Эфрон Савелий Константинович
Жертвоприношение

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

C. К. Литвинъ.

ЗАМУЖЕСТВО РЕВВЕКИ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Паровая скоропечатня И. А. Богельманъ. Невскій 148.
1898.

   

ЖЕРТВОПРИНОШЕНІЕ.

(Посвящается гостепріимнымъ хозяевамъ Драготина).

   
   И вторично воззвалъ съ небесъ ангелъ Господень къ Аврааму и сказалъ: "Собою клянусь, говоритъ Господь, такъ какъ ты сдѣлалъ сіе дѣло и не пожалѣлъ единственнаго сына своего, то Я благословляю тебя и умножу сѣмя твое, какъ звѣзды на небѣ, какъ песокъ на берегу моря, и сѣмя твое покоритъ врата непріятелей своихъ и всѣ народы земли будутъ благословлять себя твоимъ именемъ, въ награду за то, что ты слушался гласа Моего". (Кн. Бытія, гл. XXII, ст. 15, 16 и 17).

I.

   Ребъ Пинхосъ Местрегеръ былъ одинъ въ своемъ кабинетѣ. Онъ сидѣлъ въ глубокой задумчивости передъ огромнымъ письменнымъ столомъ, на которомъ въ замѣчательномъ порядкѣ были разложены дѣловыя бумаги. Сигара его давно уже потухла, но ребъ Пинхосъ не замѣчалъ этого и отъ времени до времени продолжалъ неистово сосать ее. Красивый лобъ ребъ Пинхоса морщился, и сѣрые, выпуклые, близорукіе глаза его то и дѣло щурились. Ребъ Пинхосъ, очевидно, обдумывалъ сложную дѣловую комбинацію и былъ весь погруженъ въ свои думы. Нѣсколько разъ уже повторился стукъ въ двери, а онъ его не слышалъ.
   -- Пинхосъ, что съ тобой?-- раздался надъ самымъ его ухомъ голосъ жены.-- Стучала я, стучала и никакого отвѣта. Прости, если помѣшала тебѣ, но мнѣ, право, очень нужно...
   Ребъ Пинхосъ даже вздрогнулъ отъ неожиданности, тѣмъ не менѣе весьма быстро овладѣлъ собой и ласково произнесъ:
   -- Садись, Ривочка, и поговоримъ.
   -- Какой у тебя тревожный видъ... У тебя вѣрно непріятности,-- участливо проговорила m-me Местрегеръ, подсаживаясь къ мужу.-- Пинхосъ, дорогой мой, ты, право, себя не жалѣешь: въ твои годы развѣ такъ много работать можно? Право, далъ-бы себѣ немного отдыха, а то, смотри, на тебѣ лица нѣтъ... Ты совсѣмъ старикъ...
   Ребъ Пинхосъ тряхнулъ головой, дружелюбно улыбнулся женѣ и шутливо произнесъ:
   -- И что это пришло тебѣ въ голову?... Развѣ люди въ шестьдесятъ лѣтъ бываютъ молодые?... Дѣлать нечего, Ривочка, хочешь, не хочешь, а должна мириться съ слабымъ мужемъ...
   Онъ пытливо посмотрѣлъ на жену и продолжалъ серьезно:
   -- Кажется, и ты, Ривочка, чѣмъ-то встревожена? Ну, что случилось?...
   -- Ничего новаго. Все одна и таже старая исторія: ты знаешь, какъ я терпѣлива съ твоей матерью, какъ молча переношу всякія ея обиды, какъ подчиняюсь ея волѣ, но то, что она вздумала теперь отъ меня требовать я исполнять отказываюсь... Господи!-- заволновалась m-me Местрегеръ.-- И когда-же будетъ этому конецъ? Когда-же она перестанетъ отравлять мнѣ жизнь?.. Мало ей, что испортила Натана... что единственный нашъ сынъ, благодаря ей выросъ дикаремъ; что она вселила въ Натанѣ ненависть и къ тебѣ и ко мнѣ...
   -- Это ты ошибаешься,-- перебилъ ребъ Пинхосъ жену...-- Мальчикъ нашъ дѣйствительно дикарь, но онъ насъ любитъ и даже очень!..
   -- Нѣтъ, нѣтъ!... Ты самъ сознаешь, что я права... У насъ нѣтъ сына, у насъ есть врагъ... Слушай, Пинхосъ, надо этому положить конецъ!...
   Послѣднюю фразу m-me Местрегеръ произнесла съ большой энергіей,
   -- Но что-же именно случилось?-- спросилъ ребъ Пинхосъ.
   -- Представь себѣ,-- запальчиво заговорила m-me Местрегеръ,-- что выдумала твоя мать!-- она уставилась глазами на мужа въ упоръ и замолчала.
   -- Ну,-- нетерпѣливо произнесъ ребъ Пинхосъ.-- Разскажи все толкомъ.
   -- Твоя мать заявила, что не позволитъ больше Эсѳири посѣщать гимназію...
   -- Это и все?-- хладнокровно произнесъ ребъ Пинхосъ, повидимому, ничуть не встревожденный извѣстіемъ.
   -- Что же тебѣ еще нужно? Дѣвочкѣ остался одинъ только годъ, она такъ хорошо учится, я такъ горжусь ея успѣхами, и вдругъ по капризу свекрови она должна оставить гимназію. На что это похоже? Мнѣ и Эсѳири жаль: она такъ любитъ свои книжки, своихъ подругъ... А главное, какое до этого дѣло твоей матери? Эсѳирь наша дочь, а не ея, и мы имѣемъ право распоряжаться ея судьбой, а не она!..
   М-me Местрегеръ произнесла послѣднія слова крикливымъ голосомъ, сердясь и волнуясь.
   -- Какъ о твоему, Ривочка,-- мягко заговорилъ ребъ Пинхосъ,-- Эсѳирь наша очень образована?
   -- По своему образованію наша Эсѳирь первая среди еврейскихъ дѣвушекъ всего города, и даже среди христіанокъ не найдешь съ такимъ большимъ образованіемъ,-- съ счастливою улыбкой материнской гордости отвѣтила m-me Местрегеръ.
   -- Вотъ какая у насъ Эсѳирь!-- Ребъ Пинхосъ, въ свою очередь, тоже улыбнулся.-- Если это такъ, то скажи мнѣ, жена, зачѣмъ же ей въ самомъ дѣлѣ продолжать ученье? Сама знаешь, въ послѣднемъ классѣ ничему новому она не научится, тамъ вѣдь только одно повтореніе пройденнаго курса, а дочь наша въ этомъ повтореніи не нуждается -- она все прекрасно помнитъ... Ты вѣдь у меня, Ривочка, умница. Сама понимаешь, что я правъ. Такъ неужели изъ-за такого пустяка мы станемъ затѣвать исторію съ матерью, будемъ огорчать старуху и превратимъ нашъ домъ въ адъ? По моему, игра не стоитъ свѣчъ, и изъ-за пустяковъ не надо ссориться...
   М-me Местрегеръ слушала своего мужа и ушамъ своимъ не вѣрила. Что же это такое? Насмѣхается онъ надъ ней, что ли? Или же считаетъ ее отпѣтою дурой за ея постоянную покорность и повиновеніе свекрови и на этотъ разъ, какъ и всегда, беретъ сторону своей матери, жертвуя будущностью любимой дочери. Внутри ея поднялась цѣлая буря негодованія противъ мужа, и во что бы то ни стало она рѣшила -- не поддаваться и постоять за себя.
   -- Я сама врагъ всякихъ ссоръ и непріятностей,-- произнесла она почти покорно, стараясь не обнаруживать волновавшія ее чувства.-- Тридцать лѣтъ живемъ съ тобой -- срокъ не маленькій. Можешь пожаловаться, чтобъ я обнаруживала нехорошія качества?..
   -- Нѣтъ, не могу... И всегда и постоянно благодарю Бога, что надѣлилъ Онъ меня такимъ сокровищемъ, какъ ты.
   -- Если я такое сокровище и ты такъ меня любишь и я такъ тебѣ дорога, то зачѣмъ отдаешь меня на постоянное пожираніе своей матери? Отчего ты за меня никогда не заступишься? Да что я; ты, вотъ, сына погубилъ, а теперь и дочь не хочешь пожалѣть, когда ей грозитъ такое несчастіе...
   -- Я никакого несчастія не вижу въ томъ, если наша Эсѳирь оставитъ гимназію. Ты сама говоришь, что она самая ученѣйшая дѣвушка въ городѣ. Зачѣмъ же ей еще учиться?
   -- Да пойми ты! Ей не дадутъ диплома, если не окончитъ ученья, и всѣ ея труды пропадутъ... Дѣвочка такъ много трудилась и вдругъ, по капризу бабушки, должна лишиться диплома. Нѣтъ, этому не бывать... Слышишь, Пинхосъ, этому не бывать?.. Я заступлюсь за Эсѳирь, я мать! Я должна за нее заступиться!.. Въ угоду бабушкѣ она не останется безъ диплома!..
   М-me Местрегеръ сердито смотрѣла на мужа, встала съ мѣста и, возвышая голосъ до крикливости, безапелляціонно закончила:-- У моей дочери будетъ дипломъ!..
   На ребъ Пинхоса крикливый голосъ жены подѣйствовалъ весьма непріятнымъ образомъ. Въ его присутствіи она себѣ этого никогда не позволяла. Тѣмъ не менѣе, онъ ничѣмъ не обнаружилъ предъ ней своего неудовольствія и спокойнымъ голосомъ произнесъ:
   -- Такъ это ты главнымъ образомъ изъ-за диплома волнуешься?
   -- Разумѣется.
   -- Хе, хе, хе... добродушно засмѣялся ребъ Пинхосъ.-- Стоитъ ли изъ-за этого волноваться?
   -- Какъ же не стоитъ?.. Разумѣется, стоитъ!..
   -- Нѣтъ, Ривочка, не стоитъ. Что такое дипломъ? Кому онъ нуженъ? Дипломъ -- печатная бумажка, которой вся цѣна два двугривенныхъ, и нуженъ онъ только бѣднымъ дѣвочкамъ, которымъ приходится добывать кусокъ хлѣба. Нашей же дочери никакіе дипломы не нужны. Съ ея приданымъ мы ей такого жениха найдемъ, который не будетъ справляться есть ли у нея дипломъ. Но чтобы вознаградить Эсѳирь за потерю ничего не стоящей бумажки, я прибавлю десять тысячъ къ предполагаемому ея приданому, а чтобы утѣшить тебя въ твоемъ горѣ матери, разрѣшаю поѣздку за границу, на которую ассигную пять тысячъ... Ну, развѣ это не лучше всякихъ дипломовъ, хе, хе, хе... Повѣрь мнѣ, Ривочка, всякая дѣвушка откажется за такую сумму отъ диплома...
   -- О горе мнѣ, горе!.. всплеснула руками m-me Местрегеръ и заплакала.-- Ты насъ не любишь, ни меня, ни дочь свою... Мать твоя тебѣ дороже всего на свѣтѣ, и для нея ты готовъ нами пожертвовать!..
   Тутъ ужъ спокойствіе оставило ребъ Пинхоса. Онъ тоже всталъ, строго посмотрѣлъ на жену и, медленно отчеканивая каждое слово, произнесъ:
   -- Матери за 80 лѣтъ и намъ съ нею воевать и отравлять ей послѣдніе годы, а, можетъ быть, только мѣсяцы -- грѣшно! Если ты забыла, то напомню тебѣ. что сказано въ св. Торѣ: "чти отца и матерь свою". Твоихъ глупыхъ словъ мнѣ больше не повторяй... Завтра возьму документы Эсѳири изъ гимназіи... Я сказалъ!..
   

II.

