# Мертвые души

Сергей Михайлович Эйзенштейн

Эйзенштейн С. М. Мемуары: В 2 т.

М.: Редакция газеты "Труд", Музей кино, 1997. (Живая классика). Т. 1. Wie sag' ich's meinem Kinde?!


## Мертвые души[i]


Детективный роман знает целый ряд классических типовых ситуаций.

Одна из очень известных -- это убийство внутри наглухо закрытого изнутри помещения.

Дверь заперта. Ключ в замке с внутренней стороны. Шпингалеты окон не тронуты. Других выходов нет.

В комнате лежит зарезанный человек, а убийца исчез.

Это тип ситуации "Двойного убийства на улице Морг" Эдгара По (или "улице Трианон", как обозначен первый вариант в черновой рукописи).

На этом же держится "Тайна желтой комнаты" Гастона Леру.

И в более позднее время -- "Дело об убийстве Канарейки" ("The Canary murder case") С. С. Ван-Дайна.

Психоаналитики возводят корни этой ситуации к "воспоминаниям" об "утробной" стадии нашего бытия {См., например, громадный двухтомник Мари Бонапарт "Психоанализ Эдгара По" (Denoël et Steeb, 1930). (Примеч. С. М. Эйзенштейна).}.

Количество безысходно запираемых, замуровываемых, заключенных в каменные мешки в творчестве Э. По действительно очень велико.

И "Бочка Амонтильядо", и "Черный кот", и "Сердце-обличитель" (с трупом старика под полом), и "Колодец и маятник"...

И все они имеют всеобщую пугающую привлекательность жути.

(Вспомним хотя бы роль "Сердца-обличителя" в истории замысла "Преступления и наказания" Достоевского[ii].) Отто Ранк видит такой же образ "заключенности в утробе" и "выхода на свет" в древнейшем мифе о Минотавре (Otto Rank. "Das Trauma der Geburt" {Отто Ранк. "Травма рождения" (нем.).}).

Роль выхода на свет божий в более современных деривативах этого мифа играет уже не столько ситуация, посредством которой злоумышленнику удалось выйти из невозможной обстановки, сколько путь, которым истину на свет божий выводит сыщик, то есть ситуация как бы работает на двух уровнях.

Непосредственно и переносно-транспонированно из ситуации в принцип.

При этом мы видим, что вторая часть -- ситуация, транспонированная в принцип, может свободно существовать и помимо самой первичной "исходной" ситуации.

Больше того, в таком виде -- в качестве принципа -- она имеет место во всяком детективном романе, ибо всякий детектив сводится к тому, что из "лабиринта" заблуждений, ложных истолкований и тупиков, наконец, "на свет божий" выводится истинная картина преступления.

И таким образом детектив как жанровая разновидность литературы во всяком своем биде исторически примыкает к мифу о Минотавре и через него к тем первичным комплексам, для образного выражения которых этот миф служит.

Не следует только забывать, что древний миф не есть аллегория. Аллегория состоит в том, что абстрагированное представление умышленно и произвольно одевается в образные формы. Тогда как миф есть образная форма выражения -- единственно доступное средство "освоения" и выражения для сознания, которое еще не достигло стадии абстрагирования представлений в формулированные понятия.

Если мы вспомним, как часта аллегория об истине, сидящей в колодце и поднимаемой на "свет божий", то мы увидим, что сам традиционный образ раскрытия истины как таковой и по самостоятельной ветви тянется к той же "утробной" символике. И это только подкрепляет наши соображения.

Вполне последовательно и эволюционно очень красив тот факт, что исторически первый чистый образец жанра (наравне с "Похищенным письмом" того же автора) -- "Убийство на улице Морг" дает одновременно как принцип, так и его непосредственное предметное (ситуационное) воплощение.

Таким образом, предпосылочный фонд воздействия остается за ситуацией "выхода на свет божий" ("вывода"), а надстроечно на нем разрабатываются более или менее остроумные пути этого выхода (интересно, что и в этой части в термине "распутывания клубка" интриги мы имеем тот же мотив "нити", с помощью которой герой выбирается из "лабиринта"[iii]!)

Э. По, как известно, отдает дело убийства в руки обезьяны, способной выбраться сквозь недоступный человеку дымоход[iv].

Гастон Леру, окружив отца жертвы -- профессора Стангерсона -- опытами и проблемами "дезинтеграции материи", как бы намекая на "растворение" преступника, дает другое остроумнейшее решение.

