Ермолов Алексей Петрович
Кавказские письма (1816-1860)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   Ермолов А. П. Кавказские письма. 1816-1860.
   СПб.: ООО "Журнал "Звезда", 2014.
   

А. П. Ермолов

Кавказские письма

1816-1860

   

А. А. ЗАКРЕВСКОМУ

   Орел, 3 января 1816*
   * Пометы А. А. Закревского: "Получ[ено] 18 генв[аря]", "Отвеч[ено] 7 февр[аля]".
   Милостивый государь, Арсений Андреевич1!
   
   Приехав в Орел2, нашел я первое письмо Ваше, потом вскоре получил и второе, когда доставили Вы мне алмазные знаки3. Ваше превосходительство скорым просьбы моей исполнением доказали, что не забываете старых Ваших знакомых.
   Прошу заметить, как пишут к особам значащим, как, например, дежурному генералу Государя. Но я лучше стану попросту писать к старому приятелю и скажу от души, любезный и почтенный Арсений, благодарю тебя за исполнение моего поручения. Я заслепил глаза здесь алмазами; что за прекраснейший народ живет в провинциях! Я, как приехавши, налепил три свои звезды, так и думают, что я Бог знает что за человек. Насилу в 10 дней мог уверить, что я ничего не значу, и то божиться надобно было, и святых подымать. Я подорву кредит нашей братии, которая здесь пыль в глаза пускает. Надобно что-нибудь делать; а это не бесполезно.
   Поздравляю тебя, любезный друг, с новою должностию. Спасибо царю за добрый выбор. Не робей! Ты сладишь. Говори другим, а я тебя знаю. Все будет исправно. Искусный М[азепа]4 обращением своим всех приохотит заниматься и дело будет в порядке. Ты еще можешь поучить других. Из газет видел я обширность должности твоей, но с твоим трудолюбием, точностию и усердием к Государю Бог тебе поможет. Не измени, любезный друг, прежнему твоему доброму со всеми обхождению. Гордых бранят и бранят сильно. Ты меня разумеешь...
   Я живу покойно, но уже в 10 дней праздность мне наскучила. Много впереди времени, не отчаиваюсь привыкнуть к новому роду моей жизни. Долго, любезнейший друг, тебя не увижу, что крайне мне жаль. В Петербург не поеду -- боюсь дороговизны!
   Ожидаю нетерпеливо весны. Поеду на Кавказ. Болезнь гонит меня в дальний сей путь, но избавиться невозможно. Не забудь, любезный Арсений, о сем путешествии. Я уже давно не засыпаю. Случилось раз на дороге, но сделалось гораздо хуже и труба уже заливная5 плохо помогает. Надежда на воды, а где они лучше как на Кавказе?
   Поклонись от меня Коновницыну6 и поздравь. Порядочно его обработали. Видно привязан он к пышным титулам. Военный министр. Громкое дело!
   Поклонись от меня любезному Петру Федоровичу7, он наказывает меня своею деликатностью, я уже и писать к нему не смею.
   Завожу процесс с Мамоновым и исполню долг мой относительно до Петра Федоровича, которому столько обязан.
   Прилагаю письмецо к В. Р. Марченко8, попроси его, чтобы замолвил слово о Кутузове. Я боюсь, чтобы доброму сему и бедному человеку не дали худой аренды. Не думаю, чтобы можно было более его нуждаться.
   О ты, во власти которого все алмазы мира! Ты, украсивший меня оными и удививший ими отечество мое Орел, рассыпь блеск их и на брата моего Петра Николаевича9. Он взывает к тебе и ждет благотворного луча для со-грения груди его.
   Прощай! Люби по-прежнему
   преданнейшего Ермолова.

РГИА Ф. 660. Оп. 1. Д. 111. Л. 18-19 об.

   

А. А. ЗАКРЕВСКОМУ

   Орел, 28 февраля 1816*
   * Помета А. А. Закревского: "К сведению".
   