   Наступила довольно продолжительная пауза. Мужъ и жена стояли другъ противъ друга, и каждый изъ нихъ внутренно волновался. Ребъ Пинхосъ чрезвычайно любилъ жену и весьма цѣнилъ ее за уступчивый характеръ. Онъ понималъ, какъ трудно было ей уживаться съ его властительною и деспотичною матерью, которая не признавала ничьей воли, во все вмѣшивалась и всѣхъ и каждаго заставляла себѣ повиноваться. Самъ онъ только въ рѣдкихъ случаяхъ поступалъ ей наперекоръ. Вообще-же, авторитетъ ея въ домѣ былъ неограниченный. Не смотря на свои 80 лѣтъ, старуха держала бразды правленія въ своихъ слабыхъ рукахъ весьма крѣпко. Она, конечно, любила свое потомство, но по своему, и ея своеобразная любовь не мѣшала ей мучить и тиранить близкихъ ей людей, въ особенности невѣстку. Все это было хорошо извѣстно ребъ Пинхосу, и онъ сочувствовалъ женѣ, но открыто брать ея сторону въ борьбѣ съ матерью не желалъ, онъ считалъ это дѣломъ невозможнымъ и грѣховнымъ.
   -- Не мѣшай мнѣ, Ривочка,-- мягко произнесъ ребъ Пинхосъ.-- У меня весьма серьезное дѣло и, признаюсь, весьма непріятное... Своими жалобами на мать ты меня совершенно съ толку сбила, разстроила... Иди-же, иди, моя дорогая, дай мнѣ успокоиться и сама успокойся...
   М-me Местрегеръ съ опущенною головой направилась было къ двери, но, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, остановилась въ нерѣшительности.
   -- Я забыла тебѣ сказать,-- начала она, не глядя на мужа, унылымъ голосомъ.-- Я забыла тебѣ сказать...
   -- Ну, что тамъ еще?... нетерпѣливо перебилъ ребъ Пинхосъ.-- Говорилъ я тебѣ -- мнѣ некогда!...
   -- Мать твоя приказала не принимать больше Леонида Михайловича.
   -- Что? Неужели она это приказала?
   На этотъ разъ ребъ Пинхосъ не могъ скрыть отъ жены тревогу; она, эта тревога, сказалась въ голосѣ.
   -- Развѣ тебѣ это такъ непріятно?
   -- Разумѣется, непріятно. Леонидъ Михайловичъ мнѣ нуженъ, чрезвычайно нуженъ...
   -- Въ такомъ случаѣ докажи, что ты хозяинъ въ своемъ домѣ...
   -- И докажу!-- рѣзко произнесъ ребъ Пинхосъ.
   М-me Местрегеръ внутренно торжествовала. По голосу мужа она догадалась, что на этотъ разъ онъ не уступитъ матери. Она приблизилась къ мужу, сочувственно заглянула ему въ лицо и подзадаривающе произнесла:
   -- Боюсь, ты все-таки уступишь ей въ этомъ, какъ всегда во всемъ ей уступаешь...
   -- Нѣтъ!-- рѣшительно произнесъ ребъ Пинхосъ,-- Не уступлю!... Не могу уступить ей, даже если-бъ и хотѣлъ!-- Онъ глубоко вздохнулъ, словно большую тяжесть навалили на его плечи, и опустился въ кресло. М-me Местрегеръ сѣла рядомъ съ мужемъ и устремила на него взоръ, полный любопытства.
   -- Я не могу ей уступить,-- послѣ довольно продолжительнаго молчанія произнесъ ребъ Пинхосъ.-- Рѣшительно не могу!... Видитъ Богъ, что на этотъ разъ она требуетъ невозможнаго!...
   -- Однако-жъ, въ чемъ дѣло?... спросила m-me Местрегеръ.
   -- Дѣло въ томъ,-- произнесъ, встрепенувшись, ребъ Пинхосъ,-- что наше благосостояніе въ настоящее время подвержено опасности... Только при содѣйствіи Леонида Михайловича эта опасность можетъ быть устранена... Чрезъ два-три мѣсяца, когда торги въ военномъ округѣ состоятся, я, конечно, ничего не буду имѣть противъ желанія матери отказать отъ дома Леониду Михайловичу... Но теперь.... это невозможно!... Ты знаешь, состояніе наше выросло за послѣднія 15 лѣтъ, благодаря исключительно военному округу, въ которомъ мнѣ удалось монополизировать всѣ постройки... Моими оффиціальными конкуррентами до сихъ поръ были только Хапмзонъ и Ициксонъ, которые, подобно мнѣ, получали приглашенія на торги, но ни тотъ, ни другой не мѣшали мнѣ я довольствовались тѣми ничтожными процентами, которыми я ихъ надѣлялъ. Разумѣется, многіе мнѣ завидовали и изъ всѣхъ силъ старались добиться въ округѣ приглашенія на торги, но при моей силѣ и при моихъ связяхъ мнѣ никто не былъ страшенъ, пока не появился Брайнесъ... Съ нимъ борьба будетъ трудна: тутъ процентами не отдѣлаешься... Онъ даже не согласится вступить со мной въ компанію, а о стачкѣ и говорить нечего... Все спасеніе заключается въ томъ, чтобъ ему не было прислано приглашеніе на торги. Но устроить это чрезвычайно трудно; онъ извѣстенъ въ Петербургѣ и при его милліонахъ, разумѣется, имѣетъ связи почище моихъ...
   Ребъ Пинхосъ проговорилъ все это возбужденнымъ голосомъ, и при послѣднихъ словахъ огромный лобъ его покрылся частыми морщинами. Поднявшись съ кресла, онъ молча зашагалъ, погруженный въ думы.
   -- Такъ никакого тутъ ужъ выхода нѣтъ?-- спросила m-me Местрегеръ послѣ довольно продолжительной паузы.
   Ребъ Пинхосъ ничего не отвѣтилъ. Она повторила вопросъ.
   -- Ты спрашиваешь, есть-ли выходъ?-- Ребъ Пинхосъ опять усѣлся рядомъ съ женой и продолжалъ: -- я тебѣ говорилъ, вся моя надежда на Леонида Михайловича... Пока, онъ представляется мнѣ единственнымъ козыремъ, при помощи котораго возможна побѣда надъ Брайнесомъ... Надо только, чтобъ онъ захотѣлъ мнѣ помочь, и Брайнесу не видать приглашенія на торги, какъ ушей своихъ...
   -- Конечно, Леонидъ Михайловичъ тебѣ поможетъ,-- горячо перебила m-me Местрегеръ,-- только нельзя же ему отказать отъ дома, какъ этого желаетъ твоя мать... Я всѣ силы употреблю, чтобъ еще больше расположить его къ нашему дому, и, надѣюсь, мнѣ это удастся...
   -- Дѣло не въ этомъ... не въ тебѣ...
   -- Въ чемъ же оно?..
   -- Не въ чемъ -- надо было тебѣ спросить, а въ комъ?
   М-me Местрегеръ сдѣлала большіе глаза.
   -- Не понимаю,-- произнесла она.
   -- Удивляюсь я тебѣ, Ривочка. Неужели ты ничего не замѣтила? По твоему, почему Леонидъ Михайловичъ за послѣднее время такъ зачастилъ къ намъ? Почему онъ бываетъ у насъ почти ежедневно? Какой магнитъ его притягиваетъ?..
   -- Тутъ нѣтъ никакого магнита: онъ привязался ко всѣмъ намъ, полюбилъ тебя, меня, нашу дочь...
   -- Хе, хе, хе...-- засмѣялся ребъ Пинхосъ.-- За что ему полюбить тебя и меня? Ты моя, Ривочка, была красива и даже очень. Я хорошо помню твою красоту, и въ моихъ глазахъ ты осталась такою, какою была въ молодости... Леонидъ Михайловичъ тебя молодою не зналъ, а теперь ты у меня старушка, и полюбить тебя онъ не могъ... Не могъ онъ полюбить и меня... Что общаго между мною, старымъ жидомъ, и имъ, блестящимъ молодымъ христіаниномъ?.. Онъ, несомнѣнно, меня презираетъ, какъ я его... Другое дѣло, наша дочь... Эсѳирь онъ дѣйствительно любитъ... И какъ ему не любить ее -- она такая красавица, а христіане такъ падки на женскую красоту.
   -- Развѣ Эсѳирь женщина?.. Она еще ребенокъ... Ей всего семнадцать лѣтъ...
   -- Однакожъ, въ ея годы ты была уже матерью...
   -- Но это было когда?.. Теперь дѣвушки такъ рано замужъ не выходятъ...
   -- И весьма дурно поступаютъ,-- перебилъ ребъ Пинхосъ.-- Ранніе браки спасали еврейскихъ дѣвушекъ отъ грѣховныхъ увлеченій. Онѣ не знали любви на христіанскій манеръ и были хорошими женами и матерями. Въ этомъ заключалась тайна крѣпости еврейской семьи. Теперь же, когда наши дочери вкусили съ древа христіанской цивилизаціи, онѣ перестали быть тѣмъ, чѣмъ были, и близокъ день, когда еврейская семья будетъ такъ же расшатана, какъ и христіанская... И во всемъ этомъ будетъ виновата любовь, то-есть не та любовь, которую слѣдуетъ отождествлять съ беззавѣтною преданностью обязанностямъ матери и жены, которую только и знали еврей скія женщины, а та любовь, которая вытекаетъ исключительно изъ взаимнаго влеченія половъ и которой всецѣло поклоняются христіане... Впрочемъ, что намъ за дѣло до христіанъ... Намъ нечего скорбѣть за ихъ пороки. Напротивъ, въ ихъ порокахъ наша сила, пока сами имъ не подражаемъ въ нихъ. Порочность христіанъ намъ даже на руку... Возьмемъ хоть Леонида Михайловича. Онъ увлеченъ нашей дочерью -- это должно приносить намъ пользу и выгоду... Не такъ ли, жена?
   Морщины на лбу ребъ Пинхоса исчезли, и на лицѣ его появилась улыбка.
   -- Неужели мы пожертвуемъ дочерью для какихъ-то выгодъ?-- съ явною тревогой въ голосѣ произнесла m-me Местрегеръ.
   -- О какихъ жертвахъ ты говоришь, Ривочка!.. Какъ могло прійти тебѣ на умъ, что я способенъ уступить христіанину мою дочь изъ-за выгодъ!.. Нѣтъ, жена. Богатства всего міра меня бы не прельстили, еслибъ дѣло шло о томъ, чтобъ жертвовать дочерью... Чтобъ отдать ее христіанину!.. Царство небесное я не отдамъ ни за какія земныя сокровища!.. Но отчего не подурачить "гоя", когда намъ это выгодно?..
   Ребъ Пинхосъ посмотрѣлъ на жену въ упоръ и встрѣтился съ ея недоумѣвающимъ взглядомъ. Онъ замѣтно смутился.
   -- Ты, какъ будто, собираешься спорить со мной, Ривочка?-- произнесъ онъ, искусственно улыбаясь.
   -- Спорить съ тобой я не намѣрена,-- потупивъ глаза, отвѣтила m-me Местрегеръ.-- Я хочу только сказать тебѣ, что не хорошо платить обманомъ за искреннее расположеніе... Леонидъ Михайловичъ, несомнѣнно, расположенъ къ намъ искренно... Онъ не похожъ на другихъ христіанъ... Я тебѣ ручаюсь за это!..
   Послѣднюю фразу m-me Местрегеръ произнесла убѣдительно, съ удареніемъ.
   -- И ты, чего добраго; даже готова отдать ему дочь? Породниться съ нимъ?-- Ребъ Пинхосъ саркастически улыбнулся и, возвысивъ голосъ, продолжалъ:-- Я думалъ, жена, ты умнѣе. Теперь же съ сокрушеніемъ сердца вижу, что моя старая мать относительно тебя права -- тебѣ нельзя довѣрять: несмотря на твои годы, ты также способна увлечься, какъ и малолѣтняя... Какъ ты могла такъ довѣрять "гою"?.. Скажи, пожалуйста. Ты даже готова за него ручаться!.. Нѣтъ, Реввека! Мнѣ твоего ручательства не надо! Если этотъ христіанинъ дѣйствительно составляетъ исключеніе, то тѣмъ хуже!.. Его надо избѣгать, отъ него надо отдѣлаться!.. Намъ друзей христіанъ не нужно!..
   -- Я... я... откажу ему отъ дома хоть сегодня,-- чуть слышно произнесла m-me Местрегеръ.
   -- Вижу, ты поняла меня, Ривочка,-- спокойно заговорилъ ребъ Пинхосъ и дѣловито продолжалъ:-- Но зачѣмъ торопиться! Надо сначала извлечь изъ него пользу, а потомъ и отказать ему можно будетъ... Онъ теперь можетъ мнѣ пригодиться, и было бы глупо имъ не воспользоваться... Теперь больше, чѣмъ когда нибудь, надо за нимъ ухаживать, надо такъ дѣйствовать, чтобъ онъ потерялъ голову и былъ способенъ на всякія глупости...
   Ребъ Пинхосъ прошелся нѣсколько разъ по кабинету, повидимому, что-то обдумывая.
   -- Сегодня же переговорю съ матерью,-- произнесъ онъ послѣ довольно продолжительной паузы.-- Объясню ей, въ чемъ дѣло. Она умная и пойметъ меня. Пожалуй, придется еще Эсѳирь оставить въ гимназіи, пока не обдѣлаю дѣла, а то чего добраго, по глупости своей, она загруститъ, затоскуетъ, а это въ мои планы не входитъ...
   Глубокій вздохъ вырвался изъ груди m-me Местрегеръ въ отвѣтъ на слова мужа. Она не сочувствовала его плану, и ей было больно за любимую дочь, которую ребъ Пинхосъ собирался сдѣлать орудіемъ къ достиженію своихъ цѣлей. Свой протестъ она формулировать не была въ состояніи, да еслибъ и могла его формулировать, то у ней не хватило бы смѣлости открыто возстать противъ мужа, который умѣлъ настоять на своемъ и воля котораго была непреклонна. Съ стѣсненнымъ сердцемъ она удалилась изъ кабинета, благо мужъ не удерживалъ ее больше.
   

III.

   Ребъ Пинхосъ Местрегеръ принадлежалъ къ старинному еврейскому роду: цѣлый рядъ его предковъ стоялъ во главѣ "хевре кадише" (священнаго погребальнаго братства) въ городѣ В. Фамилія его -- Местрегеръ, означаетъ въ переводѣ на русскій языкъ: носитель покойниковъ. Въ прежнее время, когда евреи крѣпко держались своего ученія и жили жизнію обособленною, замкнутою,-- профессія носителей покойниковъ считалась весьма почтенною, и представители этой профессіи пользовались уваженіемъ среди своихъ единовѣрцевъ. Оно и понятно. Предать покойниковъ землѣ дѣло святое, богоугодное, а потому люди, посвятившіе себя этому занятію должны отличаться святостью своей жизни и нравственною чистотою. Таковыми всегда бывали "местрегеры" и "греберы" (гробокопатеми). И тѣ и другіе считались у евревъ представителяни духовенства наравнѣ съ раввинами, "даіонами" (судьями) и "хазонама", (канторами). Занятія "местрегеровъ" и "греберовъ" были наслѣдственны и переходили отъ отцовъ къ дѣтямъ. Ребъ Пинхосъ, подобно цѣлому ряду своихъ предковъ, родился на В--скомъ кладбищѣ. Онъ выросъ среди могилъ и, вѣроятно, подобно своимъ предкамъ, по сіе время продолжалъ бы заниматься наслѣдственною профессіей, еслибъ случай не толкнулъ его на другую дорогу. Местрегеры, какъ люди касты, избѣгали родниться съ чужими посредствомъ браковъ. Когда ребъ Пинхосу пошелъ пятнадцатый годъ, родители его пришли къ заключенію, что пора женить его. Невѣста нашлась тутъ же, на родномъ кладбищѣ. Это была дѣвушка немножко кривобокая, немножко подслѣповатая и къ тому еще презлющая. Она была старше жениха лѣтъ на шесть. Но все это въ глазахъ родителей ребъ Пинхоса не могло считаться препятствіемъ къ браку ихъ сына. Жена нужна еврею для продолженія рода, и если она способна родить евреевъ, то чего же больше требовать съ нея. Вѣроятно, съ такимъ взглядомъ своихъ родителей согласился бы и ребъ Пинхосъ, еслибъ у него не были свѣжи въ памяти удары, которыми надѣляла его кривобокая Дина (имя невѣсты) безъ всякаго повода, просто со злости, всякій разъ, когда, будучи маленькимъ мальчикомъ, онъ попадался ей на глаза. Перспектива получить въ жены злую Дину ему не улыбалась. На его протестъ родители вниманія не обратили и его таки обручили съ ней, но повѣнчать его съ злою Диной имъ не удалось. Наканунѣ свадьбы, ребъ Пинхосъ убѣжалъ изъ дому и пропалъ безъ вѣсти. Возвратился онъ въ родной городъ, долгое время спустя, чуть ли не послѣ восемнадцатилѣтняго отсутствія. Отца въ живыхъ онъ ужъ не засталъ, а мать его продолжала еще жить на кладбищѣ, ожидая возвращенія пропавшаго сына, чтобы передать ему наслѣдственное занятіе, которое сохранить за нимъ удалось ей съ большимъ трудомъ, такъ какъ она, какъ женщина, не могла сама заниматься профессіей покойнаго мужа и вынуждена была взять себѣ въ помощники богобоязненнаго еврея, съ которымъ должна была дѣлиться доходами. Но ребъ Пинхосъ возвратился въ родной В. не для того, чтобы взяться за наслѣдственное занятіе; къ великому горю своей матери онъ наотрѣзъ отъ этого отказался. Тогда в--скій кагалъ постановилъ: "Такъ какъ Пинхосъ, сынъ Гилеля, возвратился и заявилъ, что не желаетъ пользоваться принадлежащимъ ему по наслѣдству занятіемъ "местрегера", то таковое (занятіе) навѣки должно быть изъемлемо изъ рода его, и вдова покойнаго Гилеля должна быть выселена изъ кладбищенскаго помѣщенія, такъ какъ она, какъ женщина, только временно допускалась къ занятію мѣста "местрегера", дабы сохранить это занятіе для сына, которому оно по наслѣдству законно принадлежало".
   Годе Местрегеръ была такимъ образомъ вынуждена разстаться съ насиженнымъ мѣстомъ на кладбищѣ и переселиться къ сыну. Не смотря на то, что она была выселена оттуда по постановленію кагала, тѣмъ не менѣе, отъ своего преемника она получила единовременно порядочный кушъ въ видѣ отступнаго и обязательство на пожизненную пенсію въ размѣрѣ двухъ рублей въ недѣлю. Такимъ образомъ, она вполнѣ была обезпечена въ матеріальномъ отношеніи и не зависѣла отъ сына, что и давала послѣднему чувствовать на каждомъ шагу, при всякомъ удобномъ случаѣ. Съ первыхъ же дней своего переселенія къ сыну она забрала въ руки бразды правленія въ его домѣ и подчинила себѣ молодую невѣстку (ребъ Пинхосъ возвратился женатымъ). Всякій разъ, когда ребъ Пинхосъ пробовалъ протестовать противъ деспотизма матери, послѣдняя грозила ему своимъ переѣздомъ изъ его дома и выставляла ему на видъ свое обезпеченное въ матеріальномъ отношеніи положеніе. Старуха завела въ домѣ свои порядки и не выпускала изъ рукъ "связку ключей". Режимъ кладбища водворился, благодаря ей, въ домѣ ея сына. Она мало интересовалась дѣлами сына, и его богатство и большіе заработки вызывали въ ней чувство неудовольствія и пренебреженія. "Наши отцы и дѣды были бѣдны, святая профессія ихъ не давала богатства,-- постоянно повторяла она,-- но это не мѣшало имъ жить въ святости и денно и нощно о Богѣ думать... Свое богатство съ собой не возьмешь, а добрыхъ дѣлъ твоихъ не вижу". Ребъ Пинхосъ пожималъ плечами и не спорилъ съ матерью. Да и что могъ онъ сказать ей въ отвѣтъ! Роскошь, которую онъ давалъ ей взамѣнъ бѣднаго существованія на кладбищѣ, тяготила старуху. Долго она не могла свыкнуться съ новою обстановкой. Живя въ богатомъ домѣ сына, она скучала по своему тихому кладбищу...
   Долгое время у ребъ Пинхоса не было дѣтей. Это послужило старухѣ лишнимъ поводомъ ненавидѣть невѣстку. "Засохшій корень напрасно бременитъ землю; кому отъ него польза, когда онъ не можетъ давать ростковъ",-- говорила она сыну и требовала отъ него, чтобъ онъ развелся съ своей безплодной и взялъ себѣ другую жену, плодливую. Но вотъ Реввека доказала, что она не "засохшій корень": пять лѣтъ подрядъ она рожала первые и вторые роды не примирили старуху съ невѣсткой. Реввека производила на свѣтъ дѣвочекъ. Старуха была въ отчаяніи послѣ вторыхъ родовъ и еще больше возненавидѣла невѣстку. Оно и понятно. Повода къ разводу сына съ женой ужъ больше не существовало: Реввека доказала, что она не безплодна. Старуха считала свою невѣстку чуть ли не преступницей. Ей не нужны были дѣвочки, ей нужно было потомства мужскаго пола, чтобы у ея сына былъ "кадишь" (сыновья у евреевъ называются "кадишами", такъ какъ послѣ смерти сыновья въ теченіе цѣлаго года по три раза въ день читаютъ молитву "Кадишъ" (святъ) въ память родителей)... Внучки ее поэтому не только не интересовали, но она ихъ такъ же не взлюбила, какъ и мать ихъ. Наконецъ, Реввека искупила свою вину предъ свекровью. Въ третій разъ она разрѣшилась отъ бремени двойней: дѣвочкой и мальчикомъ. Дѣти оказались слабыми и хилыми. Дѣвочка не выдержала и умерла на третій день по рожденіи, а мальчикъ былъ до того слабъ, что пришлось отсрочить почти на два мѣсяца обрядъ его обрѣзанія. Операцію онъ вынесъ благополучно и остался живъ, къ великой радости своей бабушки.
   Съ появленіемъ на свѣтъ внука, который былъ названъ Натаномъ, въ честь отца его бабушки, старая Годе, какъ будто преобразилась. Она всецѣло овладѣла столь долго ожидаемымъ сокровищемъ и вся ушла въ воспитаніе внука. Бабушка, какъ будто, на половину выпустила изъ рукъ вожжи, и Реввека и мужъ ея стали свободнѣе дышать. На внучекъ старуха не обращала никакаго вниманія: онѣ, словно, не существовали для нея. Какъ было сказано, Реввека въ теченіе пяти лѣтъ рожала каждый годъ, но мужскаго потомства она больше на свѣтъ не производила, а изъ шести дѣвочекъ осталась въ живыхъ только одна старшая -- Эсѳирь, остальныя умерли, не доживши до года.
   Да проститъ намъ читатель это нѣсколько пространное отступленіе. Оно необходимо для яснаго пониманія разыгравшейся драмы въ семействѣ ребъ Пинхоса, которая составляетъ предметъ нашего разсказа.
   

IV.

