Емичев Алексей Иванович
Любовь бедных людей

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Библіотека для Чтенія", т. 13, 1835.

   

ЛЮБОВЬ БѢДНЫХЪ ЛЮДЕЙ.

   Въ одномъ изъ тѣхъ губернскихъ городовъ, о которыхъ столица такъ мало имѣетъ понятія, есть прекрасный загородный садъ и умные люди, любящіе гулять въ саду; есть великолѣпная галлерея, въ которой можно танцевать, премилыя женщины, въ которыхъ можно влюбиться, и шампанское, которое можно пить. Я не преувеличиваю.
   За садомъ есть величественное заходящее солнце, и видъ съ террасы на мѣсяцъ и звѣзды безподобенъ. Я съ удовольствіемъ воспоминаю и теперь о прелестныхъ вечерахъ, проведенныхъ въ этомъ саду съ обществомъ любезныхъ и образованныхъ особъ, всегда веселымъ, всегда единодушнымъ, несмотря на различіе возрастовъ и разительную противоположность половъ. Сколько мы здѣсь гуляли! сколько танцевали! О!..... сколько мы здѣсь выпили шампанскаго.
   Особенно помню я одинъ вечеръ и его огромное солнце съ широкими розовыми лучами, которые, отражаясь на облакахъ, такъ восхитительно освѣщали тѣнистыя купы деревъ сада и красивыя лица гулявшихъ въ немъ женщинъ. Эта картина осталась навсегда въ моей памяти. Съ восьми часовъ начали съѣзжаться члены нашего общества. Солнце медленно садилось и уже скрывалось подъ зарею. Галлерею освѣтили. Гости пестрѣли въ залѣ. Дѣвицы, свившись руками, бродили по аллеямъ, преслѣдуемыя молодежью. Вотъ раздалась веселая гармонія кадрили. Всѣ побѣжали въ галлерею. Танцы смѣнялись одни другими. Безконечно длилась несчастная мазурка. Потомъ наступилъ вальсъ, одинъ изъ самыхъ бѣшеныхъ: женщины, пылающія пламенемъ и которыя казались еще красивѣе огромнаго солнца съ широкими розовыми лучами, перелетали изъ однѣхъ рукъ въ другія, какъ легкія волны. Я люблю вальсъ въ губерніи. Наконецъ всѣ были утомлены удовольствіемъ. Надлежало освѣжиться шампанскимъ, котораго прохладительное свойство безпрекословно было признано всѣмъ нашимъ обществомъ. Пили много тостовъ, и за здоровье женщинъ, и за здоровье мужчинъ, помнится, даже и за мое здоровье. Но все это было не ново и приторно.
   -- Нѣтъ, друзья! воскликнулъ Громовъ: это уже не тѣшитъ сердца. Давайте что-нибудь незамысловатѣе. Вотъ мой тостъ: за здоровье того, кто намъ разскажетъ повѣсть.
   -- Браво! закричали собесѣдники.
   Бокалы стукнулись, и опустѣли. Громову, какъ зачинщику, достался первый расказъ.
   -- Хорошо, сказалъ онъ: я разскажу вамъ происшествіе, случившееся въ этомъ саду, на томъ же мѣстѣ, гдѣ мы теперь танцевали. Оно ужасно. Сударыни, вы танцовали по крови и на могилѣ несчастнаго человѣка!
   -- Ахъ! воскликнули всѣ дамы въ испугѣ и прижимаясь другъ къ другу какъ тревожливыя серны, когда услышатъ выстрѣлъ.
   -- Разсказывай! разсказывай!.закричали мужчины, придвигая къ нимъ свои стулья.
   -- Вы не боитесь, сударыни? спросилъ онъ.
   -- Нѣтъ! О, нѣтъ!
   Любопытство блестѣло въ ихъ глазахъ.
   -- Такъ и быть, извольте слушать. Кто не испыталъ въ своей жизни сладостныхъ по страшныхъ свойствъ любви?....
   -- Стой, стой! прервали его нѣкоторые изъ насъ. Выбери себѣ эпиграфъ. Безъ эпиграфа нѣтъ повѣсти въ нынѣшнее голодное время.
   -- Откуда вамъ взять эпиграфъ? возразилъ онъ. Послѣ третьей рюмки шампанскаго я обыкновенно забываю всѣ стихи.
   -- Эпиграфъ! эпиграфъ! кричали мы Громову хоромъ, и одинъ изъ гостей прочиталъ наизусть стихи своего знакомца:
   
   Прощай, поэзія младая!