   Любезный и почтенный Арсений!
   Письмо твое получил. Одну вещь очень приятную сказал ты мне, что Рт[ищев] подал в отставку1. Это весьма хорошо, но для меня ли судьба сберегает сие счастие.
   Поистине скажу тебе, что во сне грезится та сторона и все прочие желания умерли. Не хочу скрыть от тебя, что Гренадерский корпус меня сокрушает и я боюсь его2. Всякий другой вместо него не столько бы страшил меня. Не упускай, любезный Арсений, случая помочь мне и отправить на восток; впрочем, как ты обязан наблюдать пользу, то я нимало роптать не буду, если определите туда человека способнейшего или полезнейшего, по пословице "всякие люди Богу надобны". Тогда останусь я там, куда судьба меня бросит. Так и быть!
   Уведомь, сделай дружбу, если что похоже будет на исполнение желания моего. Я не прошу тебя писать ко мне, ибо не хочу похищать у тебя время, которого и лишнего у тебя нет, и оно на полезнейшие занятия необходимо. Тогда только пиши, когда что до Грузии касаться будет.
   Вчера получил от тебя сообщение, что я исключен из списка гвардейской бригады3. Я отнюдь не удивился тому, ибо по порядку надлежало то сделать, когда занят я другою должностью и напрасно занимаю место, но я из сего вижу, что великий Таубе4 о том много хлопотал, ибо если бы случилось мне приехать в Петербург, я для него гость не самый приятный. Не удивляюсь я достоинствам знаменитого сего мужа. Меня именным указом не заставишь думать, что он похож на человека. Итак, я уже не принадлежу гвардейской бригаде. Но скажи мне, не потеряю ли я с тем мое жалованье из 6000 руб. Тогда я пропал и не буду иметь способов существовать на службе. Указ о моем жалованье дан такой, что я получаю его до тех пор, пока командую гвардейской бригадой.
   Тебе не может быть неизвестно, если дано повеление о прекращении его. Узнай под рукою, и если еще не дано, то не приводи на память. Я не буду знать, что делать, если лишусь его. Поступи с сим осторожнее! Военный министр, если узнает, не упустит одолжить меня, вспомня старую приязнь. Понимаешь!
   Недавно был здесь бесценный Сабанеев5, которого люблю я душевно за честные правила и благородные чувства. Мы с ним прожили три дня Масленицы. Вспомнили о разных прошедших происшествиях, о многом посмеялись и прожили весело. Я подговариваю его к Кавказским водам лечить ту болезнь, от которой употребляются заливные трубы, и которой живущие в Петербурге не избавляются. Сабанеев почти уже согласился, и тебя, если бы не занимала важная должность, не трудно, конечно, было бы согласить, если в тебе хоть малая есть признательность. Бойся Бога, до костей зараженный М[азепа]! Вить худо будет!!
   Поклонись от меня истинно почтенному Василию Романовичу6, которого я много весьма уважаю.
   К Розену7 недавно я писал. Каков провор? Выхлопотал жене знаки8. Не без труда, думаю, было. Великий механик. Какие, думаю, подвел пружины. Ожидаю, что вскоре несколько членов барклаевской фамилии того же добьются. Не худо! Очередь Дибича9 и товарища вашего Толя10. Что будет Розен просить Мишелю? Загадка! Прощай! Еще повторяю тебе, не пиши, не теряй напрасно времени. Разве что нужно уведомь.
   Доброму товарищу Ф. П. Желтухину мой поклон. Благородный и славный малый!

РГИА Ф. 660. Оп. 1. Д. 111. Л. 20-21

   

А. А. ЗАКРЕВСКОМУ

   Орел, 24 марта 1816*
   * Помета А. А. Закревского: "К сведению".
   
   Дабы не занимать тебя вздором и не отнимать время, которого, конечно, лишнего не имеешь, я в письме моем условился, чтобы ты не писал ко мне иначе как что-нибудь до меня касаться будет, и потому удивляюсь, что ты ни слова не сказал мне о том, что Волконский1 объявил мне высочайшую волю, дабы я приехал в Петербург. По получении сего я тотчас бы пустился в путь, но я весьма болен. Ко всем прежним и общим с тобою болезням присоединился еще и сильный ревматизм, так что несколько дней не только ходить, ниже не мог пошевелиться. Я писал бумагу к Волконскому по службе, что я болен и потому не выезжаю тотчас, но что гораздо прежде окончания отпуска моего приеду. Писал также и партикулярно. Боюсь, чтобы замедление мое мне не повредило. Я прошу тебя, почтенный Мазепа, употребить со своей стороны приличный способ к моему извинению. Ты великое мне сделаешь одолжение. На святой же неделе, невзирая ни на здоровье, ни на дорогу, я непременно выеду. Если же, к несчастью, мне не нужно уже будет ехать, то уведомьте меня, ибо я напрасно ехать и сделать для меня чувствительные издержки не хочу. Сделай дружбу, уведомь, что тебе скажет Волконский. Я успею еще здесь получить твое письмо. Не оставь просьбы моей в рассуждении извинения моего.
   Душевно преданный А. Ермолов.
   Отдай Калиостро2 записочку мою.

