Елисеев Александр Васильевич
В долине Иордана

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть вторая


  

Въ долинѣ Іордана

"Русскій Вѣстникъ", No 4, 1886

Ѵ.

  
   Чрезъ полчаса мы были уже во дворѣ Русскаго дома. Арабъ-прислужникъ страннопріимицы вмѣстѣ съ Османомъ взяли на свое попеченіе вашихъ коней, а я попалъ въ руки хлопотуньи хозяйки, не звавшей чѣмъ угостить гостя.
   Въ верхней горницѣ, мило прибранной, былъ сервировавъ столъ съ такимъ изяществомъ которое сдѣлало бы честь любому европейскому отелю на Востокѣ. И чистая скатерть, и посуда, и всѣ принадлежности стола были на лицо въ небольшомъ русскомъ домикѣ, единственномъ цивилизованномъ пунктѣ на всемъ протяженіи Іорданской долины. Какъ-то странно и пріятно поражала глазъ вся эта обстановка въ полудикой странѣ, не обезпеченной еще отъ нападенія бедуинскихъ шаекъ, и невольно будила въ сердцѣ благодарность тому кто сумѣлъ въ полудикой пустынѣ основать это гнѣздышко. Смиренный и великій труженикъ, единственный представитель Русскаго народа на Востокѣ, почти двадцать лѣтъ держащій высоко знамя русской культуры среди всѣхъ невзгодъ бушующихъ вокругъ, архимандритъ Антонинъ создалъ все это буквально изъ ничего. Всѣ были противъ него, и чужіе, и свои: и католики, и мусульмане, и паши, и консулы, и патріархъ, все ратовало противъ одинокаго, хилаго здоровьемъ, но крѣпкаго духомъ и вѣрой въ правое дѣло инока. Въ распоряженіи отца Антонина не было почти ни гроша тогда какъ Палестинскій комитетъ, ничего не дѣлавшій и не предпринимавшій въ теченіе двадцати пяти лѣтъ, обладалъ десятками и сотнями тысячъ. И добрый рабъ не закопалъ своего таланта въ землю, а посѣялъ зерно изъ котораго уже теперь вышелъ плодъ сторичный. Отецъ архимандритъ побѣдилъ всѣхъ своихъ враговъ и словно на зло имъ поставилъ свои страннопріимицы, выстроенныя на гроши доброхотныхъ дателей, тамъ гдѣ не могъ устроиться даже пронырливый католикъ. Проѣзжій туристъ, не говоря уже о паломникѣ, не можетъ не залюбоваться на чудные русскіе уголки выстроенные какъ бы невидимою рукой. Если спросите у проводника-Араба о строителѣ этихъ небольшихъ, но крѣпкихъ оплотовъ, нехитрый умомъ и простой сердцемъ Арабъ назоветъ вамъ прямо "московъ аршимандритъ", какъ одно изъ популярнѣйшихъ именъ во всей Святой Землѣ.
   Въ архимандритѣ Антонинѣ сказалась та мощь русскаго духа которая живетъ и въ паломникахъ, другихъ носителяхъ русской идеи на Востокѣ, въ странахъ гдѣ русская дипломатія не можетъ держать честно и грозно имя Русскаго народа, хотя обаяніе его проникло даже въ пустыни Аравіи и Судана. Офиціальныя лица не помощники отцу Антонину въ его культурной и духовной русской миссіи на Святой Землѣ; нѣтъ, они часто и даже очень часто были его злѣйшими врагами, тормозящими словомъ и дѣломъ каждый шагъ смиреннаго инока, не имѣющаго опоры даже въ людяхъ "не отъ міра сего". За отцомъ Антониномъ стоитъ другая сила, у него другіе помощники: за него право святаго дѣла, за него сочувствіе массы паломниковъ, за него заслуги многолѣтнихъ трудовъ, его обаяніе въ Святой Землѣ и рядъ тѣхъ безвѣстныхъ тружениковъ, преимущественно простыхъ женщинъ-богомолокъ, при помощи которыхъ отецъ архимандритъ построенные имъ дома сдѣлалъ настоящими русскими страннопріимицами. Я знавалъ одну такую святую женщину-смотрительницу русскаго дома въ Хевронѣ, "матушку Катерину", какъ ее звали и паломники, и туземцы. Много лѣтъ прожила она въ дикомъ фанатическомъ Хевронѣ и своею евангельскою простотой и смиреніемъ дошла до того что дикіе Бедуины, при встрѣчѣ съ всю, цѣловали полы ея платья.
   Одна изъ такихъ труженицъ и пособницъ отца Антонина хлопотала на моихъ глазахъ и въ уютной горницѣ Іерихонской страннопріимицы. Черные русскіе сухари, яичница и русскій Бѣлковскій чай какъ-то не вязались съ похлебкой изъ помидоровъ, рагу изъ баранины, козьимъ молокомъ, оливами, смоквой и финиками, которыми меня угощала добрая старушка. Обильную трапезу словоохотливая хозяйка приправляла еще добрыми, ласковыми рѣчами.
   Давно я не обѣдалъ такъ комфортабельно и хорошо. Послѣ обѣда, на зеленый коверъ сада положили цѣновку, поставили кипящій самоваръ, и мы расположились чайничать подъ сѣнію цвѣтущихъ апельсиновыхъ деревьевъ. Заботливая старушка ухаживала за мною какъ за ребенкомъ, а я безпечно кейфовалъ послѣ многихъ недѣль постоянной заботы о каждой мелочи, обо всемъ что необходимо въ путешествіи, гдѣ человѣкъ предоставленъ самому себѣ. Быстро и незамѣтно протекало время среди разговоровъ съ добродушною хозяйкой. Много поразказала она мнѣ въ нѣсколько часовъ нашей бесѣды, но всего глубже запалъ въ мое сердце разказъ ея объ оригинальномъ русскомъ подвижникѣ, генералѣ К--онъ, который своею смертью запечатлѣлъ подвигъ добровольно возложенный имъ на себя въ пещерахъ Іорданской пустыни.
   Что за причины понудили покойнаго генерала бѣжать отъ міра и земныхъ почестей въ пустыню, неизвѣстно; но покойный К--ій, разъ удалившись отъ міра, подъялъ крестъ настоящаго подвижничества, столь рѣдкаго въ наше время. Не найдя мира своей душѣ даже въ Іерусалимѣ, онъ ушелъ въ пустыню Іордана, и въ вертепахъ прилежащихъ Сорокадневной Горѣ обрѣлъ то чего жаждалъ. Поселившись въ пещерѣ, откуда онъ повыгналъ многоножекъ, скорпіоновъ и змѣй, новый отшельникъ обложился массой книгъ привезенныхъ изъ Россіи, и въ тиши мертвой пустыни предался созерцанію, молитвѣ, чтенію и письму. О чемъ молился и что созерцалъ подвижникъ, тайна эта похоронена вмѣстѣ съ нимъ, но оставленныя имъ книги говорили о томъ что К--ій находилъ свою отраду въ духовномъ и философскомъ чтеніи, а во многочисленныхъ рукописяхъ, завѣщанныхъ имъ въ наслѣдство одному изъ іеромонаховъ миссіи, отцу В--ну, онъ изливалъ свою душу, пораженную страшнымъ недугомъ, котораго не могла уврачевать ни міръ, ни пустыня. Разъ въ недѣлю, обыкновенно въ субботу утромъ, являлся подвижникъ въ Іерусалимъ, слушалъ богослуженіе, накупалъ скудной провизіи на недѣлю, бесѣдовалъ съ нѣкоторыми духовными лицами и потомъ снова уходилъ въ вертепы Іудейскихъ горъ. Въ глубокомъ одиночествѣ работалъ отшельникъ и физически, трудясь надъ земляными окопами и устроеніемъ своего каменнаго жилья. Когда же изнемогалъ его духъ, обуреваемый мрачными видѣніями, пустынникъ шелъ не въ Іерусалимъ, гдѣ онъ видѣлъ одни соблазны, а въ обитель Предтечи, на берега Іордана, въ пещеры старцевъ Сорокадневной Горы и въ страннопріимицу Іерихона. Моя хозяйка не разъ бесѣдовала съ К--мъ, который повидимому былъ къ ней очень расположенъ. "Какой-то мрачный и чудной", говорила она, "приходилъ генералъ изъ пустыни"; онъ говорилъ о видѣніяхъ которыя посѣщали его, о звукахъ и голосахъ которые преслѣдовали его даже во глубинѣ каменной скалы. "Не далека уже моя могила, недолго мнѣ придется нести свой крестъ, которымъ я не могу искупить свою прежнюю жизнь и увлеченія." Исполнились пророческія слова подвижника: скоро его не стало. Дотолѣ еженедѣльно появлявшійся и въ Іерусалимѣ, и въ Іерихонѣ, генералъ К--ій вдругъ исчезъ, а чрезъ нѣсколько недѣль нашли его трупъ, носившій слѣды насилій. Заіорданскіе Бедуины, вѣроятно польстившись на ящики съ книгами въ которыхъ они предполагали деньги и всякое добро, зарѣзали подвижника въ его же собственной пещерѣ.
   "То былъ человѣкъ не отъ міра сего", такъ охарактеризовалъ покойнаго духовникъ его, іеромонахъ миссіи, и въ этихъ немногихъ словахъ, для меня по крайней мѣрѣ, обрисовывается въ общемъ образъ покойнаго К--аго.
   Подъ вечеръ въ страннопріимицу Іерихона прибыла партія русскихъ богомольцевъ, и убогая деревушка Эръ-Рихи превратилась въ станъ паломниковъ, пришедшихъ сюда изъ разныхъ уголковъ матушки Руси. Котомки за плечами, узелки въ рукахъ, зипуны, опашенки и полушубки вмѣстѣ съ кацавейками и поношенною шинелью отставнаго солдата, все это запестрѣло на зеленомъ дворѣ Іерихонской постройки. Паломники размѣщались и располагались на ночлегъ, только что оставивъ за собой верстъ 20--30 перехода по горамъ, подъ нестерпимымъ зноемъ сирійскаго солнца. Все вынесла, испытала и пережила эта сѣрая, бродячая Русь, прежде чѣмъ дойти до зеленѣющихъ кустовъ Іорданской долины чтобы "во Ердань-рѣкѣ искупатися, во святой водѣ окреститися". Чрезъ сотни лѣтъ исторической жизни, чрезъ всѣ невзгоды и тучи, русскій мужикъ пронесъ свои идеалы и выразивъ ихъ во храмѣ и паломничествѣ, украсилъ каменною церковью свое соломенное село и въ десять вѣковъ своими лаптями протопталъ дорогу ко Святой Землѣ, куда тянуло его со временъ Владиміра и Ольги. Ни Татарщина, ни Турки, ни Арабы, ни разстояніе, ни торный путь, приводившій чаще къ смерти чѣмъ къ достиженію завѣтной цѣли, не остановили нашего паломничества. Спи же и отдыхай, ты много поработавшая Богу, сѣрая паломническая Русь! На зеленомъ коврѣ Іорданской долины, подъ сѣнью деревъ Іерихона, обрызганная ароматами благоухающаго сада, ты возлегла, притомившись съ пути, не зная страха и заботъ, чувствуя что подъ тобою клочокъ русской земли, а надъ тобою Богъ, ради котораго ты подъяла свой тяжелый крестъ.
   Долго и молча сидя въ сторонѣ, я наблюдалъ эту картину ночлега нашихъ паломниковъ, и мнѣ казалось что я вижу какой-то волшебный сонъ, а когда вышла луна и облила своимъ сіяніемъ всю эту группу пришлаго люда, котораго разнообразныя позы напоминали груды убитыхъ на полѣ сраженія, я не прочь былъ просидѣть цѣлую ночь, созерцая и любуясь. Блѣдными, скучными, неживыми мнѣ казались тогда всѣ картины писанныя кистью или перомъ. Эти лица, изможденныя молитвой, трудами и постомъ, обращенныя къ небу и залитыя сіяніемъ луны, смотрящейся въ ихъ закрытые глаза, эта обстановка со всею чарующею прелестію ночи, все это запечатлѣлось неизгладимыми чертами въ моей памяти. Долго я просидѣлъ въ своемъ укромномъ уголкѣ, пока не было открыто мое присутствіе.
   Надъ сонною группой паломниковъ вдругъ приподнялась высокая, слегка согбенная фигура. Приподнявшійся паломникъ снялъ шапку, перекрестился и забравъ свою походную суму, пошелъ медленно направляясь въ ту сторону гдѣ находился мой наблюдательный пунктъ.
   Увидавъ меня, старикъ остановился; моя бѣлая шапка очевидно смутила его, какъ и самое мое присутствіе въ полночный часъ, когда все вокругъ покоилось богатырскимъ сномъ.
   -- Что же ты не спишь, голубочекъ? вдругъ спросилъ онъ меня твердымъ голосомъ.-- Чай, зашло уже за середъ ночи, а ты проглядываешь свои молодые глазки, прибавилъ онъ, подойдя уже вплотную ко мнѣ.
   Я далъ мѣсто около себя старцу. На высокомъ челѣ его, казалось, лежала печать того безмятежнаго спокойствія и чистоты которыя такъ поражаютъ на изображеніяхъ святыхъ; на впалыхъ щекахъ были написаны годы искуса и нужды, не побѣдившихъ силы духа. Длинные сѣдые волосы, отчасти падавшіе по плечамъ, шелковистая бѣлая борода, широко легшая на могучую грудь и что-то особенное, отличавшее его отъ другихъ паломниковъ, дѣлали моего гостя настоящимъ патріархомъ и вождемъ этой рати, раскинувшей свой ставъ подъ тѣнью садовъ Іерихона.
   Василій Антиповъ съ Чердыни было его имя, извѣстное многимъ паломникамъ добраго стараго времени; живой, подвижной доселѣ, несмотря на свои 82 года, онъ ужь пять разъ побывалъ въ Палестинѣ, куда впервые пришелъ кружнымъ путемъ черезъ Кавказъ и Малую Азію въ 1824 году. Черезъ каждыя десять лѣтъ повторялъ Антиповъ свое хожденіе во Святую Землю, не останавливаясь ни передъ чѣмъ. На первое путешествіе во Святую Землю нашъ паломникъ употребилъ 14 мѣсяцевъ, въ теченіе которыхъ мерзъ, голодалъ, сидѣлъ въ тюрьмахъ, былъ битъ до полусмерти въ городахъ Арменіи, и весь путь совершилъ пѣшкомъ съ сорока кредитными рублями въ карманѣ, отъ Чердыни и Урала черезъ Кавказъ, Тавръ и Антиливанъ до самой Палестины, которую исходилъ всю, причемъ дважды отъ руки Бедуиновъ былъ избиваемъ до того что отлеживался по двѣ и по три недѣли. Не изъ корысти какой или охоты бродить совершилъ старикъ пятикратное паломничество. Гдѣ смерть ежечасно смотритъ въ глаза, туда не пойдетъ сребролюбецъ, туда не тянетъ и бродячій инстинктъ. Только чистая вѣра, безъ намека о мздѣ, можетъ подвигнуть человѣка на такой страдальческій путь и повести его стезей лишеній и невзгодъ къ той желанной цѣли которую онъ намѣтилъ впереди. Всего лучше и менѣе очертилъ это онъ самъ, странникъ во имя Христа. Сожалѣю что не могу передать вполнѣ его своеобразную рѣчь.
   "Мнѣ было пятнадцать лѣтъ и я пасъ стадо нашей деревни, говорилъ Антиповъ, когда ко мнѣ въ шалашъ зашли трое странниковъ изъ Іерусалима. Много чего поразказали они, много чего я и не понялъ, но слова ихъ глубоко запали въ мое сердце и заронили въ немъ искру желанія совершить добрый подвигъ хожденія во Святую Землю. Еще пять лѣтъ пасъ я коровъ съ какимъ-то особымъ терпѣніемъ, но мысль о Святой Землѣ уже не выходила изъ головы; я ни о чемъ другомъ не думалъ. Въ долгіе часы одиночества, въ полѣ, въ лѣсу, на полатяхъ избы, и на веселомъ хороводѣ, и въ углу деревенскаго храма мнѣ говорилъ тайный голосъ -- иди! Куда и зачѣмъ, какимъ путемъ и съ какою мошной я долженъ былъ идти, о томъ я и не думалъ, и не пытался узнавать. Маѣ казалось что меня зоветъ самъ Богъ, что онъ мнѣ укажетъ и путъ, и цѣль, и средства къ достиженію цѣли. И я ушелъ. Шелъ я по солнцу, правя путь на полдень, куда указывали мнѣ перстами святые Іерусалимскіе старцы. И мнѣ чуялось что Богу угодно мое хожденіе, и что онъ приведетъ меня къ желанной цѣли, какъ привелъ Израиля въ Землю Обѣтованную. Я не считалъ себя избраннымъ отъ людей слѣпыхъ, но мнѣ казалось что Богъ избралъ меня потребнымъ сосудомъ для того чтобы вмѣстить подвигъ хожденія и свести на себѣ всѣ тяготы и лишенія во имя Христа и Его страданій, во что бы то вы стало, до воротъ Іерусалима и подножья Голгоѳской скалы. И днемъ, и ночью, и въ пути, и на ночлегѣ, я видѣлъ предъ собою неосязаемую цѣль, ощущалъ благость въ сердцѣ и слышалъ тайный голосъ: иди! И я шелъ и шелъ впередъ, проходя веси и города, лѣса и горы, дебри и степи, не заботясь о томъ что меня ждетъ впереди."
   Богъ благословилъ подвигъ молодаго пастуха и провелъ его ко граду Святому Іерусалиму. Тамъ только успокоилось и отдохнуло его сердце, преисполнившись созерцаніемъ святыни; тамъ только обрѣлъ себѣ покой много мѣсяцевъ шедшій подвижникъ, тамъ низошла на него благодать, которая осѣнила весь его дальнѣйшій путь и сдѣлала его паломникомъ до гробовой доски. Вотъ уже шестьдесятъ два года несетъ Антиповъ бодро на своихъ плечахъ паломническій крестъ, и ничто доселѣ не заставило его сбросить становящееся непосильнымъ для старческихъ плечъ, тяжелое, но сладкое бремя. Шесть ранъ на тѣлѣ, обрубленные въ сороковыхъ годахъ пальцы и цѣлый рядъ легендарныхъ лишеній на пути къ пятикратному достиженію цѣли.
   Завернувшись въ свое походное одѣяло и подложивъ подъ голову сумку, подъ сѣнью апельсиноваго дерева, примостился и прикорнулъ Антиповъ, зная что подъ нимъ Святая Земля, а надъ нимъ око Того Чей голосъ уже шестьдесятъ лѣтъ ему говоритъ: иди и иди! Со спокойнымъ и облегченнымъ сердцемъ я ушелъ отъ старца во глубь рощи.
   Спать не хотѣлось въ эту ночь; еще менѣе хотѣлось возвращаться въ свою келейку, гдѣ давно уже ждала меня чистая кровать съ кисейнымъ пологомъ, приготовленная заботливыми руками хозяйки. Я вышелъ изъ предѣловъ русскаго сада на берегъ эль-Кельта, веселаго ручейка, катящаго свои необильныя воды чрезъ камни и рытвины, заполнившіе и безъ того тѣсное русло. Благоуханіе новой зелени, новыхъ полевыхъ цвѣтовъ пахнула мнѣ въ лицо вмѣстѣ съ легкою сырою свѣжестью, носившеюся прозрачною дымкой надъ ручейкомъ. Какая-то птица звонко крикнула въ кустахъ, словно испугавшись моего приближенія и поспѣшила убраться подальше, вдали поближе къ Іордану плакалъ жалобно шакалъ, а затѣмъ все было тихо и мертво, какъ въ "часъ утренней молитвы фетхи". Небо и земля, вѣритъ Арабъ, молятся Аллаху когда слитъ человѣкъ ы животныя. и птицы, Безмолвно тогда все на землѣ, и только праведникъ можетъ слышать эту великую молитву. Она не грѣшна какъ моленія человѣка, она чиста какъ пламень, въ ней земля молится о своихъ дѣтяхъ: травахъ, деревьяхъ и цвѣтахъ, молится о каждомъ звѣркѣ, каждой пташкѣ, каждомъ жучкѣ котораго она породила; только человѣкъ долженъ молиться за самого себя. Счастливъ тотъ кто можетъ слышать эту молитву, потому что слушая онъ молится самъ, и нѣтъ такого грѣха который не отпустилъ Аллахъ въ часы утреннихъ молитвъ земли. Легкіе туманы что несутся надъ водой, свѣтлая дымка что лежитъ надъ землей, легкій ниссимъ (зефиръ) что колышетъ лишь лепестки розы, вотъ слова той великой фетхи. Тѣ же просьбы и мольбы которыхъ не передать ни ниссиму, ни туманамъ восходящимъ на небеса, ни шуму колыхающейся листвы, тѣ несетъ въ своей волшебной пѣснѣ соловей, любимецъ Бога, земли и людей; уши Аллаха отверсты для пѣсенъ буль-буля, съ ними вмѣстѣ входятъ и моленія земли, и Превѣчный смотритъ ласково на міръ своимъ лучезарнымъ окомъ, луной. Яркій свѣтъ исходящій изъ него есть милость Аллаха который посылаетъ свои дары съ лучами пламеннаго солнца, съ алмазными каплями росы, съ потоками небеснаго дождя... Грозная буря, ураганы и палящіе вѣтры -- также молитва земли; отягченная грѣхами, нечестіемъ и нуждой, она плачетъ, стонетъ и рыдаетъ предъ лицомъ гнѣвнаго Аллаха, который говоритъ съ нею въ раскатахъ грома и въ сіяніи блистающей молніи. Когда минуетъ буря, успокоятся громы и въ черныхъ тучахъ погаснутъ молніи, умолкаетъ гнѣвъ Превѣчнаго, благодать его льется снова на примиренную землю, нѣжный ниссимъ и воздушный туманъ несутъ къ небу пѣснь и молитвы земли...
   Такъ говоритъ восточный поэтъ о неслышной молитвѣ земли, такъ думаетъ и полудикій сынъ пустыни.
   Было уже около часу пополуночи когда я, утомленный, воротился изъ сада въ душную келью, гдѣ въ закравшемся снопѣ лучей блистала яркою бѣлизной роскошная кровать увѣшанная кисеей. Машинально раздѣвшись, я бросился на нее и утонулъ на упругомъ ложѣ... Ревъ ословъ еще долго не давалъ мнѣ уснуть, и только стрекатанье цикадъ, смѣнившее крики ословъ, перенесло меня въ міръ грезъ и небытія.
  

