Эйзенштейн Сергей Михайлович
"Сподобил Господь Бог остроткою..."

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Из воспоминаний обо мне собственного моего воображаемого внука).

   Эйзенштейн С. М. Мемуары: В 2 т.
   М.: Редакция газеты "Труд", Музей кино, 1997 (Живая классика) Т. 2. Истинные пути изобретения. Профили.

"Сподобил Господь Бог остроткою..."
(Из воспоминаний обо мне собственного моего воображаемого внука)[i]

   Дед мой, Сергей Михайлович, по собственному его утверждению, был из тех молодцов, которые "ради красного словца готовы продать матерь и отца".
   Попросту говоря, безудержно трепаться любил мой старик.
   В старике -- впрочем с молодых еще его лет -- сильна была скаредность -- вернее: скопидомство. Не любил он того, чтобы добро из дому расходилось.
   Барахло всякое копил и неохотно с ним расставался. Так же копил и всякую бумажку, тем или иным боком связанную с замыслами, подготовками и отзывами, касавшимися его не слишком многих числом творческих подвигов.
   К старости скопидомство его развернулось и на собственное острословие.
   Не то чтобы старику жалко стало делиться со слушателями продуктами этих своих способностей и держать язык за зубами.
   Совсем нет!
   Стал старик перед смертью вдруг тосковать о том, что сказанное им по поводу и без повода пропадать станет. Вот и зовет он меня к себе однажды.
   Жил тогда дед после первого сердечного припадка у себя на даче в Кратове.
   В верхнем этаже. Спускаясь с него только по крайней нужде, а чаще всего токмо единожды на дню и то по нужде наикрайнейшей.
   Зовет меня к себе и говорит мне такое: "Слушай, -- говорит, -- Сережа..."
   А знать вам следует, что и меня по почтительности в отношении деда окрестили Сергеем. Да и по отчеству мы с ним совпадаем оба.
   Оба мы Михайловичи.
   Так вот говорит он мне:
   "Сережа. Пропадает одно мое имущество. Каверзные слова, в разное время мною высказанные, пропадают и подпадают не только под общественное, но и под личное мое, твоего деда, забвение. Не хозяйственное это дело.
   Так вот.
   Гете из меня не получилось, а потому собирателя слов и мыслей моих эккермановского типу при мне состоять не положено.
   Так вот сделай милость, Сережа (дед даже, вопреки суровости своего нрава, чуть ли не Сереженькой тут меня обозвал и вроде даже привсхлипнул!), пошукай у меня в закромах слабеющей моей памяти о тех разных вредных словах, что по разному поводу я в разное время высказывал.
   Посбери их, проветри, причеши, пригладь, да начни в стопочки складывать.
   Коли ежели всякой записочке и любой дряни с работою моей многотрудной я старательно за весь свой век посхоронил, так почему и им, тем словам, словно бабочкам лазурью крылышек на солнышке играющим (любил подлец вставлять неуместные лирические отступления), под стеклом на булавочках в сигарном ящике понаколотым не быти?
   А как сподобит меня Господь Бог остроткою по какому-либо новому случаю из безудержного потока текущих событий, мы с тобою ее тут же на хвост, да на иголку, на гвоздик, на булавочку, да в коробочку, да под стеклышко.
   Сам понимаешь, самому-то мне про себя собирать такое вроде не пристало и совсем, как бы сказать, вовсе даже не к лицу.
   А тебе по юношескому твоему положению и внучьему к деду уважению -- как бы сказать, пиетету молодого поколения перед старшим -- это выходит вроде не только удобно, но даже как бы и почтенно и почтительно".
   Стою я перед дедом и сам думаю: вот вот еще выдержу минутку. Старик у меня нетерпеливый, нетерпящий, суетливый. Решит, что я заломался. И того гляди, очки снимет (к этому времени он слабоват на зрение стал, и предметы отдаленные дюже зорко изобличал, а то, что под носом у него деялось, никак не видал -- так размазню одну оптическую, как бывало сам сказывал), очки снимет, -- думаю, -- да мне по гривеннику за каждую наколотую остротку и предложит.
   Молчу, а сам гляжу.
   И действительно, очки старик снимает.
   Вот и рот разевать начинает.
   Да не о том речь повел.
   "А выражение, Сережа, -- сподобил Господь остроткою -- в воззаглавие записей своих возьмешь, хоть и выражение то и не мое, а безбожное и ко времени разгула безбожнического по Москве относится.
   К миниатюрному театру, что на костях былой "Летучей мыши" в том же подвале дома Нирнзеева, что в Большом Гнездниковском, приютился и Курихина-артиста в НЭПовые годы за конферансье содержал[ii].
   Выступал тот Курихин в обличий служителя культа -- так в те годы попов по-оффициальному называли.
   "Служителями пульта" в тон этому мы в дальнейшем дирижеров оркестров называли.
   (И не упомню, моего ли воображения то выражение было или иного трепача и острослова -- Никишки Богословского -- композитора).
   Ряса на том Курихине спереду укороченная была, а сзаду в два фрачных хвоста урезанная торчала и фиолетовым цветом очень убедительно вроде фрака играла.
   Кудри поповские белокурые -- надвое расчесаны на пробор, а борода поповская не то в эспаньолку пристрижена, не то малооформленно, вроде как у искусствоведа Федорова-Давыдова, жидкой лопаточкой ножницами обведена.
   Так вот, сострив каждый раз, Курихин оный крестное знамение воспроизводил и скороговоркой присказывал: "Сподобил Господь Бог остроткою".
   Так вот, друг сердечный, Сереженька, поручаю тебе вроде как бы от своего лица и даже с некоей от меня таинственной сокровенностью те Господом Богом мне сподобленные остротки мои запиши, а за иззаглавие те курихинские слова под оными "Четьи-Минеями" и проставь.
   К тому же нумерами первыми и остротки пойдут полубожественные".
   Многочастне дивились москвичи тому, что на международном кинофестивале осенью 1946 года премию выдали -- да еще первую -- такому цветному ничтожеству, как картина "Каменный цветок" Ивана Лукича Птушко. Фестиваль был в городе Каннах[iii].
   "Чему дивитесь? -- вопрошал дед. -- Город уж такой. Фамилия города уж такая, вроде Каны Галилейской. А известно, чем тот город славился еще во времена, когда Господь наш Иисус Христос землю нашу грешную пресветлыми ножками своими попирал -- в городе том дрянная вода... вином обращалась[iv].
   Так и нынешним Каннам удивляться нечего..."