РГИА Ф. 660. Оп. 1. Д. 111. Л. 24

   

Р. И. ФОН ДЕР ХОВЕНУ

   Орел, 13 апреля 1816
   
   Любезный Роман1! Завтра выезжая отсюда в Петербург, хотел с тобою, как некогда с товарищем и сотрудником, проститься. По всем слухам, назначаюсь я в Грузию2. Бог знает, когда мы увидимся или увидимся ли когда-нибудь. Прошу, Роман любезный, сохранить ко мне прежнее твое, доброго приятеля расположение; расти детей, если не буду счастлив довольно, чтобы тебе быть полезным, буду заботиться о твоих ребятах и заступлю у них твое место. Учи их по возможности; годных людей нет лишних, и они всегда в цене. За добрых и хлопотать легко; у меня счастие нечеловеческое. Если голова уцелеет, не Грузией кончу -- не радоваться врагам нашим! Прощай.
   Верно любящий Ермолов.

Русская старина. 1876. Т. 17. С. 229

   

М. С. ВОРОНЦОВУ1

   С.-Петербург, 15 мая 1816*
   * Помета М. С. Воронцова: "Получ[ено] 13 (25) июня".
   
   Благодарю тебя душевно за портрет твой. Я получил его живши праздно в продолжительном отпуске моем. Нахожу его чрезвычайно похожим, и приятно мне было любоваться на старого товарища, брата, друга, чудеснейшего из человеков! Другое твое письмо получил перед отъездом моим из отпуска в Петербург, то есть в начале апреля. Сегодня видел приехавшего от тебя Муравьева. С нетерпением разрывал конверты на имя Закревского, думал найти что-нибудь для меня, но ты, любезнейший брат, ничего не написал ко мне, и мне очень жаль было. Я уже две недели в Петербурге, готовлюсь ехать в Грузию, где сделан я командующим. Вот, друг любезнейший, исполнившееся давнее желание мое.
   Боялся я остаться в Гренадерском корпусе, где бы наскучила мне единообразная и недеятельная служба моя. Теперь вступаю я в обширный круг деятельности. Были бы лишь способности, делать есть что!
   По справедливости могу назваться балованным сыном счастия. Если бы не корпус твой во Франции, едва ли бы получил я сие назначение; ибо ты, служа при наилучшем в том краю начальнике2, узнал землю и, конечно, более всех там полезен; между нами двумя нельзя делать выбора. Я первый уступаю тебе преимущество. Теперь я той страны житель. Вступаю в управление земли мне незнакомой; займусь родом дел мне неизвестных, следовательно, без надежды угодить правительству. Мысль горестная! Одна надежда на труды!
   Скажу тебе еще вещь страннейшую, которая и удивит тебя, и смешить будет. Я еду послом в Персию! Сие и мне самому еще в голову не вмещается, но, однако же, я точно посол, и сие объявлено послу персидскому нотою3 и двор его уведомлен. Ты можешь легко себе представить, что, конечно, никаких негоциации нет, а что это настоящая фарса, или бы послали человека к сему роду дел приобыкшего. Не менее, однако же, и самое в Персию путешествие любопытно, а паче в моем звании. Не худо получше узнать соседей! Итак, вскоре между нами с тобою будет несколько тысяч верст; по различию же народов, я могу назваться твоим антиподом. Прощай, любезнейший друг, легко, быть может, и навсегда. Со мною будут воспоминания приятнейшего времени, которое некогда провели мы, служа вместе, времени непродолжительного.
   Прощай Польша и то, что украшало ее! Злодейка4, прощай навсегда! Правду говоришь ты, что я не умею так любить, как ты! Мадатов5 едет со мною в Грузию. С ним будем мы говорить о жизни нашей в Кракове. Где Черные Глаза6! Говорят, что они несравненно прекраснее стали и что их видеть небезопасно. Но ты их увидишь, и я за тебя не боюсь; разве какая красота во Франции заставит тебя пренебречь счастием обладать ими. Прощай, продолжи мне бесценную дружбу твою; пиши ко мне через Закревского. Вообрази, как в отдалении порадуют меня письма твои. Не откажи сего удовольствия.
   Поклонись от меня Святому, Лисаневичу7, за которого бы дал половину жизни моей в моих обстоятельствах. Поклонись Полторацкому8, Старой гвардии, Раевскому9, Франку10 и Бутлеру11, великому капитану Рослякову12 и всем старым нашим товарищам.
   Прощай. Всегда твой душою А. Ермолов.