   И ты состарилась у васъ;
   Теперь широко позѣвая,
   Романы пишемъ на заказъ;
   И стихъ, взлелѣянный на лирѣ,
   Лишь въ эпиграфахъ кажетъ ликъ,
   Какъ на изношенномъ мундирѣ
   Сіяетъ шитый воротникъ.
   
   -- Эпиграфъ! эпиграфъ! раздавались голоса со всѣхъ сторонъ.
   -- Хорошо, сказалъ Громовъ: будетъ и эпиграфъ. Слушайте только и не прерывайте.
   
   "Его ужъ нѣтъ. Младой пѣвецъ
   Нашелъ безвременный конецъ!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Недвижимъ онъ лежалъ, и страненъ
   Былъ томный миръ его чела."
                                                   Пушкинъ.
   
   Кто изъ насъ не зналъ безумнаго волненья страсти, желаній ярыхъ и ненасытныхъ, которыми сопровождается очаровательнѣйшее изъ чувствованій? Свѣтлая какъ звѣзда утра, ароматная какъ весенній вѣтерокъ, любовь поэтизируетъ неопытное сердце, но въ то же время она оковываетъ его тяжелыми цѣпями. Всѣ желанія, которыя внушаетъ она молодому человѣку, овладѣваютъ имъ не для его пользы, а для сильнѣйшаго означенія его рабства. Пусть онъ бѣшенствуеть и горитъ какъ раскаленное желѣзо; пусть кровь его при каждомъ ударѣ артеріи брызжетъ искрами, -- владычица сказала одно перекорное слово, умащенное ласкою, бросила одинъ молящій взглядъ, и неукротимый палъ передъ нею какъ агнецъ передъ силою льва. Изъ этой деспотической власти надъ нами кроткаго и нѣжнаго существа заключаютъ, что любовь возвышаетъ человѣка и становится причиной его улучшенія. Наши старики выражали умное это наведеніе философіи романовъ нѣсколько грубою пословицей -- Перебѣсится, человѣкъ будетъ. Оно такъ: любовь благодѣтельна, говоря вообще: но всегда ли? Если бъ она насъ улучшала, то, такъ какъ люди, съ сотворенія міра и понынѣ, всегда дѣятельно въ ней упражнялись, мы теперь были бъ уже образцами совершенства. Я этого не вижу. Сколько коварства, злобы, неистовствъ пораждала она, и пораждаетъ? Сколько безвременныхъ памятниковъ возникло подъ ея желѣзнымъ скипетромъ? Сколько прекрасныхъ свойствъ души, вмѣсто оживотворенія, потухло въ ядѣ ревности, зачахло въ груди, рожденной для отголосковъ славы? Все было пожертвовано неблагодарной, все,-- даже самая жизнь. Я представлю вамъ разительный примѣръ этого. Въ повѣсти моей вы не услышите, сударыни, ничего отвлеченнаго, несбыточнаго или постигаемаго однимъ только воображеніемъ. Здѣсь все истина, наша, простая, губернская истина. Здѣсь будетъ только три лица, -- бѣдность, дарованье и любовь.
   Въ пятомъ часу утра, когда на дворѣ уже всходило солнце, молодой человѣкъ еще сидѣлъ въ своей комнатѣ, опершись на столъ, загроможденный книгами, бумагами, математическими инструментами и всѣми принадлежностями наукъ. Внимательно разбиралъ онъ чертежи при тускломъ свѣтѣ нагорѣвшей свѣчи. Глаза его покраснѣли, и утомленіе видимо разлилось по его блѣдному, но милому и выразительному лицу. Онъ все еще не отрывалъ глазъ отъ пересѣченныхъ линій, какъ тихо отворилась дверь и пріятный женскій голосъ прозвучалъ: "А вы еще не ложились спать?"
   Молодой человѣкъ обернулся.
   -- Ахъ, Лиза! Это ты?
   Она вошла, робко оглядываясь назадъ и отвори въ дверь настежь.
   -- Я. Не стыдно ли вамъ убивать самихъ себя? Посмотритесь въ зеркало: на кого выпохожи? Глаза налились кровью, лице бѣлѣе полотна. Вы безпрестанно худѣете и право... скоро отправитесь на тотъ свѣтъ.