* * *

   Ездил в те годы на досъемку кинокартины "Бежин луг" в Крым.
   Сквозь Байдарские ворота тогда еще езда через Севастополь была.
   И у самого исподножья оных ворот божья церковка многоглавая высилась.
   Тая церковь в те года в ресторан преображенная стояла.
   Нарпиту посвященная.
   Заместо алтаря -- стена, вся бутылями спиртного содержания многоцветного изукрашенная.
   По солее -- столики стоят.
   Взошел в церкву дед. На все четыре стороны не кланяется, а как просвещенный гражданин прямо к столику садится и официанта призывает.
   Призывает и серьезно официанту говорит: "Принеси мне, братец... Тела да крови Христовых... полпорции".
   Да впустую заряд дедовский пришелся.
   Официант -- некрещенным татарином оказался.
   Про тело и кровь Христову ему невдомек.
   Пошел и привел директора.
   "Непонятное что-то туристы требуют".
   Взглянул дед на директора и официанта, вздохнул, с тоской человечьему непониманию огорчился и... ростбрат с луком заказал.

* * *

   Скорбел дед многочастне о невежестве и неосведомленности человеческой и такой случай по этому поводу на памяти своей имел.
   В те поры "Ивана Грозного" снимал.
   О том, как царь Иван против лютости боярской лютовать не охоч был и над постелькой жены отравленной ко господу молится: "Да минует меня чаша сия".
   А снимался в той же сцене Федькою Басмановым молодой артист Кузнецов Мишка.
   С виду смазливый, образованностью и умом не ахти какой далекий, да с норовом и капризами.
   "Михаилом Артемьевичем" себя на съемках величать требовал.
   Очень этот Михаил Артемьевич к чаше придирался.
   Что такое за чаша такая?
   Кто про чаши такие какие-то нынче знает?
   Не слыхал я об чашах таких.
   И никто про ту чашу в зрительном зале ничего не поймет.
   "Только Вам, Сергей Михайлович, да Господу Богу это понятно будет!" -- говорит он деду.
   "Что ж! -- отвечает дед. -- Не такая уж плохая мы вместе с ним аудитория..."