VI.

  
   Поздно проснулся я на другой день; солнышко глядѣлось привѣтливо въ мои окошки, свѣтлый ясный день уже царилъ въ природѣ. Я открылъ окно и въ комнатку пахнуло свѣжестью утра и воздуха напоеннаго запахомъ душистыхъ цвѣтовъ. Говоръ уже давно ожившихъ паломниковъ наполняли садъ и постройку, въ которой бѣгала и хлопотала хозяйка. Гигантскій самоваръ, пожертвованіе Туляковъ, уже кипѣлъ на всѣхъ парахъ, чуть не качаясь на своей каменной поставкѣ; вокругъ его, словно у источника, суетились богомольцы, наполняя свои походные чайнички и заваривая чай. На зеленой травѣ, залитыя яркимъ сіяніемъ солнца, размѣстились живописныя группы чайничающей Руси, и еще оживленнѣе и веселѣе полились рѣчи паломниковъ, несмотря на то что рослый кавасъ и погонщики ословъ уже торопили ихъ въ дальнѣйшій путь. Высокій, благообразный Антиповъ какъ патріархъ расхаживалъ среди паломниковъ, которыми онъ повидимому руководилъ, и его рѣчи дѣйствовали сильнѣе всѣхъ понуканій каваса.
   Изъ постройки, хорошо выспавшись, закусивъ и напчвшись чайку, грузно переваливаясь вышелъ путеводитель-монахъ; на его непоствомъ румяномъ лицѣ и красивомъ профилѣ обрамленномъ сѣдинами были написаны такое спокойствіе и довольствіе что сравненіе съ изможденными лицами большинства паломниковь напрашивалось само собою. Быстро собрались богомольцы вокругъ путеводителя, сняли шапки и запѣли молитву вслѣдъ за батюшкой.
   Окончилось молитвенное пѣніе, всколыхнулась толпа, двинулась въ путь, стараясь еще до полудня поспѣть на берега благословенной рѣки.
   -- Йяллахъ-емхи (пойдемъ и мы впередъ)! Довольно мы застоялись съ тобой, заговорилъ вдругъ и мой Османъ, когда по уходѣ каравана ему не оставалось уже болѣе возможности угощаться у паломвиковъ и болтать съ ихъ кавасомъ и мукрами (погонщиками). -- Наши кони ржутъ нетерпѣливо.Чрезъ часъ или два мы будемъ уже на берегахъ Бахръ-эл-Лута.
   -- Эв Аллахъ (съ Богомъ)! отвѣчалъ я своему проводнику,-- иди и готовь на дорогу коней.
   Кони были уже давно готовы, всѣ наши скудные пожитки собраны и привязаны къ сѣдламъ. Оставалось только проститься съ гостепріимнымъ Іерихономъ, русскою страннопріимицей и ея хозяйкой. Какъ-то жалко мнѣ было покидать этотъ теплый, словно насиженный русскій уголокъ.
   Быстро мчались впередъ наши кони чрезъ луговины и перелѣски по направлевію къ блистающему сіяніемъ дня зеркалу Мертваго Моря; быстро пропадалъ вслѣдъ за нами Іерихонъ, который не возвышается надъ долиной гигантскими постройками, а тонетъ въ зеленой чащѣ садовъ, тая среди нихъ свои немногія, но драгоцѣнныя для науки и религіознаго чувства развалины.
   -- Йянакъ, Йянакъ (скорѣе, скорѣе), покрикивалъ Османъ, которому повидимому болѣе нравилось мчаться на конѣ чѣмъ отдыхать. Причина была понятна для меня. Взявшись дѣлать со мною извѣстный кругъ по Іорданской долинѣ, старый кавасъ зналъ что мы не вернемся пока не совершимъ намѣченнаго объѣзда; отдыхъ только отсрочивалъ возвращеніе, тогда какъ Османа ждала дома молодая жена, черноокая Ахмаръ, на которой недавно женился старикъ, вымѣнявъ ее у отца за десятокъ золотыхъ лиръ.
   -- Малэшъ (ладно), отвѣчалъ я, поддразнивая каваса,-- еще успѣемъ; мнѣ еще не хочется такъ скоро возвращаться въ Іерусалимъ.
   Недалека была уже цѣль нашего путешествія; въ лучахъ полуденнаго солнца какъ растопленное серебро блистало, сверкало и переливалось Мертвое Море; только ближе къ темнымъ каменнымъ берегамъ оно еще принимало голубой цвѣтъ лазури, изъ которой отраженіе солнечныхъ лучей дѣлало блистающую поверхность полированнаго металла. Солончаковая окраина и бѣлесовато-желтые берега своею яркостью усиливали блескъ и сіяніе исходящее изъ воды и превращали море въ огромный источникъ свѣта, какъ бы второе солнце, потонувшее въ немъ. Отъ нестерпимаго блеска не спасали аи двойные консервы, ни козырекъ фуражки, ни даже легкая покрышка спадавшая съ тульи на лицо; глазъ невольно закрывался, голова начинала кружиться...
   Чѣмъ ближе къ берегу проклятаго озера, тѣмъ печальнѣе и мертвѣе становилось все вокругъ; солончаковыя отложенія тянутся далеко отъ моря, говоря о томъ что нѣкогда оно занимало еще большее пространство; обломки какихъ-то раковинъ напоминали о высшей жизни, но то вѣроятно были остатки прѣсноводной или наземной фауны, такъ какъ въ водахъ Мертваго Моря не можетъ выжить моллюскъ. Чахлые кусты и травы подходятъ близко къ берегу Бахръ-эл-Лута, озеру Лота; ихъ корни разростаются широко въ безплодной почвѣ, силясь широкимъ распространеніемъ захватить какъ можно больше мѣста, а вмѣстѣ съ тѣмъ урвать и тотъ ничтожный запасъ веществъ который. еще схоронился въ землѣ. Задыхаясь отъ жажды, вѣчно голодая, изсушенныя жгучими лучами и обвѣянныя ядовитыми солеными вѣтрами, чахлыя растенія въ самомъ сосѣдствѣ Мертваго Моря кое-какъ влачатъ свое жалкое существованіе; жизнь для нихъ, болѣе чѣмъ гдѣ-либо, есть настоящая борьба за существованіе. Только одно микроскопическое животное осмѣливается жить въ водахъ Бахръ-эл-Лута, вмѣстѣ съ одною низшею водорослью недавно открытою. Жизнь сведенная на minimum своей возможности, не активная, а такъ сказать дремлющая жизнь только и можетъ прозябать среди солянаго раствора его водъ; все остальное живое бѣжитъ подальше отъ Мертваго Моря, этого "больнаго мѣста Святой Земли, самымъ именемъ своимъ выражающаго идею нынѣшней Палестины", какъ выразился прекрасно одинъ изъ нашихъ палестиновѣдовъ.
   Грустная, но вопіющая правда! уже много вѣковъ спитъ Палестина непробуднымъ сномъ...
  
   Вотъ у ногъ Іерусалима Богомъ сожжена,
   Безглагольна, недвижима мертвая страна...
  