   -- Что все это въ сравненіи съ удовольствіемъ новаго знанія! Ты не поймешь меня; тебѣ смѣшны покажутся мои восторги, но я дышу ими, -- живу, и зато какъ дорого покупаю ихъ! Когда мысль моя не постигаетъ истинъ науки, когда свѣтъ ея становится для меня недоступнымъ, какая бездна мученій поглощаетъ меня! Тогда я не радъ самой жизни. Повѣришь ли? Я не могу равнодушно смотрѣть ни на одно геніяльное твореніе: оно будто живымъ голосомъ смѣется надо мною и, возставая колоссально, вопіетъ: Достигни высоты моей, иты будешь счастливъ! Богъ знаетъ, зависть ли это во мнѣ, или влеченіе скрытаго призванія, только я не могу отвратить себя отъ этой жажды къ новымъ усиліямъ ума и къ новымъ побѣдамъ надъ моимъ невѣдѣніемъ. Я стыжусь самого себя. Мнѣ страшно встрѣтиться съ тѣми, которые выше меня образованіемъ; боюсь, чтобъ они не сказали: Вотъ человѣкъ съ талантомъ, но собственное нерадѣніе причиною его невѣжества. Мнѣ страшно встрѣтиться съ моими грубыми товарищами, которые смѣются надо мною и презрительно называютъ меня ученымъ. Боже мой, Боже мой, что со мною будетъ! Лиза, понимаешь ли ты голосъ славы? Ты должна понимать его: ты такъ часто берешь мои книги: я вижу, что ты ихъ читаешь, что ты, подобно мнѣ, стараешься образовать свой умъ и обогатить плодомъ тайнаго труда бѣдность нашего воспитанія....
   Лиза присѣла подлѣ его стола, потупила взоры и вздохнула. Румянецъ удовольствія или смущенія пылалъ на ея ланитахъ.-- До сихъ поръ я не постигъ еще моего предназначенія. Какая наука не напечатлѣвалась въ умѣ моемъ? Съ первыхъ дней самочувствія во мнѣ играла поэзія: я ощущалъ ее, но не умѣлъ вы" разить словами. Нѣсколько страницъ о стихоразмѣрѣ въ пошлой грамматикѣ Меморскаго подняли и отвалили камень, который заграждалъ мнѣ путь къ поэтическому взрыву, и я ударилъ по струнамъ. Счастливо бы пѣлъ я для себя дома, въ одиночествѣ, но поэзія любитъ привѣф міра, ищетъ отголоска. Я посылалъ стихи свои въ журналы: первыя непечатныя строки вознесли меня до невыразимаго наслажденія. Я восхищался своимъ талантомъ. Въ моемъ самохвальствѣ не было скромности. Но когда, въ обзорѣ словесности за тотъ годъ, обо мнѣ не было сказано ни слова, я будто грянулся о-земь; мои славолюбивыя мечтанія разбились въ дребезги. Однако жъ жаръ воображенія не покидалъ, преслѣдовалъ меня. Я почти наизусть вытвердилъ нашихъ знаменитыхъ поэтовъ; рвался исторгнуть у нихъ громъ моей лирѣ -- и чѣмъ болѣе силился, тѣмъ прискорбнѣе чувствовалъ свое ничтожество. О, какъ мучительно было мое состояніе! Вотъ что въ одинъ изъ этихъ тяжелыхъ часовъ вырвалось изъ души моей....... Слушай, Лиза.
   Онъ началъ читать ей наизусть свои стихи, грустные, но пылкіе и прекрасные. Постепенно одушевляясь, лице и глаза его сами исполнились поэзіи, становились необыкновенно свѣтлы и красивы, и, когда онъ дошелъ до самыхъ сильныхъ мѣстъ поэмы, изъ нихъ дышало тѣмъ неземнымъ могуществомъ вдохновенія, отъ котораго колеблются утесы и таютъ сердца тигровъ.
   Лиза въ безмолвномъ восторгъ слушала юношу. Его огненная поэтическая грусть прожгла ее до глубины души. Повременамъ невольныя слезы откликались на его звучныя жалобы. Стройная, высокая, съ прелестнымъ лицемъ, съ раскинутыми на плеча волосами, какъ нарочно въ бѣломъ платьѣ, и притомъ полуосвѣщенная нерѣшительнымъ свѣтомъ ранняго утра, она казалась геніемъ, соприсутствовавшимъ поэту. Тихій пламень прекрасныхъ глазъ довершалъ ея преобразованіе.