РГАДА Ф. 1261. Оп. 3. Д. 1381. Л. 30-31 об.

   

М. С. ВОРОНЦОВУ

   С.-Петербург, 1 июня 1816 г.
   
   Два уже от тебя курьера, приехавших при мне, и от брата любезного, редкого из человеков, нет ни строки. Забываешь старого товарища!
   Письмо сие пишу я к тебе последнее из России. Недели через две надеюсь отсюда отправиться. В Тифлисе остановлюсь некоторое время и пускаюсь далее1. Там грозит мне весьма продолжительное пребывание; ибо если нужно мне будет прислать сюда раза два за разрешением, то по образу дел здешних, то есть по скорости, с каковою они производятся, надобно по крайней мере год времени, считая отдаленность пути. Странно тебе, живущему во Франции, будет получать письма из Тегерана.
   Другой на месте моем собственно pour la rareté du fait {Ради необычности ситуации (фр.).} писал бы; мне позволишь то делать по душевному удовольствию.
   Здесь живу я месяц, и голова как в чаду. Дела встречаются, о которых понятия не имею, и в меня вселилось отчаяние, что я не исправлю поручений так успешно, как ожидают. Признаюсь тебе, что путешествие в Персию уступил бы я охотно другому. Одна польза, которой от того ожидать смею, что, будучи уже назначен начальником в Грузию, не мешает познакомиться с соседственным народом и узнать землю их и, буде возможно, способы их.
   Грузия, о которой любишь ты всегда говорить, много представляет мне занятий. Со времени кончины славного князя Цицианова, который всем может быть образцом и которому не было там не только равных, ниже подобных, предместники мои оставили мне много труда.
   Мне запрещено помышлять о войне, и я чувствую того справедливость; позволена одна война с мошенниками, которые грабят там без памяти и в отчаяние приводят народы. Вот чего я более всего боюсь. Ты у нас, любезный брат, молодец; а Арсений уверяет, что сверх того пишешь новые законы во Франции2, но и тебе не легко бы было сладить с гражданскими кровопийцами в Грузии, а меня совсем с ума сводит управление.
   Арсений наш заболел, однако же это не мешает ему хлопотать о награждении знаменитого Еврея медалью. Судя по участию, которое он принимает в справедливом воздаянии отличных заслуг его, надобно думать, что он когда-нибудь имел опыты его способностей. И я помню, что видал его скитающегося по длинным коридорам квартиры нашей в Нюренберге. Помнится мне, что провождал он тебя в ночных твоих экспедициях.
   Пора тебе, любезный брат, прекратить сии подвиги. Неужели во Франции надобно прибегать к тем же способам? Сочини новую тактику. Прекрасный пол во Франции стоит трудов. Прощай Черные Глаза! Не хочешь ли ты и со стороны постоянства быть чудесным человеком? Оставь нам хотя одну слабую сторону. И без того мы уже божимся тобою.
   Случается, в разговорах между людьми тебе короткими, что если рассуждаем о ком, то чтобы высокое дать понятие, говорим: этого и Михаил не скоро проникнет. Конец однако же всегда тот, что брата Михаилу никто не проведет.
   Арсений показывал мне письмо, в котором ты бранишь несправедливость генеральского списка3. Для тебя в нем нет старшинства; знаем, брат Михаил, что тебе не помешает порядок, но спасибо, что ты вступился за бедного старого служивого Гурьева4. У этих бедняков без протекции одна надежда -- добрый начальник.
   Ты мучишь Арсения Желтухиным5, а мне не смеешь упрекнуть; разве я тебе не сформировал Свечина6? Что можешь сказать вопреки его? Малой хоть куда! Послужить, в карты ли поиграть. Но сие последнее достоинство я застал уже прежде моего с ним знакомства. Не знаю, почему ты опрокинулся на Юшкова7: он преизрядный рыцарь и, право, хорошо командовал полком.
   Вижусь часто довольно с любезным Никол[аем] Михайловичем8, который совсем не дипломат. Но однако же он точно такой же аккурат, как и ты. Ужасная твоя аккуратность доставила ему топографию твоего погреба с означением номеров вин, и между ними есть некоторые, что он и понюхать не дает нам, а предлагает какие-то подозрительные и с короткими пробками. Мы на вас вопием к господу вин. Прощай!
   Любящий вечно Ермолов.
   