Преступник исчезает потому, что им является... сыщик, в которого он в нужный момент и превращается.

У Ван-Дайна преступник уходит раньше, оставив в комнате заглушенно говорящую граммофонную пластинку, которую служащий отеля принимает за голос находящихся в комнате уже после того, как "Канарейка" -- шантанная певица -- уже зарезана.

Что же касается объяснения трюка с закрытой изнутри дверью, то... мы воздержимся здесь его рассказывать: не будем лишать удовольствия тех, кому вздумается прочитать этот роман после описанного здесь!

Тем более что все сказанное об абсолютной невозможности и безвыходности ситуации, из которой все же выходят, есть здесь не более как ввод к подобной же обстановке в практической действительности, свидетелем которой я был. Ключ и разгадку которой я знаю. И которая имеет весь аромат детективной ситуации, даже зерном своим имея систематическое мошенничество!

Весною 1920 года в помещении бывшего кинотеатра города Великие Луки, наискосок от театра, где мы играли "Марата" и "Взятие Бастилии"[v], слушалось революционным трибуналом дело старшего производителя работ -- из студентов старшего курса Института гражданских инженеров -- Овчинникова.

На окрестных участках N ского военного строительства N ского фронта явно имелись крупнейшие злоупотребления.

Наличие денег и уровень бытового благополучия инженерно-технического состава наглядно и явно превосходил скромные размеры окладов жалованья и отпускаемых им пайков.

Какого-либо особого злого умысла против советского строя эти злоупотребления не несли.

Они были просто-напросто в методах и традициях обычной наживы на строительстве мостов, дорог, казенных построек или фортификационных работ, несших "естественную" наживу техническому и инженерному составу при царском режиме.

В отличие от этих традиций молодая советская власть смотрела на подобную наживу несколько иначе.

Тем более в обстановке гражданской войны.

Злоупотребления предполагалось искоренять.

И стараниями кладовщика Дауде и молодого конторщика (почему-то с итальянской фамилией! -- которую я забыл) было поднято дело против Овчинникова.

Я сидел в последних рядах полутемного зала, где слушалось дело.

"Кастовая тайна" техники злоупотребления по методу "мертвых душ" свято хранилась участниками.

Настолько, что даже от меня, молодого техника, на долгие месяцы была совершенно скрыта эта методика, хотя по должности и я неизменно присутствовал на выплатах денег окрестному населению за произведенные окопные работы в нашем районе.

Суд окончился провалом обвинения, не умевшего разобраться в истинном положении вещей, сбившегося на тему "взяток" и "откупов" от работы.

Вопиющим фактом, подобно тени отца Гамлета, в зале витал призрак зарезанной коровы, якобы в порядке взятки поднесенной Овчинникову за незаконное освобождение от работ.

Призрак коровы взывал к мести.

Однако мгновенно рассеялся в дым, как только было доказано, что туша была по всей форме оплачена.

Гнев председателя трибунала, бледного рыжеватого человека, с острыми глубоко посаженными глазами, в темной гимнастерке, обрушился с такой яростью на осрамившееся обвинение, что вопрос о происхождении средств на оплату коровы даже не всплыл.

То же самое произошло и с двумя мешками муки, и молодые люди, поднявшие дело о злоупотреблении своих начальников, сами еле еле выскочили из-под обвинения в клевете.

То же самое с предположением о ложных доверенностях или подставных лицах, получающих зарплату.

"Технику" дела я к этому времени уже знал, и хотя Овчинников принадлежал к другому участку работ, вряд ли она у него отличалась чем-либо иным, чем у нас.

Было поразительно смотреть, как от неведения окончательно скисло дело и под дружное одобрение зала оправданный Овчинников торжествующе выходил на улицу.

Какова же сама "техника"?

Прежде всего, надо знать обстановку выплаты.

В смысле гарантии от злоупотреблении она такая же неприступная крепость с наглухо закрытыми дверьми и окнами, откуда так же невозможно выбраться, как из "Желтой комнаты" Леру или номера гостиницы убитой "Канарейки".

На выплате присутствуют:

производитель работ,

табельщик,

техник,

кассир,

приезжий представитель Госконтроля, объезжающий участки и непременно присутствующий на выплатах,

человека два "понятых" от получающих деньги.

Порядок такой:

Платежная комиссия усаживается за стол.

Кассир просчитывает деньги.

Сумма протоколируется.

Начинается выплата.

Очередью подходят работавшие.

Их обыкновенно сотни.

Называют фамилии.

Проверяется документ.

Табельщик находит в ведомости фамилию. Ставит "птичку".

"Птичку" во второй ведомости ставит и техник.

Человек получает деньги.

Уходит.

Выплата длится часов пять-шесть.

Выплата окончена.

Не сходя с места, производится подсчет выплаченной суммы.

Актируется.

Тут же проверяется остаток денег у кассира.

Данные совпадают.

Факт актируется.

К ведомости прикладывают руку производитель работ, табельщик, техник, кассир!

Понятые ставят свои кресты[vi].

И все заверяется представителем государственного контроля...

Казалось бы, где же тут место злоупотреблениям?

А между тем во время этой операции примерно двадцать процентов суммы (ниже будет понятно, почему именно двадцать) выплаты незримо переходят в карман "заинтересованных лиц".

Есть два вида игры.

С участием контролера.

И без участия контролера.

У нас на участке было их двое.

Одного я помню только по имени-отчеству.

Сергей Николаевич.

Он был как будто в частной жизни юристом.

В нашем спектакле "Взятие Бастилии" играл рыжего аристократа, язвительно реагирующего на пламенные речи Камиля Демулена.

И ни в какие сделки с инженерами вступать не соглашался.

Второго помню только по фамилии, бледному цвету лица, бесцветно серым усам, слегка вьющимся волосам и благородству осанки.

Звали его Лисянским.

И участвовал он во всем за милую душу.

Интересен, конечно, первый случай.

Сама "операция" требует большой сноровки.

Прекрасной согласованности действий.

Умелости рук.

Памяти.

Среди сотен подлинных участников работ просеяно "мертвых душ" процентов на двадцать (почему именно на двадцать, станет ясным ниже).

Точную сумму, "заработанную" мертвыми душами, знает кассир.

Задача табельщика и кассира -- по ходу выплаты, в обстановке горячки, которая неизбежно создается, когда деньги переходят из рук в руки -- сводится к тому, чтобы провести параллельно "вторую выплату".

Другими словами:

Табельщику -- успеть "наставить птичек" между реальными фамилиями и против всех фиктивных; кассиру -- вначале выплаты проверенной суммы "вынуть" нужную дополнительную;

от табельщика и техника (держащего вторую ведомость и тоже участвующего в игре) требуется великолепная память на размещение душ "мертвых" среди душ живых; от кассира -- ловкость рук ярмарочного фокусника.

Кассир Козелло, отец двух очаровательных девочек, делал это блестяще.

Позже он умер от тифа.

Чтобы не сбиться, табельщик Дмитриев погружал во внутрь реального списка -- список фамилий своих бывших школьных товарищей!

Очевидно, что при такой технике концы с концами неминуемо сходятся.

Остается ли какая-либо возможность накрыть это дело?

Конечно, остается.

Помощь со стороны графа де Рошфора. Это не тот Рошфор, который издавал бесподобный "Фонарь" -- памфлетный журнал против Наполеона III. Двадцать первых номеров этого прелестного издания я в один из первых дней пребывания в Париже разыскал в подвале у кого-то из букинистов. Помимо блеска самих памфлетов с непревзойденной игрой слов в первой строчке первого номера[vii], очаровательны пути контрабанды, которыми Рошфор переправлял свое нелегальное издание из Бельгии в Париж.

Nec plus ultra {Пределом (лат.).} в этом смысле была отправка номеров очередного журнала из Бельгии, где он печатался одно время (он очень маленького формата), внутри гипсовых бюстов, изображавших самого императора {Это использовано в одном из рассказов Конан Дойла. И в известной мере в ироническом аспекте Ильфом и Петровым в "Двенадцати стульях". (Примеч. С. М. Эйзенштейна).}.

Однако не этого Рошфора я здесь имею в виду. А графа -- автора небезызвестного "Урочного положения".

Согласно сему положению назначались (и, кажется, до сих пор назначаются) нормы выработки.

Достаточно проверить на месте количество произведенных земляных работ, в нашем случае -- погонную длину вырытых окопов, чтобы установить, какое действительное количество человек действительно работало.

А между тем на вверенных моему начальству участках можно было промерять окопы любым аршином -- от приблизительного трехшажного измерения со счетом раз ай ай, два ай ай до точного рулеточного -- и количество выполненной работы всегда и неизменно совпадало бы с количеством значившейся на бумаге "рабочей силы".

Недостачи двадцати процентов погонных саженей окопов, равной количеству "припека" в ведомости, нельзя было бы обнаружить нигде.