   Домъ ребъ Пинхоса Местрегера считался однимъ изъ лучшихъ въ В. Самъ хозяинъ занималъ весь его бэльэтажъ. Квартира была огромная, богато, даже роскошно меблирована. Каждый членъ семьи имѣлъ свои особыя комнаты. Главнымъ образомъ, отличались роскошью своей обстановки комнаты m-me Местрегеръ и такъ называемыя "парадныя" комнаты, въ которыхъ устраивались пріемы и вечера. Ребъ Пинхосъ въ сущности не любилъ общества, и сталъ онъ жить открыто исключительно потому, что, по его мнѣнію, этого требовали дѣла. Другое дѣло его жена -- та искренно увлекалась ролью, выпавшей на ея долю. Ей нравилось принимать людей и веселиться, и въ разсчеты мужа она не входила, она даже не подозрѣвала, что эти разсчеты существуютъ. Ее только удивляло, почему мужъ такъ рѣдко показывается гостямъ и, когда она обращалась къ нему за разъясненіями, ребъ Пинхосъ обыкновенно отдѣлывался шуткой, а въ свои мысли жену не посвящалъ. Впрочемъ, она и не настаивала и оставляла мужа въ покоѣ. Старуха Годе только въ началѣ была противъ пріемовъ и гостей; въ особенности она властно выразила свой протестъ, когда среди гостей Местрегеровъ впервые стали появляться христіане. Она не на шутку угрожала сыну, что переѣдетъ изъ его дома, но ребъ Пинхосъ выказалъ въ данномъ случаѣ необыкновенную твердость и заявилъ матери, что въ такомъ случаѣ она никогда не увидитъ Натана, котораго онъ отдастъ въ гимназію. Это подѣйствовало. Старуха была побѣждена, но не смирилась. Она появлялась на вечера въ "парадныя" комнаты раньше гостей. Мрачная фигура ея сначала всѣхъ смущала, потомъ гости привыкли и не обращали на нее вниманія. Зачѣмъ было старухѣ появляться на вечера и пріемы, которые доставляли ей одно только горе? Она это дѣлала, разумѣется, для того, чтобы охранять домъ сына отъ великаго несчастія, которое по ея глубокому убѣжденію, непремѣнно должно было на него обрушиться. Она за всѣмъ наблюдала, ко всему прислушивалась, и отъ зоркихъ, подслѣповатыхъ глазъ ея ничего не ускользало, а отъ старческихъ ушей ни одного звука не пропадало. Отличаясь удивительною для своихъ лѣтъ подвижностью, она была вездѣсуща, всѣмъ мѣшала, всѣмъ отравляла веселіе. Въ особенности угнетающе она дѣйствовала своимъ присутствіемъ на гостей евреевъ, съ которыми она мало церемонилась; гости же христіане обращали мало вниманія на старуху и игнорировали ее. За послѣднее время, старуха главнымъ образомъ сосредоточила свои наблюденія на вечерахъ на внучкѣ Эсѳири, которою раньше совсѣмъ не занималась. Она слѣдила за нею неотступно, и по временамъ на сморщенномъ лицѣ ея появлялось угрожающее выраженіе. Слѣдствіемъ ея наблюденій за внучкой было то, что въ одно прекрасное утро она заявила m-me Местрегеръ, что Эсѳирь необходимо немедленно взять изъ гимназіи.
   Былъ вечеръ. Старая Годе сидѣла на жесткомъ креслѣ въ своей комнатѣ предъ большимъ, некрашенымъ дубовымъ столомъ и провѣряла счета по хозяйству. Обстановка ея комнаты ничѣмъ не напоминала роскоши остальной квартиры. Здѣсь царствовала необыкновенная простота и безпритязательность. Вся обстановка комнаты производила впечатлѣніе своей простотой, и не удивительно. начиная съ дубоваго, некрашеннаго стола и жесткаго кресла и оканчивая старинными шкапами изъ краснаго дерева и громаднымъ, неуклюжимъ и тоже стариннымъ комодомъ изъ ясени,-- вся эта мебель была наслѣдственная и перевезена сюда съ кладбища. Сколько ни настаивалъ ребъ Пинхосъ, чтобъ этотъ хламъ былъ замѣненъ болѣе удобною и приличною мебелью, старуха не соглашалась. На этомъ жесткомъ креслѣ она сидѣла десятки лѣтъ, привыкла къ нему, и оно было ей дорого по воспоминаніямъ, тоже дорога была ей по воспоминаніямъ и остальная мебель. Только здѣсь, въ этой комнатѣ, старуха чувствовала себя дома: всѣ окружающіе ее предметы напоминали ей о дорогомъ прошломъ и о миломъ ея сердцу кладбищѣ... Единственная уступка, которую она сдѣлала сыну, была та, что она согласилась разстаться съ костюмомъ, который носила во времена оны на кладбищѣ. Но уступку эту она сдѣлала не потому, что черное платье изъ шелка было ей больше по душѣ, чѣмъ дешевенькое шерстяное, а потому, что въ кладбищенскомъ одѣяніи сынъ съ твердостью запретилъ ей являться въ парадныя комнаты, когда тамъ бывали гости.
   Старая Годе была чрезвычайно углублена въ свои хозяйственные счеты. Вся ея маленькая фигурка утопала въ жесткомъ креслѣ съ высокими спинками. Миніатюрная головка ея, какъ будто была выдвинута изъ ящика и торчала надъ дубовымъ столомъ. Ея почти дѣтское лицо съ маленькимъ, остренькимъ, птичьимъ носикомъ, было сплошь покрыто частыми морщинами. На этомъ маленькомъ носикѣ торчали огромные очки въ стальной оправѣ. Трудно было опредѣлить ея возрастъ: какъ предписываетъ законъ, сѣдые волосы ея были запрятаны подъ огромный черный парикъ, который спускался надъ ея лбомъ до того мѣста, гдѣ предполагались брови, которыя у старухи совершенно отсутствовали. Все было миніатюрно въ этой старухѣ: рука ея, вооруженная карандашомъ, которымъ она торопливо подводила итоги на счетахъ, поражала своей миніатюрностью. Царствовавшая тишина въ комнатѣ, была нарушена появленіемъ ребъ Пинхоса. Дверь открылась безъ предварительнаго увѣдомленія стукомъ и, войдя въ комнату, ребъ Пинхосъ тихо, на ципочкахъ, подошелъ къ матери и почтительно произнесъ:
   -- Можно тебѣ помѣшать, мама?
   -- Сейчасъ кончу,-- отвѣтила старуха, не поднимая головы.
   Ребъ Пинхосъ чуть замѣтно улыбнулся обѣими руками уперся на заднюю спинку кресла матери и, опустивъ на нихъ свою голову, сталъ молча и сосредоточенно, черезъ голову матери, наблюдать за быстрымъ движеніемъ карандаша въ ея рукѣ. Такъ прошло минутъ десять; но вотъ старуха кончила свою работу, отодвинула отъ себя бумаги, сняла съ носа очки и приподняла голову.
   -- Что же ты стоишь, Пинхосъ?-- произнесла она пѣвучимъ голосомъ.-- Садись, и потолкуемъ...
   Ребъ Пинхосъ придвинулъ табуретъ и сѣлъ.
   -- Ну, что скажешь?-- пытливо оглядывая сына, спросила старуха.
   -- Мнѣ кажется,-- началъ ребъ Пинхосъ послѣ нѣкотораго молчанія,-- что ты ужъ очень много трудишься... Ну, стоитъ ли такъ старательно провѣрять эти глупые счета... Право, я такъ богатъ, что если даже никакой экономіи не будетъ соблюдено по расходамъ на домъ, то это никоимъ образомъ не могло бы отозваться на моемъ благосостояніи... Мнѣ чрезвычайно больно видѣть, какъ ты изъ-за ничтожныхъ копѣекъ утомляешь свои старые глаза...
   -- Затѣмъ ты и пришелъ, чтобы сказать мнѣ это?-- спросила старуха, и саркастическая улыбка появилась на ея лицѣ.
   -- Положимъ, пришелъ я по дѣлу, но, заставъ тебя за этою утомительною провѣркой счетовъ, не могъ не замѣтить тебѣ, что мнѣ было бы гораздо пріятнѣе, если бы ты меньше соблюдала мои денежные интересы и больше думала о покоѣ, который въ твои годы такъ необходимъ... Неужели, мама, ты не чувствуешь утомленія?..
   -- Къ чему ведешь ты рѣчь свою, Пинхосъ?-- перебила старуха, и на томъ мѣстѣ лица ея, гдѣ предполагались брови, появилась грозная складка.-- Не прикажешь ли мнѣ передать ключи и хозяйство Ривкѣ?..-- Старуха встала съ кресла, въ подслѣповатыхъ глазкахъ ея появился огонекъ, и, возвысивъ голосъ до писка, продолжала: -- Скажи своей женѣ, Пинхосъ, что этому не бывать!.. Пока я жива, не выпущу изъ рукъ хозяйства... Не отдамъ ключей!..
   -- Что ты, что ты мама?.. Ни Реввека, ни я и не помышляемъ посягать ни на твое хозяйствованіе въ домѣ, ни на ключи твои... Ты не такъ меня поняла...-- Ребъ Пинхосъ тоже привсталъ и взялъ мать за обѣ руки. Онъ бережно усадилъ ее опять въ кресло, ближе придвинулъ къ ней свой табуретъ, самъ усѣлся и продолжалъ: -- Я пришелъ къ тебѣ, мама, по весьма важному дѣлу. Выслушай меня, прошу тебя, терпѣливо до конца и, ради Бога, не вздумай опять сердиться.... То, что я тебѣ скажу, чрезвычайно важно, и никоимъ образомъ нельзя иначе дѣйствовать, какъ я рѣшилъ...
   -- Значитъ, ты не совѣтоваться ко мнѣ пришелъ, а объявить свое безповоротное рѣшеніе?..
   -- Именно такъ!-- твердо отвѣтилъ ребъ Пинхосъ, не спуская глазъ передъ испытующимъ взглядомъ матери.
   -- Ну, говори, а я послушаю...
   -- Только, повторяю мою просьбу, не перебивай меня до конца...
   -- Зачѣмъ перебивать? Въ твоемъ домѣ я достаточно научилась быть терпѣливой...
   Слова "въ твоемъ домѣ" старуха язвительно подчеркнула, но ребъ Пинхосъ на это не обратилъ вниманія и заговорилъ дѣловымъ тономъ.
   -- Я нахожусь теперь въ крайне затруднительномъ положеніи. Моимъ дѣламъ грозитъ большая опасность; появился весьма сильный конкуррентъ въ лицѣ извѣстнаго петербургскаго милліонера Брайнеса, ты, вѣроятно, слыхала о немъ?..
   -- Ну, слыхала, что же дальше?..
   -- А дальше слѣдуетъ то, что мнѣ, во что бы то ни стало, надо побѣдить Брайнеса. Въ противномъ случаѣ, потерплю громадные убытки, и все сооруженное мною съ громадными усиліями въ теченіе всей жизни зданіе моего благосостоянія рухнетъ!.
   -- Неужели ты станешь нищимъ?-- перебила старуха.
   -- Нищимъ?... О, нѣтъ,-- успокоительно произнесъ ребъ Пинхосъ.-- Я не могу сдѣлаться нищимъ: состояніе мое довольно велико. Но не могу же я безъ борьбы отказаться отъ десятковъ и даже сотенъ тысячъ заработка!..
   -- Такъ борись, кто же тебѣ мѣшаетъ?
   -- Въ томъ-то и дѣло, что мнѣ мѣшаютъ... Или, по крайней мѣрѣ, хотятъ мѣшать...
   -- Кто же?
   -- Вы мама...
   -- Я?... Развѣ я когда нибудь въ твои дѣла вмѣшивалась? Я даже ихъ не знаю и знать не хочу... Я только смотрю за твоимъ домомъ!.. Какъ же я могу мѣшать тебѣ въ дѣлахъ?..
   -- Казалось бы, что такъ, а между тѣмъ мѣшаете...
   -- Чѣмъ же?-- спросила старуха, и на лицѣ ея изобразилось непритворное удивленіе.
   -- А хоть бы и тѣмъ, что совершенно не во время вздумали потребовать, чтобы Эсѳирь взяли изъ гимназіи, а затѣмъ, чтобы двери моего дома закрыли предъ Наумовымъ... И то, и другое невозможно теперь сдѣлать...
   Старуха съ недоумѣніемъ посмотрѣла на сына, пожала плечами и спросила.-- Какое же отношеніе это имѣетъ къ твоимъ дѣламъ?
   -- О, большое!.. произнесъ съ убѣжденіемъ ребъ Пинхосъ.
   -- Такъ объясни...
   Ребъ Пинхосъ хотя и приготовился къ объясненію съ матерью, тѣмъ не менѣе почувствовалъ теперь нѣкоторую оторопѣлость. Взглядъ старухи пронизывалъ его насквозь, и онъ сознавалъ, что она не пойметъ его, что она не можетъ и не должна его понять. Холодный потъ выступилъ на его лбу, и онъ не зналъ, въ какой формѣ передать ей, что ему было нужно сказать. И странно показалось бы со стороны при видѣ этого крупнаго мужчины, почти гиганта, съ сѣдыми волосами, въ положеніи школьника предъ миніатюрною старушкой. А между тѣмъ, именно такое впечатлѣніе производилъ онъ и на старуху своей боязливою наружностью.
   -- Я жду объясненія загадки,-- произнесла старуха, продолжая пронизывающе, въ упоръ, смотрѣть на сына.
   Ребъ Пинхосъ опустилъ глаза и заговорилъ. Сначала сбивчиво, а потомъ все яснѣе и яснѣе рисовалъ онъ ей положеніе своихъ дѣлъ. Главнымъ образомъ онъ напиралъ на то, что только Наумовъ можетъ помочь ему въ борьбѣ съ Брайнесомъ, что безъ его содѣйствія онъ погибъ, ибо долженъ сдаться безъ боя: Брайнесъ всесиленъ -- въ Петербургѣ у него такія связи: онъ съ министрами знакомъ. И какое для него будетъ торжество, когда побѣдитъ такую силу! Онъ отступить не можетъ, онъ долженъ побѣдить, и для этого необходимо пустить въ ходъ всякія средства, которыя имѣются въ его, ребъ Пинхоса, распоряженіи. Онъ самъ увлекся своимъ краснорѣчіемъ и кажущейся ему убѣдительностью своихъ доводовъ даже для матери.
   -- Не правда ли, мама,-- продолжалъ онъ съ несвойственнымъ ему увлеченіемъ,-- ты не будешь мѣшать мнѣ? Сама понимаешь, Наумовъ влюбленъ въ нашу дурочку, и, такимъ образомъ, онъ весь въ моихъ рукахъ... О, я заставлю его послужить моимъ интересамъ, а при его помощи побѣда надъ Брайнесомъ несомнѣнна! Какъ же можно отказать ему отъ дома въ такой важный моментъ, когда онъ такъ нуженъ?.. И Эсѳирь взять теперь изъ гимназіи тоже нельзя... Это ее опечалитъ, и она будетъ плакать, грустить... Она, пожалуй, подурнѣетъ, а это можетъ помѣшать... Все дѣло теперь въ ней, въ Эсѳири, и ее теперь огорчать нельзя... Пускай моя дурочка теперь веселится, цвѣтетъ и хорошѣетъ. Теперь заставить ее плакать и огорчаться нельзя... Это могло бы скверно подѣйствовать на Наумова...
   -- Ты ли это говоришь? И кому? Мнѣ, своей матери?-- прервала его старуха съ отчаяніемъ въ голосѣ.-- Опомнись, сынъ мой! Неужели ты выростилъ дочь, чтобы выгодно продать ее "гою"?...
   Ребъ Пинхосъ вздрогнулъ. Онъ понялъ, что увлекся и хватилъ черезъ край, что съ матерью нельзя было такъ грубо откровенничать, что ее не слѣдовало посвящать во всѣ подробности. Но такъ какъ отступить отъ задуманнаго плана ради спокойствія матери онъ не могъ, да и не хотѣлъ, то рѣшилъ идти на проломъ и не выказывать слабости.
   -- Напрасно ты такъ смотришь на это дѣло,-- произнесъ онъ съ искусственнымъ спокойствіемъ.-- И напрасно ты меня подозрѣваешь въ такомъ скверномъ помышленіи... Будь прокляты всѣ "гои" всего міра, въ томъ числѣ и Наумовъ... Я моей дочерью не торгую и проклятому "гою" ея не уступлю... Скорѣе увидѣлъ бы ее трупомъ, задушилъ бы ее своими собственными руками, чѣмъ отдалъ бы ее "гою"... Но изъ этого не слѣдуетъ, если при содѣйствіи дочери могу сдѣлать большое дѣло, чтобы я его не сдѣлалъ. Тѣмъ болѣе, когда ей это повредить не можетъ...-- И видя, что старуха хочетъ ему возразить, онъ прибавилъ скороговоркой:-- Конечно, если строго судить, тутъ, пожалуй, есть маленькій грѣхъ... Моя дочь, дочь еврея, не должна быть допущена даже къ временной близости съ христіаниномъ... Но, мама, съ этимъ грѣхомъ надо мириться... Время теперь такое!.. Самъ Богъ-Цавоотъ поставилъ насъ въ такое положеніе, что мы должны сдѣлать уступки "гоямъ", что мы должны притворяться, прикидываться ихъ друзьями...
   -- Зачѣмъ ты клевещешь на Бога? Какъ смѣешь ты богохульствовать?.. перебила его старуха.
   -- Нѣтъ, мама... Я не богохульствую... Пускай лучше отсохнетъ языкъ мой, если онъ дерзнетъ произносить хулу противъ Бога!.. Ты вспомни, мама, исходъ нашихъ предковъ изъ Египта... Развѣ не по повелѣнію Бога Израиль притворился другомъ египтянъ, чтобы выманить у нихъ всѣ ихъ сокровища?.. Развѣ наши предки ушли изъ страны рабства съ пустыми руками?.. Видишь, сама святая Тора даетъ намъ примѣръ, какъ слѣдуетъ дѣйствовать съ нашими врагами... Все ихъ богатство -- наше богатство!.. Все ихъ достояніе -- наше достояніе!.. Такъ было во времена Библіи, такъ должно быть и теперь!.. Если мои предки, по указанію Самого Бога, притворялись друзьями египтянъ, чтобы выманить у нихъ ихъ богатства, то почему я не долженъ такъ дѣйствовать въ данномъ случаѣ относительно Наумова?.. Почему я не имѣю права прикидываться его другомъ, обмануть его, чтобы получить богатство?..
   -- Все это такъ,-- перебила его мать.-- Наши предки ушли изъ Египта не съ пустыми руками; притворившись друзьями своихъ поработителей, они выманили у нихъ золото и драгоцѣнные камни... Но развѣ взамѣнъ они оставили имъ на поруганіе своихъ дочерей?.. Ты же готовъ жертвовать Эсѳирью за злато... Ты готовъ отдать на поруганіе дочь свою за богатство!..
   -- Мама, не говорите такъ!.. Не обвиняйте меня въ такомъ преступномъ помышленіи... Ни одинъ волосъ съ головы моей дочери не достанется иновѣрцу!.. Клянусь вамъ въ этомъ св. Торой и Богомъ-Адонаемъ!.. И если я желаю допустить кажущуюся временную близость между Эсѳирью и Наумовымъ (именно временную, ибо, какъ только дѣло будетъ устроено, я сумѣю удалить иновѣрца изъ моего дома навсегда), то за этотъ маленькій грѣхъ не останусь въ долгу предъ Богомъ... Я выстрою синагогу, которая своимъ великолѣпіемъ превзойдетъ всѣ существующія въ нашемъ городѣ, и розданъ нищимъ богатую милостыню... Я подѣлюсь будущими заработками съ Богомъ и моими бѣдными единовѣрцами... Сама знаешь, мама: "цдоке тацилъ мимовесъ" (милостыня спасаетъ отъ смерти, т.-е. отъ смертнаго грѣха). Это сказано въ св. Торѣ. А то, что я желаю сдѣлать, ужъ не такой большой грѣхъ, чтобъ богатая милостыня не покрыла его, не спасла меня отъ Божьяго гнѣва и Его наказанія!..
   Произнося послѣднія слова, ребъ Пинхосъ устремилъ взоръ на мать. Онъ сознавалъ, что доводы его довольно слабы, и врядъ ли старуха съ нимъ согласится. Но что еще можетъ онъ ей сказать въ оправданіе своихъ дѣйствій? Его жажда къ пріобрѣтенію, къ наживѣ, ей чужда. Богатство она считаетъ тлѣномъ; роскошь, которую даютъ деньги, ей не нужна; власть, могущество, силу богатства она не признаетъ: это даже недоступно ея пониманію. Развѣ не даромъ онъ потратилъ и свое время и свое краснорѣчіе, чтобы убѣдить мать? Все равно: не только ея одобренія, но и вынужденнаго согласія отъ нея не получить. Старые люди не умѣютъ разсуждать, не желаютъ принимать резоны и на уступки не способны. Глядя почти въ упоръ на мать и замѣчая, какъ морщины на ея птичьемъ лицѣ все болѣе и болѣе сгущаются, ребъ Пинхосъ внутренно затрепеталъ.
   "А ну,-- подумалъ онъ,-- если старуха рѣшится на крайность!?.. Если она не только выразитъ намѣреніе оставить мой домъ, чѣмъ вызоветъ ужасный скандалъ въ городѣ и покроетъ меня позоромъ, но, чего добраго, еще вздумаетъ громогласно и публично проклинать меня?"...-- Онъ впился глазами въ лицо матери. Оно ему показалось до того зловѣщимъ, что предположеніе его перешло въ увѣренность: съ затаеннымъ страхомъ онъ ждалъ, что вотъ откроются старыя уста, и онъ услышитъ проклятіе родной матери. Ребъ Пинхосъ вздрогнулъ и, продолжайся зловѣщее молчаніе матери еще минуту или двѣ, онъ бы не выдержалъ этой пытки, и отказался бы отъ борьбы съ матерью. Но старуха предупредила его.
   -- Слушай, Пинхосъ,-- заговорила она какимъ-то особеннымъ, несвойственнымъ ей торжественно-тихимъ голосомъ.-- Слушай, что я тебѣ скажу!.. Ты умышленно обманываешь самого себя и сознательно желаешь обмануть меня, мать свою!.. Но хуже всего то, что дерзнулъ ты обмануть и Бога!..-- Старуха глубоко вздохнула.-- Какое накопленіе смертныхъ грѣховъ!.. Пришелъ ты ко мнѣ съ ложью на устахъ: все мое благосостояніе рухнетъ, а потомъ проговорился, что рѣчь идетъ о пріумноженіи твоего богатства, а не о потерѣ уже пріобрѣтеннаго!.. Сознавая, какою преступною цѣной хочешь пріумножить свое благосостояніе, ты дерзнулъ заявить мнѣ, что построишь синагогу и подѣлишься съ Богомъ своимъ заработкомъ, чтобы умилостивить Его! Но развѣ можно входить въ сдѣлки съ Богомъ? Развѣ Ему нужны грѣховныя жертвы?.. "Гагейневъ минъ гагановь -- потеръ" (обкрадывающій вора свободенъ отъ наказанія)!.. Пріобрѣтенное при посредствѣ грѣха -- то же, что ворованное!.. Оно свободно, т. е. нашъ святой законъ не охраняетъ подобнаго имущества -- и всякій, кто его у тебя отниметъ или уворуетъ, не отвѣтственъ предъ закономъ за свой проступокъ, не совершаетъ никакого грѣха... И вотъ ты осмѣливаешься сулить Богу въ даръ, что не тебѣ принадлежитъ, что законъ признаетъ свободнымъ -- не твоимъ!.. Такой жертвой не умилостивишь Бога!.. Такой жертвой ты возбудишь справедливый гнѣвъ Его, и будетъ Онъ мстить тебѣ, твоимъ дѣтямъ и дѣтямъ твоихъ дѣтей, до четвертаго поколѣнія!.. Неужели ты объ этомъ не подумалъ?.. Что же теперь сдѣлать мнѣ, твоей матери?.. Конечно, мнѣ остается только отречься отъ тебя... проклясть тебя...
   -- Мама! ты этого не сдѣлаешь!.. болѣзненнымъ крикомъ вырвалось изъ груди ребъ Пинхоса.
   -- Разумѣется, не сдѣлаю,-- отвѣтила старуха прежнимъ торжественно-тихимъ голосомъ.-- Я не имѣю права сдѣлать этого! Если я, слабая старуха, не имѣю силъ удержать тебя отъ первоначально задуманнаго грѣха, послѣдствія котораго мнѣ такъ ясны, то отъ нихъ, отъ этихъ послѣдствій, которыхъ ты не хочешь видѣть,-- я спасу тебя и домъ твой помимо твоей воли. Обуреваемый жаждой къ наживѣ, ты ни предъ чѣмъ не можешь остановиться, лишь бы увеличить свои богатства! Но я остаюсь на стражѣ въ твоемъ домѣ, и когда настанетъ рѣшительная минута, то разрушу тебя, твой домъ и огражду свое потомство отъ смѣшенія съ иновѣрцами...
   -- До смѣшенія твоего потомства съ иновѣрцами весьма далеко, мама,-- успокоительно произнесъ ребъ Пинхосъ.-- Во всякомъ случаѣ я очень радъ, что ты не вздумала мѣшать мнѣ, и что пока у меня въ домѣ не будетъ скандаловъ, и все остается попрежнему.
   Старуха ничего не отвѣтила и, отвернувшись отъ сына, нетерпѣливо махнула рукой, давая этимъ знать, что аудіенція кончена, и она не желаетъ больше разговаривать. Ребъ Пинхосъ незамѣтно усмѣхнулся. Онъ былъ весьма доволенъ рѣшеніемъ матери и не придавалъ никакого значенія ея угрозамъ въ будущемъ...
   

