# Чарли Чаплин

Сергей Михайлович Эйзенштейн

Эйзенштейн С. М. Мемуары: В 2 т.

М.: Редакция газеты "Труд", Музей кино, 1997. (Живая классика). Т. 1. Wie sag' ich's meinem Kinde?!


## Чарли Чаплин[i]


Конечно, самый интересный человек в Голливуде -- Чаплин.

Некоторые говорят, что единственный. Может быть, да, может быть, нет. Во всяком случае, не об этом сейчас речь. Речь о том, как я, волнуясь, ехал в 1930 году из Нью-Йорка в Лос-Анжелос и как из всех людей, которых мне предстояло встретить, меня больше всего интересовала встреча с Чаплином. В то отдаленное время я еще не до конца изжил в себе формализм[ii], а потому меня больше всего интересовал вопрос: как -- в какой форме произойдет наша первая встреча?

Экспресс "Нью-Йорк -- Лос-Анжелос" идет четверо суток, пересекая своим бегом песчаные равнины и плоские красные холмы Аризоны. Делать в поезде совершенно нечего, если не считать за дело покупку поддельных кустарных вещей на станциях индейских заповедников. Фантазия имеет сколько угодно времени, чтобы рисовать себе любые картины будущей встречи. Фантазия, как всегда, начинает работать аналогиями: вспоминаются другие встречи. От первых до самых свежих. От фон Штернберга в Берлине за несколько месяцев до этого до Дугласа Фэрбенкса -- за несколько недель. [...]

Как мы встретимся с Чаплином?

С Дугласом, вторично, после его визита в Москву, встретились в Нью-Йорке.

Известно, что продажа спиртных напитков в те отдаленные годы в США была запрещена. Столь же известно, что, невзирая на это, все американцы поголовно пьют. Я лично не пью, но это дало мне прекрасный повод съязвить.

Въезжая в Америку, вы даете подписку ничем не нарушать и не подрывать законов, господствующих в стране. Где-то на каком-то банкете я мотивировал свой отказ выпить именно этой подпиской, вызвав бурю веселья во всех газетах!

Так или иначе, Дуглас следует не столько сухому закону страны, сколько неписаной его стороне. Наша встреча в Нью-Йорке и случилась в соответствующей обстановке соответствующего заднего помещения вполне благопристойного отеля, где, однако...

Но в этом месте соображения, предвидения, воспоминания и аналогии останавливаются.

На платформе [Лос-Анжелоса] нас встречают те же самые Штернберг и Фэрбенкс, кстати сказать, абсолютно непримиримые, ибо принадлежат к разным "кастам" голливудского общества. И мы на "обетованной земле".

Как мы встретимся с Чаплином?

Через несколько дней мы едем к "Робин Гуду"[iii] с ответным визитом в "Юнайтед Артисте".

Корпус Фэрбенкса находится в стороне слева. Нас вводят в гигантский кабинет. По-моему, даже не поперек, а вдоль, то есть по длинной его стороне, необозримо растянулся письменный стол. По масштабу он сравним разве что с диваном в Царскосельском дворце, рассчитанным на три длины не слишком низкорослого Александра III. На столе груды чертежей, раскрытые фолианты, горы фотографий. Из этих джунглей высятся две пантеры из розовой бронзы. Солнце заставляет их ослепительно блистать. Рабочий кабинет явно не для работы.

И действительно, от героя "Знака Зорро" -- не более, чем знак... зеро. Зеро, известно, по-французски -- ноль: другими словами, хозяина, конечно, нет в кабинете.

Нам услужливо показывают на еле заметную маленькую дверь слева. Это единственное маленькое в кабинете. Но, как оказывается, -- самое необходимое: открывши эту дверку, мы сразу же попадаем в родную атмосферу знакомых... Сандуновских бань. Действительно -- это личная, домашняя, турецкая... баня Фэрбенкса, сияющая во всем блеске марокканских арабесок.

В центре на алом пуфе -- сам "Багдадский вор". Кругом -- подобие древнего Рима: монументальное розовое тело Джо Скэнка, председателя "Юнайтед Артисте", задрапированное в мохнатую простыню; немного менее монументальное -- с оттенком в желтизну -- тело Сида Граумана, директора крупнейшего "Китайского" кинотеатра в Голливуде. Среди них затерялся худощавый Джек Пикфорд, брат Мэри, и среди вин и фруктов еще какие-то персонажи. Со Скэнком мы тоже знакомы.

Это он приезжал в Москву, и надо ему отдать справедливость, блестяще по резкости обругал вовсе не пригодный, по его мнению, план постройки студий на Потылихе[iv]. Он предлагал сделать отдельные павильоны -- изолированными друг от друга, а не сверстывать их в единое "монументальное" столпотворение, в котором каждый каждому будет мешать (до какой степени напрасно его не послушали, мы это чувствуем до сих пор!).

Это тот же Скэнк, который, не произнося ни единого слова, кроме как по-английски, вселил во всех уверенность своего полного незнания русского языка, чем в достаточной степени развязал языки собеседников по поводу его персоны, и затем всех сразил, распрощавшись по-русски и сообщив, что на обратном пути думает заехать навестить дедушку в Минске...

Круг рукопожатий заканчивается, и в этот момент с невообразимым грохотом открывается дверь в глубине. Подобно Богу Саваофу, из клубов облаков и пара из парильного отделения вылетает маленькая поджарая фигурка. Она похожа на экранного Чаплина, но это, конечно, не Чаплин, ибо даже детям известно, что экранный жгучий брюнет Чаплин непохож на седого в жизни Чарли. Но не успевает эта мысль пронестись в голове, не успеваешь сообразить, что он выкрашен для "Огней большого города", как фигурка уже торжественно нам представлена: Чарлз Спенсер Чаплин. В ответ на что немедленно на ломаном русском языке раздается приветственнное: "Гайда тройка снег пушистый!.." Чарли нас узнал. А Джо Скэнк любезно пояснил: "Чарли был в течение года близок с Полой Негри и полагает, что владеет русским языком".

Вот так и состоялась первая наша встреча. Предугадать, что она произойдет в предбаннике марокканского стиля, не смогла бы ни одна из самых буйных фантазий.

Но так завязалась очень милая дружба, тянувшаяся все полгода, пока шли наши переговоры с "Парамаунтом" о совмещении несовместимого: о теме фильма, который одинаково увлек бы нас как режиссеров и "Парамаунт" как хозяев...


-----


[i] Текст был написан в апреле 1939 г. как статья к 50 летию Чаплина, но по каким-то причинам тогда не опубликован. На авторизованной машинописной копии текста -- помета: "Мемуары". Возможно, Э. хотел включить материал статьи внутрь одной из глав. В тексте нами сделаны небольшие купюры. В середине сокращен фрагмент о Штернберге, текстуально совпадающий с аналогичным пассажем в предыдущей главе. В конце текста были поздравительные фразы, связанные с юбилеем.

[ii] В этой иронической фразе слышатся отголоски полемики вокруг "Бежина луга", за два года до этого (весной 1937 г.) подвергнутого критике за "неизжитые формалистические тенденции". См. брошюру "О фильме "Бежин луг" С. Эйзенштейна. Против формализма в киноискусстве" (М.--Л., 1937).

[iii] Фэрбенкс сыграл роль Робин Гуда в 1922 г., и после мирового успеха фильма имя легендарного "доброго разбойника" стало его "визитной карточкой". Далее упоминается его участие в фильме "Багдадский вор" (1924).

[iv] Имеется в виду проект крупнейшей советской киностудии "Мосфильм", строительство которой началось в 1927 г.