# Профессор

Артемий Ильич Ершов

APT. ЕРШОВ


ИЗБРАННОЕ


НОВОСИБИРСКОЕ

КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

1954


## ПРОФЕССОР


1


Прежде чем согласиться на эту поездку, профессор Букреев долго стоял перед картой своего края и смотрел на ничем не примечательную точку, которой было обозначено районное село. Ему казалось, что эта точка лежит где-то за пределами досягаемости: это даже не тайга, а за тайгой, за снежными равнинами.

Профессору казалось, что там и жилья нет... На карте белое пятно, уходящее куда-то на север.

Он не решался на эту поездку по двум причинам. Прежде всего он никогда не бывал в районах и не представлял себе, что он там будет делать. А главное -- поездка будет безусловно бесцельной. Она оторвёт его от большой и нужной работы в консерватории и, кроме того,-- кому нужна в "этой точке" его скрипка? Туда нужен баян, может быть балалайка. А скрипка? Правда, с профессором должны были поехать певицы Мартиросян и Шкулева, бас Марков и пианист Жора. Шкулева поёт народные песни. Марков мог "выехать" на сатирических песенках Даргомыжского, а Мартиросян? Тут профессор остановился. Мартиросян ехала с камерным репертуаром. Но у Мартиросян был текст и прекрасное колоратурное сопрано. Таких деревня любит, если даже не поймёт. А что может дать деревне он -- профессор Букреев-скрипач, у которого в репертуаре вещи для глубокого индивидуального восприятия?

-- Нет! -- решительно тряхнул головою профессор.-- Мои нюансы и музыкальные пассажи никому там не нужны. Не поеду.

И всё же под давлением влиятельных для него людей профессор Букреев согласился поехать в район. Одним сереньким утром он оказался на маленькой железнодорожной станции, от которой бригада артистов должна была ехать на лошадях.

На профессора поверх пальто надели широкий и длинный тулуп с огромным воротником, от которого сразу запахло мокрой шерстью. Профессор запрятал ноги в негнущиеся пимы и втиснулся в кошеву рядом с пианистом. Ему было смешно от собственной неповоротливости, невозможности делать движения в узкой кошёвке.

Возница -- невзрачный старичок с широкой бородой и подстриженными усами -- заботливо подоткнул полы тулупов, накинул на ноги кошму, застегнул единственную пуговицу своего рыжего тулупа, по-молодому сел в передке. Лошади были запряжены гусем. На молчаливое удивление профессора простуженным баском он сказал:

-- Убродна дорога... Не разъедешься на паре-то...

Трудность дороги не испугала, а скорее обрадовала профессора.

"Застрянем где-нибудь на пятом километре, лошади откажутся итти, и тогда можно будет вернуться назад к своим обычным занятиям",-- подумал он.

Но лошади бойко шли вперёд.


2


Когда скрылись занесённые снегом избушки пристанционного посёлка, профессора охватила неоглядная снежная пустыня без конца и края. Вокруг, насколько мог охватить человеческий взгляд, простиралась белая пелена, и трудно было определить, где сливается белёсое небо с земною гранью.

Начало клонить ко сну.

И сквозь дремоту профессору пришла мысль: а как можно было бы передать на скрипке эту беспредельность степи однообразной и однотонной, непреодолимой и тупой, как стихия. Начала уже складываться несложная мелодия, назойливая своей автоматической повторяемостью, гнетущая и успокаивающая, гипнотизирующая.

К вечеру на второй день неожиданно въехали в лес. По обе стороны дороги стояли огромные лапистые деревья со снежными шапками на ветвях.

Ночь в бору казалась чёрной. В верху лесного коридора узкой полосой тянулось небо с крупными и тяжёлыми звёздами.

Они приближались к полосе суровой тайги, урманам, где на сотни километров нет жилья, а на карте большое белое пятно, и что скрывается за ним?..

Город, железная дорога, театры, консерватория, всё это осталось где-то далеко, далеко...

Узкая дорога среди огромных деревьев, лес, хранящий страшную тайну, ведомую только одному ему...

Профессор крепко задремал. На глубоком нырке он проснулся и открыл глаза. В просвете между деревьев блеснули белые огни. Их было много, они выстроились в ряд, совсем как в городе.

-- Электричество? -- Профессор даже выполз немного из своего тулупа, чтобы убедиться, что всё это он видит не во сне, а наяву.

Возница повернулся и, как бы хвастаясь, заявил:

-- Мехпункт... Как у людей.

Лошади мягкой трусцой прошли мимо огней, и снова две стены лесного коридора поглотили едущих.

Электрические огни обескуражили профессора. Они рушили его представление о глухомани, тайге, о недосягаемости маленькой точки на карте.

Лошади ускоряли ход.


3


После утомительной дороги профессор попал в шумную, звонкоголосую компанию. Артистов окружила молодёжь. Парни и девушки перенесли их чемоданы, помогли освободиться от тулупов.

-- Только осторожнее,-- предупредил профессор парня, взявшею из передка футляр.-- Скрипка здесь.

Вслед за артистами в дом вошли и встречавшие.