V.

   Семья Пинхоса Местрегера не была многочисленна. Она, какъ читателю уже извѣстно, состояла изъ пяти человѣкъ: его самого, его жены, старой матери его и двухъ дѣтей -- дочери Эсѳири и сына Натана. Но, кромѣ того, въ домѣ ребъ Пинхоса жилъ еще дальній родственникъ его жены -- Михель Магидъ. Этотъ послѣдній былъ человѣкъ очень еще молодой, только что вышедшій изъ юношескаго возраста. Невысокаго роста, тонкій и худой, съ удивительно голубыми глазами, съ маленькою свѣтлою, шелковистою бородкою, онъ отличался замѣчательною блѣдностью лица и тихою рѣчью. Юноша этотъ пользовался въ домѣ общей любовью. Къ нему благоволила даже старая Годе. Не смотря на его малые года,-- ему пошелъ всего двадцать третій годъ,-- онъ уже заявилъ себя выдающимся талмудистомъ и обѣщалъ сдѣлаться красой израиля. Онъ былъ взятъ въ домъ ребъ Пинхоса въ качествѣ учителя и воспитателя его единственнаго сына Натана. Михель Магидъ постоянно сидѣлъ надъ своими книгами, но не избѣгалъ общества -- онъ любилъ жизнь и людей; онъ любилъ молча присматриваться къ окружающимъ и многое интересовало его, помимо огромныхъ старинныхъ фоліантовъ, изученіемъ которыхъ онъ занимался. Онъ былъ чрезвычайно скроменъ и весьма рѣдко высказывался, но стоило ему заговорить,-- сужденія его отличались ясностью, убѣдительностью и разнообразіемъ аргументацій.
   -- Михель говоритъ, какъ книга,-- громко высказывалъ ребъ Пинхосъ.-- И откуда онъ все знаетъ?..
   -- Изъ нашихъ святыхъ книгъ, въ которыхъ все написано,-- съ благоговѣніемъ бывало отвѣтитъ старуха Годе и устремляла при этомъ съ любовью свои подслѣповатые глаза на Михеля.
   На блѣдномъ, изможденномъ лицѣ Михеля въ подобныхъ случаяхъ появлялась чуть замѣтная краска, и онъ опускалъ долу свои голубые глаза.
   Дѣйствительно ли все, что зналъ Михель, было написано въ старинныхъ фоліантахъ? И правы ли евреи въ своей увѣренности, что все человѣческое знаніе собрано въ талмудѣ? Врядъ ли. Старый талмудъ и по формѣ своей и по своему содержанію скорѣе запутываетъ умъ еврея, односторонне изощряя его и прививая ему отжившій, схоластическій способъ мышленія. Михель испыталъ это на себѣ и зналъ, что своимъ развитіемъ онъ обязанъ не талмуду, и что свои знанія онъ перенялъ не изъ одного талмуда. Но это было его великою тайной, которую высказывать громко, вслухъ, онъ не отваживался. Вотъ почему онъ избѣгалъ много разговаривать: онъ боялся проговориться и обнаруживать такія знанія, которыя могли выдать его тайну. Но не изъ трусости онъ такъ поступалъ. У него хватило бы смѣлости заявить, что талмудъ потерялъ въ его глазахъ прежнюю цѣнность, еслибъ не страхъ быть удаленнымъ изъ дома ребъ Пинхоса. Старая Годе устранила бы его отъ воспитанія и обученія ея внука, и онъ вынужденъ былъ бы уйти. А бѣдный юноша чувствовалъ, что уходить ему изъ дома ребъ Пинхоса тяжело, даже невозможно. Къ этому дому онъ чувствовалъ себя прикованнымъ... Счастіе всей его жизни заключалось для него въ этомъ домѣ: онъ любилъ Эсѳирь. И вотъ для того, чтобъ онъ могъ ее видѣть, слушать ея рѣчи, любоваться ея личикомъ,-- все это было для него такъ необходимо и онъ не могъ себѣ представить, какъ будетъ существовать вдали отъ нея,-- вотъ для этого онъ старался скрывать свою тайну..
   Въ послѣднее время Михелю Магиду стало труднѣе жить въ домѣ. Ученикъ его Натанъ, или Носонъ, какъ называла его бабушка, началъ относиться къ нему съ недовѣріемъ. Онъ буквально не спускалъ глазъ съ своего учителя и слѣдилъ за нимъ съ ревностью профессіональнаго ищейки. Михель Магидъ былъ увѣренъ, что Натанъ ищетъ случая погубить его во мнѣніи бабушки и выжить его изъ дома...
   Причина разлада между учителемъ и ученикомъ была та, что Натанъ нашелъ въ комнатѣ Михеля Магида "Брисъ-Ходоше" (Новый Завѣтъ), на древне-еврейскомъ языкѣ. Это случилось въ отсутствіе Михеля, который, уходя, забылъ спрятать запрещенную книгу. Натанъ ждалъ возвращенія Михеля, чтобы объясниться съ нимъ съ поличнымъ, то-есть съ книгой въ рукахъ. Разумѣется, фанатически набожный мальчикъ держалъ въ своихъ рукахъ Новый Завѣтъ не голыми руками, а предварительно обернувъ руки полотенцемъ, дабы не осквернить себя прикосновеніемъ къ Новому Завѣту.
   -- О горе тебѣ!.. Горе дому нашему!.. Ты осквернилъ нашъ домъ!.. Ты отступникъ!..
   Этими восклицаніями встрѣтилъ Натанъ своего учителя и бросилъ къ ногамъ его Новый Завѣтъ.
   Михель Магидъ былъ ошеломленъ неожиданнымъ отрытіемъ его очевиднаго отступничества. Что могъ онъ сказать въ свое оправданіе! Онъ уже мысленно прощался съ дорогимъ для него домомъ...
   -- Что же молчишь ты?.. Оправдывайся!..-- раздался между тѣмъ голосъ его ученика.
   -- Въ чемъ?..-- чуть слышно произнесъ Михель.-- Мнѣ не въ чемъ оправдываться... Никакого грѣха я не совершилъ?.. Ты, мальчикъ, не понимаешь...
   Михель хотѣлъ продолжать свои объясненія въ защиту Новаго Завѣта. Онъ хотѣлъ сказать своему ученику, что эта книга, которую онъ изучилъ, если не священна, то во всякомъ случаѣ заслуживаетъ уваженія и изученія, что въ книгѣ этой проповѣдуется нѣчто такое, что людямъ знать не мѣшаетъ; что, наконецъ, эта книга проповѣдуетъ любовь, которая такъ нужна людямъ, чтобы достигнуть счастливаго существованія.
   Все это хотѣлъ онъ высказать Натану, хотя зналъ, что ученикъ не пойметъ его, и каждымъ своимъ новымъ словомъ онъ станетъ въ его глазахъ еще преступнѣе... Но зачѣмъ скрываться и таиться ему, когда все равно репутація его погибла и домъ Местрегеровъ оставить придется... Но Натанъ не далъ ему договорить...
   -- Ты говоришь, я не понимаю?..-- горячо перебилъ онъ его.-- Дѣйствительно, я не понималъ, но теперь я понялъ...
   -- Что же ты понялъ?..
   -- Ты, какъ великій ученый, хотѣлъ провѣрить, какъ нагло проклятые "гои" извращаютъ факты святаго талмуда... Ты хотѣлъ узнать, какъ врутъ они, передавая исторію рожденія "Іошуи-ганецри" (Христа)...
   Михель хотѣлъ было протестовать: ложь была ему противна. Но образъ Эсѳири предсталъ предъ нимъ, и, сдѣлавъ надъ собой невѣроятное усиліе, онъ чуть слышно прошепталъ:
   -- Ну, да... ну, да... Я хотѣлъ провѣрить...
   -- Въ такомъ случаѣ,-- опять заговорилъ Натанъ, и черные глазки его засверкали,-- въ такомъ случаѣ ты все-таки совершилъ грѣхъ: ты не долженъ былъ осквернять нашъ домъ чтеніемъ этой книги въ комнатахъ... Ты могъ перечитать нужныя страницы на открытомъ воздухѣ, въ полѣ... Я не желаю, чтобъ она продолжала осквернять домъ нашъ...
   Мальчикъ опять обернулъ руки полотенцемъ, поднялъ съ пола Новый Завѣтъ и унесъ его.
   Гроза такимъ образомъ прошла. Тѣмъ не менѣе, съ тѣхъ поръ въ душѣ Натана зародилось подозрѣніе, и онъ сталъ усиленно слѣдить за своимъ учителемъ. Михель это видѣлъ и, съ своей стороны, еще больше ушелъ въ себя и сдѣлался гораздо сдержаннѣе, молчаливѣе прежняго.
   

VI.