   У тебя в корпусе служит в артиллерии Гедеонов; прикажи доставить ему приложенное у сего письмо.

РГАДА Ф. 1261. Оп. 3. Д. 1381. Л. 32-32 об.

   

А. В. КАЗАДАЕВУ

   Москва, 21 августа 1816
   
   Любезный друг Александр Васильевич1.
   Я приехал сюда довольно скоро и хорошо. Здесь дождался Государя и теперь живу праздно и весело. Меня удерживают разные покупки и наем людей в Персию, однако же намереваюсь скоро выехать.
   Рад чрезвычайно случаю, сделавшему меня свидетелем пребывания здесь Государя. Народ в восхищении и боготворит его. Он между приверженными к нему подданными совершенный отец. Так благосклонно к нему обращение, столько свободен до него доступ.
   Он обласкал дворянство и все состояния. Хотя в другой раз все готовы зажечь Москву без ропота. Для него, кажется, нет им ничего невозможного. Я в первый раз вижу подобные чувства и до сего не имел о том понятия. Слава русскому народу!
   Благодарю тебя, любезный друг, за дружбу твою во время пребывания моего и всегда мне оказываемую. Я приемлю ее со всею чувствительностию и никогда не в состоянии забыть то искреннее расположение, которое в продолжении стольких лет умел ты не изменить ко мне. Скажи мое почтение любезной твоей хозяйке2. Поцелуй детей за меня и Софью Александровну3, пока еще ребячество ее дозволяет мне иметь сие желание. Владимира4 особенно как собственность.
   Деньги твои и письмо тотчас по приезде отослал я графу Павлу Ивановичу5. Он ко мне приехал и доставил мне случай познакомиться с собою. Я нашел в нем весьма любезного человека и приятного. Как сходство с покойным братом напомнил он мне некогда любезного мне друга, к которому привязан я был душевно. Он возбудил во мне сладостные и в то же время горькие воспоминания. Прощай, любезный Александр Васильевич! Впереди меня отсутствие бесконечное от друзей моих. Бог и необычайное щастие мое еще дадут удовольствие увидеть вас. Прощай!
   Душевно преданный Ермолов.

ОРРНБ Ф. 325. Оп. 1. Д. 33. Л. 56-57

   

А. А. ЗАКРЕВСКОМУ

   Москва, 26 августа 1816 г.
   
   Милостивый государь, Арсений Андреевич!
   Надзиратель императорского лицея господин Фролов1 вошел ко мне с письмом, требуя ходатайствования моего о награждении его медалью 1812 года. Препровождая при сем свидетельство генерала графа Палена, присоединяю к тому, что будучи тогда в звании начальника Главного штаба 1-й армии, я тогда же извещен был о пожертвовании и пособии, которое оказывал г[осподин] Фролов войскам нашим и которые по справедливости соделывают его достойным того воздаяния. Я прошу Ваше превосходительство не отказать ходатайствования нашего.
   С совершенным почтением имею честь быть вашего превосходительства покорнейший слуга

Алексей Ермолов.

   Прощай, любезный Арсений! Люблю тебя как наилучшего брата. Благодаря трем месяцам пребывания моего у тебя, школе, в которой научился я почитать тебя как человека свойств, которые редко встречаются в жизни. Люби меня как прежде. Я поставляю в том большую цену. Буду уметь или по крайней мере стараться быть достойным твоей дружбы. Посылаю письмо к Воронцову. Прочти его. Также посылаю записки.

