я мечталъ, что "на землѣ миръ и въ человѣцѣхъ благоволеніе", а если до сихъ поръ все напротивъ, такъ это оттого, что исторія семь тысячъ лѣтъ кряду все ошибалась... Теперь я не мечтаю, не увлекаюсь. Теперь я знаю, что въ самой природѣ существуетъ этотъ трагическій разладъ, что самый корень существованія зараженъ ядомъ безсмыслія, что примиренія нѣтъ нигдѣ, нигдѣ... даже въ смерти. Что такое смерть? Ахъ, милостивые государи, это, вѣдь, переходное состояніе, не болѣе! Некуда дѣться сознанію, некуда, и вотъ почему страшно жить и страшно умирать. Еслибъ имѣть утѣшеніе нирванны... Но ея нѣтъ, не можетъ быть, не будетъ. Впереди несомнѣнная вѣчность, и это самое горькое и самое вѣрное, что только можно придумать.
   -- Я въ это не вѣрю,-- внезапно проговорилъ Раичъ съ кривою усмѣшкой.
   -- Ага! вы, значить, не боитесь смерти?-- спросилъ Игнатій Васильевичъ, понижая голосъ до шепота и съ любопытствомъ заглядывая Раичу въ глаза. Потомъ разсѣянно улыбнулся и добавилъ:-- Я вамъ завидую.-- И еще добавилъ послѣ непродолжительнаго молчанія: -- Сколько разъ я хотѣлъ умереть и не могъ, но вы... застрѣлитесь?
  &