   Натанъ и Михель Магидъ сидѣли за столомъ. Предъ ними лежало по огромному фоліанту талмуда. Натанъ громко читалъ пискливымъ голосомъ, а Михель прислушивался къ его чтенію и объяснялъ своему ученику мѣста, казавшіяся Натану темными, непонятными. Рядомъ съ своимъ учителемъ Натанъ производилъ впечатлѣніе отталкивающее, онъ казался еще безобразнѣе. Не смотря на его пятнадцать лѣтъ, все лицо у него было испещрено морщинами, точно у старика. Природа совершенно обидѣла его. Маленькаго роста, худой, съ огромнымъ горбомъ и длиннымъ, изможденнымъ лицомъ, онъ обладалъ толстыми мясистыми губами и широкимъ, приплюснутымъ, мясистымъ же носомъ. Рѣдкіе, рыжіе волосы торчали изъ-подъ его ермолки, и маленькіе черные глазки безпокойно бѣгали по сторонамъ, какъ у мышенка. Бровей у него не было. При свѣтѣ лампы лицо Натана казалось еще болѣзненнѣе и болѣе старческимъ, чѣмъ днемъ. Зато глаза его теперь не бѣгали во всѣ стороны. Они были устремлены въ книгу, въ которую Натанъ весь ушелъ.
   -- "Шнаимъ ейхзимъ беталотъ"... Двое держатся за платье... Тотъ говоритъ: я его нашелъ, и оно все мое; а тотъ говоритъ: я его нашелъ, и оно все мое!.. "Яхлекуф... Они должны дѣлить платье пополамъ... Такъ рѣшаетъ Мишна. Но съ этимъ не можетъ согласиться "гемора"! Ибо, если каждый изъ нихъ утверждаетъ, что онъ его нашелъ, и что оно все его, то, несомнѣнно, одинъ изъ нихъ говоритъ неправду... Съ другой стороны, тотъ изъ нихъ, который лжетъ, можетъ быть, неповиненъ въ своей лжи, ибо ему такъ хотѣлось пріобрѣсть даромъ платье, потребность его въ этомъ платьи была такъ велика, что, ухватившись за него въ то время, когда оно уже было поднято съ земли счастливцемъ, нашедшимъ его,-- ему казалось, что онъ самъ поднялъ его съ земли, что онъ самъ его нашелъ... Могло быть и такъ: оба были одинаково счастливы, оба одновременно увидали платье, оба одновременно набросились на него и оба одновременно подняли его съ земли, и каждому изъ нихъ казалось, что другой не имѣетъ права на находку, и что "куле-шели" оно цѣликомъ его... Дѣло это чрезвычайной сложности, и рѣшеніе его затруднительно...
   Талмудическая премудрость до того увлекла и учителя и ученика, что они не слыхали, какъ давно уже въ комнату безъ малѣйшаго шума вошла старая Годе и, приблизившись къ самому столу, благоговѣйно устремила потухающій взоръ свой на внука и словно застыла съ блаженною улыбкой на устахъ, не смѣя громко дышать. Голосъ внука раздавался въ ушахъ ея, какъ небесная музыка. Она внимала святымъ словамъ, стараясь вникнуть въ ихъ смыслъ, и по временамъ одобрительно кивала головой...
   -- Добрый вечеръ, "балебосте" (хозяйка)...-- произнесъ Михель Магидъ, замѣтивъ, наконецъ, старуху.
   -- Добрый вечеръ, дорогой... Добрый вечеръ, Натанъ..
   И тотъ и другой моментально закрыли свои фоліанты. Уваженіе къ святымъ книгамъ такъ велико у евреевъ, что о постороннихъ предметахъ не принято разговаривать, когда онѣ лежатъ открытыми на столѣ.
   Натанъ поднялся съ мѣста съ недовольнымъ видомъ и подошелъ къ бабушкѣ. Старуха положила ему на голому обѣ руки и благословила его.
   -- Зачѣмъ такъ рано пришла, бабушка?-- произнесъ Натанъ, когда старуха отняла руки съ его головы.-- Ты намъ помѣшала... Мы еще не кончили занятія...
   -- Но тебѣ, дорогой мой, необходимъ отдыхъ... Ты себя очень много изнуряешь... Надо беречь себя... думать о здоровья.
   -- О нашемъ здоровья думаетъ Господь, а изученіе святой Торы меня укрѣпляетъ...-- Черные глазки Натана засверкали...-- Неужели, бабушка, ты не вѣришь въ то, что самымъ укрѣпляющимъ средствомъ отъ всѣхъ болѣзней мы должны считать изученіе святой Торы и молитву!..-- Натанъ строго посмотрѣлъ на бабушку.
   -- Я это знаю, я этому вѣрю,-- произнесла старуха.-- Но все-таки нуженъ и сонъ, нуженъ и отдыхъ... Тѣло немощно -- оно требуетъ укрѣпленія, а ты о своемъ тѣлѣ мало думаешь... Смотри, какой ты худой: кожа да кости...
   -- Меньше достанется червямъ на съѣденіе!..-- угрюмо отвѣтилъ Натанъ.
   -- И то,-- улыбнулась старуха,-- такъ именно долженъ разсуждать истый еврей...-- Она вздохнула.-- Михель,-- обратилась она къ учителю,-- я тебѣ многимъ обязана: это ты сдѣлалъ моего внука такимъ благочестивымъ, ты передалъ ему свою любовь къ ученію, къ молитвѣ... Да вознаградитъ тебя Господь-Цавоотъ... Я же, бѣдная старуха, ничѣмъ тебя вознаградить за это не могу... Ну, иди, или съ Богомъ въ свою комнату, а мнѣ еще нужно поговорить съ внукомъ.
   Михель пожелалъ имъ спокойной ночи и вышелъ. Бабушка и внукъ остались вдвоемъ. Наступило продолжительное молчаніе.
   -- Старымъ ногамъ больно,-- прервала, наконецъ, молчаніе бабушка.-- Я сяду... Садись и ты, Нотеле...
   -- Ты хочешь мнѣ передать что нибудь непріятное?..-- произнесъ Натанъ, усаживаясь рядомъ со старухой.
   -- Конечно, непріятное... Развѣ въ нашемъ домѣ что нибудь пріятное можетъ случиться?..
   Старуха вздохнула, вздохнулъ и Натанъ.
   -- Говори!..-- пискливо произнесъ внукъ.
   -- Отвернулся Господь отъ дома нашего,-- начала старуха.-- Совершенно отвернулся... Отецъ твой не хочетъ знать Его, а про твою мать и сестру и говорить нечего: онѣ давно отказались отъ Бога...
   -- Это для меня не ново... я это знаю...
   -- Да, это ты знаешь. И мудрено было бы тебѣ этого не знать, когда они не скрываютъ своего отступничества, не прячутся отъ насъ... Но нельзя же намъ допускать ихъ гибели: тебѣ вѣдь придется расплачиваться за ихъ грѣхи... Ты знаешь, Господь мститъ до третьяго и четвертаго поколѣнія...Своими поступками они накликаютъ гнѣвъ Божій на тебя и на твоихъ будущихъ дѣтей...
   -- О горе мнѣ!.. Горе!..-- вырвался крикъ изъ груди Натана.
   -- Горе намъ обоимъ,-- продолжала старуха.-- Я теряю голову и не знаю, чѣмъ помочь въ несчастіи...
   -- Какая же тутъ помощь?.. Что можемъ мы сдѣлать?... На Бога вся надежда... Молиться надо, бабушка, много молиться...-- Натанъ всталъ, прошелся по комнатѣ и, опять усѣвшись, продолжалъ:-- "Любящихъ Его испытываетъ Господь!"... Мы роптать не смѣемъ!..
   Въ голосѣ Натана послышались одновременно и покорность волѣ Божіей и убѣжденность фанатика. Старуха это почувствовала, и на сморщенномъ ея личикѣ появилась счастливая улыбка. Но это продолжалось недолго.
   -- Да, конечно, мы не смѣемъ роптать,-- произнесла она уныло.-- Но все таки сидѣть сложа руки и не помѣшать совершиться великому грѣху тоже нельзя... За это мы предъ Богомъ будемъ въ отвѣтѣ...
   -- Что случилось?
   Старуха подробно передала ему разговоръ съ сыномъ.
   -- Теперь ты видишь,-- окончила она,-- насколько мы безсильны. Отецъ твой обуреваемъ жаждой къ наживѣ, и для этой наживы онъ/отовъ всѣмъ жертвовать... Твоей матери и сестрѣ это на руку... Бѣжать бы мнѣ съ тобой изъ этого дома грѣха, чтобы глаза наши не видѣли, что здѣсь происходитъ...
   -- Да, намъ надо бѣжать!..-- перебилъ Натанъ.
   -- Но если мы уйдемъ отсюда, убѣжимъ, то дадимъ совершиться еще большему грѣху!.. Твоя сестра, дочь еврея, достанется "гою"!..
   -- Этому не бывать!...-- крикнулъ Натанъ.-- Я собственными руками задушу Эсѳирь!..
   -- Ты истый еврей! Слова твои, точно цѣлительный бальзамъ, дѣйствуютъ на меня. Такъ, именно такъ долженъ поступать вѣрующій въ Бога-Адоная благочестивый еврей... Если Онъ, многомилостивый и грозный, наказалъ меня, рабу свою, въ сынѣ моемъ, то вознаградилъ меня и утѣшилъ, давъ такого внука, какъ ты...
   Старуха положила правую руку на голову внука, съ любовью устремила на него свой взоръ и продолжала съ чувствомъ.
   -- Не совсѣмъ удалился отъ меня Господь!.. Не допуститъ Онъ совершиться грѣху!.. Вразумитъ и укрѣпитъ Онъ насъ, и при Его помощи отвратимъ мы несчастіе отъ дома нашего!.. Мы будемъ стоять на стражѣ въ нашемъ домѣ и заставимъ отца твоего познать Бога и исполнять Его законы!.. Не такъ ли, мой дорогой Нотеле?..
   -- Такъ оно и будетъ!-- Глаза мальчика блеснули.-- Не желаю я дать отвѣта Богу за грѣхи отца моего... Не желаю я изъ-за него подвергнуться на томъ свѣтѣ гнѣву Бога-Адоная!.. За что будутъ мучить меня въ аду, поджаривать на медленномъ огнѣ, терзать мое тѣло желѣзными прутьями?!.. Я боюсь ада!.. Я весь трепещу предъ грознымъ Богомъ моимъ!.. О, бабушка, защити меня!.. Спаси меня отъ ада!..
   Произнося послѣднія слова, Натанъ весь задрожалъ и безпомощно склонилъ голову на плечо бабушки.
   -- Успокойся, внучекъ,-- произнесла старуха, любовно поглаживая костлявою рукой его голову.-- Успокойся, дорогой мой. Мы исполнимъ долгъ нашъ, какъ надлежитъ боящимся Его, и Онъ вознаградитъ насъ Своими милостями... Грозенъ Богъ Израиля, но Онъ же и милостивъ!.. Вотъ что намъ нужно сдѣлать,-- продолжала она дѣловымъ тономъ.-- Намъ нужно за всѣмъ слѣдить, въ особенности же за сестрой твоей Эсѳирью и за "гоемъ", и если у насъ будутъ въ рукахъ неопровержимыя доказательства, что она готова идти на грѣхъ,-- я заставлю моего сына и твоего отца вспомнить, что онъ еврей... Будь увѣренъ, у меня хватитъ на это силъ, мнѣ дастъ ихъ Богъ... Теперь же, помни, надо только хорошенько слѣдить, чтобы ничего не ускользало отъ глазъ нашихъ... Ты долженъ теперь оставить на время свое ученіе и, какъ тебѣ это ни противно, выходить въ парадныя комнаты, когда будутъ гости... Если я чего либо не увижу, ты доглядишь... Впрочемъ, намъ и Михель Магидъ поможетъ...
   -- Только не онъ...-- перебилъ Натанъ и и зло улыбнулся.
   Старуха удивленно посмотрѣла на внука и съ тревогой въ голосѣ произнесла:-- Что это значитъ?...
   -- Это значитъ,-- началъ было Натанъ.-- Это значитъ... но нѣтъ...-- Онъ перевелъ духъ и тихо кончилъ: -- не хочу брать грѣха на душу: не буду клеветать на еврея, когда у меня нѣтъ увѣренности въ его винѣ...
   -- Но ты его подозрѣваешь?
   -- Да, подозрѣваю...-- И Натанъ подробно разсказалъ бабушкѣ, какъ нашелъ въ комнатѣ Михеля Магида "Брисъ-Ходоше" (Евангеліе), и какое объясненіе онъ ему далъ по этому поводу.-- Съ тѣхъ поръ,-- окончилъ онъ свой разсказъ,-- я за нимъ слѣдилъ, слѣдилъ неотступно и хотя больше ничего за нимъ не замѣчалъ (онъ никогда не пропускалъ молитвы, изученіемъ святой Торы занимался ревностно), но все таки по прежнему довѣрять ему не могу... Въ душѣ моей вселилось великое сомнѣніе въ преданности его нашимъ святымъ законамъ, нашей святой вѣрѣ...
   Разсказъ внука подѣйствовалъ на старуху ошеломляющимъ образомъ.
   -- Ты все мнѣ разсказалъ?.. Ты ничего отъ меня не скрылъ?..-- спросила она подавленнымъ голосомъ.
   -- Ничего, бабушка... Зачѣмъ я буду скрывать отъ тебя?..
   -- Да, да... Я знаю... Ты не способенъ скрывать чего-либо отъ своей бабушки... Но неужели твои подозрѣнія вѣрны? Неужели Господь настолько отдалился отъ меня, что сдѣлалъ меня слѣпою и не далъ мнѣ возможности различать овцу отъ волка?.. Если Михель Магидъ, эта краса Израиля, не то, чѣмъ онъ кажется, если онъ отступникъ, то это значитъ, что порча коснулась самаго корня стараго древа... Это значитъ, что Израиль разлагается, и нѣтъ ему спасенія!.. Но,-- старуха встрепенулась,-- я этому вѣрить не хочу!.. Не могу!.. Богъ-Адонай опредѣлилъ народу Своему существовать вѣчно, и такъ оно и будетъ!..
   -- Такъ оно и будетъ!..-- восторженно повторилъ послѣднія слова бабушки Натанъ.-- И развѣ не сказалъ Господь, что Онъ отдастъ намъ весь міръ, и мы будемъ владычествовать надъ всѣми царствами?!.. Слово Его, какъ и Онъ Самъ, неизмѣнно и не намъ съ тобой, вѣрующимъ въ Него, грѣшить предъ нимъ своими сомнѣніями!..
   -- Не будемъ грѣшить,-- подхватила старуха,-- и возложимъ надежды наши на Бога-Адоная!..
   Нѣкоторое время и бабушка и внукъ, подъ вліяніемъ фанатическаго экстаза, охватившаго ихъ, молча сидѣли другъ противъ друга. Старуха первая пришла въ себя и прервала наступившее молчаніе.
   -- Однако, дорогой мой, тебѣ пора отдыхать,-- произнесла она.-- Ну, прощай, Натанъ. Только прошу тебя, сейчасъ ложись въ постель и не вздумай до утра заниматься...-- Она положила свои руки на голову внука и, воздѣвъ очи вверхъ, съ чувствомъ докончила:-- Да охранятъ тебя на ночь святые ангелы Михоелъ и Гавріелъ и разные серафимы, въ томъ числѣ и Касріель...
   -- Спасибо, бабушка,-- отвѣтилъ Натанъ и поцѣловалъ ея руку.
   Старуха, въ свою очередь, поцѣловала внука и вышла изъ его комнаты.
   По уходѣ бабушки, Натанъ опять усѣлся за столъ и раскрылъ толстый фоліантъ. На старческомъ лицѣ мальчика появились глубокія морщины. Сколько онъ ни старался сосредоточиться и углубиться въ ученіе, ему это не удавалось -- мѣшали постороннія мысли... Онъ съ горечью закрылъ книгу, поцѣловалъ ее и поставилъ на полку.
   -- Буду молиться... Молитва успокоитъ меня...-- произнесъ онъ шепотомъ.
   И долго, очень долго раздавался шепотъ молитвы Натана, сопровождаемый крѣпкими ударами въ грудь молящагося... Святотатственна была на этотъ разъ молитва мальчика. Онъ не просилъ, а требовалъ отъ Бога, дабы Онъ покаралъ виновныхъ предъ Нимъ: его отца, мать, сестру, и не обрушился на него, Натана, Своимъ гнѣвомъ.
   

VII.