   -- Лиза, тебѣ жаль меня? сказалъ Владиміръ, послѣ краткаго молчанія: ты цѣнишь мою безотрадную горесть? Ахъ, только одну тебя вижу я сострадающею мнѣ! Всѣ другіе смѣются надо мной; говорятъ, что я напрасно убиваю жизнь. Что жъ, можетъ, они и правы? Посмотри, всякой изъ нихъ достигъ порядочной должности безъ ученья, нажилъ состояніе и безчувственно влечется къ могилѣ, гдѣ ни талантъ, ни самъ геній не пересилятъ рока, гдѣ всѣ равны, ученые и невѣжды, гдѣ, на той сторонѣ жизни, уже не раздаются отголоски оставленной славы. Но что жъ мнѣ дѣлать съ своимъ сердцемъ? Оно безпрерывно мечется изъ стороны въ сторону, и нѣтъ силъ остановить его. Не знаю, добрый или злой духъ мутитъ мой умъ и увлекаетъ его къ одной, единственной цѣли всѣхъ желаній. Тщетно ищу я другаго, сильнѣйшаго чувства: нѣтъ его для меня! нѣтъ, и вѣчно не будетъ. Ахъ, Лиза,.что мнѣ дѣлать?
   Лиза все это время, грустно поникнувъ головою, перелистывала одну изъ книгъ, лежавшихъ на столикѣ, и повременамъ читала отдѣльныя мѣста на ея страницахъ. Когда онъ обратился къ ней съ вопросомъ, она тихонько взяла карандашъ, подчеркнула одно слово, быстро закрыла книгу, и убѣжала, безъ отвѣта.
   Изумленный этимъ поступкомъ, который казался ему знакомъ непростительной холодности, молодой человѣкъ съ гнѣвомъ схватилъ книгу и нашелъ страницу, помѣченную своей слушательницей. Лиза, въ отвѣтъ на вопросъ -- что дѣлать? подчеркнула слово -- любить.
   Онъ воспрянулъ, и въ остолбенѣніи смотрѣлъ на дверь, въ которую убѣжала дѣвушка, какъ-будто она сказала ему неслыханную теорему.
   Любить! Это слово еще ни однажды не бывало въ его мысляхъ. Уединенный, холодный для общества, исполненный одного желанія, -- научиться, Владиміръ не думалъ о любви, и, внезапно увидавъ слово "любить", отмѣченное рукой прекрасной дѣвушки, онъ почувствовалъ сильное, но пріятное волненіе: глаза его вспыхнули, на впалыхъ его щекахъ опять появился румянецъ, и это былъ первый взрывъ страсти въ сердцѣ поэта, уже давно готовомъ воспламениться.
   Лиза убѣжала въ свою комнатку, алая какъ маковъ цвѣтъ, обдаваемая жаромъ собственнаго дыханія, трепещущая всѣми членами. Она упала на постель и начала рыдать, со стыда, съ испуга, съ отчаянія отъ смѣлости, на которую рѣшилась. Она давно любила Владиміра, давно природнилась къ нему сердцемъ, жаждущимъ любви. Видя его изнуреніе, сострадая объ немъ и сиротствуя въ домѣ его родителей, она безнамѣренно отдала ему сердце, сначала дружески, потомъ съ любовію; она являлась къ его позднимъ, изнурительнымъ занятіямъ, старалась отвлечь его отъ нихъ, и сама раздѣляла ихъ съ нимъ потаенно, чтобы сдѣлаться достойною его по уму и познаніямъ. Юноша съ благодарностью принималъ заботливость Лизы; иногда скучалъ, долго не видя ея, но въ груди все еще молчало. Теперь сердце отозвалось на призывный голосъ, огонь обнялъ душу и думы перелились въ новую форму.