   Да, эта нѣкогда обѣтованная земля, текшая медомъ и млекомъ, кормившая многіе милліоны обитателей, служившая яблокомъ раздора между двумя частями св123;та, теперь безглагольна и мертва. Какъ огромный каменный саркофагъ поставленный между двумя морями, она хранитъ въ своихъ дикихъ ущельяхъ и нынѣ ужасныхъ пустыряхъ останки нѣкогда прекрасной страны. Великія развалины славнаго прошлаго, слѣды пяти-шести цивилизацій древняго міра и рядъ могилъ, начиная съ дольменовъ Іордана и кончая монолитами Іосафатовой долины, вотъ все что осталось отъ исторической Палестины. Запустѣніе легло на нѣкогда плодородныя ея нивы, волчцемъ и терніемъ заросли останки прошлаго, и жадная гіена повытаскала изъ древнихъ могилъ кости людей видавшихъ прошлое величіе Палестины. Цѣлые города изсѣченные въ скалахъ, огромные холмы просверленные цистернами, гигантскіе водопроводы, все это покрылось прахомъ.
   Огромные лѣса исчезли съ горныхъ откосовъ и вершинъ; перегной листъевъ и пней, плодородная почва нагорныхъ пастбищъ окаймлявшихъ и пересѣкавшихъ лѣсъ, черноземъ нагорныхъ полей, все это смыто водой; тамъ гдѣ были поемные луга, теперь безплодныя равнины, потому что нѣтъ уже болѣе водоемовъ и резервуаровъ, снабжавшихъ водой древніе каналы и, наконецъ, изсякли даже самые ключи; рѣки обратились въ ничтожные ручьи.
   Но нѣкогда живой организмъ Палестины и въ самомъ разцвѣтѣ своей жизни, во глубинѣ груди своей таилъ мертвый органъ: море безжизненныхъ водъ. Никогда не было судоходства на Мертвомъ Морѣ, никогда корабли не бороздили его стально-синей воды. Библія не говоритъ вовсе о судахъ на проклятомъ озерѣ, и только указанія Флавія, Талмуда и Эдризи позволяютъ думать что въ древности въ исключительныхъ случаяхъ человѣкъ осмѣливался пускаться на лодкѣ по водамъ Мертваго Моря. Длинный рядъ береговъ его былъ такъ же необитаемъ и мертвъ, и только на южномъ и сѣверномъ концахъ обиталъ человѣкъ, пользуясь присутствіемъ прѣсной воды. Бродячій Бедуинъ бѣжитъ также подальше отъ береговъ Бахръ-эл-Лута, не рѣшаясь раскинуть чернаго шатра тамъ гдѣ вѣютъ дыханія моря проклятаго Богомъ, гдѣ грѣхъ входитъ въ тѣло человѣка вмѣстѣ съ воздухомъ и парами воды. Мертвое Море мертво вполнѣ, запертое черными горами и сдавленное столбомъ атмосферы и соляныхъ испареній необыкновенной упругости. Только страшныя бури и землетрясенія волнуютъ порой поверхность темно-синей воды; быть-можетъ на днѣ Мертваго Моря есть вулканическія жерла, пробуждающяся по временамъ и своими изверженіями колеблющія всю массу воды; быть-можетъ, множество горячихъ минеральныхъ ключей, бьющихъ въ самой глубинѣ его, дѣлаютъ Озеро Лота ,,огромнымъ вскипѣвшимъ котломъ", какъ его назвалъ Англичанинъ Линчъ, пробывшій двадцать два дня на поверхности Мертваго Моря.
   Много легендъ сложилось издавна о водахъ чуднаго озера; разказами о нихъ полны даже историки древности. Аристотель передаетъ сказаніе что въ Мертвомъ Морѣ не тонетъ желѣзо и люди держатся на немъ свободно, даже не умѣя плавать; Флавій разказываетъ объ опытѣ Веспасіана, бросившаго въ соленыя воды нѣсколько невольниковъ со связанными руками, и они всплыли ни поверхность не успѣвъ погрузиться, потому что чудная вода ,,не принимаетъ въ свое лоно ничего посторонняго". Еще больше сказаній и легендъ сложили о водахъ Мертваго Моря досужіе Бедуины, пылкость фантазіи коихъ пропорціональна ихъ темпераменту. Не мало розказней прибавили многочисленные паломники и верхогляды-туристы.
   Но какъ ни сложны и многообразны миѳы и легенды сложенныя вѣками о ничтожномъ по величинѣ бассейнѣ соленой воды, ихъ подкладкой и основною канвой служитъ сказаніе о Содомѣ и Гоморрѣ библейское, повторяемое во всѣхъ варіантахъ. Дикій сынъ Іорданской пустыни, Бедуинъ Моавитскихъ горъ, и феллахъ изъ садовъ Іерихона повторятъ тотъ же библейскій разказъ; въ ихъ устахъ онъ лишь разцвѣтится и оживетъ, яркій восточный колоритъ ляжетъ на всемъ пересказѣ и на немъ загорятся блестки поэзіи. Арабъ укажетъ вамъ Озеро Лота, укажетъ мѣсто гдѣ похороненъ Содомъ, тотъ островъ гдѣ стоятъ развалины Лота (Раджемъ-Лутъ), цѣлую уади со слѣдами древнихъ построекъ и могилъ, носящую имя уади Гоморанъ и даже гору Усдумъ, ставшую на мѣстѣ сланаго столпа. Пылкая фантазія Араба воскреситъ предъ вашимъ воображеніемъ самыя тѣни погибшихъ городовъ, самые облики народовъ и царей схороненныхъ въ озерѣ Лота. Мрачные очерки схороненныхъ городовъ, грѣшныя тѣни утонувшихъ людей, свѣтлыя видѣнія ставшія надъ ихъ могилой, все это видали разкащики не разъ; слышали они также голоса схороненнаго люда. Хотите сами видѣть, вамъ укажутъ мѣсто гдѣ встаютъ, рѣютъ и толпятся воздушныя тѣни; хотите слышать васъ сведутъ къ камню который проводитъ стоны заключенныхъ въ скалѣ. Не вѣрить нельзя: по разказамъ, самъ Пророкъ и сотни шейховъ побывали даже въ улицахъ грѣшнаго города, говорили съ людьми погубившими Гоморру, приносили оттуда подарки и тѣмъ губили себя и свое потомство.
   Кто былъ на Мертвомъ Морѣ, кто переночевалъ хотя разъ на берегу его, проблуждалъ въ дикихъ дебряхъ его окружающихъ скалъ и хотя разъ окунулся въ соленыя воды его, тотъ согласится со мной что Мертвое Море достойно всѣхъ этихъ легендъ. Величайшее пониженіе земнаго шара, достигающее до 1.312 фут. (ниже уровня Океана), {Въ зимнее время уровень Мертваго Моря на 1.292 фут. ниже поверхности Океана, тогда какъ лѣтомъ во время засухи достигаетъ до 1.300--1.312 фут.} не могло не поражать издревле человѣка рядомъ своихъ необыкновенныхъ чудесныхъ свойствъ. Наполненная какою-то особою, густою, стально-синяго цвѣта водой, выплескивающеюся часто на берегъ съ черноватымъ оттѣнкомъ, не имѣющею даже консистенціи обыкновенной воды, тяжелою, солено-жгучею, вязкою и клейкою, Мертвое Море могло казаться дѣйствительно чѣмъ-то несвойственнымъ живущему міру, бассейномъ похожимъ скорѣе на воды подземнаго царства, ведущія, подобно Стиксу, прямо въ адъ. Полное отсутствіе жизни въ его нѣдрахъ и вблизи береговъ, страшныя соленыя испаренія и вѣтры, иногда убивающіе все живое, еще болѣе подтверждали связь между водами этого чуднаго бассейна и рѣками подземнаго царства. Куски асфальта, издревле признаваемаго адскимъ камнемъ, плававшіе на поверхности Мертваго Моря, указывали тоже на міръ иныхъ силъ и явленій, что подтверждалось частыми землетрясеніями, бывающими въ окрестностяхъ Асфальтоваго Озера, и горячіе ключи, бьющіе какъ на днѣ его такъ и на берегахъ (о которыхъ упоминаетъ и Библія). Дикія и мрачныя скалы окружающія этотъ бассейнъ, подточенныя и сильно изъѣденныя ударами его полукаменныхъ волнъ, могли казаться также входами въ страшныя подземелья, чему способствовали и множество трещинъ, и черный цвѣтъ нѣкоторыхъ береговыхъ утесовъ. Полное трагизма сказаніе Библіи, перешедшее въ сознаніе всѣхъ народовъ побывавшихъ въ Палестинѣ, придаетъ особенный смыслъ всѣмъ тѣмъ географическимъ даннымъ коими характеризуется Мертвое Море. Частые миражи на его поверхности, являющіеся то въ видѣ картинъ поразительной ясности, то въ видѣ черныхъ неясныхъ столбовъ и тумановъ, также могли подать поводъ къ легендамъ о тѣняхъ погибшихъ городовъ, возстающихъ надъ моремъ. Точно также глухіе удары тяжелыхъ соляныхъ волнъ, отражающихся въ каменныхъ, изрытыхъ пустотами прибрежьяхъ, могли породить повѣрье о стонахъ и вопляхъ грѣшныхъ людей заключенныхъ подъ водой въ каменные утесы. Минеральные, соляные вѣтры и ураганы, пораждаемые огромною массой испаряющейся соляной воды, {Лѣтомъ съ поверхности Мертваго Моря испаряется толща воды достигающая до 20--22 футовъ.} описанные еще въ Библіи подъ названіемъ мертвыхъ восточныхъ вѣтровъ и сопровождаемые иногда соляными дождями, въ поэтическихъ представленіяхъ полудикаго народа легко могли превратиться въ дыханіе грѣшнаго народа и слезы его, которыми онъ оплакиваетъ свое ужасное несчастіе. Нерѣдкія грозы разражающіяся надъ Мертвымъ Моремъ и долиной Іордана, своимъ происхожденіемъ отчасти обязанныя страшной массѣ атмосферныхъ испареній, скопляющихся въ періодъ лѣтнихъ жаровъ надъ глубоко впавшимъ бассейномъ, дали поводъ къ легендѣ о гнѣвѣ Творца, отвѣчающаго громомъ и молніей на моленія глубоко схороненныхъ людей. Если ко всему описанному прибавить еще замѣченное издревле свойство воды Мертваго Моря поддерживать на своей поверхности плавающія тѣла, а въ томъ числѣ и людей, неумѣющихъ даже плавать, то мы поймемъ почему Мертвое Море получило такой чудный ореолъ легенды и сказаній, благодаря которому оно рисуется даже въ нашемъ воображеніи полнымъ таинственности, загадокъ и миѳа.
   Всѣмъ этимъ обязано Мертвое Море, главнымъ образомъ, одному своему свойству, страшному насыщенію минеральными солями, коихъ въ водѣ его до 25 %. Если мы, согласно этому содержанію, предположимъ что Мертвое Море на цѣлую четверть своей массы состоитъ изъ солей, то мы поймемъ огромное значеніе этого факта. Пересыщеніе солями, въ особенности хлористымъ магніемъ и поваренною солью, водъ асфальтоваго озера обусловливаетъ всѣ отличительныя качества его воды, береговъ, окружающей атмосферы. Много вѣроятныхъ. причинъ породило такое необыкновенное свойство воды; онѣ общи по большей части всѣмъ значительнымъ бассейнамъ соленой воды, каковы Большое Соляное озеро въ Утахѣ, Элтонъ въ Киргизской степи, степныя озера Турана и рядъ тому подобныхъ вмѣстилищъ соли и воды. Самое свойство грунта, безъ сомнѣнія содержащаго соленыя отложенія, такъ какъ здѣсь находятся въ изобиліи источники минеральной воды, уже указываетъ на одну изъ главныхъ причинъ пресыщенія. Масса этихъ ключей вѣроятно бьетъ и на днѣ Мертваго Моря, дѣлая его ,,вскипѣвшимъ котломъ"; вулканическая дѣятельность ложа помогаетъ усиленному испаренію, которое велико и безъ того, благодаря крайне низкому положенію бассейна, запертаго отовсюду горами, и страшнымъ жарамъ. Громадное испареніе, уносящее ежегодно толщу воды почти въ двадцать футовъ, восполняется весьма недостаточно осенними и зимними дождями и притокомъ прѣсной воды Іордана, несущаго также не мало землистыхъ и минеральныхъ частицъ. Огромная доставка отовсюду солей въ нѣдра Мертваго Моря не можетъ покрываться расходомъ, такъ какъ оно не даетъ начала исходящимъ рѣкамъ и вотъ приносимыя вѣками соли остаются въ нѣдрахъ небольшаго бассейна, непрерывно сгущая его и безъ того пересыщенныя воды и превращая ихъ въ настоящій разсолъ.
   Масса условій превращающихъ воды Бахръ-эль-Лута въ мертвый бассейнъ породила полную безжизненность и его береговъ; ни одинъ арабскій шатеръ не стоитъ постоянно у водъ темно-синяго озера. Пустынная, ровная подчасъ какъ зеркало поверхность его можетъ въ самомъ дѣлѣ служить символомъ мертвенной тишины. Въ 1835 году, на водахъ ужаснаго бассейна появилась лодка перваго изслѣдователя-Европейца. Ирландецъ Кастиганъ приплылъ сюда по Іордану и пустился въ море, желая снять съ него таинственную завѣсу. Шепотъ изумленія пронесся по пустынѣ; стоустая молва разнесла вѣсть объ отважномъ пловцѣ. легенды Арабовъ и до сихъ поръ помнятъ о Кастиганѣ, но онъ погибъ неизвѣстно отчего, заплативъ жизнью за подвигъ, до него не совершенный никѣмъ. Хотя ни одного слова не повѣдалъ міру Кастиганъ, не оставившій даже замѣтки, но не безъ пользы для науки погибъ отважный пловецъ. Густая завѣса, до того покрывавшая Мертвое Море, была приподнята; вѣковая дѣвственность, хранимая доселѣ легендой, была нарушена, и ладьи болѣе счастливыхъ изслѣдователей не замедлили появиться на таинственныхъ водахъ озера Лота.
   Не прошло и двухъ лѣтъ съ безвѣстной смерти Кастигана, какъ Моръ и Бекъ, плывя по Мертвому Морю съ барометромъ въ рукѣ, впервые провѣряютъ низкій уровень этого бассейна сравнительно съ уровнемъ Средиземнаго моря. Въ 1847 году лейтенантъ Молине пытается уже измѣрить самую глубину Мертваго Моря; арабскіе шейхи кочевавшіе въ заіорданскихъ странахъ сочли личнымъ для себя оскорбленіемъ плаваніе нечестиваго Франка по водамъ Бахръ-эль-Лута и напали на ладью Молине. Несмотря на то что отважный изслѣдователь отбился отъ Арабовъ пустыни, онъ все-таки не въ силахъ былъ бороться со стихіями и погибъ на водахъ Бахръ-эль-Лута. Только экспедиціей Линча и Деля, предпринятой чрезъ годъ послѣ смерти Молине, была снята окончательно завѣса покрывавшая Мертвое Море. Оно перестало быть загадкой для географовъ, потому что экспедиція въ двадцать два дня своего пребыванія на водахъ соленаго бассейна описала его довольно подробно. Рядомъ точныхъ измѣреній были опредѣлены не только относительный уровень и глубина Мертваго Моря, но даже описаны его берега и изучены во всѣхъ отношеніяхъ его таинственныя воды. За всѣ эти данныя экспедиція заплатила дорогою цѣной, такъ какъ одинъ изъ членовъ ея, Дель, наслѣдовалъ участь Кастигана и Молине. Несмотря на всѣ эти успѣхи, Мертвое Море еще не изучено вполнѣ, и полное описаніе его вѣроятно будетъ стоить еще не одной человѣческой жертвы. Ядовитое дыханіе моря тушитъ жизнь вокругъ себя, оно вѣетъ далеко и по окрестнымъ горамъ. Никогда мертвое не станетъ живымъ, никогда озеро Лота не оживится. Библейское проклятіе тяготѣетъ надъ водами Мертваго Моря; оно вѣетъ и надо всею окрестною страной. Палъ великій Іерихонъ, пали грозный Махерусъ и Масада; великолѣпный Раббатъ-Аммонъ, Раббатъ-Моабъ, Киръ-Моабъ, Хесбонъ и Атаротъ превратились въ развалины и не воскреснутъ. И Петра, и Моавія, и Аммонъ, нѣкогда царившіе надъ Палестиной и богатые городами, не возстанутъ изъ ничтожества. Пустыня заняла ихъ мѣсто, песокъ засыпалъ великія развалины, и конь Араба мчится свободно надъ прахомъ схороненной страны. Эс-селямъ алейкумъ (миръ съ вами)!
   VII.
  