РГИА Ф. 660. Оп. 1. Д. 111. Л. 25-26

   

М. С. ВОРОНЦОВУ

   Москва, [26 августа 1816]*
   * Вместо даты под письмом: "День Бородинского сражения".
   
   Любезной брат, редкий из человеков!
   После письма твоего последнего к Арсению мог бы я на несколько времени отказать тебе название редкого, ибо рассердиться за письма, в которых кроме пустой шутки ничего не было, непростительно. Предполагать со стороны моей хитрое намерение сказать тебе колкости, есть то же что отказать мне и самый здравый смысл. Как же не хотел ты видеть, что оба мы с Арсением писали и в одном смысле и об одних предметах? Если я против тебя имею что-нибудь неприятного, какая необходимая причина Арсению, тебя давно знающему, столько же давно любящему, разделять со мною одни чувства? Ты не похож был на себя, когда писал последнее письмо свое1, и, чтобы то, которое ты обещал писать ко мне, не показало мне любезного брата столько же неосновательного, я просил Арсения, прочитав, удержать у себя. Между приятелями горька необходимость объясняться. Справедливость не будет на стороне твоей, и хотя я уверен, что ты дашь объяснению весь приличествующий вид, но оно меня не утешит! Упомянем причины гнева твоего, чтобы и ты увидел, что его могло вызвать: старшинство Гурьева, производство Вигеля2, медаль Еврея, ябеда Эрикса3 и палатки4. Я со всеми с ними незнаком и, может быть, в жизнь мою и видеться не буду, и статься может и не весьма жалеть о том стану и под одной палаткой не встречусь! Виноват ли я, что Вигелю надобно было быть роднёю фельдмаршала5? Вот что взяло тебя за сердце! Неужели ты не предполагаешь во мне довольно сметливости, чтобы видеть, что графу Воронцову не нужна Елена Ивановна6. Мне приятно будет, если ты уверишься, что я точно того мнения. Из всех сих особ, признаюсь по развратности моей, что мне более всех жаль Еврея. Тем судьба, может быть, предназначает быть полезными, а Еврей уже был таковым и если ты имеешь право роптать, то на Арсения за его нечувствительность к его услугам. Не могу не обратиться к Вигелю. Он точно достойный человек, ибо великодушный заимодавец. Я ему был должен 2000 руб. Я не был его начальник, но он и мне снисхождением своим искал понравиться. Это одно уже есть отличие. Проклятый Эрике! Тебе не знаю, что сказать в похвалу? Никогда не видывал тебя! Разве звание твое комиссионера может мне ручаться за твои добродетели! А ты, о Гурьев! Не дерзаю в хвалу тебе открыть недостойные уста мои. Гласит о тебе Саксония, свидетель великих дел твоих. Разве изреку сожаление, что зависть, верная спутница достоинств, ищет в списке генералов похитить старшинство твое, но бдит справедливость начальника, и имя твое пребудет незабвенным.
   Довольно о вздоре. Скажу тебе, что я прожил здесь десять дней в присутствии Государя. Москва являет истинную приверженность к царю своему. Народ боготворит его, и здесь чувством общим возвышается чувство каждого. Здесь народ в своем достоинстве. Здесь царь в полном величии.
   Сию минуту еду я в Грузию, где многое напомнит мне пребывание некогда там брата моего. Какие противуположные страны назначены судьбою для нашего пребывания! Отдаленность не должна быть в сердцах наших. Прощай, пиши ко мне. Арсений верно доставит, и хотя мы в заговоре против тебя, он однако же так хорош, что ты его и рассердить не умеешь. Прощай.
   Любящий тебя по смерть Ермолов.

РГАДА Ф. 1261. Оп. 3. Д. 1381. Л. 40-41 об.

   

А. А. ЗАКРЕВСКОМУ

   Орел, 9 сентября 1816*
   * Помета А. А. Закревского: "Отвеч[ено] 11 октября".
   