-- Как мы рады, вы и представить себе не можете! -- грудным голосом несколько раз подряд повторила светловолосая девушка, вспыхивая румянцем.-- Просто заждались.

-- У нас уже гости из деревень съехались...-- радостно сообщил низенький, круглолицый, с большими мохнатыми ресницами паренёк.-- Истомились, ожидая вас.

Для профессора всё это было несколько необычным. Правда, он привык бывать в толпе своих поклонников, аплодировавших и пожимавших ему руки, благодаривших за искреннее наслаждение от игры на скрипке, но в большинстве это были скучные, трафаретные встречи, поздравления, слова, одинаковые, как штамп.

Здесь всё звучало по-другому. Люди искренне ждали от него чего-то большего, волнующего, такого, чего они ещё не слыхали, но что уже заранее предвкушали. Они готовы были оставаться с гостями всю ночь, говорить с ними, выспрашивать, смотреть им в глаза, пока не нашёлся какой-то человек, который сказал:

-- Товарищи! Люди устали с дороги. Им тоже отдохнуть надо.

И только тогда начали расходиться.

Оставшись один, профессор открыл скрипку. Нужно было дать ей "отдохнуть", отойти после мороза, иначе она могла закапризничать, отказаться играть завтра на концерте.

И скорее чутьём, чем глазами, он почувствовал, что со скрипкой что-то случилось.

Он быстро вынул её, осмотрел со всех сторон и тут только заметил, что головка скрипки дала небольшую трещину. В городе это легко поправимая вещь, но здесь...

Профессор почувствовал, как у него похолодело сердце.

-- Это означало, что на скрипке играть нельзя. Завтрашнее выступление невозможно.

Совершенно ясным стала бесцельность длительного, тяжёлого путешествия.

Профессору вспомнились горящие глаза молодёжи, с таким любопытством и нескрываемым желанием смотревшие на него вчера вечером.

-- Это значит -- обмануть их... И поверят ли они, что на скрипке нельзя играть? Отказ выступить на сцене они примут за обиду...

Профессор уснул только под утро. Проснулся от громкого разговора за дверью. Говорили об его испорченной скрипке. Видимо, об этом уже рассказали его коллеги по бригаде.

-- Значит, не будет? -- с волнением спрашивал чейто голос.

-- Очевидно, не будет.

-- А если другую достать?

И чей-то незнакомый голос ответил:

-- А где её достанешь? Да и будет ли он играть на чужой? У него скрипка своя, особая, очень дорогая.

-- И это знают,-- отметил профессор.

Ему не хотелось встречаться с обманутыми людьми. Но избежать встречи было невозможно.

Днём в клуб пришёл секретарь райкома партии. Это был среднего роста, плотный, до синевы бритый человек с пытливыми глазами и неторопливой речью.

-- Как же это у вас так случилось со скрипкой? -- спросил он.

Профессор развёл руками.

-- Нужен специалист. Так просто исправить её невозможно.

-- Есть тут одна скрипка,-- несмело заикнулся заведующий клубом.

-- Где? Какая? -- словно обрадовался секретарь.

-- На мехпункте, у бригадира Корсакова.

-- Хорошая?

-- А кто же её знает!

Секретарь посмотрел на профессора. Тот, поняв немой вопрос, ответил:

-- Боюсь, что бесполезно. Для концерта должна быть очень хорошая скрипка... Я бы сказал,-- замялся профессор,-- отличная скрипка. Именно, отличная.

Молодёжь загорелась желанием достать скрипку.

-- Мы на лыжах,-- сказала девушка.-- До мехпункта пятнадцать километров. Через три часа мы будем здесь.

Через каких-нибудь десять минут от клуба отходила группа лыжников. Их вела девушка-агроном.

-- Эта добьётся,-- улыбаясь, сказал секретарь.-- Её никакими расстояниями не остановишь.

До начала концерта оставались считанные минуты. Скрипки всё ещё не было. Профессор решил про себя, что сегодня он выступать не будет.

Артистическая уборная была сразу же за сценой. В маленькой комнатке становилось тесно. Артисты надели костюмы ещё у себя на квартире. Оставалось только подновить слой пудры, взбодрить причёску.

Мартиросян -- маленькая и очень полная -- оправляла тугое платье и, блестя камнями в серьгах, охала:

-- Только бы не было жарко на сцене... иначе я умру... Как вы думаете, профессор, не будет жарко?

Все были взволнованы, приподняты. Профессору казалось, что люди нарочно не говорят о его несостоявшемся выступлении и стараются не замечать его. Он почувствовал себя среди этих людей случайным и посторонним человеком, которого скоро попросят оставить уборную.

После первого звонка в комнатку буквально ворвалась девушка-агроном. Она несла бережно увёрнутую скрипку.

-- Вот... скрипка...-- запыхавшись, сказала она.-- Нет одной струны, но у вас, наверно, найдётся.

Профессор развернул одеяло. В нём была старая, обшарканная, почерневшая от неумелого обращения скрипка с разлохмаченными струнами, на каких играют трактирные музыканты, бедные студенты, школьники.