   -- Хали рахсакъ, эфенди (подыми голову, господинъ)! таинственно прошепталъ мой Османъ, увидя что я погрузился въ мечтанія, остановивъ своего скакуна у самаго берега Мертваго Моря, соленыя струи котораго лизали ноги моего коня. Подыми голову и посмотри хорошенько направо. Шатеръ Франка раскинулся надъ водой; заѣзжій Франкъ пришелъ посмотрѣть на тѣни Бахръ-эль-Лута.
   Я взглянулъ по тому направленію куда указывалъ Османъ, и взглядъ мой упалъ на бѣлое пятнышко показавшееся на темно-желтомъ фонѣ предгорій, близко подошедшихъ къ берегу моря. Несомнѣнно было что какой-то европейскій путешественникъ расположился шатромъ неподалеку отъ насъ, не боясь зловредныхъ испареній изъ озера Лота.
   Солнце жгло невыносимо наши головы, жгучій вѣтерокъ вырывался изъ горъ, изсушая наши губы; во всемъ тѣлѣ чувствовалась истома, а внутри все сильнѣе разливался жаръ. Не прошло и получаса нашей скачки по берегу моря, какъ мы достигли приманившаго насъ шатра. Два Араба-проводника суетились предъ нимъ, стряпая какое-то кушанье на небольшомъ костеркѣ; четверо коней лежали неподалеку въ какой-то тягостной истомѣ, а самъ хозяинъ вышелъ впередъ чтобы привѣтствовать насъ.
   Сухой, черномазый, юркій небольшой человѣкъ, одѣтый во всемъ бѣломъ, съ пробковымъ шлемомъ на головѣ и двумя револьверами за поясомъ, шелъ на встрѣчу къ намъ, махая своимъ пестрымъ платкомъ. По мѣрѣ его приближенія жесты становились до того энергичными что можно было думать будто незнакомецъ хотѣлъ выразить ими что-то важное, не похожее на простой привѣтъ. На всѣ эти знаки я отвѣчалъ также издали, приподнимая козырекъ своей фуражки и понукая своего взмыленнаго коня. Едва я успѣлъ поровняться съ шедшимъ на встрѣчу незнакомцемъ, живая, быстрая какъ потокъ, французская рѣчь оглушила меня звономъ трескучихъ фразъ, на которыя невозможно было отвѣчать.
   Не прошло и пяти минутъ, мы уже были такъ знакомы какъ будто видались много разъ. Ничто такъ не сближаетъ людей какъ встрѣча вдали отъ общества, на привольи широкой пустыни. Пижо былъ одинъ изъ тѣхъ европейскихъ туристовъ которые изъ любви къ искусству, не задаваясь никакою особою цѣлью, колесятъ міръ во всѣхъ направленіяхъ, проникая часто въ самые потаенные уголки его, рискуя подчасъ самою жизнью. Не давая часто себѣ самому отчета, не вникая даже въ смыслъ самаго влеченія, такой человѣкъ вѣчно находится въ пути, находя въ этомъ какое-то особое счастье, понятное лишь тому кто испыталъ на самомъ себѣ нѣчто подобное. Какое-то роковое: иди! гонитъ его постоянно съ мѣста на мѣсто, съ энергіей превосходящею самыя физическія силы, подобно тому какъ оно гонитъ и паломника. Не ради идеи, а ради своей неугомонной страстишки, ради своего неудержнаго стремленія, такой туристъ переходитъ пустыни, восходитъ на горы, кружится по океанамъ, пропадаетъ въ лѣсахъ, подвергаясь массѣ лишеній, теряя иногда самую жизнь. Не изъ корысти, не изъ желанія отличиться, этотъ паломникъ своей страсти обходитъ міръ, не оставляя въ лѣтописяхъ землевѣдѣнія даже заглавныхъ буквъ своей негромкой фамиліи. Несмотря на это, подобный туристъ отдается своей страсти всецѣло; онъ живетъ путешествіемъ, вся жизнь его -- арена безчисленныхъ хожденій, вся цѣль его -- бродить, все его счастье не засидѣться на мѣстѣ. Обтекая міръ, нашъ туристъ не становится однако космополитомъ; нѣтъ, для него родина дороже всего, и къ ней одной стремится постоянно его сердце съ далекаго сѣвера и знойнаго юга; только на родинѣ чувствуетъ себя дома вѣчно странствующій туристъ; сюда онъ возвращается куда бы ни зашелъ, и отсюда уходитъ вновь когда вновь заслышитъ въ себѣ новое вѣщее иди!
   Пижо путешествовалъ впрочемъ не совсѣмъ безъ цѣли; его quasi-научною цѣлью было собирать портреты хорошенькихъ женщинъ всѣхъ странъ и народовъ и записывать пѣсни сложенныя во имя любви. Коллекторъ прекраснаго не жалѣлъ ни средствъ, ни трудовъ для достиженія намѣченной цѣли; въ его альбомѣ накопилось уже до полуторы тысячи хорошенькихъ головокъ снятыхъ имъ самимъ въ разныхъ уголкахъ земнаго шара. Онъ путешествуетъ уже шестнадцать лѣтъ и побывалъ вездѣ кромѣ полюсовъ и неоткрытыхъ странъ; на тѣлѣ его есть слѣды кафрскаго копья, индійской стрѣлы, дубины Австралійца, туркменскихъ нагаекъ и двухъ пуль, изъ Бирмы и Іемена. Несмотря на это, веселый Французъ не тужитъ и думаетъ еще получить пулю отъ Бедуиновъ Заіорданья, куда онъ направляется на слѣдующій годъ. Просматривая оригинальную коллекцію г. Пижо, я замѣтилъ въ ней даже особаго рода классификацію, которую придумалъ хитроумный коллекторъ. Женскіе портреты въ его альбомѣ располагаются, вопервыхъ, по ширинѣ лица, вовторыхъ, по строенію носа, втретьихъ, по выразительности глазъ. Благодаря такимъ отличительнымъ признакамъ, красавица Шведка помѣстилась рядомъ съ Туркменкой, смуглая Испанка съ женщиной изъ Бирмы, хорошенькая русская головка вмѣстѣ съ узкоглазою Китаенкой и красавица Арабка съ первою звѣздой перувіанскаго полусвѣта.
   Два путника сошлись вмѣстѣ на берегахъ Мертваго Моря; мой чернобѣлый навѣсъ сталъ рядомъ съ тонкою палаткой Француза; наши кони, подъ присмотромъ одного изъ проводниковъ г. Пижо, были отведены въ тѣнь чахлыхъ кустиковъ за версту отъ нашей стоянки, а мы оба рѣшились провести день и ночь на берегу Бахръ-эль-Лута чтобы на утро разойтись. Запасливый Французъ былъ въ изобиліи снабженъ провизіей, которую возилъ за собою на двухъ коняхъ, и потому устроилъ Лукулловскій обѣдъ въ честь гостя на берегу Мертваго Моря. Я не буду описывать цѣлаго ряда консервовъ, закусокъ и вина, которые появлялись словно по мановенію волшебнаго жезла, зажареныхъ индѣекъ и голубей, подававшихся на блюдахъ прикрытыхъ бѣлыми салфетками; для меня слишкомъ рѣзокъ и непривыченъ былъ контрастъ между тою обстановкой при которой ѣздилъ Пижо и тѣмъ абсолютнымъ отсутствіемъ комфорта съ какимъ приходилось путешествовать мнѣ. Что-то подсказывало мнѣ что между мною и г. Пижо лежитъ пропасть, которой я по крайней мѣрѣ не перейду. Путешественникъ и цѣлый ворохъ салфетокъ, человѣкъ носящій на тѣлѣ раны полученныя во время своихъ похожденій и эта утонченная для пустыни роскошь, -- все это мало вяжется между собою. Даже мой Османъ замѣтилъ огромную разницу между мною и г. Пижо, находя невозможнымъ служить господину который возитъ куръ и вино за собою въ пустыню.
   За сытнымъ обѣдомъ и веселою болтовней мало-по-малу сгладилось первое впечатлѣніе произведенное на меня г. Пижо, и мы, разказывая другъ другу о своихъ похожденіяхъ, подъ покровомъ двойной парусинной палатки, провели самое тяжелое время въ Іорданской долинѣ, когда прямые лучи солнца падаютъ почти отвѣсно на голову и причиняютъ нерѣдко удары даже привычнымъ Бедуинамъ пустыни. Опустившись къ горизонту, солнце уже перестало озарять нестерпимымъ блескомъ металлическую поверхность моря; яркія золотыя краски сбѣжали съ его стально-сѣрой синевы, огромныя массы воды колыхались медленно и лѣниво, словно вздуваемыя напоромъ подземныхъ силъ и огня. Черныя тѣни береговыхъ утесовъ легли по окраинамъ воды, какія-то бѣлыя птицы съ шумнымъ крикомъ понеслись черезъ море, перелетая съ горъ Іудеи на вершины Моавитскихъ скалъ; въ воздухѣ, насыщенномъ парами какъ будто стало свободнѣе, облачко ,,грѣха" забѣлѣло гдѣ-то вдали, оживились полусонные Арабы; день очевидно началъ клониться къ вечеру. Вокругъ все было такъ тихо какъ бываетъ только въ пустынѣ...
   Отягченный обѣдомъ, мой словоохотливый хозяинъ заснулъ забывъ даже о чашкѣ душистаго мокка, которую вскипятилъ на спиртовой лампочкѣ черномазый Селикъ, его оруженосецъ и спутникъ. Тихо вышелъ я изъ палатки и пошелъ къ берегу Мертваго Моря. Мой Османъ собирался вести поить коней на Іорданъ, который былъ верстахъ въ пяти или шести отъ нашей стоянки. Ступивъ нѣсколько саженъ, я былъ уже на самой окраинѣ воды набѣгавшей на золотистый песокъ побережья. Чистая, прозрачная какъ кристаллъ вода моря ласкавшагося у ногъ была такъ обворожительна, такъ манила въ свои свѣтлыя струи и такъ дышала свѣжестью, которой не было въ атмосферѣ еще не успѣвшей похолодѣть, что нельзя было воздержаться отъ того чтобы не броситься въ нѣдра Мертваго Моря. Не прошло и двухъ минутъ какъ я уже раздѣлся и съ какимъ-то особымъ волненіемъ, охватившимъ меня при одной мысли искупаться въ морѣ, бросился въ соленыя струи коихъ прохлада сразу освѣжила меня и потянула еще дальше впередъ. И чѣмъ дальше входилъ я въ прозрачныя манящія воды, тѣмъ сильнѣе являлось желаніе подвигаться впередъ. Послѣ перваго благотворнаго ощущенія прохлады взяли верхъ ощущенія иного рода; все тѣло какъ-то внезапно почувствовало что оно стало легче и свободнѣе, что вода держитъ его какъ. щепку брошенную на ея поверхность. Несмотря на эту легкость и на ту силу съ какою вода выталкивала тѣло погруженное въ нее, плаваніе было далеко не легко; руки и ноги должны были преодолѣвать сильныя препятствія чтобы продвинуть тѣло впередъ, хотя оно и плавало какъ пробка. Какое-то непривычное сопротивленіе чувствовалось въ водѣ, увеличенное давленіе коей и вызывало ощущеніе выталкиванія. Движенія рукъ какъ будто ощущали самую густоту воды, казавшейся разжиженнымъ сиропомъ, а ударъ, даже легкій по ея поверхности сопровождался болью, какъ и ударъ по деревянной доскѣ. Болѣе получаса пробылъ я въ водѣ Мертваго Моря. Предъ выходомъ изъ воды, я вздумалъ повторить опытъ Веспасіана и легъ, скрестивъ руки, на поверхности моря; это мнѣ удалось легко, но вода быстро перевернула меня, едва не захлестнувъ мои уши и ротъ. Отойдя подальше въ море, гдѣ ноги не доставали дна, и переставъ плавать, я попробовалъ стать въ водѣ, то-есть проплыть стоя, не употребляя извѣстныхъ пловцамъ манипуляцій. Нѣсколько секундъ я простоялъ въ такомъ положеніи, едва сохраняя равновѣсіе, но потомъ, внезапно покачнувшись подъ напоромъ воды, потерялъ равновѣсіе и перевернулся головой внизъ. Цѣной сильныхъ мышечныхъ напряженій я освободился изъ этого печальнаго положенія, но не успѣлъ еще прійти въ себя послѣ этого внезапнаго толчка какъ страшное жженіе въ глазахъ, во рту, носу и горлѣ заставило меня стремглавъ броситься къ берегу. Второпяхъ я успѣлъ захлебнуться еще разъ и снова напустить соленой жгучей воды во всѣ отверстія, выстланныя слизистою оболочкой. Жженіе, обусловленное огромнымъ процентомъ солей растворенныхъ въ водѣ, было до того сильно что я чуть не кричалъ отъ боли. Представьте себѣ что въ глаза ваши попалъ растворъ крѣпкаго мыла, что въ ротъ и носъ вамъ насыпанъ мелкій порошокъ горькой соли, что въ горлѣ першитъ пыль табачной трухи, и что на всѣ слизистыя оболочки тѣла капнуто растворомъ горчицы, и вы будете имѣть понятіе о томъ ощущеніи ка. кое испытывалъ я окунувшись въ водѣ Мертваго Моря. Закрывъ глаза отъ нестерпимой боли, чихая, кашляя и выплевывая чуть не съ кровью частицы соленой воды, неистово размахивая руками и ногами, я какъ сумашедшій выскочилъ изъ воды и помчался къ палаткѣ, прося Арабовъ помочь мнѣ и дать хотя глотокъ прѣсной воды чтобы промыть глаза. На мой отчаянный призывъ выскочилъ и полусонный Пижо. Увидя меня совершенно голаго, махавшаго руками, мотавшаго головой, чихавшаго, кашлявшаго, онъ обомлѣлъ отъ изумленія. Съ помощью добраго Француза, изведшаго на меня весь запасъ своей воды, мои глаза прозрѣли, хотя были красны какъ у кролика-альбиноса. Для рта, носа, ушей и горла не достало воды, хотя острая жгучая боль была смягчена настолько что я могъ присоединиться къ неудержимому хохоту Пижо.
   Понуждаемый жженіемъ всѣхъ слизистыхъ оболочекъ и еще остававшимся колотьемъ въ глазахъ, я неодѣтый вскочилъ на одну изъ лошадей, которыхъ Османъ велъ къ Іордану на водопой, и помчался бѣшенымъ галопомъ въ направленіи къ зеленой полосѣ лѣса, таящаго быстротечный Іорданъ.