   Поздравляю тебя, любезный и почтенный Арсений с получением милости Государя, которая доказывает, что он знает труды твои. Рад душевно, что вознаграждается справедливо усердная служба твоя, видел из записки, присланной ко мне Красотою1, что по представлению твоему награждено также и Божество.
   Благодарю за брата моего, который ходатайством твоим произведен в прапорщики в Бородинском полку2. Сему бедняжке долго бы еще не досталось, служащему без всякой защиты. Бог награждает тебя за благодеяние.
   Сегодня еду я в царство мое. Старика отца3 оставляю весьма дряхлого и, кажется, уже в последний раз вижу его.
   Посылаю у сего две книги Ивана Васильевича, которые нечаянно захватили люди мои. Хорошо, что я осмотрелся, а то бы путешествовать им в страны дальние. Прощай, почтеннейший Арсений, будь здоров, по правилам и доброте твоей счастлив будешь!
   Любящий по гроб Ермолов.
   Ермолов, капитан Семеновского полка4, находящийся при мне, вероятно в продолжении пребывания моего в Персии произведен будет в полковники. Сделай дружбу, любезный брат Арсений, исходатайствуй ему назначение к старшему полковнику, порядочному человеку, где научась командовать полком, заслужит он сделаться командиром впоследствии. Тогда возьми его под твое покровительство и доставь ему порядочный полк. Кажется по справедливости и строгости твоей я не затруднительную испрашиваю у тебя милость. Целую тебя, брат любезный.

РГИА Ф. 660. Оп. 1. Д. 111. Л. 29-30

   

А. А. ЗАКРЕВСКОМУ

   Воронеж, 11 сентября 1816*
   * Помета А. А. Закревского: "Получ[ено] 11 октября".
   
   Любезный брат, Арсений Андреевич!
   С каким удовольствием встретился я здесь с Адамом Ивановичем1. Я мог говорить с ним о тебе. Вспомни жизнь нашу в Петербурге и обо всем том, что принадлежит до тебя. Я начинаю уже чувствовать, что значит отдалиться от знакомых и приятелей. Здесь в последнем городе русской земли я как будто прощаюсь с соотчичами. Здесь каждый встречающийся как будто родной. С сим чувством увиделся я с Адамом Ивановичем. Вспомнили даже о Божестве. Здесь меня [пилили] даже верноподданные мои царицы грузинские2. Он тебе расскажет обо всем. Как в отдалении сожалительны простолюдины. В каком живут невежестве. Меня здесь приняли за значащего человека, и я как многие мне подобные не старался вывести их из заблуждения. Я воображаю, что здесь значат люди, Государю принадлежащие! Прощай! Будь ко мне всегда одинаков.
   Истинно любящий Ермолов.
   Забыл сказать тебе, что нашел здесь чудесную землю, нашел губернатора честнейшего3, провиантского комиссионера Чернякова бескорыстного.

РГИА Ф. 660. Оп. 1. Д. 111. Л. 27-28

   

H. H. МУРАВЬЕВУ

   27 сентября [1816]
   
   Мой гвардейский капитан1, -- чтобы не сказать просто капитан, ибо это ничего или почти ничего не значит, -- поздравляю Вас с повышением в чине, которое имело место 30 августа, в этот счастливый день для всей Вашей семьи, ибо Ваши кузены -- 1) Камбург 2) Крафштрем 3) де Гинсгаузер 4) Гильдебурггаузен 5) Элленстров 6) Штральзанд 7) Пистолинкорс 8) Гозенкнопф 9) Ш[т]реаборг и 10) Пимперкрампф -- были уже повышены в чине. Досадно, что бедный Канкрин до сих пор ничего не получил2. Вот, г-н капитан гвардейский (т. е. не мой), как я принимаю участие во всем, что имеет к Вам отношение. Молю Бога и первейшего святого заступника Вашей семьи, блаженного Мартина Лютера, оберегать Вас своим священным и достойным покровительством.
   Прощайте. Курьер отправляется тотчас.
   Ваш Ермолов.
   P. S. Любезный Муравьев, поздравляю тебя и с товарищами, из коих от радости забыты следующие: Роченсальм, Гибральтар3 и Гозенштраль. Ради стараться в пользу Вашу!!!
   А. Ермолов
   РГВИА Ф. 169. Оп. 1. Д. 1. Л. 1 об. Перевод