   Въ домѣ Местрегеровъ царствовало необычайное оживленіе. Парадныя комнаты приводились въ порядокъ и чистились. Парадная гостиная была превращена въ столовую. Многочисленная прислуга суетилась по всѣмъ угламъ и спѣшно выполняла приказанія m-me Местрегеръ, которая съ самаго утра была уже на ногахъ и лично всѣмъ распоряжалась. Было около двухъ часовъ дня, когда m-me Местрегеръ въ послѣдній разъ тщательно осмотрѣла всѣ комнаты. Все оказалось въ порядкѣ. Она самодовольно улыбнулась и, обратившись къ старшей горничной Малкѣ, весело произнесла:
   -- Теперь, милости просимъ, пусть увидитъ петербуржецъ, что и мы умѣемъ жить, какъ слѣдуетъ. Какъ думаешь, Малка, не ударимъ мы предъ нимъ лицомъ въ грязь?..
   -- Что вы, что вы, мадамеле,-- отвѣтила горничная.-- О томъ, чтобы ударить лицомъ въ грязь, и рѣчи быть не можетъ!.. Петербургскій "гвиръ" (богачъ) ахнетъ отъ изумленія, когда увидитъ, какъ все у насъ прекрасно... Славу Богу, насмотрѣлась я довольно, какъ живутъ петербургскіе "гвиры", и безъ лести могу вамъ сказать, что вамъ безпокоиться1 нечего... Посмотрите сами...-- Горничная обвела глазами столовую и съ воодушевленіемъ продолжала:-- Развѣ у насъ не красиво? Даже цвѣты на обѣденномъ столѣ имѣются... Все у насъ какъ слѣдуетъ, на самый что ни на есть петербургскій манеръ...
   М-me Местрегеръ не безъ удовольствія прислушивалась къ словамъ горничной и самодовольно улыбалась.
   -- Вотъ, развѣ только насчетъ прислуги...
   -- А что?
   -- Въ Петербургѣ къ столу подаютъ лакеи съ бакенбардами и во фракахъ, а у насъ...
   -- Знаю,-- перебила ее со вздохомъ m-me Местрегеръ.-- Но гдѣ же намъ взять такихъ лакеевъ? Къ тому и свекровь не допуститъ, чтобы "гои" подавали къ столу...
   -- М-me Годе человѣкъ старый и ничего не понимаетъ въ этихъ дѣлахъ...
   -- А ты, дурище, много понимаешь?-- раздался визгливый голосъ старухи, которая неслышными шагами, точно подкравшись, вошла въ комнату.-- Пошла вонъ, модница!..
   И когда горничная ушла, старуха обвела глазами столовую и, уставившись на невѣстку, презрительно произнесла:
   -- Ты, очевидно, готовишься принимать у себя если не самого царя, то, по крайней мѣрѣ, принца.
   -- У насъ сегодня обѣдаетъ Брайнесъ...
   -- Скажите на милость, самъ Брайнесъ... Что же онъ генералъ какой-нибудь?..
   -- Во-первыхъ, онъ очень богатъ!.. Богаче его еврея въ Петербургѣ нѣтъ... Онъ сколько желѣзныхъ дорогъ выстроилъ... Во-вторыхъ, онъ въ самомъ дѣлѣ генералъ... Ему всѣ говорятъ, ваше превосходительство...
   -- И ты гордишься тѣмъ, что этотъ еврейскій генералъ будетъ у тебя обѣдать?..
   -- Не буду лгать: мнѣ это чрезвычайно пріятно... Весь городъ будетъ намъ завидовать...
   Старуха впилась глазами въ невѣстку и крикливымъ голосомъ перебила ее:
   -- Нечего сказать, есть чему позавидовать!.. Еслибъ моя власть!.. Еслибъ я была хозяйкой въ домѣ... я бы этого "трефняка" на порогъ свой не пустила. Нашему дому онъ не сдѣлаетъ никакой чести... Своимъ присутствіемъ онъ осквернитъ нашъ домъ!.. Развѣ тебѣ неизвѣстно, что Брайнесъ открыто пренебрегаетъ нашими святыми законами, что онъ не исполняетъ предписанія нашей святой религіи?.. Развѣ онъ чтитъ субботу?.. Развѣ у него "кошерная" (дозволенная) кухня?.. Нѣтъ, онъ хуже "гоя"... Онъ хуже "месумеда" (перекрещенца)... Онъ прямо-таки -- "коферъ беикеръ" (отвергающій сущность Божества)!.. И вотъ, чтобы принять такую цацу въ домъ, ты дѣлаешь такія приготовленія!.. Чего добраго, ты, быть можетъ, и "трефной" обѣдъ ему приготовила?..
   -- Что вы?.. Что вы, "швигеръ" (свекровь)?..
   -- Что я?.. Ты спрашиваешь?.. что я?-- еще болѣе возвысила свой голосъ старуха.-- Я, слава Создателю, какъ быть должно -- еврейка... Истая еврейка!.. Ну, а ты кто такая?.. Скажи мнѣ, кто такая ты?..
   -- И я, слава Богу, еврейка.
   -- Нѣтъ, лжешь, не еврейка ты!.. Будь ты настоящая еврейка, не думала бы такъ много о земномъ...
   -- Я исполняю волю моего мужа!?.. Живу такъ, какъ онъ хочетъ...-- перебила старуху m-me Местрегеръ.
   Отвѣтъ этотъ, точно громъ, поразилъ старуху. Реввека живетъ такъ, какъ хочетъ ея мужъ. Что можетъ она противъ этого возразить? Она сама знаетъ, что это правда. И если такъ, то имѣетъ ли право нападать на невѣстку? Развѣ законъ не предписываетъ еврейской женщинѣ подчиняться во всемъ мужу, безъ разсужденій? Развѣ мужъ не имѣетъ права повелѣвать женой? И развѣ жена можетъ протестовать и оказать неповиновеніе даже въ томъ случаѣ, если мужъ приказываетъ ей нарушить самый законъ? Та роль, которую талмудисты на основаніи Библіи отвели женщинѣ въ семьѣ, была извѣстна старухѣ. Она знала, что женщина -- жена не должна имѣть ни своего ума, ни своей воли, что мужъ, отвѣчающій предъ Богомъ за всѣ ея грѣхи и проступки, имѣетъ право повелѣвать ею и держать ее въ повиновеніи. Старуха внутренно затрепетала, когда мысли эти промелькнули въ ея головѣ. Она совершила смертный грѣхъ, возстановляя жену противъ законнаго ея владыки -- мужа.
   -- Да,-- произнесла она упавшимъ голосомъ.-- Къ сожалѣнію, ты права -- исполняешь волю своего мужа, какъ повелѣваетъ законъ...
   -- Разумѣется, права,-- вызывающе отвѣтила m-me Местрегеръ,-- ибо свято исполняю законъ, а потому, надѣюсь, вы не будете на меня сердиться, если немедленно оставлю васъ... Мужъ приказалъ мнѣ нарядиться въ лучшее платье, чтобы достойно принять желаннаго гостя... Да, гость для меня желанный, ибо онъ желанный для моего мужа... Времени осталось весьма мало, едва успѣю одѣться...
   -- Я тебя не удерживаю...-- чуть слышно произнесла старуха и проводила невѣстку злобнымъ взглядомъ.
   Нѣкоторое время послѣ ухода m-me Местрегеръ, Годе простояла на одномъ мѣстѣ съ опущенною головой. Мысли одна другой безотраднѣе волновали ее. Какая трудная задача выпала ей на долю! Желая быть угодною Богу, она чуть-чуть не совершила великій, смертный грѣхъ: пыталась возстановить жену противъ мужа! И остановила ее во время эта ненавидимая ею женщина. Вся накипѣвшая въ ней злость противъ невѣстки забушевала въ груди старухи. Она почувствовала себя униженною и оскорбленною. Она, эта ничтожная женщина, не только одержала надъ нею побѣду, но еще предостерегла ее отъ грѣха!.. Это, съ одной стороны, а съ другой,-- какъ трудно показалось ей теперь выполненіе того что считала она своимъ долгомъ! И какъ это она раньше не сообразила, что дѣйствовать должна на сына, исключительно на него, и что нападать на жену, если послѣдняя дѣйствуетъ согласно желаніямъ мужа, она права не имѣетъ? Но если это даже такъ, унывать все-таки не слѣдуетъ. Въ союзѣ съ внукомъ (Натанъ уже "баръ мицво" -- совершеннолѣтній, и законъ предоставляетъ ему право выступать противъ отца, ибо кому же, если не ему, придется отвѣчать Богу за грѣхи отца) она сумѣетъ охранить домъ сына отъ окончательной гибели...
   

VIII.