   Все тѣло мое, несмотря на то что было обвѣяно струей разсѣкаемаго воздуха, тѣмъ не менѣе не было сухо вполнѣ. Какая-то липкая, жирная на ощупь, безцвѣтная на видъ и кое-гдѣ осѣвшая въ видѣ бѣлой соли смазка покрывала его, скопившись особенно густо во всѣхъ складкахъ и впадинахъ тѣла; въ особенности много ея было между пальцами рукъ, гдѣ отложились кристаллики соли. Волосы головы, бороды и усовъ были покрыты тою же липкою смазкой и до того склеены что отдѣльныхъ прядей разлѣпить было нельзя. Все тѣло какъ будто слегка чесалось, хотя это ощущеніе могло произойти и отъ осѣдавшихъ въ порахъ частицъ минеральныхъ солей. Нѣсколько разъ я пробовалъ лизнуть языкомъ свои. руки, но ощущеніе было до того жгуче что дальнѣйшихъ опытовъ я не хотѣлъ повторять. Все тѣло такимъ образомъ было какъ бы просолено.
   Наконецъ я достигъ чащи, а съ ней и водъ священнаго Іордана. Нечего и говорить съ какою радостью я соскочилъ съ коня и бросился въ его струи, тѣмъ болѣе что боли въ глазахъ начинали меня безпокоить какъ возможный предвѣстникъ болѣе глубокаго раздраженія внутреннихъ частей органа зрѣнія. Я упивался, захлебывался іорданскою водой, мылъ въ ней все тѣло, прополаскивалъ ротъ, брызгалъ себѣ въ глаза. Плесканье мое въ прохладныхъ струяхъ Іордана было заразительно до того что не выдержалъ даже Османъ, доселѣ протестовавшій противъ купанья. Раздѣвшись онъ вошелъ въ воду, обмылъ себѣ лицо, а потомъ, стоя по колѣно въ Іорданѣ, началъ поить и обрызгивать нашихъ взмыленныхъ лошадей.
   Безъ особенныхъ приключеній я вернулся къ г. Пижо, который привѣтствовалъ меня новымъ взрывомъ хохота и поднесъ мнѣ стаканъ добраго іерусалимскаго вина, оказавшагося не безполезнымъ послѣ всей этой передряги и болѣе чѣмъ двухчасоваго пребыванія въ костюмѣ первобытнаго дикаря.
   Было уже довольно поздно когда наконецъ мы успокоились отъ трагикомическаго приключенія, нарушившаго мирную стоянку нашего соединеннаго каравана. Экскурсія къ Іордану имѣла то благое послѣдствіе что привезенъ былъ новый запасъ свѣжей воды, обновленный во всѣхъ посудинахъ. Я заварилъ походный чайникъ и угостилъ русскимъ чаемъ своего собесѣдника и его проводниковъ. Національный напитокъ нашъ до того понравился г. Пижо что мы вскипятили другой чайникъ на кострѣ разложенномъ изъ сучьевъ тарфы, привезенныхъ съ береговъ Іордана.
   Темная безлунная ночь не оживляетъ воображенія какъ озаренная трепетнымъ сіяніемъ мѣсяца; та манитъ къ покою и тишинѣ, эта возбуждаетъ воображеніе, будитъ грезы и волнуетъ умъ. "Въ темныя ночи ходитъ грѣхъ надъ землей; убійство, насиліе и грабежъ, все укрываетъ безлунная ночь. Ночи ясныя -- тѣ же дни; онѣ созданы для пѣсенъ и любви, онѣ приходятъ для поэтовъ и для влюбленныхъ сердецъ", такъ говоритъ одинъ изъ рапсодовъ Востока, посвящая ночи свои вдохновенныя пѣсни.
   Г. Пижо вдругъ приподнялся и молча удалился въ свою палатку; я думалъ что онъ пошелъ спать, но каково было мое удивленіе когда черезъ три минуты онъ вернулся и легъ снова на коверъ, принеся съ собою небольшой, но изящный кларнетъ.
   -- Я попробую вторить стонамъ земли, говору моря и крикамъ шакаловъ, заговорилъ онъ, приспособляя свой инструментъ. Я попробую оживить звуками Мертвое Море, которое, вѣроятно, еще не слыхало иныхъ пѣсенъ кромѣ говора своихъ волнъ, свиста бури и завыванія гіенъ. Я попробую послать по вѣтру свою пѣсню и посмотрю, не вернется ли она съ неба, какъ говоритъ образно поэтъ.
   -- Есть арабское преданіе что море любитъ пѣсни и играетъ когда слышитъ звуки мелодіи, отвѣчалъ я. Попробуйте разбудить море, оживить пустыню и заставить говорить скалы. Бедуины Краснаго Моря говорили мнѣ что ихъ флейты волнуютъ воду и заставляютъ звучать скалы, и что пѣсней красавицы Зюлемы заслушивались и камни, и море, и вѣтеръ, и небо....
   Запѣлъ кларнетъ, чудные звуки понеслись въ безмолвіи ночи, полетѣли по долинѣ эл-Гора, покатились по гладкой поверхности моря и поднялись, казалось, къ самому небу вмѣстѣ съ легкимъ бризомъ навѣвавшимъ съ озера Лота. Наши Арабы приподнялись со своего ложа и, поглядѣвъ сонными глазами, опустились снова, закутавшись въ свои шерстяные бурнусы.
   -- Ла джаибъ Валлахи (это удивительно, клянусь Богомъ)! пробурчалъ себѣ подъ носъ старый Османъ, котораго выходка Француза удивила еще болѣе чѣмъ проводниковъ Пижо, привыкшихъ къ штукамъ своего господина. Поистинѣ глупъ этотъ Франкъ! продолжалъ ворчать мой кавасъ, который не могъ переварить музыки нарушавшей его сладкій покой.
   Я оставался недвижимъ, боясь самымъ движеніемъ своимъ нарушить прелесть очарованія, изъ котораго не хотѣлъ выходить. Я уже забывалъ что предо мной пустыня, что у ногъ моихъ плещется Мертвое Море, что дикіе Бедуины быть-можетъ крадутся къ нашему становищу. А чудные звуки все лились и лились, словно изъ невидимой вышины; они летѣли съ дыханіемъ воздуха, бѣжали по землѣ, лепетали во всплескахъ моря и уносились съ вѣтромъ.
   Чарующіе звуки вдругъ оборвались, страшное безмолвіе вдругъ воцарилось тамъ гдѣ, казалось, пѣло все вокругъ и вмѣсто дивной мелодіи какъ-то сильнѣе вдругъ послышались и говоръ моря, и шелестъ вѣтра потянувшаго отъ моря.
   -- Я вызвалъ, кажется, вѣтеръ, проговорилъ послѣ нѣкотораго молчанія Пижо; мой кларнетъ разбудилъ видно Эола, мирно дремавшаго въ дикихъ ущельяхъ Бахръ-эль-Лута; посмотрите какъ тянетъ вѣтеръ, какъ начинаетъ рябиться море, какъ разрастается тучка надъ нами... Арабы, видно, правы говоря что музыка можетъ вызывать какъ и усмирять бури и вѣтры.
   Вѣтерокъ въ самомъ дѣлѣ усиливался постепенно; легкій, едва замѣтный съ вечера, онъ становился довольно свѣжимъ и усиливался какъ-то порывами. Мертвое Море начинало уже волноваться во всей своей массѣ. Свѣжій вѣтеръ разбудилъ море, оживилъ воздухъ, но не тронулъ земли. Она спала попрежнему, не вѣдая пробужденія охватившаго море. Все сильнѣе и сильнѣе расходился вѣтеръ по Іорданской долинѣ и пробуждая къ жизни мертвыя воды Бахръ-эль-Лута. Вотъ ударили съ шумомъ полукаменныя волны о берегъ, загудѣла, застонала земля, отражая нападеніе моря, но не пробудилась дальше береговъ. Глухо разносились удары волнъ по солончаковой почвѣ, еще глуше раздавались они въ воздухѣ пропитанномъ соляными испареніями моря. Цѣлая туча брызгъ и соленаго тумана понеслась внизъ по долинѣ эль-Гора, окатила насъ и улетѣла съ порывомъ южнаго вѣтра.
   А вѣтеръ все крѣпчалъ; не довольствуясь тѣмъ что разбудилъ море, онъ заставилъ говорить и окрестныя скалы. Принесясь изъ пустыни съ береговъ Чермнаго Моря, пролетѣвъ надъ горами Петры и Синая, набравшись силы въ узкомъ заливѣ Акабы, этотъ вѣтеръ со страшною силой, какъ бы порывами, все сильнѣе и глубже прорѣзалъ застоявшуюся массу атмосферы переполненной испареніями моря. Отразившись отъ скалъ Бахръ-эль-Лута, пролетѣвъ чрезъ тѣсныя ущелья Іудейскихъ горъ, вѣтеръ несъ уже тысячи звуковъ, стоны скалъ и говоръ пробудившихся горъ съ ревомъ бури и эхомъ грома раскатившагося въ горахъ.
   Словно бѣшеный звѣрь заключенный въ оковы, изъ которыхъ онъ не могъ вырваться, билось, ревѣло, волновалось и стонало море. Какимъ-то огромнымъ мрачнымъ чудовищемъ не имѣющимъ формы, лишеннымъ органовъ, но говорящимъ тысячью языковъ, казалось оно, когда подъ напоромъ полуденнаго вѣтра, словно въ безсильномъ отчаяніи, бросалось на берегъ охватывая, сжимая, облизывая его.
   Надо видѣть и испытать всю страшную силу волнъ Мертваго Моря чтобы судить о томъ дѣйствіи какое онѣ могутъ производить даже на дикій камень, не говоря уже о нептуническихъ образованіяхъ. Если давленіе воды океановъ, содержащей не болѣе 4 % минеральныхъ солей, можетъ достигать страшной силы до 173 пудовъ на одинъ квадратный футъ, а на тѣло человѣка, имѣющее въ среднемъ до 15.378 кв. сант., силы превышающей 2,800 пуд., то при содержаніи почти 25 % соли въ водѣ Мертваго Моря давленіе ея даже при незначительномъ волненіи можетъ развивать такую силу при которой не устоять даже крѣпкому камню. Немудрено поэтому что берега Бахръ-эль-Лута страшно изъѣдены и подточены волнами и что часть ихъ уже обрушилась въ море, заполнивъ обломками его побережья. Понятно также что ни одинъ, даже желѣзный корабль, не выдержалъ бы долго ударовъ полукаменныхъ волнъ и что при этихъ условіяхъ невозможно судоходство по водамъ Мертваго Моря. Еще при началѣ бури, когда на поверхности его ходили еще не волны, а небольшая рябь, уже начавшая набѣгать и плескаться о берега, я попробовалъ испытать на себѣ силу соленой воды выведенной изъ состоянія равновѣсія. Полураздѣвшись я вошелъ въ море, отошелъ отъ берега сажени полторы или двѣ, не чувствуя ничего кромѣ особенной свѣжести воды, какъ вдругъ сильный толчокъ въ мои ноги еле не опрокинулъ меня; я думалъ вначалѣ что я споткнулся или какой-нибудь камень заставилъ меня покачнуться, какъ второй толчокъ (произведенный очевидно ничтожною по высотѣ, но значительною по длинѣ волной) показалъ виновннка нарушенія моего равновѣсія. Силу удара набѣжавшей воды можно сравнить въ самомъ дѣлѣ съ толчкомъ произведеннымъ невидимою рукой. Въ продолженіе своей скитальческой жизни я купался во многихъ моряхъ, озерахъ и быстрыхъ рѣкахъ; я хорошо знакомъ съ тѣмъ ощущеніемъ какое порождаетъ прибой океанской волны. Мнѣ нравится это широкое, сильное и вмѣстѣ съ тѣмъ ровное гладкое давленіе; съ нимъ еще можно бороться, можно осиливать его, прорѣзать. Не осиливъ прибоя, съ нимъ можно опрокинуться, упасть и понестись на волнѣ подхватившей пловца. Можно ринуться со скалы въ самый разгаръ бури, въ самый водоворотъ бушующихъ волнъ, можно сразиться съ ними, и на ихъ же гребняхъ вынырнуть на поверхность, съ ихъ же помощью выбраться на берегъ неразбитымъ отъ удара волны. Дикари Полинезіи продѣлываютъ ежедневно этотъ опытъ на глазахъ Европейца, Арабы на берегахъ Іемена любятъ тоже бросаться во время бури въ самыя кипящія волны, наслаждаясь этою борьбой со стихіей. Съ водой Мертваго Моря этого продѣлать нельзя. Ринуться въ нее даже съ небольшой высоты -- значитъ разбиться о ея неупругую поверхность; попытаться бороться съ ея волнами даже въ самомъ началѣ бури -- такъ же невозможно какъ и прати противъ рожна. Небольшой по величинѣ, часто еще не несущій пѣны на гребнѣ, валъ Мертваго Моря собьетъ съ ногъ самаго сильнаго человѣка; ударъ его не будетъ такъ ровенъ и гладокъ какъ ударъ океанской волны: нѣтъ, онъ коротокъ, силенъ, ударяетъ какъ бы въ одну точку, заставляя быстро терять равновѣсіе. Онъ похожъ дѣйствительно на ударъ который можно сравнить съ быстрымъ, короткимъ толчкомъ, не дающимъ возможности сопротивляться. Когда я, немного разгоряченный сопротивленіемъ моря, задумалъ произвести новое купанье, зажмуривъ глаза и заткнувъ уши и носъ, все это я испыталъ на самомъ себѣ. Не отошелъ еще я пяти-шести саженъ отъ берега, какъ небольшія, короткія волны сбили меня съ ногъ, опрокинули, раздавили; я попытался встать и бороться снова, онѣ опрокинули меня вновь; съ закрытыми глазами я ринулся грудью на встрѣчу волны, надѣясь прорѣзать ее руками сложенными для нырянія... но, одно мгновеніе... и я былъ уже безсиленъ, уничтоженъ, побѣжденъ.... Меня хлестнуло что-то похожее на куль упругой муки, опрокинуло сразу и понесло назадъ съ такою силой что будь на берегу камень, я былъ бы разбитъ до смерти. Чрезъ нѣсколько мгновеній послѣ того какъ я вступилъ въ борьбу съ волной, я уже былъ выброшенъ на берегъ, выброшенъ буквально какъ щепка или сучокъ. Я очутился на солончаковой окраинѣ, лежа на спинѣ, съ разбитою грудью, какъ бы съ изломанными конечностями, не имѣя возможности шевельнуться, хотя набѣгавшіе авангарды волнъ продолжали еще хлестать о мои наболѣвшіе бока.
   Когда я очнулся, Пижо стоялъ надо мною, приподнимая меня за руки вмѣстѣ съ Османомъ, который былъ сильно перепуганъ происшествіемъ случившимся съ его неблагоразумнымъ господиномъ. Увидя своихъ, я приподнялся и пошелъ къ палаткѣ, еле двигаясь, словно разбитый параличемъ или едва оправившійся послѣ тяжкой болѣзни. Глотка два-три крѣпкаго вина и теплое одѣяло въ которое завернулъ меня Пижо скоро вернули мои силы, но я чувствовалъ такую сильную боль въ груди и оконечностяхъ что первые полчаса не хотѣлось шевельнуться. Еще два-три дня послѣ этого купанья я чувствовалъ тупую, по временамъ ноющую боль въ груди, замѣтную особенно при глубокомъ вздохѣ. Верхнія конечности ныли первое время словно отъ непосильной работы, тогда какъ нижнія оправились скоро. Таковы были послѣдствія моего втораго купанья и попытки бороться съ волнами Мертваго Моря.
  