* * *

   А еще был случай в том же роде -- только позабористей.
   В те годы -- тридцатые -- дед еще на позициях "безгеройных" картин -- "эпических полотен", как тогда говорилось, -- стоял. Фильмов с центральными персонажами избегал.
   Больше вроде массовые движения фотографировал.
   Заправлял тогда киноделами Б. З. Шумяцкий.
   И дюже они с дедом не ладили.
   Неизменно оный Б. З. деду докучал -- поперек дедову нраву всякое предлагал -- деда на всякое неистовство провоцировал (слова-то какие тогда в ходу были!).
   Вот и призывает он однажды деда к себе -- в переулок Гнездниковский в отличие от Балиевского, Большого -- в Гнездниковский Малый.
   И говорит деду: так и так мол, Сергей Михайлович -- темка у меня для вас припасена -- прямо персик, лимон с виноградом позавидовать могут.
   Навострил дед ушки.
   Какая-такая пакость, какой-такой подвох ему от Б. З. Шумяцкого затевается?
   Так и есть: предложение Шумяцкого стилистике дедовой как серпом по яйцам, поперек режет: "Стеньку Разина" -- вам, Сергей Михайлович, снимать предлагаю! Все как есть и с княжной и "за борт ее бросает" и все такое прочее.
   Осерчал дед Шумяцкой наглости, взъелся.
   За стилистику свою обиделся. Провокацию разгадал. Однако же виду не кажет.
   А сам сладкогласно говорит, вроде сама в замыслах Шумяцких истинность ему рисуется. С места в ответ Шумяцкому и говорит:
   "Верно, -- говорит, -- Борис Захарович. На великие человечьи героические образы вы меня перестраиваете.
   Так почто ж на полпути на Стеньке задерживаться.
   Уже строить человечий монумент, так -- монументальный.
   Давайте ахнем-шарахнем не кого кого-нибудь, а самого в фольклоре популярного богатыря... Луку Мудищева!"
   И опять мой дед впросак попал.
   Недоученность людскую недоучел[v].

0x01 graphic

-----

   [i] Шутливые "воспоминания воображаемого внука" Э. написал в декабре 1946 г., как бы пародируя свои мемуары и одновременно дополняя их важными для его личности и жизненного пути автохарактеристиками: чувством юмора, острословием, озорством. В среде кинематографистов до сих пор живут некоторые (иногда весьма едкие) шутки и речения Э., иные из них вошли в кинематографический фольклор, потеряв авторство. Современники вспоминают о потешавших Москву состязаниях "трех остряков": певца Л. О. Утесова, композитора Н. В. Богословского и Э. В "воспоминаниях воображаемого внука" Э. использовал стилизованный под старину язык, напоминающий псевдославянизмами и инверсиями диалоги "Ивана Грозного", что окрашивает текст горькой иронией. К сожалению, глава осталась неоконченной.
   [ii] Театр миниатюр "Летучая мышь" под руководством театрального деятеля, режиссера и конферансье Никиты Федоровича Балиева (1877/1886? -- 1936) возник из "капустников" МХТ и с 1908 по 1920 г. работал как театр-кабаре в доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке. Упоминаемый Э. как автор выражения "сподобил Господь Бог остроткою" Федор Николаевич Курихин (1881 -- 1951) до революции играл в Петрограде в "Веселом театре" под рук. Н. Н. Евреинова и в знаменитом кабаре "Кривое зеркало", в 1924 г. стал одним из организаторов Московского театра сатиры.
   [iii] На Международном кинофестивале в Канне (1946) первую премию -- "Золотую Пальмовую ветвь" -- завоевал французский фильм "Битва на рельсах" (реж. Рене Клеман), а фильм А. Л. Птушко "Каменный цветок" получил приз за лучшее цветовое решение.
   [iv] См.: Евангелие от Иоанна, 2, 1 -- 11.
   [v] На этом рукопись обрывается. Из рассказа П. М. Аташевой известно продолжение истории с "остроткою". Советуя тогдашнему руководителю Главного управления кинематографии Б. З. Шумяцкому экранизировать эротическую поэму Ивана Баркова "Лука Мудищев", Э. открыто дерзил ему, но действительно не учел, что "киноминистр" не знает даже о существовании знаменитой поэмы. Шумяцкий вызвал в кабинет своего секретаря и попросил принести из библиотеки рекомендуемую Э. книгу. Последовавшее прояснение ситуации не способствовало улучшению отношений режиссера с руководством.
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru