# Old Man

Сергей Михайлович Эйзенштейн

Эйзенштейн С. М. Мемуары: В 2 т.

М.: Редакция газеты "Труд", Музей кино, 1997 (Живая классика) Т. 2. Истинные пути изобретения. Профили.


## O[LD] M[AN][i]


Today I'm starting to write my "Portrait of the author as a very old man" {Сегодня я начинаю писать свой "Портрет автора как очень старого человека" (англ.).}.


## * * *


Гляжу на свою библиотеку и думаю: Плюшкин, Плюшкин...

Одно въедается в другое. Одно разъедает другое. И вообще уже не книги, а книжная труха.

А ведь было время, когда я был только бережливым и разумным хозяином. Еще больше -- Плюшкин собственных мыслей.


## * * *


Гляжу на писаное и ненаписанное, записанное и недописанное.

Серебряков, Серебряков, проф. Серебряков. Графоман et rien de plus! {и ничего более! (франц.).}

Так злилась на меня Мадам[ii], когда общение с ней я менял на очередные записи по темам, меня когда-то волновавшим.


## * * *


Не зря одной из первых любимых мною сцен была сцена в ибсеновском "Пер Гюнте", где ветер гонит сухие листья, а листья те -- недодуманные мысли и недоделанные дела.


## * * *


Гляжу на деятельность свою и думаю: не зря любимый мой с давних пор образ -- тигрица в клетке, таскающая новорожденного тигренка (А романс "Тигренок" помнишь? "Струны рокочут, струны поют..." -- "Друг мой..." А кто друг мне?), взяв его за шиворот, долгие, долгие часы. И полагающая, что носит его не долго, а уносит... далеко.

Так и бури мои, откровения, открытия, полемика, поправки к ненаписанному, ссылки на неизданное, приоритеты и воображаемые рукоплескания блистательным находкам.

А пока -- желтеет бумага под карандашными набросками.

Трескается и сечется на сгибах.

Утопает в пыли и в паутине.

И уже ловишь себя на том, что в течение годов ищешь подтверждающие материалы к какой-то мысли, к какому-то "положению", внезапно с большой радостью их находишь, и тут же выясняешь, что абсолютно позабыл, к чему их подыскивал...


-----


[i] Дневниковая запись от 24 декабря 1946 г. отразила намерение написать "портрет автора как очень старого человека". Э. явно обыгрывал тут название первого романа Джеймса Джойса "Портрет художника в юности" ("A portrait of the artist as a young man"). В это время ему не было еще и сорока семи лет. Сравнения с гоголевским Плюшкиным, с чеховским профессором Серебряковым, с ибсеновским Пером Гюнтом отражали душевный кризис в бесперспективной ситуации с запрещенным фильмом, неизданными трудами, отлученностью от собственной мастерской во ВГИКе. За полгода до этого, 30 июля 1946 г., он записал свою грустную остроту в беседе с бывшим директором киностудии "Межрабпом-Русь" Моисеем Никифоровичем Алейниковым: "Говорим с Алейниковым о судьбе "Ивана"", о моем laissez-faire [будь что будет. -- франц.] (его слова) в этом деле. Отвечаю: "Et laissez se faire -- Et lassez Fesaire (ЛСФСР)". Вместе с тем, называя свою запись "Старик", Э. не мог не помнить о том, что это было его прозвище в дни молодости -- в Театре Пролеткульта, не мог не ощущать своего огромного, еще не использованного потенциала. 19 октября 1947 г. из-под его карандаша появился цикл рисунков "Les dons" ("Дары"), в котором как бы вернулась тема предисловия к "Мемуарам": жизнь не прожита, а только пригублена -- и вместе с тем все еще прекрасна и привлекательна. "Портрет автора как очень старого человека" так и остался ненаписанным.

[ii] Имеется в виду Елизавета Сергеевна Телешова.