VIII.

  
   Ночь все еще была темна, потому что бѣжавшія по небу тучи не давали возможности выглянуть мѣсяцу, уже давно пытавшемуся посмотрѣть на волнующееся море. Разорванные вѣтромъ туманы сбѣжали съ поверхности Бахръ-эль-Лута, попрятавшись въ ущельяхъ его береговыхъ горъ или разлетѣвшись по долинѣ Іордана. Темная зіяющая масса воды, шевелившаяся какъ чудовище, издающая тысячи звуковъ, темное покрытое тучами небо и темныя скалы вокругъ сливались въ одинъ мрачный хаосъ, гдѣ царила тьма, ревѣла буря и стонали волны, разбиваясь о берегъ. Словно ясный маякъ въ этой по временамъ безпросвѣтной мглѣ блестѣла искорка на кончикѣ сигары Пижо, который, какъ истый любитель природы, сидѣлъ на камнѣ у берега, вперивъ очи свои въ бушующее море, не замѣчая что волны уже лизали до колѣнъ его полуобнаженныя ноги.
   -- Хауенъ аалейна я рабби (помилуй насъ Господи)! шепталъ мой Османъ, кутаясь въ свои дырявый плащъ отъ вѣтра, пронизывающаго насквозь.
   -- Не хорошо дѣлаетъ господинъ заглядываясь на море, отнесся мой кавасъ къ утѣшавшему его Французу. Оно не любитъ глаза человѣческаго когда бушуетъ и реветъ; даже глазки красавицы, смотрящей праздно на море, его сердятъ и волнуютъ. Лишь око Аллаха, полный мѣсяцъ (эль-Камаръ) утѣшаетъ и ласкаетъ море. Отойди отъ берега, господинъ! Море бушуетъ сегодня такъ сильно какъ въ ночь когда подымаются тѣни схороненныхъ Аллахомъ городовъ. Духи моря волнуютъ его; имъ становится тѣсно въ ихъ подводной глубинѣ; они мечутся, пляшутъ и играютъ во время бури, носятся вмѣстѣ съ ея волнами, кружатся съ вихрями и поднимаются кверху вмѣстѣ съ туманами. Духи моря стонутъ въ волнахъ, разбивающихся о берегъ, они поютъ вмѣстѣ съ вѣтрами, ревутъ вмѣстѣ съ бурей, грохочутъ съ раскатами грома. Бушующее море имѣетъ голосъ, ему только не данъ языкъ. Только во время бури море можетъ бесѣдовать съ небомъ и молиться, потому что наконецъ буря даетъ ему голосъ. На днѣ Бахръ-эль-Лута есть дѣти грѣха, ихъ слезы наполнили море; ихъ вопли и стоны оно таитъ въ глубинахъ тѣни оживляютъ его воды, ихъ голосъ слышится въ тѣхъ мольбахъ которыя возсылаетъ море въ часы бурной молитвы; они же носятся надъ водой въ бѣлыхъ туманахъ. Не длинна молитва Бахръ-эль-Лута; немного проситъ оно отъ Аллаха. Оно молитъ о пощадѣ, оно проситъ у него жизни и надѣется ихъ получить. Будетъ время, говоритъ легенда, и Бахръ-эль-Лутъ искупитъ прощеніе. Утишится гнѣвъ Предвѣчнаго, свѣтлый ликъ Пророка обернется снова къ нему, и возстанутъ изъ нѣдръ моря тѣни людей мученіями искупившихъ вины. Одѣнутся плотью и кожей блѣдныя тѣни, окаменѣютъ вновь призраки городовъ, и выйдутъ изъ моря на берегъ новые люди и ихъ города. Крѣпко станутъ они на прибрежьѣ моря, населятъ густо окрестныя страны и зацвѣтетъ вновь жизнь и счастье на берегахъ Бахръ-эль-Лута. Темныя воды станутъ чистыми, какъ роса, мертвыя воды наполнятся жизнью и оживутъ. По слову Пророка, осядетъ соль изъ воды Бахръ-эль-Лута, преисполнится оно сладостью, произраститъ травы и растенія и оживится рыбами которыя придутъ изъ Іордана.
   Подъ вліяніемъ арабской легенды, мнѣ хотѣлось вѣрить словамъ преданія, хотѣлось слышать въ рокотаніи волнъ молитву моря, оживленнаго духомъ и получившаго голосъ для того чтобы говорить съ небомъ о тѣхъ что схоронились въ его глубинѣ. Какъ-то невольно тянуло ближе къ берегу, къ самымъ волнамъ набѣгающимъ на его солончаки. Опершись на камень, какъ на твердую скалу, я усѣлся у самаго моря. Что-то огромное, темное какъ и ночь, облежавшая насъ, виднѣлось въ туманной дали; оно поднималось, пучилось, кружилось и росло; оно бѣжало на меня, падало, расплывалось и поднималось вновь; оно ревѣло, стонало и шумѣло, какъ огромная людская толпа... Въ этой черной чудовищной массѣ, въ этихъ силуэтахъ, не имѣющихъ очертаній, мое воображеніе рисовало цѣлыя картины, создавало рои призраковъ, готово было видѣть все что насказали Арабы.
   Было уже далеко за полночь когда немного прояснилось небо, выглянули блестящія созвѣздія и убывающая луна бросила тусклое сіяніе на волнующееся море, наше становище и пустыню. Брызнули блестки фосфорическаго сіянія на волнахъ вспѣненнаго моря, скользнули по гребнямъ набѣгавшихъ валовъ и наполнили брилліантами темную поверхность всколыхнувшейся воды. Чѣмъ-то другимъ, еще болѣе фантастичнымъ и живымъ,показалось море облитое сіяніемъ; еще волшебнѣе стало оно когда надъ нимъ прояснилось небо, и вѣтеръ погналъ клочья тумановъ понависшихъ надъ водой. Заблистало море звѣздами, разсвѣтилось переливами; черныя волны его просвѣтлѣли, бѣлые туманы засіяли матовымъ свѣтомъ, и изъ мрачнаго хаоса словно чудомъ оно отразило небо, его звѣзды и луну.
   -- Аллахъ акбаръ (Богъ великъ)! прошепталъ въ полусоньѣ мой Османъ, радуясь свѣту озарившему непроглядную ночь.
   Успокоилась буря, но не могло успокоиться море. Огромная густая масса воды все еще волновалась. Тяжелые, курчавые валы какъ тараны ударялись о берегъ который стоналъ подъ ихъ напоромъ; короткіе, но сильные буруны, словно молоты ударяли о прибрежные камни; казалось, море торопится окончить свою работу, изглодать берегъ и затѣмъ замереть навсегда.
   Было около двухъ часовъ ночи когда мы собрались на покой; г. Пижо первый подалъ благой примѣръ, которому не замедлилъ послѣдовать и я. Несмотря на довольно значительную прохладу, я не хотѣлъ забираться въ палатку, предпочитая провести ночь рядомъ съ моимъ Османомъ, чтобы проснуться съ первыми лучами солнца и ѣхать снова на Іорданъ. Новое купанье было необходимо, потому что вторичное погруженіе въ воды Мертваго Моря оставило крайне непріятные слѣды на всемъ моемъ тѣлѣ, пропитавшемся солью. Не много мнѣ спалось въ эту ночь; слабыя болевыя ощущенія на поверхности кожи скоро перешли въ такія интенсивныя боли что я не могъ забыться ни на минуту. Сильный жаръ чувствовался во всемъ тѣлѣ, кожа стала шероховата и горяча; на груди и спинѣ ощущалось выступаніе сыпи; мелкія возвышенія покрыли сгибы рукъ и подколѣнныя ямки. Рука ощупывала кристаллики соли гнѣздившейся въ порахъ и никакое обтираніе не могло пособить горю; жидкость эта выступала снова, струилась крупными каплями по бокамъ и внутреннимъ поверхностямъ ногъ, вызывая новыя ощущенія боли. Безъ сомнѣнія, это была испарина обильно выступавшая на тѣлѣ при усиленной дѣятельности кожи и растворившая частицы соли. Въ полубреду, полуснѣ я валялся на своемъ упругомъ песчаномъ ложѣ, ожидая утра какъ избавленія, мнѣ завидно было смотрѣть и на Арабовъ-проводниковъ почивавшихъ вокругъ палатки, и даже на коней сладко дремавшихъ на солончаковой ложбинѣ. Изъ шатра доносился громкій храпъ г. Пижо, который заснулъ богатырскимъ сномъ, послѣ двухъ безсонныхъ ночей проведенныхъ въ горахъ. Бахръ-эль-Лута.
   Къ утру угомонилось и море; волны упали и укротились, замиравшій предъ зарей свѣтъ луны скользилъ по рябинамъ засыпавшаго моря, глухой рокотъ его сталъ походить на плесканье, разбитый берегъ могъ отдохнуть. Какъ разъярившійся звѣрь, утомленный безплодною борьбой, успокаивалось море; въ этой огромной колыхающейся массѣ воды, слегка озаренной свѣтомъ потухавшей луны, нельзя было узнать того стихійнаго чудовища которое такъ недавно еще стонало, ревѣло и лѣзло на берегъ, какъ бы готовое его поглотить. Покинули косную массу силы двигавшія ее, скрылись духи оживлявшіе море, и оно стало замирать какъ человѣкъ въ минуты агоніи.
   Бури не рѣдки на Бахръ-эль-Лутѣ, хотя туристы и мало говорятъ о нихъ. Низкое стояніе уровня Мертваго Моря, его замкнутое въ высокихъ горахъ положеніе, открытость съ сѣвера и юга въ долину представляющую естественное его продолженіе, сильное испареніе -- все это благопріятствуетъ развитію бурь. Только сильныя бури могутъ быстро возстановлять равновѣсіе застоявшейся атмосферы, нарушенное огромнымъ скопленіемъ соленыхъ паровъ въ воздухѣ надъ поверхностью Мертваго Моря и Іорданской долины. Сильныя струи воздуха, нерѣдко прилетающія чрезъ уади эль-Араба съ береговъ Краснаго Моря, какъ могучій вздохъ проносящійся надо всею Іорданскою долиной, очищаютъ въ нѣсколько часовъ тяжелую, душную атмосферу, унося ея испаренія къ вершинамъ Ермона.
   Соленые вѣтры дыханіе смерти, вздохъ злаго духа, какъ ихъ называетъ Арабъ, происходятъ при скопленіи такой огромной массы соленыхъ испареній которая увеличиваетъ почти на половину давленіе атмосфернаго столба. Испытанная нами буря на берегахъ Мертваго Моря могла считаться въ слабой степени соленою бурей быть-можетъ потому что наканунѣ, какъ говорили въ Іерихонѣ, надъ Іорданскою долиной разразилась довольно сильныя соленая буря. Несмотря на то въ теченіе нѣсколькихъ часовъ нашего наблюденія, порывы вѣтра несли все-таки значительную массу соленыхъ испареній, которыя производили во рту ощущеніе соли, а въ носу и горлѣ -- легкое жженіе, необъяснимое ничѣмъ инымъ. Не говоря уже о своихъ собственныхъ ощущеніяхъ, имѣвшихъ другое происхожденіе, я могу сослаться на г. Пижо, который чувствовалъ, какъ онъ выражался, соль въ дыханіи Мертваго Моря. При значительной степени насыщенія вѣтровъ минеральными частицами происходятъ настоящія вѣянія смерти. Знаменитый опытъ Піеротти доказалъ это какъ нельзя болѣе наглядно. "Узнавъ отъ Бедуиновъ, по извѣстнымъ имъ примѣтамъ, о приближеніи соляныхъ облаковъ, Піеротти выставилъ на жертву урагану овцу купленную имъ нарочно для опыта. Привязанное къ дереву, животное простояло ночь подъ солянымъ дождемъ и къ утру было найдено мертвымъ". Соляной вѣтеръ задушилъ овцу, какъ душитъ онъ и другія живыя существа, имѣвшія несчастіе попасть въ сферу его вѣянія. Изрѣдка соляныя бури, разражающіяся преимущественно въ Іорданской долинѣ, а также въ уади эль-Араба, достигаютъ и Іерусалима при сильныхъ восточныхъ вѣтрахъ, засыпая его улицы и террасы соляною пылью. Въ Іорданской пустынѣ въ это время бываетъ такая ужасающая атмосфера что Арабы бѣгутъ подальше въ горы, а растенія нерѣдко замираютъ навсегда. Послѣднее, разумѣется, прибавлено Арабами для краснаго словца, тѣмъ не менѣе показываетъ какой паническій ужасъ наводятъ даже на обитателей пустыни вѣтры соляной пыли и дождя. Составляя въ настоящее время продолженіе теченія Іордана, направляющееся съ сѣвера на югъ (исключая побочныя теченія обратнаго направленія), замкнутый бассейнъ длиной въ 70 и шириной около 17 верстъ, то-есть почти въ 1.200 квадратныхъ верстъ, съ наибольшею глубиной въ 1.134 фута, со дномъ дна на 2.418 футовъ ниже уровня Средиземнаго моря. Асфальтовое озеро является однимъ изъ соленѣйшихъ въ мірѣ вмѣстилищъ воды, поражающимъ какъ своимъ низкимъ уровнемъ такъ и мрачною картиной смерти на его берегахъ. Натуралисты въ настоящее время находятъ что не всегда это было такъ: геологія и палеонтологія указываютъ намъ на другія, болѣе счастливыя времена, когда поверхность Мертваго Моря была совсѣмъ иная, когда еще не существовало Іордана, и нынѣ мертвыя воды въ своихъ нѣдрахъ еще таили низшія существа. Если могли существовать животныя въ водахъ Мертваго Моря, очевидно что процентное содержаніе солей въ немъ было далеко не такъ значительно какъ въ настоящее время, а количество хлористаго магнія и брома, дѣйствующихъ особенно губительно на организмы, было ничтожно. На то же самое указываютъ и раковины, которыя были найдены мною на склонахъ окружающихъ Мертвое Море. Принимая за источникъ пересыщенія Мертваго Моря минеральными солями его усиленное испареніе при небольшой поверхности и невозможности выносить эти соли, доставляемыя однимъ Іорданомъ въ количествѣ двухъ кубическихъ футовъ въ секунду, не говоря уже о приносѣ ихъ минеральными ключами бьющими на днѣ Бахръ-эль-Лута, мы тѣмъ самымъ уже рѣшаемъ вопросъ о свойствахъ воды описаннаго нами древняго бассейна. Только благодаря ряду вѣковъ существованія въ границахъ настоящаго времени Мертвое Море обязано такимъ огромнымъ процентнымъ содержаніемъ солей что удѣльный вѣсъ воды его доходитъ до 1,256, что на днѣ его уже отлагаются кристаллы соли какъ изъ маточнаго разсола и что море уже не въ состояніи своею пересыщенною водой растворять утесы каменной соли, возвышающіеся на его западномъ берегу.
   Значительное пространство древняго Мертваго Моря, занимавшаго все палестинское пониженіе, свое настоящее ложе, бассейнъ Іордана и ложбины Петры, тѣмъ не менѣе вовсе не даетъ права думать чтобъ этотъ издревле замкнутый бассейнъ былъ когда-нибудь въ соединеніи со Средиземнымъ или Краснымъ Моремъ, т.-е. составлялъ часть внутренняго моря Малой Азіи. Всѣ данныя, наоборотъ, говорятъ за то что Мертвое Море никогда не было частію Океана, никогда даже не сообщалось съ нимъ. Его раковины и панцыри фораминиферъ вовсе не принадлежатъ къ видамъ обитающимъ въ ближайшихъ моряхъ; самый составъ его солей настолько отличается отъ солей океанской воды что по одному большому проценту хлористаго магнія и брома, а также по отсутствію фосфора, серебра, литія, цезія, рубидія и іода, характернаго для морскихъ солей, можно сказать утвердительно что Асфальтовое озеро было самостоятельно издревле и никогда не составляло "продолженія Аравійскаго залива, отдѣлившагося отъ него вслѣдствіе поднятія Арабахскаго порога".
   Но довольно о древней исторіи Бахръ-эль-Лута: что бы ни произошло на берегахъ Малой Азіи, какія бы катастрофы въ родѣ Смирнскаго и Алеппскаго землетрясеній ни разразились въ окрестностяхъ Мертваго Моря, оно не оживетъ никогда. Не заглядывая далеко впередъ, мы все-таки можемъ съ достаточною вѣроятностью предсказать его недалекое будущее. Припомнимъ только что бассейнъ Лотова озера лежитъ въ области широкаго поднятія почвы, замѣченнаго уже давно; берега Малой Азіи не перестаютъ выходить изъ воды со времени появленія на нихъ человѣка. "Вся эта часть азіятскаго континента увеличилась уже въ историческую эпоху значительнымъ понсомъ въ ущербъ Средиземному морю"; обмелѣли древнія гавани Тира и Сидона, приподнявшихся изъ воды; славная гавань Яффы, принимавшая корабли фараоновъ и Финикіянъ, загородилась огромными камнями, высунувшимися изъ воды. Вся Саронская долина не что иное какъ подарокъ моря, нѣкогда омывавшаго подножья Іудейскихъ горъ. Вмѣстѣ со поверхностью Іудеи повышается медленно и котловина заключающая въ себѣ Мертвое Море. Постепенно, хотя и медленно повышаясь не относительно окрестной страны, но вмѣстѣ съ горами, окружающими его берега, небольшой замкнутый бассейнъ уже въ силу геологическихъ причинъ долженъ усиливать свое испареніе и еще болѣе сгущать и безъ того пересыщенныя воды. Если мы представимъ себѣ что сгущеніе воды Мертваго Моря и отложеніе приносимыхъ туда солей, почти безъ возможности выноса, будетъ идти хотя также какъ и теперь (даже не crescendo, какъ того можно ожидать), то не очень далеко то время когда названіе Мертваго Моря будетъ прилагаться къ массѣ минеральныхъ солей.
  