   Наступилъ часъ обѣда. Все семейство сидѣло за столомъ. Петербургскаго гостя ждали съ нетерпѣніемъ. Ребъ Пинхосъ распорядился, чтобы домашніе заняли свои мѣста до появленіягостя, потому что желалъ, чтобы обрядъ омовенія рукъ передъ трапезой былъ совершенъ въ его отсутствіе, ибо зналъ, что петербургскій гость будетъ смотрѣть на выполненіе этого обряда, какъ на дикость. Было извѣстно, что Брайнесъ не придерживается религіи и не любитъ выполнять обряды. Ему оставили за столомъ почетное мѣсто. Въ столовой царствовала тишина, и на лицахъ присутствовавшихъ за столомъ виднѣлась напряженность. Одна только старая Годе не обнаруживала любопытства и не волновалась. Она на этотъ разъ добровольно уступила первое мѣсто невѣсткѣ и, усѣвшись въ концѣ стола, устремила глаза на любимаго внука.
   -- Пора ужъ ему быть,-- произнесъ ребъ Пинхосъ.-- Онъ обѣщалъ пріѣхать ровно въ четыре, а теперь ужъ три минуты пятаго.
   -- Сейчасъ вѣрно будетъ,-- успокоительно произнесла m-me Местрегеръ.
   Не успѣла она произнести послѣднее слово, какъ въ столовую стремительно вбѣжала горничная Малка и задыхаясь проговорила: Ѣдетъ!.. Пріѣхалъ!..
   Ребъ Пинхосъ пошелъ гостю на встрѣчу, а всѣ присутствовавшіе приподнялись съ своихъ мѣстъ.
   Прошла томительная пауза. Но вотъ на порогѣ столовой показался петербургскій гость. Глаза всѣхъ присутствовавшихъ устремились на него. Даже старая Годе впилась въ него своими подслѣповатыми глазами. Брайнесъ, въ свою очередь, обвелъ всѣхъ глазами. Это былъ еврей невысокаго роста, кругленькій, съ брюшкомъ. Толстый подбородокъ его былъ чисто выбритъ, также и верхняя толстая губа. Одѣтъ онъ былъ во фракѣ и въ лѣвой рукѣ держалъ цилиндръ. Онъ сдѣлалъ общій поклонъ и элегантно шаркнулъ правой ногой, причемъ на его широкомъ лицѣ изобразилось нѣчто въ родѣ самодовольной улыбки.
   -- Позвольте мнѣ имѣть великую честь познакомить васъ съ моимъ семействомъ,-- подобострастно произнесъ ребъ Пинхосъ.
   -- Жажду чести быть представленнымъ вашимъ домашнимъ,-- отвѣтилъ гость, опять улыбаясь.
   Ребъ Пинхосъ подвелъ его къ матери. Старуха чуть-чуть приподнялась.
   -- Маменька,-- торжественно произнесъ ребъ Пинхосъ,-- ты видишь предъ собой знаменитѣйшаго среди Израиля "гвира" (богача)... Предъ тобой не кто иной, какъ его превосходительство, господинъ генералъ Аркадій Павловичъ Брайнесъ...
   Гость любезно подалъ старухѣ руку, но послѣдняя не подавая ему своей, впилась въ него долгимъ взглядомъ.
   -- Какъ ты сказалъ, сынъ мой?-- произнесла она медленно, нараспѣвъ.-- Какъ имя твоего гостя?.. Повтори...
   -- Аркадій Павловичъ Брайнесъ...-- смущенно отвѣтилъ ребъ Пинхосъ.
   -- Аркадій Павловичъ Брайнесъ... Аркадій Павловичъ?.. Вы, стало быть, не еврей?.. обратилась она къ гостю.
   -- Ошибаетесь -- я еврей...
   -- Такъ неужели при обрѣзаніи вамъ дали имя Аркадій?.. старуха продолжала пронизывать его своимъ взглядомъ.
   -- Нѣтъ,-- добродушно усмѣхнулся гость, съ любопытствомъ оглядывая, въ свою очередь, старуху,-- При обрѣзаніи меня наименовали Айзикомъ...
   -- Хорошее, славное имя... А вашего отца какъ назвали при обрѣзаніи?
   -- Пейсахъ...
   -- Тоже славное имя... Очень даже красивое?.. Ну, Айзикъ, сынъ Пейсаха, займи мѣсто за столомъ благочестивыхъ евреевъ и будь нашимъ дорогимъ и желаннымъ гостемъ...
   -- Маменька,-- шепнулъ ей ребъ Пинхосъ,-- какъ вы можете такъ разговаривать съ нимъ, вѣдь онъ генералъ и большой "гвиръ"...
   Старуха перевела свой взглядъ съ гостя на сына и сейчасъ же опять уставилась глазами на Брайнеса.
   -- Сынъ упрекаетъ меня за то, что я разговаривала съ вами, какъ съ евреемъ... Неужели вы стѣсняетесь своего еврейства?..
   -- Помилуйте... Какъ это можно?.. Я горжусь именно тѣмъ, что я еврей и генералъ, ибо генераловъ "гоимъ" иного и цѣна имъ грошъ, а нашъ братъ, еврей, добившись генеральскаго чина, непремѣнно персона большая, крупная и непремѣнно при большихъ капиталахъ... Намъ этотъ чинъ даромъ не даютъ... хе, хе, хе...
   Старуха одобрительно кивнула ему головой и опустилась на свое мѣсто.
   -- Вы, ради Бога, простите моей маменькѣ,-- шепнулъ ребъ Пинхосѣ на ухо гостю, когда они отъ нея отошли.-- Она очень стара и придерживается старины... Очень мы отъ этого страдаемъ, но нельзя же посадить на ея старыя плечи молодую голову... Нельзя же ее передѣлать на новый ладъ...
   Гость въ отвѣтъ сочувственно улыбнулся ему.
   Дальнѣйшее представленіе Брайнеса семейству Местрегера прошло довольно благополучно. Аркадій Павловичъ, какъ человѣкъ свѣтскій, поцѣловалъ руку m-me Реввеки и похвалилъ ея обстановку.
   -- Съ той минуты, какъ переступилъ порогъ вашего милаго дома,-- сказалъ онъ ей, любезно раскланиваясь,-- я почувствовалъ себя точно въ дорогомъ мнѣ Петербургѣ... Я такъ ненавижу провинцію и такъ привыкъ къ комфорту, что только у себя дома могу дышать полною грудью... Гостинницъ не переношу... Провинціальный комфортъ -- тоже... Но у васъ все такъ хорошо, такъ мило... Я чувствую себя, точно дома...
   -- Вы мнѣ льстите,-- произнесла m-me Местрегеръ, вся зардѣвшись отъ внутренняго удовольствія.-- Развѣ нашъ скромный домъ можетъ сравниться съ вашимъ петербургскимъ дворцомъ? Говорятъ, вашъ дворецъ даже тамъ одинъ изъ первыхъ...
   Брайнесъ весь расцвѣлъ и, прикладывая лѣвую руку къ сердцу, горделиво процѣдилъ сквозь зубы:
   -- Первый въ Петербургѣ -- это ужъ много будетъ... Оно вѣрно -- хата моя не изъ послѣднихъ...
   Когда Брайнесъ очутился передъ Эсѳирью, то невольно залюбовался ею. Какъ котъ, прищурилъ онъ глаза и осмотрѣлъ стоявшую передъ нимъ молодую дѣвушку съ головы до ногъ. Она, несомнѣнно, какъ и прочіе члены семьи, была заинтересована появленіемъ важнаго гостя, и потому личико ея было оживленнѣе обыкновеннаго. Но въ то же время она ничуть не смутилась отъ устремленнаго на нее его взгляда. Напротивъ, ея большіе, синіе глаза смотрѣли на него дружелюбно и весело, причемъ вся ея тоненькая, изящная фигурка выдѣлялась своей граціей.
   -- Завидую вашему будущему жениху, ему достанется удивительно красивая невѣста,-- сладкимъ голосомъ, нараспѣвъ, проговорилъ Брайнесъ, продолжая щурить глаза и не выпуская руку дѣвушки изъ своей руки.-- Вамъ бы царствовать въ петербургскомъ салонѣ, а не прозябать въ въ такомъ ничтожномъ городишкѣ, какъ вашъ... М-me,-- обратился онъ къ Реввекѣ,-- вотъ сокровище, которому даже я, Аркадій Брайнесъ, завидую...
   -- Моя Эсѳирь хорошая дѣвочка,-- радостно согласилась съ нимъ m-me Местрегеръ.
   -- Надѣюсь, она у васъ обучена языкамъ и музыкѣ?.. Такой драгоцѣнный камень необходимо тщательно отшлифовать...-- Брайнесъ вздохнулъ.-- Эхъ, кабы у меня, да такая дочь...
   -- Ребъ Айзикъ,-- прервала его старуха Годе.-- У насъ супъ перестоится.
   Лицо Брайнеса вытянулось. Не безъ сожалѣнія выпустилъ онъ руку Эсѳири и занялъ мѣсто за столомъ.
   М-me Реввека и ребъ Пинхосъ смутились выходкой старухи, но послѣдняя не обратила на нихъ никакого вниманія и готовила имъ сюрпризъ еще болѣе непріятный. Лишь только успѣлъ Брайнесъ взяться за ложку она громко произнесла:-- Ребъ Айзикъ, остановитесь.. Вы забыли совершить омовеніе рукъ передъ трапезой... Развѣ не сказано: "къ Божіимъ дарамъ слѣдуетъ прикасаться чистыми руками"...
   -- Я моюсь съ утра, и руки мои чисты,-- отвѣтилъ гость съ явнымъ раздраженіемъ въ голосѣ.-- Къ тому, я ношу перчатки, которыя предохраняютъ мои руки отъ грязи -- И гость насмѣшливо посмотрѣлъ на старуху.
   -- Охотно вѣрю что у васъ чистыя руки, но убѣждена, что послѣ омовенія онѣ станутъ еще чище, что будетъ для васъ же лучше, а для Бога угоднѣе... Малка!-- обратилась она къ горничной.-- Подай ребъ Айзику кружку воды и тазъ для омовенія рукъ...
   И когда приказаніе ея было исполнено, и Брайнесъ помывъ руки, сталъ вытирать ихъ полотенцемъ, старуха встала со стола, отыскала его цилиндръ и собственноручно надѣла его на голову Брайнеса.
   -- Теперь, какъ подобаетъ благочестивому еврею, вы, ребъ Айзикъ, громко произнесите "гамойце" (молитву предъ вкушеніемъ хлѣба) и дадите мнѣ возможность лишній разъ произнести "аминь", чѣмъ премногимъ меня обяжете и пріобрѣтете мою благодарность на вѣчныя времена...
   При этой выходкѣ старой Годе ребъ Пинхосъ поблѣднѣлъ. А вдругъ Брайнесъ, извѣстный своимъ пренебреженіемъ къ религіи, забылъ молитву и не сумѣетъ произнести ее. Гость будетъ тогда униженъ въ его домѣ и не проститъ ему обиды. Это будетъ большое несчастіе. Брайнесъ непремѣнно отомститъ.
   Отъ старухи не укрылась блѣдность сына, и она очень хорошо понимала, какую тяжелую минуту онъ, благодаря ей, переживалъ. Тѣмъ не менѣе, она не отошла отъ Брайнеса, который продолжалъ вытираніе руки полотенцемъ, и пронизывая его насквозь своими подслѣповатыми глазами, ждала, чтобы онъ помолился.
   -- Борухъ ато Адонай (благослови, ты, Адонай)...-- вдругъ раздался громко и торжественно голосъ Брайнеса. Старуха набожно возвела очи вверхъ, а ребъ Пинхосъ издалъ вздохъ облегченія.
   -- Аминь!-- тоже громко и торжественно произнесла старуха, когда молитва была окончена.
   -- Аминь!..-- точно эхо, повторилъ за бабушкой изъ другаго конца стола Натанъ.
   Старуха ласково улыбнулась гостю.
   -- Ну, ребъ Айзикъ,-- произнесла она:-- развѣ это такой большой трудъ отдавать Божіе Богу?.. Или это сопряжено съ расходомъ?.. У васъ такой славный голосъ... Точно музыка, онъ раздавался въ моихъ ушахъ...
   Старуха отошла отъ него и усѣлась на своемъ мѣстѣ, рядомъ съ Натаномъ.
   Начатый, благодаря старой Годе, при такихъ неблагопріятныхъ обстоятельствахъ обѣдъ обѣщалъ кончиться весьма скучно. Дѣйствительно, всѣ сидѣли молча, съ опущенными головами. Ребъ Пинхосъ прямо боялся посмотрѣть гостю въ лицо. М-me Местрегеръ украдкой поглядывала на мужа и мучилась за него. Одна только старуха была въ отличномъ расположеніи духа. Суетилась она больше обыкновеннаго и какъ будто забыла про свою обычную степенность. И хотя сама она ѣла мало, но все время подкладывала на тарелку Натану и Михелю и настойчиво уговаривала ихъ кушать побольше.
   Петербургскій гость, между тѣмъ, обнаружилъ прекрасный аппетитъ. Онъ кушалъ хотя медленно, степенно, но смаковалъ съ наслажденіемъ каждый кусокъ. Особую честь оказалъ онъ уткѣ, нафаршированной яблоками.
   -- У васъ прекрасно готовятъ,-- произнесъ онъ одобрительно, обращаясь къ m-me Местрегеръ.-- Давно не ѣлъ съ такимъ аппетитомъ. Можно попросить у васъ еще кусочекъ этой удивительно вкусной утки?..
   -- Конечно, можно,-- радостно отвѣтила хозяйка и положила гостю на тарелку жирный кусокъ.
   Эти первыя слова, произнесенныя гостемъ послѣ непріятнаго инцидента въ началѣ обѣда, ободрили все общество. Ребъ Пинхосъ вздохнулъ съ облегченіемъ и, обращаясь къ Брайнесу, спросилъ:
   -- А что слышно въ Петербургѣ? Какія тамъ новости?..
   -- Васъ собственно что интересуетъ?-- въ свою очередь спросилъ Брайнесъ.
   -- Разумѣется, больше всего желалъ бы знать, нѣтъ ли какихъ новостей насчетъ насъ, евреевъ?..
   -- На этотъ счетъ могу вамъ сообщить многое...
   Брайнесъ, не спѣша, вытеръ салфеткой свой ротъ, обвелъ всѣхъ глазами и не безъ важности продолжалъ:
   -- Стараются насъ ограничить, да поздно спохватились: мы теперь сила и большая сила!.. Всѣ комиссіи при различныхъ министерствахъ выѣденнаго яйца не стоятъ и ничѣмъ не кончатся. Что могутъ съ нами подѣлать, когда уже все находится въ нашихъ рукахъ? Къ тому, самый могучій двигатель нашего времени -- деньги, а ихъ у насъ достаточно, и съ ними мы пропасть не можемъ... Скажите сами, развѣ можетъ быть кому нибудь худо, если у него имѣются деньги?..
   -- Что и говорить, съ деньгами жить можно,-- усмѣхнулся ребъ Пинхосъ.
   -- То-то... А потому я и пришелъ къ тому убѣжденію, что существуетъ только одинъ пунктъ къ разрѣшенію еврейскаго вопроса въ Россіи... И когда этотъ пунктъ осуществится, все будетъ обстоять благополучно...
   -- Въ чемъ же дѣло?-- съ явнымъ любопытствомъ перебилъ его ребъ Пинхосъ.
   Брайнесъ хитро прищурился и авторитетно произнесъ.
   -- Дѣло въ томъ, что среди насъ не должно быть бѣдняковъ... Когда у самаго бѣднаго еврея будетъ не меньше ста тысячъ капитала, намъ не будутъ страшны никакія ограниченія... Ну, скажите сами, развѣ для богатаго человѣка существуютъ ограниченія!..
   -- Неужели вы серьезно думаете, что настанетъ такое время, что у бѣднаго еврея будетъ не меньше ста тысячъ капитала?.. съ явнымъ любопытствомъ въ голосѣ спросилъ ребъ Пинхосъ.
   -- Убѣжденъ!-- отвѣтилъ недопускающимъ сомнѣнія тономъ въ голосѣ Брайнесъ.-- Нужно только, чтобы всякій еврей къ этому стремился... чтобы всякій еврей поставилъ это единственною задачей своей жизни, и тогда это такъ и будетъ!.. Скажите, ребъ Пинхосъ, вы большое получили наслѣдство отъ вашего покойнаго папеньки?.. Вѣдь никакого. А между тѣмъ, развѣ у васъ одна сотня тысячъ?.. А я родился развѣ "гвиромъ" (богачемъ)?... До сихъ поръ помню, какъ мой отецъ, царство ему небесное, торговалъ старымъ платьемъ и ѣлъ мясо только по субботамъ и праздникамъ... Отъ него я наслѣдства не получилъ и, когда онъ умеръ, его хоронили на общественный счетъ въ рваномъ "талисѣ" (молитвенная простыня съ священными нитями) и самыхъ дешевыхъ "тахрихимъ" (саванахъ)... Я не захотѣлъ жить бѣднякомъ и умереть нищимъ, чтобъ и меня хоронили на общественный счетъ... И вотъ, вы сами знаете, у меня милліоны...
   И Брайнесъ обвелъ присутствовавшихъ за столомъ торжествующимъ взглядомъ горделиваго побѣдителя.
   -- А когда вы умрете, вы возьмете ваши милліоны съ собой?-- раздался среди наступившей тишины вопросъ старой Годе.-- И неужели вы думаете, что когда къ вамъ въ могилу явится "малахъ Дейма" (ангелъ Дейма) съ своимъ тяжелымъ посохомъ и ударитъ васъ по спинѣ, вамъ въ дорогомъ "талисѣ" и дорогихъ "тахрихимъ" не будетъ больно?.. Неужели на вопросъ грознаго ангела: "каковы были твои дѣла, Айзикъ"? вы ему отвѣтите: "я нажилъ милліоны!"...
   Брайнесъ добродушно усмѣхнулся и послѣ нѣкотораго молчанія отвѣтилъ:
   -- Конечно, если, какъ говорятъ, у "малаха Дейма" посохъ тяжелый, то не сладкимъ покажется мнѣ его ударъ по спинѣ... Но это когда еще будетъ?.. Я еще думаю пожить и совершенно не желаю заглядывать въ даль загробной жизни...
   -- Денно и нощно ты долженъ думать о смертномъ часѣ, сказано въ Писаніи,-- раздался пискъ Натана.
   Брайнесъ перевелъ свой взглядъ отъ старухи на ея внука и съ прежнею насмѣшливостью въ голосѣ спросилъ:
   -- Тебѣ сколько лѣтъ?
   -- Пятнадцать.
   -- И уже думаешь о смертномъ часѣ?
   -- Да, думаю, ибо такъ повелѣваетъ писаніе...
   -- Въ такомъ случаѣ, мнѣ тебя очень жаль, и я понимаю, почему ты такой хилый и безжизненный... Послушай моего совѣта: думай поменьше о смертномъ часѣ и постарайся окрѣпнуть и поздоровѣть. Это будетъ гораздо лучше для тебя.
   -- Держите при себѣ ваши совѣты,-- дерзко отвѣтилъ Натанъ.-- Я въ нихъ не нуждаюсь...
   Старая Годе съ любовью посматривала на внука и, одобрительно кивнувъ ему головой, произнесла:
   -- Не смущайте его, ребъ Айзикъ, вашими совѣ. тами и предоставьте еврею жить и думать по-еврейски..
   -- Помилуйте, какой же онъ еврей? Онъ еще совершеннѣйшій мальчикъ.
   -- Я не мальчикъ,-- вспыхнувъ, отвѣтилъ рѣзко Натанъ:-- св. законъ признаетъ меня совершеннолѣтнимъ...
   -- Въ 15-го лѣтъ?
   -- Вы, очевидно, великій "амъ-горецъ" (невѣжда), когда даже не знаете, что религіозное совершеннолѣтіе еврея наступаетъ въ 13 лѣтъ и одинъ день, и что съ этого времени еврей надѣваетъ "тефилинь" (филантеріи) и лично отвѣчаетъ предъ Богомъ за свои грѣхи... Что съ наступленіемъ 13 лѣтъ и одного дня еврей имѣетъ право ослушаться отца, если онъ совѣтуетъ ему поступить противъ закона, ибо отецъ за него ужъ не отвѣчаетъ предъ Богомъ, а отвѣчаетъ онъ самъ... Буду ли послѣ этого слушаться вашихъ нечестивыхъ совѣтовъ, когда не послушаюсь и отца, если его совѣты не будутъ согласоваться со святыми нашими законами?..
   Глаза мальчика сверкали, и щеки его покрылись румянцемъ, когда онъ говорилъ. Брайнесъ смотрѣлъ на него въ упоръ скорѣе съ любопытствомъ, чѣмъ съ раздраженіемъ. Когда Натанъ замолчалъ, онъ перевелъ свой взглядъ на ребъ Пинхоса, который сидѣлъ съ опущенною головой, не смѣя въ присутствіи матери прервать сына, чтобы не вызвать заступничества старухи, и этимъ самымъ еще больше не обострить спора.
   -- А вы, милая барышня,-- произнесъ Брайнесъ, обращаясь къ Эсѳири,-- тоже придерживаетесь взглядовъ брата?
   -- Зачѣмъ же?-- отвѣчала Эсѳирь и засмѣялась.-- Вѣдь я только женщина, и предъ Богомъ за меня теперь отвѣчаетъ отецъ, а потомъ будетъ отвѣчать мужъ... Ну, и пусть ихъ отвѣтятъ, а я постараюсь весело прожить на Божьемъ свѣтѣ и не думать постоянно о смертномъ часѣ.
   -- Браво, браво, m-lle!-- произнесъ Брайнесъ, одобрительно улыбнувшись.-- Вы очень умно разсуждаете, очень умно. Если вѣчно думать о смертномъ часѣ, то и родиться не стоило бы: вся жизнь была бы сплошнымъ и продолжительнымъ мученьемъ... А всю жизнь мучиться было бы весьма непріятно... Согласны вы со мной, m-lle?
   -- Очень бы желала съ вами согласиться, но что скажетъ на это бабушка?..
   Эсѳирь весело и лукаво улыбнулась. Улыбнулся тоже и Брайнесъ, и оба одновременно посмотрѣли на старуху, которая молча ихъ слушала съ опущенною головой.
   -- Такъ вы хотите жить весело?-- спросилъ Брайнесъ послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Въ мои годы, я думаю, всякая дѣвушка хочетъ весело жить,-- отвѣтила Эсѳирь.
   -- А удается вамъ осуществлять ваше желаніе?..
   -- Иногда удается.
   -- Иногда -- это нехорошо; надо, чтобы постоянно удавалось... Впрочемъ, въ вашемъ скучномъ городѣ врядъ ли кто либо имѣетъ понятіе о томъ, какъ надо жить и веселиться... Другое дѣло у насъ, въ Петербургѣ.
   -- Что же у васъ, въ Петербургѣ?..-- спросила Эсѳирь, видя, что Брайнесъ затрудняется продолжать.
   -- У насъ, въ Петербургѣ... Впрочемъ, зачѣмъ мнѣ смущать васъ разсказами про петербургскую жизнь? Вамъ тогда ваша собственная жизнь покажется весьма незавидною и скучнѣе прежняго... Вы будете завидовать намъ, столичнымъ жителямъ.
   -- Завидовать?.. Съ чего вы взяли, что я завистлива?.. Живите вы себѣ весело по-своему, а мы, провинціалы, будемъ жить, какъ умѣемъ, по-нашему, и тоже весело.
   -- А въ Петербургъ не захотите? Не будете стремиться туда, когда узнаете, какъ тамъ хорошо жить?
   -- Если мнѣ суждено, я туда попаду, но особенно стремиться не стану...
   -- Почему же?
   -- Потому что мнѣ и здѣсь хорошо... Это вамъ Петербургъ кажется такимъ милымъ городомъ,-- вы къ нему привыкли, вы его хорошо знаете, а я по однимъ разсказамъ, даже самымъ краснорѣчивымъ, его все-таки знать не буду, и онъ будетъ мнѣ чуждъ...
   -- И онъ даже не возбуждаетъ вашего любопытства?
   -- Я не была бы женщиной, если бы не была любопытна...-- Эсѳирь засмѣялась.-- Но этимъ недостаткомъ моего пола я обладаю въ гораздо меньшей степени, чѣмъ вы думаете.
   Брайнесу Эсѳирь стала все больше и больше нравиться. Ея бойкая рѣчь его очаровывала. Все время разговора съ ней онъ не сводилъ глазъ съ своей собесѣдницы и, какъ человѣкъ, знающій толкъ въ женщинахъ, оцѣнилъ по достоинству ея красоту. Въ головѣ его возникла мысль, что она вполнѣ подходитъ въ жены его единственному сыну, наслѣднику его милліоновъ. "Конечно,-- промелькнуло въ его головѣ,-- она немножко дика, отъ нея пахнетъ провинціализмомъ, но стоитъ только чуть-чуточку отшлифовать ее, и выйдетъ то, что мнѣ нужно"... И тутъ же онъ сталъ соображать, подходящая ли будетъ она партія для его единственнаго сына въ другихъ отношеніяхъ, и прилично ли будетъ ему породниться съ Местрегеромъ? И въ этомъ отношеніи ему показалось, что все обстоитъ благополучно: Местрегеръ хоть и не такъ богатъ, какъ онъ, но изъ хорошаго и уважаемаго рода, и породниться съ нимъ можно. Къ тому, и для дѣла это будетъ хорошо: какъ съ будущимъ родственникомъ, онъ можетъ вступить съ нимъ въ компанію по постройкамъ мѣстнаго инженернаго округа, и тогда хлопотъ будетъ меньше, и никто не скажетъ, что онъ былъ вынужденъ такъ поступать, благодаря связямъ и силѣ Местрегера.
   Брайнесъ былъ человѣкъ рѣшительный въ дѣлахъ, и онъ самъ былъ убѣжденъ и другіе думали, что тайна его успѣха заключается именно въ этомъ его качествѣ. И такъ какъ женить сына въ его глазахъ было дѣломъ весьма серьезнымъ, то и въ этомъ случаѣ, какъ и всегда, онъ рѣшилъ не откладывать дѣла въ долгій ящикъ и приступить къ его осуществленію немедленно.
   -- Милая Эсѳирь,-- произнесъ Брайнесъ, лукаво прищурившись,-- а я вѣдь рѣшилъ испытать васъ... Въ скоромъ времени буду имѣть случай и возможность ближе съ вами познакомиться и тогда увижу, дѣйствительно-ли вы менѣе любопытны, чѣмъ другія представительницы вашего пола...
   -- Развѣ вы думаете переѣхать на жительство въ нашъ городъ,-- спросила Эсѳирь.
   -- О, нѣтъ... Что я буду дѣлать въ вашемъ скучномъ городѣ? Мы это иначе устроимъ. Мы васъ въ скоромъ времени переселимъ къ намъ.
   Произнеся послѣднія слова, Брайнесъ обвелъ глазами всѣхъ присутствовавшихъ за столомъ и не безъ удовольствія замѣтилъ, что на лицахъ ихъ выразилось удивленіе, смѣшанное съ любопытствомъ.
   -- Ну, это будетъ, должно быть, не такъ скоро,-- произнесла Эсѳирь съ улыбкой.
   -- Это будетъ весьма и очень скоро,-- серьезно отвѣтилъ Брайнесъ.-- Я дѣла не люблю откладывать, это извѣстно всѣмъ... Мой вамъ совѣтъ,-- окончилъ онъ съ улыбкой,-- начните немедленно готовиться въ путь...
   На лицѣ Эсѳири выразилась тревога, она даже чуть-чуть поблѣднѣла.
   -- Но если я не захочу уѣхать отсюда?-- произнесла она съ легкою дрожью въ голосѣ. Она поняла, что разговоръ теряетъ прежнюю шутливую сторону и становится серьезнымъ.
   -- И какъ еще захотите... Впрочемъ, мы васъ и спрашивать не будемъ... Не правда-ли, ребъ Пинхосъ?-- перевелъ онъ глаза съ дочери на отца.-- Вы, надѣюсь, ничего не имѣете противъ переѣзда вашей дочери въ Петербургъ?
   -- Смотря, при какихъ обстоятельствахъ это случится,-- отвѣтилъ Местрегеръ, застигнутый врасплохъ и рѣшительно не понимавшій, въ чемъ дѣло.-- Впрочемъ, такъ думаю, что вы шутите, Аркадій Павловичъ.
   -- Нѣтъ, не шучу, и послѣ обѣда мы съ вами объ этомъ подробно и серьезно переговоримъ.
   Эффектъ за столомъ отъ послѣднихъ словъ Брайнеса вышелъ чрезвычайный. Кромѣ старой Годе и Натана, слова его всѣхъ взволновали. На лицѣ m-me Местрегеръ выразилась тревога; Эсѳирь стала блѣднѣе полотна, поблѣднѣлъ и Михель Магидъ. Какъ-то особенно серьезенъ и молчаливъ сталъ ребъ Пинхосъ. Что дѣло идетъ о замужествѣ Эсѳири, догадались всѣ, въ томъ числѣ и сама Эсѳирь. Но разспрашивать Брайнеса никто не сталъ, такъ какъ Брайнесъ категорически заявилъ, что переговоритъ объ этомъ съ ребъ Пинхосомъ послѣ обѣда. А между тѣмъ виновникъ этого переполоха, словно наслаждаясь произведеннымъ эффектомъ, самодовольно улыбаясь, подперъ свой жирный подбородокъ обѣими руками на столѣ, такъ что голова его приняла наклоненное въ правую сторону положеніе, и тоже упорно молчалъ. Когда-же онъ остановилъ свой взглядъ на Эсѳири и замѣтилъ ея страшную блѣдность, онъ мягко, словно воркующе, произнесъ:
   -- А вѣдь вижу по лицу твоему, милая дочь моя, что сгораешь любопытствомъ узнать, въ чемъ дѣло... Но имѣй чуточку терпѣнья, скоро все разъяснится.
   Если раньше и было еще нѣкоторое сомнѣніе насчетъ истиннаго значенія словъ Брайнеса, то теперь, послѣ его обращенія къ Эсѳири на "ты" и послѣ того, какъ онъ назвалъ ее милою дочерью,-- ужъ не осталось никакого сомнѣнія въ томъ, что рѣчь идетъ о ея замужествѣ, и что Брайнесъ прочитъ ее въ жены своему единственному сыну.
   