Где же ключ к этой "второй линии" обороны безнаказанности злоупотреблений?

"Недобор" в исполненной работе был бы слишком явным и опасным доказательством.

И тут-то раскрывается "тайна" тех именно двадцати процентов, о которых я дважды упоминал по "ходу действия".

Дело в том, что в связи с военной обстановкой нормы "Урочного положения" графа де Рошфора были приказом свыше снижены на двадцать процентов.

И это снижение просто не проводилось в жизнь!

В отчетности выработка представлялась с законным снижением.

На деле применялись прежние нормы!

А "разница" и составляла основу благополучия.

Такова была "техника" при контролере, не участвовавшем в игре.

При контролере-участнике все облегчалось, и игра становилась... "детскими игрушками".

Добавочные "птички" выставлялись вечером после выплаты, за чаем.

А все необходимое "актировалось" вслепую за соответствующую мзду.

Неподатливых контролеров "воспитывали", точнее "наказывали".

Сергея Николаевича, продрогшего и промокшего, десятки километров протрясшегося по проселкам на подводах, немедленно засаживали за выплаты.

Ни чаю, ни сахару, ни ужина, ни ночлега ему не выдавалось.

Постели ему никто не предлагал.

И он, мокрый, голодный, пахнущий псиной, спал на столах в конторе, прикрываясь шинелью, с одной чистой совестью в качестве подушки под головой!


-----


[i] Написано, вероятно, вскоре после "Воинжи", с которой, судя по плану, этот текст должна была соединять ироническая связка:

"Чистота техники. Воровство". В названии главы обыгрываются оба смысла названия поэмы Н. Гоголя: как там "душами" умерших крестьян торгуют помещики -- сами "мертвые души", так здесь имеются в виду не только фиктивные "работники" на строительстве окопов, но и военные инженеры, наживавшиеся на оборонительных сооружениях. "Детективный сюжет" главы дает яркую характеристику нравов, сохранившихся в 18 м Военном строительстве с дореволюционных времен, и объясняет одну из причин, почему Э. ощущал себя все более чужим в коррумпированной среде "воинжей".

[ii] Рассказ Эдгара По "Сердце-обличитель" (вместе с его же новеллами "Черный кот" и "Черт в ратуше") был впервые опубликован по-русски Ф. М. Достоевским в основанном им журнале "Время" (1861, т. 1, кн. 1). Этот рассказ, наряду с газетной "уголовной хроникой" и другими литературными произведениями, повлиял на замысел романа Достоевского: начало черновой редакции "Преступления и наказания" даже текстуально совпадает с началом "Сердца-обличителя". Достоевскому оказались близки и психологические мотивировки убийцы в рассказе По, и сам метод "материальной фантастичности", которую он отметил у американского писателя.

[iii] Согласно мифу о Минотавре, победитель чудовища Тезей нашел выход из лабиринта благодаря нити, которую дала ему дочь царя Миноса Ариадна.

[iv] Неточность: в рассказе Э. По обезьяна проникла в комнату через окно.

[v] В Великолукском городском театре, где в годы войны размещался гарнизонный клуб, Э. принял участие в организации драматической студии, в которой с февраля по май 1920 г. был режиссером и художником. В черновом плане есть дополнительные детали о работе этой студии: "Семенов играет во "Взятии Бастилии". Граф Сюзор, я и какой-то обрусевший швед пишем задники... "Художники-любители". Пьеса Аверченко "Двойник", Пейч играет лакея. Я ставлю... Пьеса комиссара. Я играю и переигрываю безбожно. Знакомство с Елисеевым. Художник "Иванова Павла"! Спектакль "Марат". Я играю Тюваша. Ужасно! Пейч уходит в Полоцке и отпускает меня с Елисеевым. <...> Поля моих чертежей -- декорации и скоропись мизансцены".

[vi] В качестве понятых брались неграмотные крестьяне, которые вместо имени "подписывались" крестами.

[vii] "La France contient, dit l'ALMANACH IMPERIAL, trente-six millions de sujets, sans compter les sujets de mécontentement" ("La Laterne", numero 1, samedi 31.V.1868) -- ("Францию составляют, говорит "Имперский альманах", тридцать шесть миллионов подданных, не считая поводов неудовольствия"). Игра словом "sujet", которое означает и "подданный", и "повод", "предлог". Анри де Рошфору, издателю "Фонаря", принадлежал титул маркиза.