IX.

  
   Я не знаю, какъ я дождался утра, которое мнѣ казалось, медлило прійти чтобы прекратить мои страданія. Забываясь лишь минутами, я безпрестанно открывалъ глаза, словно стараясь уловить восходъ солнца на колеблющейся поверхности Бахръ-эль-Лута. Вотъ уже началъ меркнуть доселѣ ясный матово-серебристый свѣтъ луны, блѣдная, бѣлесоватая, она какъ будто спѣшила закатиться за Іудейскія горы, прежде чѣмъ золотые лучи солнца обезцвѣтятъ ея блѣдный ликъ. Вотъ звѣздочки уже укоротили свои мерцающіе лучи, пособрали ихъ въ свое маленькое тѣльце и поспѣшили утонуть гдѣ-то въ начинавшей блѣднѣть синевѣ. На Востокѣ къ горамъ Заіорданскимъ, въ сторонѣ полузагадочной Моавіи, гдѣ еще такъ недавно ходили черныя тучи, небо было такъ ярко и свѣтло, какъ будто пали на него снопы невидимаго сіянія; поблѣднѣла его синева, лиловая тѣнь набѣжала на нее и розовый свѣтъ зари загорѣлся надъ горами. Свѣтлый оттѣнокъ легъ и на поверхность Мертваго Моря, окрасивъ рябины его стально-синихъ водъ.
   -- Эль-хамди-Лиллахи, Салла-эн-Неби (слава Богу, слава Пророку)! проговорилъ, приподнимаясь со своего ложа, проводникъ г. Пижо при видѣ показавшейся зари. -- Тулуу еш-Шемсъ таибъ (восходъ солнца хорошъ), добавилъ онъ, начиная свою утреннюю молитву. Не долго продолжалось фетха (утренняя молитва) Араба, которую онъ не сопровождалъ омовеніемъ по недостатку воды. -- Сабахкумъ билъ шеръ, эфенди (Съ добрымъ утромъ, господинъ)! обратился затѣмъ ко мнѣ Селикъ, увидавъ что я лежу уже съ открытыми глазами.
   Чуткій Османъ при первыхъ словахъ Селика былъ тоже на ногахъ и пошелъ къ лошадямъ, о которыхъ онъ заботился больше чѣмъ о своемъ господинѣ. Зная что намъ сегодня предстоитъ часа три-четыре безводнаго пути къ Мар-Саба, онъ готовился снова сводить коней на Іорданъ чтобы выступить тотчасъ при восходѣ солнца. Мы съ г. Пижо сѣли на нашихъ скакуновъ и понеслись къ зеленѣющимъ берегамъ.
   Розовый свѣтъ все еще разливался по восточной половинѣ неба, занимая его до зенита; ближе къ горизонту онъ переходилъ уже въ пурпуръ, золото и кровь, тогда какъ на западѣ, гдѣ еще, какъ полупрозрачная тѣнь, убѣгала луна, все ярче и свѣтлѣе становилось небо и его лазурь. Легкій розовый оттѣнокъ палъ и на море, и на пустыню. Словно яркая окалина побѣжала по металлически-синей поверхности моря; темныя воды его стали какъ-то прозрачнѣе; пронизанная свѣтомъ, масса его вдругъ оживилась, проснулась и пустыня; покраснѣлъ слегка ея золотистый песокъ, загорѣлись огонькомъ вершины известковыхъ холмовъ, лиловыя тѣни побѣжали отъ нихъ по землѣ, и песчаный жаворонокъ понесся навстрѣчу грядущему солнцу. Что-то особенное, ощущаемое только грудью, было разлито въ воздухѣ, очищенномъ бурею...
   Быстро мчались наши кони по знакомой тропинкѣ на Іорданъ, и не успѣло еще разгорѣться чудное утро, какъ я уже бросился въ третій разъ въ прохладныя живыя воды Іордана. Несмотря на щипавшую свѣжесть воды, около четверти часа я провелъ въ струяхъ священной рѣки, смывая съ себя грѣшныя воды Бахръ-эль-Лута. Но минеральныя частицы въѣвшіяся въ поры кожи сдѣлали свое дѣло, вызвавъ раздраженіемъ ея довольно значительную экзему почти на всемъ тѣлѣ. Красная, бархатистая, сильно зудящая, особенно на животѣ, бокахъ и предплечіяхъ сыпь уже не могла быть смыта водой Іордана и осталась на память о двукратномъ погруженіи въ воды Мертваго Моря.
   Это сильно раздражающее свойство воды Асфальтоваго озера, превосходящей въ этомъ отношеніи всѣ другія минеральныя воды земнаго шара, можетъ быть съ успѣхомъ утилизовано человѣкомъ для врачебныхъ цѣлей. Погруженія въ волны Мертваго Моря черезъ извѣстные промежутки времени съ послѣдующимъ обмываніемъ въ водахъ Іордана можетъ съ пользой служить при ревматическихъ и другихъ худосочныхъ страданіяхъ. Предполагаемое врачами при пользованіи морскими купаніями благотворное дѣйствіе воздуха насыщеннаго минеральными испареніями, на берегахъ Мертваго Моря можетъ оказывать еще большій эффектъ если сумѣть имъ воспользоваться, не подвергаясь при лѣченіи вредоноснымъ солянымъ вѣтрамъ. Сильная сухость воздуха въ Іорданской долинѣ вліяетъ также очень благопріятно на теченіе ревматическихъ страданій, какъ и чистая атмосфера горъ окружающихъ долину эль-Шеріа. Безспорно сильное, такъ-сказать химическое {Хотя его и нельзя назвать чисто химическимъ, ибо раздраженіе кожи обусловливается внѣдреніемъ въ поры ея минеральныхъ частицъ.} дѣйствіе на тѣло воды Мертваго Моря усугубляется еще огромнымъ механическимъ эффектомъ, который я описалъ, какъ могъ. Тяжелая полукаменная волна Асфальтоваго озера, особенно при незначительномъ вѣтеркѣ, вмѣстѣ съ сильнымъ раздражающимъ свойствомъ воды могутъ быть причислены къ разряду такихъ энергическихъ средствъ которыя при разумномъ приложеніи могутъ замѣнить рядъ палліативовъ представляемыхъ нерѣдко купаніями даже въ прославленныхъ минеральныхъ водахъ. Разумѣется, мертвенный видъ береговъ Мертваго Моря, полное отсутствіе человѣческаго жилья вблизи его водъ, не полная безопасность отъ нападенія полудикихъ Бедуиновъ, и не совсѣмъ благопріятныя климатическія условія, дѣлающія лѣтомъ берега Мертваго Моря ужасающими, мѣшаютъ воспользоваться этими необыкновенными водами, къ которымъ, повидимому, еще въ древности прибѣгалъ человѣкъ съ лѣчебною цѣлью. У меня есть нѣкоторыя указанія одного богатаго англійскаго туриста, нашедшаго исцѣленіе въ жгучихъ водахъ Бахръ-эль-Лута послѣ тщетнаго пользованія во всѣхъ прославленныхъ курортахъ Европы. Можно надѣяться что съ постоянно возрастающимъ значеніемъ русской Антониновской страннопріимицы въ Іерихонѣ найдутся любители которые не убоятся "водъ смерти" Асфальтоваго озера и воспользуются ими какъ водой цѣлебною. Отъ Іерихона берегъ Мертваго Моря такъ недалекъ что оттуда на конѣ можно совершать ежедневныя прогулки даже съ заѣздомъ на Іорданъ. Еще проще можно устроиться, раскинувъ свой шатеръ въ зеленѣющей сѣни Іорданскаго лѣса близь устья священной рѣки.
   Омывъ чистою водой свое просоленое тѣло, я покинулъ Іорданъ. Пять минутъ быстрой ѣзды -- и замолкъ лепетъ его струй. Предъ нами пустыня, за нами Мертвое Море -- прощай быстротечный Іорданъ!..
   Пустыня была уже залита золотомъ, пурпуромъ и серебристыми блестками. Все обаяніе красокъ, вся жизнь и сила цвѣтовъ, могущихъ ослѣплять человѣка, во всей своей красѣ выступаютъ лишь въ пустынѣ; ея утро, полдень, закатъ, сумерки и вечеръ, все это лишь отдѣльныя картины блестящей фееріи. На берегахъ Мертваго Моря ея декораціи еще блистательнѣе и разнообразнѣе; горы Іудеи и Моавіи, зеленѣющая змѣйка Іордана, глубоко ввалившаяся долина эль-Гора и зеркальная поверхность Бахръ-эль-Лута -- все это вмѣстѣ представляетъ такую картину лучше которой едва ли гдѣ найдется. Залитыя солнечными лучами скалы обрамляютъ чудную панораму золотою рамкой; фономъ картины служатъ чистая лазурь неба и утонувшая въ морѣ свѣта пустыня; на этомъ фонѣ воздухъ и солнце строятъ изъ ничего волшебные образы и картины, которые Европеецъ зоветъ маревомъ, а полудикій сынъ пустыни "моремъ дьявола, наважденіемъ проклятаго"...
   Миражи и другіе обманы зрѣнія, основанные на преломленіи и отраженіи солнечныхъ лучей и зеркальности воздуха лежащаго надъ поверхностью Мертваго Моря, очень нерѣдки въ Іорданской долинѣ; этому способствуетъ уже самое ея географическое положеніе, позволяющее слою воздуха застаиваться въ ней абсолютно безо всякаго движенія. Отраженіе блестящей поверхности Бахръ-эль-Лута, сравнительная близость предметовъ могущихъ вслѣдствіе многочисленныхъ топографическихъ условій отразиться въ зеркалѣ неподвижной атмосферы, и рядъ неизвѣстныхъ причинъ пораждаютъ частые миражи не только надъ поверхностью Мертваго Моря, но и въ долинѣ эль-Гора и въ уади Араба. Быть-можетъ этому способствуетъ и сильное насыщеніе воздуха минеральными частицами, помогающими отраженію и усиливающими преломленіе. Какъ бы то ни было, но изъ зеркальныхъ частицъ воздуха и солнечныхъ лучей Фата-Моргана строитъ чудныя картины, которыми нельзя не залюбоваться. Она переноситъ цѣлые города и оазисы, длинные караваны и голубыя озера на зеркало своего трепещущаго воздуха и раскрашиваетъ мнимыя изображенія всѣми цвѣтами солнечнаго спектра. Она беретъ отъ земли лишь рисунокъ, который воспроизводитъ изъ крошечныхъ частицъ воздуха при помощи красокъ и свѣта полученныхъ ею отъ солнца. Марево -- дитя неба, воздуха и земли, картина нарисованная солнцемъ, почему и не можетъ быть написано красками взятыми съ палитры, какъ не можетъ быть изображено словомъ, безсильнымъ его воспроизвести. Арабъ не только вѣритъ въ реальность этого чуднаго явленія, но и считаетъ его матеріализованнымъ настолько что его будто можно осязать. Для него воды Фата-Морганы настоящія воды, ея пальмы, верблюды и люди -- реальныя существа, его зданія -- такія же постройки; но эти воды, верблюды, пальмы, люди и зданія -- творенія злаго духа потѣшающагося надъ человѣкомъ. Обманывая его, дьяволъ моря и пустыни творитъ изъ ничего эти чудныя картины, восхищая изумленный глазъ, наполняя надеждой истомленное сердце и скрывая снова свое твореніе, когда успѣлъ насмѣяться вдоволь надъ несчастнымъ путникомъ обреченнымъ въ жертву пустынѣ.