   Въ глухомъ мѣстѣ, въ лѣсу, течетъ небольшая, но быстрая рѣка. Долго безъименный потокъ журчалъ въ дремучей сторонѣ незнаемо, и только дровосѣкъ пилъ его воду. Пустынная страна безполезно расточала красоты мѣстоположенія; рѣка напрасно струила свои вкусныя воды; луга и долины невпрокъ устилались шелковою травою. Въ эту пустынь, говоритъ преданіе, зашелъ старикъ. Непроходимая чаща утомила заблудшаго; усталый, онъ припалъ къ струямъ рѣки и будто испилъ новую бодрость. Усердно помолясь имени Св. Николая, старецъ уснулъ подъ тѣнистымъ деревомъ, и во снѣ посѣтилъ его святой угодникъ. "Молись, сказалъ онъ: я тебя выведу; здѣсь мое мѣсто." Старецъ проснулся, и увидѣлъ тропинку, которой дотолѣ онъ не примѣчалъ. Постигнувъ чудо, онъ не отошелъ пяти шаговъ, какъ увидѣлъ у ручья, на высокомъ деревѣ, сіяющую икону великаго Святителя. Таковы расказы о чудотворномъ образѣ Св. Николая, который явился на томъ мѣстѣ въ царствованіе Царя Алексѣя Михайловича. Съ того времени рѣчка пріобрѣла имя "Великой"; на пустыхъ берегахъ ея возникло село, на мѣстѣ чудеснаго явленія сооружена часовня, и вотъ уже много лѣтъ, какъ къ Великой-Рѣкѣ притекаютъ тысячи богомольцевъ. Изъ губернскаго города совершается сюда крестный ходъ при большомъ стеченіи народа, и село Великорѣкское разъ въ годъ населяется на три дня тмою жильцевъ. На улицахъ возстаютъ лавки и балаганы, на поляхъ тѣснятся шалаши, въ домахъ гостьба и веселье; вездѣ торговля, движеніе, народъ: самая ночь полна шума и громкой радости.
   Повечеру, когда толпы гуляющихъ бродятъ по берегамъ Рѣки-Великой и мѣсяцъ свѣтитъ сквозь вѣтви рощи, дрожжа на водѣ, и соловьи разливаются на той сторонѣ рѣки, село Великорѣкское, съ его простотою, ближе къ сердцу чѣмъ пышный городъ; оно очаровательно для взора, и внятно убѣждаетъ, какъ прекрасна была патріархальная жизнь людей пастырей. Въ одинъ изъ такихъ вечеровъ, по темной аллеѣ шелъ толстый мужчина съ женщиною къ часовнѣ. Поаллеѣ пробѣгалъ ручей. Между березокъ лежали нищіе, допѣвая житіе Алексѣя, Человѣка Божія. Около часовни бродили женщины, бросали въ бассейнъ деньги, и черпали воду, въ чаяніи исцѣленія, какъ отъ Силоамской купѣли. Толстый мужчина и супруга его вошли въ часовню. Помолясь иконамъ, они неожиданно услышали дѣтскій плачъ. Близость крика принудила ихъ осмотрѣться, и они у колонны увидѣли оставленное дитя. Тщетно добивались они чье оно: несчастная мать исчезла или, можетъ-быть, съ мученіемъ скрывалась вблизи, взирая на уносимаго младенца. Какое нужно было сильное бѣдствіе, чтобъ заставить мать предать дитя свое на волю судьбы, чтобъ, оторвавъ его отъ груди, бросить на голодную смерть у порога часовни! Кто исчислитъ всѣ бѣдствія человѣчества! Подкидышъ была дѣвушка. Зоринъ, вручивъ его женѣ, сказалъ: "Возьми, Анна Ивановна! Это Божій даръ. Вотъ мы хлопотали, какую куклу купить Володѣ: теперь привеземъ ему живую куколку". При крещеніи дѣвушку наименовали Елизаветою.
   Такова исторія Лизы.