Профессор жалко усмехнулся.

-- Ну, как? -- В голосе девушки тревога, волнение.

Профессор стоял растерянный.

-- Что сказать? Разве это скрипка? Разве имеет право он -- профессор Букреев, лауреат многих конкурсов, имеющий стаж более чем двадцать лет игры на скрипке, участник лучших концептов на столичных сценах, выйти с деревянной чуркой вместо скрипки?

-- Она никуда не годится... Я не могу...

Он заметил в глазах присутствующих разочарование и, ему показалось, даже недоверие к себе. Ясно, что они рассматривали его отказ выступить на концерте, как каприз большого музыканта для такой публики. В глазах девушки-агронома он прочитал обиду, а может быть, слёзы. Парень, ходивший с нею за скрипкой, усмехнулся, и в этой усмешке послышалась ирония, неверие в способности профессора.

Профессор тронул смычком по струнам, глухое ворчание. Захотелось самому заплакать от обиды.


4


Первое отделение началось. Уже прошла на сцену Мартиросян. Поскучневший Марков стоял лицом в угол и что-то бубнил себе под нос.

Профессор понимал, что нужно было решать разом: отказаться, перенести стойко обидные взгляды, недоверие, обмануть ожидания молодёжи, плюнуть на тридцатикилометровый переход лыжников, уехать с чувством неудовлетворения или...

-- Ну, как, профессор? -- подошёл к нему пианист.

-- Что бы вы стали делать, если бы вместо рояля вам дали разбитую балалайку? -- огрызнулся профессор.

Пианист с пренебрежением бросил:

-- Для этой аудитории можно обойтись и балалайкой.

Со сцены вернулась радостная, какая-то светящаяся Мартиросян. Её провожали долгими аплодисментами.

Профессор на момент позавидовал ей и, сдерживая накипающий гнев на выходку пианиста, сказал, ник кому не обращаясь:

-- Для них нужно играть только на самых лучших инструментах. Но нужно уметь хорошо играть и на плохих.

Он взял несколько пассажей. Скрипка не звучала.

-- Можно объявлять, профессор? -- спросил конферансье и, не дожидаясь ответа, пошёл на сцену.

-- Выступает известный скрипач, лауреат всесоюзного конкурса скрипачей, профессор консерватории Сергей Никитич Букреев. Он исполнит...

Профессор вышел на сцену. Его встретили аплодисментами. Чувство неуверенности в себе снова охватило профессора. Не чувствовал он и аудиторию. Он видел в третьем ряду женщину в зелёном платье. У неё было ничего не говорящее и глубоко равнодушное лицо. Слева, на крайнем стуле, вытянув острый нос, словно принюхиваясь, чем пахнет со сцены, сидел исхудалый мужчина с завязанной щекой. Ещё мелькнуло розовощёкое, курносое лицо какой-то девушки.

Сдержанно поклонившись, он поднял скрипку к плечу. Зал почти мгновенно затих. Словно ветер сдул и аплодисменты и крики. Лица зрителей стали чересчур напряжёнными и серьёзными. Тишина казалась неестественной, как в кадре остановившейся кинокартины.

Профессор играл "Легенду" Венявского.

Скрипка звучала глухо и мелко. Не получалось полных, широких мазков, к которым привыкла его рука. Он пытался извлечь из скрипки невозможное. Он помогал ей движениями всего своего тела, делал всё, чтобы заставить инструмент заговорить, вдохнуть в него своё волнение.

Профессор кончил пьесу. Он был недоволен собою. Но зал ожил, зашумел, задвигался.

-- Неужели доходит? -- спросил сам себя профессор и заиграл канцонетту из концерта Чайковского, "Романс" Свенсена, "Менуэт" Моцарта.

Кланяясь в ответ на восторженные крики и аплодисменты, профессор увидел женщину в зелёном платье и не узнал её. Её глаза светились слезами, она порозовела и тянулась к сцене, как зачарованная. Мужчина слева сбросил мешавшую ему повязку, неистово аплодировал и что-то кричал. Розовощёкая девушка вскочила на ноги и обводила восторженными глазами зрительный зал.

Профессор закончил своё выступление "Цыганскими напевами" Сарасате,-- этим блестящим, требующим виртуозности пальцев, произведением. Ему стало казаться, что скрипка наконец-то подчинилась ему, стала послушнее и отзывается на страстное желание музыканта.

Только уходя со сцены, он почувствовал утомление. За его спиной гудел, бурлил, бесновался зрительный зал.. Профессор слышал эти крики восторга, и они подтверждали его чувство -- чувство победителя в чудовищной борьбе со скрипкой и больше с самим собою.

Из зала прибежала девушка-агроном.

Она схватила профессора за руки и жала, жала их. Она хотела что-то сказать, но не нашла слов. В её глазах профессор Букреев видел слёзы. Он обнял девушку, искренне и взволнованно сказал:

-- Не надо! Молчите! Спасибо вам, дорогая девушка... Спасибо всем им... Я приеду ещё. Я очень многое понял сегодня.

1941 г.