   Когда мы возвращались съ Іордана, одинъ изъ такихъ чудныхъ миражей стоялъ надъ залитою солнечнымъ блескомъ поверхностью Мертваго Моря, невольно приковывая взоръ своею волшебною красотой. Надъ моремъ, казавшимся огромнымъ котломъ растопленнаго металла, разстилалась свѣтло-синяя, какъ бы туманная полоса; въ пустынѣ она показалась бы зеркаломъ отдаленнаго озера, тогда какъ здѣсь она являлась другимъ, приподнявшимся слегка горизонтомъ. Изъ этой полупрозрачной поверхности выступали какіе-то неясные образы, которые блистали почти всѣми цвѣтами спектра, но не давали ни одного опредѣленнаго абриса. Въ этой массѣ пестро и прихотливо смѣшанныхъ красокъ изумленному глазу представлялись развалины, стѣны, башни, города; надъ ними, казалось, слегка нагибались высокія пальмы, а предъ ними длинною вереницей двигались не то животныя, не то люди. Неясность очертаній, расплывчивость абрисовъ и цвѣтовъ давали полный просторъ фантазіи, и она могла на этой неясной канвѣ выткать чудные образы. Минутъ десять продолжалось это чудное видѣніе среди бѣлаго дня; словно дымка тумана, слегка волнуемаго вѣтеркомъ, оно трепетало и росло, расплывалось и сгущалось, пока внезапный порывъ налетѣвшаго вѣтерка не развѣялъ творенія солнечныхъ лучей. Отъ блестящихъ красокъ не осталось и слѣда, отъ неясныхъ силуетовъ остались лишь прозрачная синева; свѣтло-синяя туманная полоса опустилась въ море, расплылась въ воздухѣ, растаяла отъ жгучихъ лучей палестинскаго солнца. Какъ духъ появилась и исчезла Фата-Моргана, это украшеніе моря и пустыни.
   -- Charmant, magnifique! восклицалъ изумленный Пижо.
   -- Аи джаибъ, Аллахъ акбаръ (это удивительно, Богъ великъ)! въ свою очередь повторяли Арабы.
   Все ярче и блистательнѣе разгорался чудный день; въ огнѣ и золотѣ выкатывалось солнце изъ-за оттѣненныхъ еще Моавитскихъ громадъ. По небу пробѣжали снопы золотыхъ лучей; все засіяло оно яркою лазурью, которой невидимые лучи придавали такой блескъ что глазъ не могъ смотрѣть прямо на небо. Залились золотомъ и пустыня, и море; на бѣлесовато-желтомъ и блѣдно-красномъ фонѣ ея песковъ и известняковыхъ холмовъ лучи солнца, отражаясь и дробясь, разлились моремъ свѣта, въ которомъ потонули всѣ очертанія. Даже темныя ущелья горъ оживились подъ лучами выплывшаго солнца; ихъ зіяющія трещины и проходы освѣтились золотомъ, отраженнымъ отъ пологихъ склоновъ залитыхъ сіяніемъ лучезарнаго моря. Еще блистательнѣе и ярче засіяло море, на которое пали подъ небольшимъ угломъ снопы солнечныхъ лучей, превративъ море во второе небо. Море смерти превратилось въ море свѣта, откуда смотрѣло второе солнце, куда не осмѣливался глядѣть человѣческій глазъ даже черезъ темныя стекла своихъ дымчато-сѣрыхъ консервовъ.
   Обмѣнявшись привѣтами съ г. Пижо, мы скоро должны были сказать другъ другу послѣднее прости. Всего сутки я провелъ съ нимъ, но разставанье было уже тяжело. Напрасно думаютъ что путевыя встрѣчи и знакомства прерываются такъ же легко какъ начинаются; кто говоритъ это, тотъ не испыталъ, очевидно, интересныхъ, незаурядныхъ знакомствъ. Въ пути, напротивъ, еще легче чѣмъ въ жизни встрѣчаются люди воспоминаніе о которыхъ живетъ въ памяти во всю послѣдующую жизнь. Каждый путешественникъ, какъ бы онъ ни былъ незанимателенъ и простъ, уже представляетъ не дюжинную личность; къ Востоку, разумѣется, это прилагается еще въ большемъ масштабѣ чѣмъ къ цивилизованнымъ странамъ Европы. Въ теченіе многолѣтнихъ своихъ путешествій я испыталъ это неоднократно на самомъ себѣ. Здѣсь не мѣсто разказывать о моей встрѣчѣ со знаменитымъ Тристрамомъ изъѣздившимъ весь Востокъ и пробывшимъ нѣсколько мѣсяцевъ въ плѣну у Бедуиновъ, о несчастномъ молодомъ изслѣдователѣ Губерѣ, заплатившемъ недавно кровью за свой смѣлый ученый набѣгъ въ дебри собственной Аравіи, патерѣ Бинцентини, съ котораго въ Тибетѣ начали было сдирать кожу, объ одномъ русскомъ врачѣ З--нѣ, бывшемъ колонистомъ въ Австраліи и Канадѣ, потерявшемъ жену и дѣтей перебитыхъ Индійцами и о нѣкоторыхъ другихъ. Я не забуду никогда послѣднихъ минутъ моего прощанія съ полнымъ жизни и энергіи молодымъ Губеромъ.
   -- До свиданія въ Парижѣ, черезъ годъ и четыре мѣсяца, сказалъ я ему, когда разъѣзжались наши верблюды;-- вы вернетесь тогда изъ Аравіи и извѣстите меня; я пріѣду изъ Россіи порадоваться вашимъ успѣхамъ.
   -- Не до свиданія, а прощайте, отвѣчалъ онъ глухимъ подавленнымъ голосомъ.-- Едва ли мы увидимся; я не выйду живымъ изъ Аравіи; такъ предсказала мнѣ слѣпая бабушка, отпуская меня...
   Верблюды наши пошли въ разныя стороны; мой верблюдъ направлялся къ сѣверу къ горамъ Петры, за которыми лежитъ Святая Земля, тогда какъ мехарины (дромадеры) Губера потянулись въ дебри Аравійской пустыни. Словно что-то оторвалось отъ моего сердца когда я не видалъ болѣе веселой улыбки "моего" Француза, какъ я привыкъ уже его называть. Я посмѣялся въ глаза Губеру насчетъ предсказаній, хотя внутренно почему-то повѣрилъ имъ. Увы! карты старой бабушки сказали правду; ея внуку въ прошломъ году раздробили голову его же проводники среди полумертвой пустыни. Я узналъ о его смерти за два мѣсяца предъ тѣмъ какъ собирался навѣстить его.
   Г. Пижо, съ которымъ я также скоро сошелся на берегахъ Іордана, понравился мнѣ столько же своимъ безстрашіемъ, какъ и оригинальностью и чужимъ пониманіемъ природы. Чудная игра на кларнетѣ въ ночь передъ бурей на Бахръ-эль-Лутѣ сгладила первое, не совсѣмъ пріятное впечатлѣніе произведенное на меня излишнимъ комфортомъ г. Пижо и заставила даже забыть о страсти собирать альбомъ красавицъ, ради чего сухопарый Французъ много лѣтъ уже обтекалъ шаръ земной. Только въ путешествіяхъ человѣкъ можетъ развернуть всѣ силы своего организма, заставить звучать всѣ струны своего сердца, отразить въ себѣ самомъ ту жизнь что разлита въ общей матери-природѣ.
   Мой новый знакомый принадлежалъ къ типу людей отмѣченныхъ двойною печатью природы и цивилизаціи; въ его небольшомъ. но словно отлитомъ изъ стали тѣлѣ таились высокія силы, которыхъ не могло остановить никакое препятствіе въ мірѣ; "я хочу" -- вотъ девизъ этихъ людей, "я могу" -- вотъ цѣль которую они преслѣдуютъ всѣми силами своего тѣла и души, всею энергіей, которою можно творить чудеса.
   Мы прощались съ г. Пижо; онъ уѣзжалъ налѣво, мой путь лежалъ направо отъ нашей недолгой стоянки. Г. Пижо отправился вдоль по Іорданской долинѣ, тогда какъ я, объѣхавъ берега Іордана, правилъ свой путь на горы которыя поднялись амфитеатромъ надъ глубокою впадиной Мертваго Моря.
   -- Au revoir, es salam aleikum (миръ съ вами)! говорилъ господинъ Пижо, мѣшая французскую и арабскую рѣчь.
   -- Эс саламъ алейкумъ, нехаракъ са'идъ (миръ съ тобою, будь тебѣ счастливый день)! кричали въ свою очередь проводники г. Пижо.
   -- У алейкумъ ес саламъ варахметъ Аллахъ ва баракату (Да будетъ и надъ вами миръ и Божіе благословеніе)! отвѣчалъ я на прощальныя привѣтствія Арабовъ.
   Наши кони тронулись и разошлись въ разныя стороны, точь въ точь какъ четыре года тому назадъ я разъѣзжался въ пустыняхъ Аравіи съ другимъ Французомъ, молодымъ Шарлемъ Губеромъ. Тѣ же смѣшанныя привѣтствія, тѣ же добрыя пожеланія, тѣ же условія, та же обстановка. Перемѣнились только роли; Пижо черезъ Іорданскую долину, Тиверіаду и Назаретъ отправлялся въ свою Францію, тогда какъ я возвращался въ Іерусалимъ для того чтобы на дняхъ направиться во глубину африканскихъ пустынь.
   Приподнялась въ послѣдній разъ пробковая шляпа съ бѣлымъ шарфомъ г. Пижо, и двѣ кучки всадниковъ помчались въ разныя стороны по солончаковымъ берегамъ Мертваго Моря. Опять мы остались съ Османомъ; опять я и мой проводникъ составили весь караванъ...
   Быстро мчались наши кони, словно сочувствуя всадникамъ поспѣшавшимъ уйти изъ пустыни. Все дальше и дальше удалялись мы отъ берега Мертваго Моря; давно уже скрылось бѣлое пятнышко каравана Пижо; зеленая змѣйка Іорданскихъ лѣсовъ казалась какою то темною полосой при основаніи Моавитскихъ горъ, ставшихъ зубчатыми громадами по другую сторону Іордана. Мы начали постепенно свой подъемъ пробираясь чрезъ массы известково-песчаныхъ холмовъ, на которыхъ мѣстами ютилась жалкая травка, полувыжженная солнцемъ и оживленная стаями сѣрыхъ и желтыхъ ящерицъ. Мало-по-малу подъемъ нашъ дѣлался замѣтнѣе, амфитеатръ Іудейскихъ горъ становился ближе, принималъ насъ въ свои каменныя объятія, тогда какъ за нами все болѣе и болѣе расширялся кругозоръ. Съ одной изъ возвышенностей открылся наконецъ въ послѣдній разъ видъ на всю панораму Іорданской долины, горы Моавіи и Мертвое Море, казавшееся свѣтлымъ глазомъ притаившейся внизу пустыни. Всѣ воспоминанія связанныя съ троекратною поѣздкой въ долину эль-Горы встали какъ живыя предъ моими умственными очами, во всей красотѣ и свѣжести еще неутраченныхъ красокъ. Много мѣстностей пришлось посѣтить мнѣ въ долгіе годы моихъ путешествій, но не многія изъ нихъ такъ глубоко врѣзались въ мою память какъ эти картины полувыжженной Обѣтованной Земли. Дикія красоты полярнаго ландшафта, тайга Русскаго Сѣвера, фіорды Скандинавіи, горныя дебри Пиренеевъ, Кавказа и Альпъ, широкія чудныя понтійскія степи, кедровыя рощи Ливана, молчаливый Египетъ съ его тысячелѣтнею стариной, дубовые лѣса Атласа и длинный рядъ картинъ сохраненныхъ памятью изъ далекихъ странъ какъ живыя проходятъ въ моемъ воображеніи, но они не говорятъ моему сердцу, не будятъ въ немъ дорогаго чувства... Лишь изъ безплодной каменной Палестины я принесъ въ своемъ сердцѣ не слабѣющія воспоминанія. Я оживаю вновь когда въ моей душѣ возстаютъ чудные образы береговъ Іордана, стѣнъ Іерусалима, тихаго моря Галлилеи и грозныхъ силуэтовъ Сорокадневной Горы... Миръ тебѣ, Палестина! Быть-можетъ ты никогда не возстанешь для новой жизни, но ты будешь жить въ сердцахъ людей пока они останутся людьми. Покойся и отдыхай отъ великихъ трудовъ которые ты подъяла для міра, спи безмятежно подъ тихій всплескъ Галилейской струи, подъ томное журчанье Іордана, подъ стоны Мертваго Моря! Пусть человѣкъ не наполнитъ голосами дѣятельной жизни твоихъ безплодныхъ дебрей и камней, къ тебѣ всегда устремится взоръ вѣры, къ твоимъ камнямъ всегда придетъ искушенный паломникъ, твою почву вѣчно будутъ орошать слезы труждающихся и обремененныхъ... Миръ тебѣ, святая страна!

А. ЕЛИСѢЕВЪ.

   С.-Петербургъ
   6 марта 1886 года.
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Последние новости в мире моды и стиля.
Рейтинг@Mail.ru