   По этому поступку, объ Абрамѣ Ивановичѣ можно бы судить весьма выгодно. Благотворительность есть свойство души благородной; но душа Абрама Ивановича принадлежала къ тому разряду душъ, которыя можно назвать смѣсью: благородное было въ ней перемѣшано съ низкимъ и честность переплеталась подьячествомъ. Болѣе угрюмый чѣмъ ласковый, деспотъ въ исполненіи своихъ намѣреній, часто даже бѣшеный, онъ не любилъ противорѣчія въ домашнемъ быту, и тотчасъ обнажалъ свою власть. Супруга его была женщина тихая, которая въ молодыхъ лѣтахъ потеряла перваго мужа. Оставшись съ десятью рублями наслѣдства и съ двухъ-лѣтнимъ сыномъ, Владиміромъ, она по-необходимости, ради злополучнаго сироты, вступила во вторичный бракъ, и дорого платила слезами за хлѣбъ, доставленный бѣдному ребенку. Богъ имъ не далъ дѣтей, и этотъ нолютка былъ единственнымъ ихъ потомствомъ. Совокупивъ въ немъ всю свою любовь, она великодушно переносила за него всѣ грубости мужа, столько же развратнаго, сколько и жестокаго. Владиміръ возрасталъ подъ надзоромъ материнской любви, и, одаренный прекрасными способностями, съ отличіемъ окончилъ ученье въ гимназіи, единственномъ учебномъ заведеніи нашего города. Отправить его въ университетъ мать не имѣла способовъ. Но это полу-образованіе воскрылило пылкую душу Владиміра и заронило въ нее неодолимое стремленіе къ любознанію. Окруженный невѣжествомъ и, что еще хуже, презрѣніемъ къ просвѣщенію, безъ средствъ, безъ надежнаго наставника, юноша старался самъ собою постичь тайны наукъ, и я уже вамъ сказывалъ, какія переносилъ мученія. Признайтесь, что въ немъ дѣйствовало высшее призваніе. Безъ тайнаго голоса генія, это явленіе было бы необъяснимо въ нашемъ городѣ. Такова была юность бѣднаго Владиміра: предаваясь вполнѣ внутренней жизни, онъ не чувствовалъ тяготы внѣшней. Душа его не содрогалась даже при ласкахъ милаго пріемыша, Лизы, съ которою онъ провелъ семнадцать цвѣтущихъ лѣтъ. Его не поражала постепенно развивающаяся красота дѣвушки. Для него не сыпались искры изъ черныхъ глазъ ея; жаркій румянецъ полныхъ щекъ былъ невнятенъ; холодный взоръ его не примѣчалъ трепета лебединой груди и не юлилъ вокругъ маленькихъ ножекъ, прелестно выглядывавшихъ изъ подъ короткаго платьеца. А эти глаза, эти щеки, грудь, ножки такъ пламенно его любили!
   Положеніе Лизы въ домъ Абрама Ивановича было весьма сомнительно, и повидимому сама она знала его опасность. Обычно проводила она дни за работой, трудясь съ большимъ прилежаніемъ по совѣту Анны Ивановны, которая ей твердила, что послѣ должно будетъ кормиться рукодѣльемъ; и, надобно отдать честь Лизѣ, ея работы были въ большой модѣ. Художественный вкусъ отличалъ ея иголку. Всѣ здѣшнія щеголихи прибѣгали къ ея искусству. По этому случаю она бывала нерѣдко въ хорошихъ домахъ, гдѣ молодые люди позволяли себѣ иногда выражать свои похвалы вздохами. Но прекрасная и искусцая Лиза была холодна какъ осенняя струя, которая блеститъ подъ лучемъ солнца. Съ нѣкотораго времени она сдѣлалась безпокойною; шитье свое перенесла въ комнату Анны Ивановны, -- тогда какъ прежде любила сидѣть въ гостиной одинокою, -- и примѣтно избѣгала всякаго нечаяннаго свиданія съ Абрамомъ Ивановичемъ. Она таилась напрасно: Анна Ивановна, безъ распросовъ, все знала, и сама старалась удалить дѣвушку отъ соблазнителя. Не подслушала ли она ея плача когда въ одинъ изъ осеннихъ вечеровъ, засмотрѣвшись на мѣсяцъ, Лиза была нечаянно сжата въ объятіяхъ Абрама Ивановича? Я этого не знаю. Но Лиза боялась сама открыть свою опасность благодѣтельницѣ, предвидя супружескую ссору, которая вѣроятно кончилась бы ея изгнаніемъ. Съ тѣхъ поръ, не одну полночь проводила она въ слезахъ передъ иконою Небесной Матери Всѣхъ Скорбящихъ. И этотъ Случай, омерзившій въ глазахъ ея Зорина, открылъ ей собственную тайну, которая долго скрывалась въ глубинѣ души: она, краснѣя, созналась сама себѣ, что Владиміръ былъ столькоже милъ, сколько Абрамъ Ивановичъ гадокъ и отвратителенъ. Остальное я вамъ разсказывалъ.
   Темный, какъ ябедное прошеніе, расхаживалъ Абрамъ Ивановичъ по комнатамъ, и, проходя мимо Лизы, угрожалъ ей взглядами. Бурныя его страсти плескали въ груди какъ волны на бурунѣ; все было потоплено,-- и состраданіе, и благородство, и умѣренность. Онъ рѣшился погубить бѣдную дѣвушку. И надобно же было, чтобъ въ это ужасное время Владиміръ отвѣчалъ любовью на любовь сиротки! Сначала Абрамъ Ивановичъ не подозрѣвалъ ничего, кромѣ холодности къ нему,-- обстоятельство, которое отнюдь не казалось ему страннымъ. "Время все передѣлаетъ; перемелется-мука будетъ," говорилъ Зоринъ своимъ фигурнымъ языкомъ, и слѣдилъ за упрямицей. Но внезапная перемѣна во Владимірѣ открыла ему глаза. Владиміръ былъ теперь рѣшительно влюбленный. Въ весьма короткое время онъ вполнѣ постигъ смыслъ волшебнаго слова, подчеркнутаго дѣвушкою въ его книгѣ, и этого блаженнаго смысла жаждала душа его, умаянная удушливыми занятіями. Онъ забылъ свое призваніе, не слышалъ уже дальняго голоса славы, оставилъ всѣ свои намѣренія итти пѣшкомъ въ столицу и искать тамъ вѣнцевъ и отличіи. Лиза была для него гармоніей дивныхъ заоблачныхъ пѣсень, въ которой сливались всѣ другіе звуки души. Всѣ мечты, всѣ надежды сбѣжались въ одно желаніе, -- безпрерывно ее видѣть, быть тамъ, гдѣ она, жить всегда съ ней и для нея. Но этого блага онъ лишился внезапно. Ястребиный взоръ отчима постигъ тайну, -- и началось бѣшеное гоненіе.
   Не давая понять своихъ намѣреній, Абрамъ Ивановичъ прежде всего разстроилъ ихъ свиданія: онъ постарался опредѣлить Владиміра въ такую службу, гдѣ тотъ долженъ былъ находиться съ утра до поздней ночи. Лизу никуда не пускали, даже въ церковь. Въ городѣ всѣ дивились затворничеству семейства Зорина, но такъ какъ оно было въ числѣ незначительныхъ, то объ немъ скоро забыли.
   Какъ быстро разрушилось счастье юноши! Какъ легко погибли его наслажденія! Нѣтъ и тѣни прежнихъ надеждъ. Все предупреждено. Онъ теперь жилъ въ особомъ флигелѣ, удаленномъ отъ главнаго дома Зоринъ сторожилъ Лизу какъ звѣрь.
   Но вы сами знаете, что для любви нѣтъ замковъ, ни дверей, и что съ давняго времени она ходитъ въокна.
   Холодныя осеннія ночи рѣдко освѣщались мѣсяцемъ, и только одинокая звѣздочка кой-гдѣ сверкала между облаковъ. Вечеръ былъ длиненъ и скученъ. Часы тянулись на долгихъ. У дамъ не доставало занятій, чѣмъ бы скоротать время, и со скуки онѣ любезничали съ мужьями,-- что, какъ извѣстно, весьма обыкновенно у насъ въ губерніи. Въ моихъ думахъ о необходимости жениться, я расчитываю на эти осенніе вечера.
   Въ одиннадцать часовъ, въ домѣ Зорина, все смолкло. Въ спальнѣ мелькала лампадка, лія свѣтъ на двери Лизиной комнаты. Сторожкій слухъ Абрама Ивановича готовъ былъ при малѣйшемъ шумѣ воспрянуть. Низкія подозрѣнія овладѣли имъ и тревожили его поминутно. Било полночь. Мелкій дождь сыпался какъ песокъ. Кто-то мелькнулъ черезъ заборъ. Цѣпная собака взлаяла. Черезъ минуту, въ темнотѣ, завидѣлся человѣкъ, который взбирался по углу на крышу, и вотъ оттуда ловко спустился къ окну, цѣпко установясь на закраинѣ. Въ окнѣ отворилась форточка.
   -- Ахъ, Лиза, сколько времени не видались мы! Если бы ты знала какъ я страдаю! Всѣ мои прежнія муки ничего не значатъ. Зачѣмъ ты указала мнѣ на любовь?
   -- Не упрекай, Владиміръ; мнѣ вдвое тяжелѣй твоего. Ты только не видишь меня, а я сколько еще терплю отъ злаго человѣка. Онъ какъ волкъ гоняется за мною; запираетъ меня, бранитъ и угрожаетъ выгнать. Я бы и рада: вѣдь міръ не безъ добрыхъ людей.
   -- Такъ что жъ, Лизанька! уйди отъ него; я женюсь на тебѣ.
   -- Да какъ же я уйду, когда онъ не отпускаетъ? Какъ-то, на дняхъ, вытерпѣвъ брань и заливаясь слезами, я сказала ему." Опустите меня, я буду за васъ Богу молиться." Боже, какой онъ поднялъ крикъ!" Тебя отпустить? Развѣ ты не знаешь, что ты крѣпостная моя? что ты подкидышъ, дѣвка безъ имени, работница моя; что ты околѣла бы съ голоду безъ меня? Змѣя! я отогрѣлъ тебя, а ты чѣмъ мнѣ платишь?..... Упрямствомъ?" прошепталъ онъ мнѣ, стиснувъ зубы. За меня было вступилась добрая твоя матушка, но онъ прогналъ ее. Ахъ, Владиміръ, если бы не любовь жъ тебѣ...... я предалась бы отчаянію.
   -- Лиза! убѣжимъ и обвѣнчаемся.
   -- А чѣмъ же мы будемъ жить?
   -- О, это ничего! Мертвой не безъ могилы, живой не безъ хлѣба. Станемъ работать. Убѣжимъ, душенька.
   -- Я согласна. Когда же, мой милый?
   -- Ужъ если бѣжать, такъ поскорѣе.
   -- А вотъ сейчасъ! вскликнулъ громовой голосъ, и длинный шестъ влѣпился во всю спину Владиміра, такъ, что онъ какъ снопъ грянулся на землю, и едва могъ опомниться, угощаемый пинками.
   -- Такъ-то, молокососъ! у тебя ночныя свиданія! Ты хочешь похищать красавицъ! вотъ я тебя отдѣлаю, молодца,-и каждое слово Абрама Ивановича сопровождалось учащенными ударами.
   Почти полуживымъ дотащился Владиміръ до своей тюрьмы.
   Избитый и огорченный, онъ страдалъ тѣлесно и душевно. Вышедъ уже изъ тѣхъ лѣтъ, когда побои забывались среди ребяческихъ игръ, имѣя уже къ самому себѣ уваженіе, какъ онъ чувствовалъ себя уничиженнымъ! И притомъ страшныя мысли о несчастной Лизѣ бороздили его душу.
   Утренняя заря взглянула къ нему въ окно, а сонъ не спускался еще на глаза, увлаженные слезами.
   Передъ полуднемъ позвали его къ отчиму. Съ трепетомъ,-- не о самомъ себѣ,-- шелъ онъ къ мучителю, и, отворивъ дверь, пошатнулся и припалъ къ стѣнѣ. Онъ увидѣлъ свою Лизу въ пестрядинномъ платьѣ, съ обнаженными ногами, моющую полъ наравнѣ съ другою поломойницей. Ея нѣжныя руки трескались отъ грязнаго кипятка и розовые пальцы, скользя съ ночалки, цѣплялись за суковатый полъ. Слезы крупными градинками падали на открытую грудь. Она не смѣла обратиться къ Владиміру.
   -- Ну, мой же, красавица! Что призадумалась? Даромъ хлѣбомъ нигдѣ не кормятъ. Аль не умѣешь? Видишь, какая нѣженка! А по ночамъ цѣловаться да миловаться такъ твое дѣло. Эй, Степанида! поучи-ка ее хорошенько.
   По грозному велѣнію Зорина, Степанида, толстая поломойница, обмакнувъ мочалку въ кипятокъ сунула ее въ руки Лизѣ; потомъ посыпала на полъ дресвы и велѣла ей крѣпко тереть вѣникомъ, а послѣ скрести ножсмъ.
   -- Что, хороша? спросилъ Абрамъ Ивановичъ Владиміра, выдернувъ его изъ за стульевъ прямо къ Анзѣ. Полюбуйся своей красавицей.
   Но Владиміръ стоялъ молча, съ мутными глазами. Кровь его взволновалась, приступила къ головѣ и хлынула ртомъ къ ногамъ Лизы. Зоринъ вытолкнулъ его вонъ.
   Послѣ обѣда Владиміръ былъ изгнанъ изъ отчимова дома, и даже не простился съ матерью. Вскорѣ и самъ Абрамъ Ивановичъ уѣхалъ съ женою и Лизою въ дальній уѣздъ, гдѣ имѣлъ мельницу.
   Въ это время пріѣхалъ сюда новый губернаторъ съ тремя дочерьми дѣвицами, которыя оживили здѣшнее общество. Заведены благородныя собранія, балы, вечера. По степени веселья усилилось и щегольство, а съ нарядами вспомнили и Лизу. Положеніе ея было приведено въ ясность горничными. Губернатору разсказали судьбу угнетенной и заброшенной въ глушь дѣвушки, и убѣдили его взять ее подъ свое покровительство. Не буду говорить