IX.

   Когда послѣ обѣда ребъ Пинхосъ съ гостемъ удалились въ кабинетъ, куда имъ подали кофе, между будущими родственниками произошелъ довольно оригинальный торгъ.
   -- Итакъ, ребъ Пинхосъ,-- началъ Брайнесъ, закуривая сигару и удобно усаживаясь въ мягкомъ креслѣ,-- надѣюсь, вы поняли, что я задумалъ женить моего сына на вашей дочери?.. Такого счастья вы вѣрно никогда не ожидали... Я и самъ не думалъ и не предполагалъ съ вами породниться. Между нами такое великое разстояніе: вы провинціальный подрядчикъ, а я... Вы сами знаете, кто такой Брайнесъ!.. Ну, да что объ этомъ говорить: мнѣ ваша дочь нравится, и породниться съ вами я не прочь, если...-- Брайнесъ вздохнулъ...-- если дадите ей приличное приданое... Ну, сколько даете за ней?..
   -- Гм.. сколько даю? Признаюсь вамъ, Аркадій Павловичъ, объ этомъ предметѣ я еще почти не думалъ. Дочь моя еще такъ молода: она еще гимназію не кончила. Когда же мнѣ было думать о ея замужествѣ и приданомъ?
   -- Что же,-- усмѣхнулся Брайнесъ,-- раньше не думали, такъ подумайте теперь и скажите...
   -- Дайте срокъ,-- я подумаю...
   -- Какой же вамъ срокъ нуженъ?
   -- Ну, дня два, три...
   -- Вы хотите меня, Брайнеса, такъ долго заставить ждать?.. Нѣтъ, ребъ Пинхосъ, подумайте скорѣй...
   -- Если вы этого непремѣнно желаете, я могу и скорѣй подумать... Завтра я вамъ скажу...
   -- И это большой срокъ... Скажите сейчасъ... Вы знаете, я люблю скоро дѣлать дѣло...
   -- Если вы такъ настаиваете,-- извольте: я дамъ за дочерью 25 тысячъ...
   -- Это очень мало...
   -- Больше не могу...
   -- Нѣтъ, можете...
   -- Увѣряю васъ, не могу. Еслибъ могъ, развѣ пожалѣлъ бы для Эсѳири? Она моя любимица...
   -- Прибавьте, ребъ Пинхосъ... Неужели не понимаете, что такое мизерное приданое прямо неприлично для моего сына!.. Захоти я породниться съ Оршанскими (а вы знаете, дочь Оршанскихъ прелестная дѣвушка), они полъ-милліона дадутъ...
   -- Конечно, дадутъ,-- согласился ребъ Пинхосъ.-- Отчего имъ не дать, когда у нихъ есть... Еслибъ у меня было, я бы за моей Эсѳирью далъ не полъ-милліона, а цѣлый милліонъ... Я вамъ сказалъ, она моя любимица, и для нея мнѣ не было бы жалко.
   -- Я у васъ столько не прошу, но 25 тысячъ, согласитесь, ужъ очень мало...
   -- Даю вамъ слово еврея, не могу больше.
   Брайнесъ впился глазами въ ребъ Пинхоса, словно желалъ насквозь пронзить его взглядомъ.
   -- Вы больше не хотите дать, ребъ Пинхосъ,-- произнесъ онъ съ укоромъ,-- а еслибъ захотѣли, то могли.. Развѣ я не знаю, что у васъ состояніе довольно солидное?.. Вѣдь у васъ сотня, другая тысячъ найдется. Такъ неужели не дадите за дочерью, и еще за любимой, тысячъ 50?.. Стыдитесь, ребъ Пинхосъ...
   -- Вы говорите, Аркадій Павловичъ, съ такой увѣренностью о моемъ состояніи, словно знакомы съ моими карманами, какъ съ своими собственными... Желалъ бы я знать, когда вы успѣли побывать въ моихъ карманахъ?..-- Въ голосѣ ребъ Пинхоса одновременно слышались и упрекъ и раздраженіе.-- Впрочемъ,-- окончилъ онъ дѣловымъ тономъ,-- къ дѣлу это не относится: даю, сколько могу -- и ни одной копѣйки не прибавлю.
   -- Зачѣмъ же вы сердитесь, ребъ Пинхосъ?.. Лично для себя я на ваши капиталы не посягаю, а хлопочу для вашей же дочери.. Брайнесъ нѣсколько подумалъ и продолжалъ.-- Пусть будетъ по вашему... Хорошо, я согласенъ...
   -- И прекрасно,-- съ живостью перебилъ его ребъ Пинхосъ.-- Такъ по рукамъ, Аркадій Павловичъ...
   И ребъ Пинхосъ стремительно подалъ ему обѣ руки.
   -- Не торопитесь такъ, ребъ Пинхосъ, жестомъ остановилъ его Брайнесъ.-- Дайте договорить... Если вы такъ упорствуете и не хотите ничего прибавить наличными, то дайте, по крайней мѣрѣ, слово, что не только не помѣшаете, но посодѣйствуете мнѣ въ полученіи приглашенія на торги въ военномъ округѣ... Всю прибыль, которую получу,-- прибавлю къ приданому Эсѳири, и выйдетъ тогда сумма вполнѣ приличная для моего сына...
   Ребъ Пинхосъ постарался выразить всей своей фигурой изумленіе, хотя въ тайникахъ души своей онъ положительно ликовалъ: значитъ, сильный своими связями въ Петербургѣ Брайнесъ пріѣхалъ безъ надлежащихъ рекомендацій и думалъ получить приглашеніе на торги при его, ребъ Пинхоса, содѣйствіи! Но этому не бывать!.. Ужъ меньше всѣхъ онъ будетъ ему въ этомъ содѣйствовать, ибо нельзя же самому себѣ быть врагомъ и "вынуть изъ собственнаго рта кусокъ и передать его другому"... Онъ, должно быть, меня дуракомъ воображаетъ,-- подумалъ ребъ Пинхосъ,-- если считаетъ способнымъ на такую глупость... Ну, и пусть себѣ считаетъ, отъ этого убытка не будетъ, а напротивъ -- прямая выгода...
   -- Какъ вамъ нравится мой планъ?-- перебилъ Брайнесъ его размышленія.-- Надѣюсь, ничего не имѣете противъ?
   -- Вы умный, очень умный человѣкъ, Аркадій Павловичъ,-- отвѣтилъ съ улыбкой ребъ Пинхосъ.-- Вы хорошо придумали. Только іодна маленькая тутъ есть заковычка... Ужъ очень преувеличиваете мое значеніе въ округѣ, если думаете, что могу вамъ устроить приглашеніе на торги... Не могу же я приказать генералу...
   -- Зачѣмъ генералу!.. Вы черезъ его племянника дѣйствуйте... Онъ для васъ все сдѣлаетъ...
   -- И откуда вы это знаете, черезъ кого могу дѣйствовать?..
   -- Не даромъ же я уже прожилъ здѣсь три дня... Я все знаю...
   -- Можетъ быть, вы и все знаете, только насчетъ племянника генерала вы ошибаетесь: онъ для меня ничего не сдѣлаетъ. Увѣряю васъ...
   -- Значитъ, вы не желаете добровольно принять меня компаніономъ по постройкамъ даже при предлагаемыхъ мною условіяхъ!.. Берегитесь, ребъ Пинхосъ!.. Не забудьте, съ кѣмъ дѣло имѣете!.. Напомню вамъ, вѣдь я -- Брайнесъ!..
   -- Ни на минуточку не забываю, что вы Брайнесъ, и очень даже помню... Но скажите, Аркадій Павловичъ, какъ же это случилось, что вы, такой большущій левъ ищете моей протекціи, чтобы получить приглашеніе на торги?
   -- Протекціи я не ищу,-- вспылилъ Брайнесъ.-- И стоитъ мнѣ захотѣть, завтра по телеграфу изъ Петербурга будетъ приказъ приглашать меня на торги?..
   -- Въ такомъ случаѣ, все обстоитъ благополучно, и я не понимаю, зачѣмъ намъ спорить...-- перебилъ ребъ Пинхосъ.
   -- Эхъ, ребъ Пинхосъ,-- заговорилъ, овладѣвъ собой, Брайнесъ.-- Вижу: вы дѣйствительно не понимаете, и буду весьма жалѣть, когда ваше непониманіе вамъ очень дорого обойдется. Онъ поднялся съ мѣста, раза два прошелся по кабинету, сталъ противъ ребъ Пинхоса и медленно продолжалъ:-- Вѣдь вы въ душѣ меня дуракомъ обозвали. Подумали: какъ глупъ Брайнесъ -- всѣ свои карты мнѣ открылъ и выдалъ себя мнѣ головой: безъ моего содѣйствія онъ не можетъ получить приглашенія на торги, а я не такой дуракъ, чтобы таковое ему добыть, чтобы на пользу конкуррента работать... Признайтесь, вѣдь таковы были ваши мысли?.. Вѣдь именно такъ вы подумали?..
   -- Зачѣмъ мнѣ такъ скверно думать о васъ!..-- произнесъ ребъ Пинхосъ, покраснѣвъ.
   -- Ничего тутъ сквернаго нѣтъ, и я на это не обижаюсь. На вашемъ мѣстѣ, можетъ, и я бы такъ подумалъ. Виноватъ тутъ я, что не объяснилъ вамъ все толкомъ. Какъ уже сказалъ вамъ: могу устроить, чтобы завтра по телеграфу изъ Петербурга былъ приказъ о допущеніи меня къ торгамъ. У меня ужъ тамъ все налажено, но, разумѣется, это не дешево обойдется. Вотъ я подумалъ: зачѣмъ зря деньги тратить? Мы съ вами желаемъ породниться и должны дѣйствовать сообща. Тѣмъ болѣе, когда моя часть будущаго заработка пойдетъ въ пользу нашихъ дѣтей... Разумѣется,-- продолжалъ онъ, смотря на реба Пинхоса въ упоръ,-- пріѣхалъ я сюда не съ такими миролюбивыми цѣлями относительно васъ. У меня было рѣшено высадить васъ изъ округа, какъ испеченную булку хлѣба изъ печи... Что вы противъ меня значите? Можете развѣ сравняться со мной?.. Я бы васъ даже въ компанію не взялъ!.. На что вы мнѣ?.. Положимъ, чтобъ отбить у васъ постройки, пришлось бы на первый разъ даже прикладывать много. Но что изъ этого? Развѣ это меня остановило бы? Я вѣдь Брайнесъ! И, чтобъ поставить на своемъ, не имѣю привычки гнаться за заработкомъ. Не могу же возвратиться въ Петербургъ, побѣжденный какимъ нибудь провинціальнымъ подрядчикомъ?.. Если же на ваше счастье у васъ оказалась такая прелестная дѣвушка, которая подходитъ въ жены моему сыну, и я, желая съ вами породниться, не прочь даже вступить съ вами въ компанію,-- вамъ остается только согласиться. Не желалъ бы я съ моимъ будущимъ "мехутономъ" (родственникомъ) быть въ дѣловой враждѣ. Вотъ и все... Если же вамъ, ребъ Пинхосъ, хочется войны со мною, дѣлать нечего,-- будемъ воевать...
   Ребъ Пинхосъ все время внимательно слушалъ своего будущаго родственника и хотя внутренно трепеталъ предъ "большущимъ львомъ", какъ онъ мысленно называлъ Брайнеса, и логика подсказывала ему, что надо согласиться на его условія; но, съ другой стороны, самолюбіе дѣльца и привычка къ риску удерживали его отъ этого рѣшенія. Къ тому же, ему не вѣрилось, что Эсѳирь ужъ такая выдающаяся красавица и настолько плѣнила Брайнеса, что изъ-за нея этотъ "большущій левъ" дѣлаетъ ему такія уступки. Чѣмъ больше Брайнесъ старался склонить его къ миролюбивому рѣшенію, тѣмъ больше ему казалось, что онъ хитритъ съ нимъ, что онъ мало надѣется на Петербургъ... При одной только мысли, что онъ разгадалъ своего противника и одержитъ побѣду надъ Брайнесомъ, ребъ Пинхосъ чувствовалъ себя на такой высотѣ, что для подобной побѣды былъ готовъ рискнуть всѣмъ своимъ благосостояніемъ.
   -- Какой же вы дадите мнѣ отвѣтъ, ребъ Пинхосъ?-- перебилъ его размышленія Брайнесъ.
   -- Дѣйствуйте чрезъ Петербургъ... Здѣсь, при всемъ желаніи, не могу быть вамъ полезнымъ...
   -- И это ваше послѣднее слово?..
   -- Къ величайшему моему сожалѣнію...
   -- Да будетъ такъ!..-- Брайнесъ весь выпрямился.-- Если война -- такъ война! Но помните, это вы захотѣли войны, а не я!..
   Тонъ, которымъ Брайнесъ произнесъ послѣднія слова, не понравился ребъ Пинхосу. Ужъ очень много было въ немъ увѣренности. Но, тѣмъ не менѣе, онъ не хотѣлъ сейчасъ же пойти на мировую: ужъ очень казалось это ему унизительнымъ. Ребъ Пинхосъ упалъ было духомъ, но тутъ ему пришло въ голову выяснить окончательно вопросъ: вздумалъ ли Брайнесъ вступить съ нимъ въ компанію по дѣловымъ соображеніямъ, или же изъ-за Эсѳири? Если его дѣвочка дѣйствительно такъ плѣнила Брайнеса, то, пожалуй, еще ничего не потеряно и пойти съ нимъ на мировую и вступить въ компанію никогда не будетъ поздно.
   -- Я такъ полагаю,-- началъ онъ неувѣренно, избѣгая взгляда Брайнеса.-- Я такъ полагаю, что очень васъ разсердилъ, и вы, пожалуй, раздумали со мной породниться!..
   -- Ну, это зачѣмъ же?.. Отъ вашей дочери я не отказываюсь... Въ дѣлахъ мы можемъ быть самыми большими врагами и въ то же время можемъ остаться самыми лучшими родственниками на свѣтѣ... Дѣло и родство вещи разныя, и незачѣмъ ихъ смѣшивать... Я вамъ даже вотъ что скажу: такъ какъ изъ-за меня вы будете лишены большаго заработка, то желаю поступить съ вами снисходительно,-- я согласенъ на предлагаемое вами приданое и отъ прибавки къ назначеннымъ 25 тысячамъ отказываюсь... По рукамъ, ребъ Пинхосъ... будемъ хорошими родственниками.
   -- По рукамъ Аркадій Павловичъ,-- поспѣшилъ отвѣтить Местрегеръ, подавая ему руку.
   Было рѣшено, что Брейнесъ телеграммой вызоветъ сына изъ Петербурга, и чрезъ три дня отпраздновать "тноимъ" (обрученіе) молодаго Брайнеса съ Эсѳирью.
   Торгъ такимъ образомъ состоялся, и участь Эсѳири, даже безъ ея вѣдома, была рѣшена.
   

X.

   Вѣсть о состоявшейся помолвкѣ облетѣла весь городъ съ быстротою молніи. Объ этомъ постарался самъ ребъ Пинхосъ, для котораго это было великимъ торжествомъ. Разумѣется, ему всѣ завидовали. Шутка-ли: какой нибудь провинціальный подрядчикъ вдругъ вступаетъ въ родство съ такимъ милліонеромъ, какъ Брайнесъ. Наружно всѣ старались выказывать ребъ Пинхосу свою радость по поводу этого счастливаго событія, и ребъ Пинхосъ, принимая горячія поздравленія отъ знакомыхъ, очень хорошо зналъ, какъ были эти поздравленія не искренни. Но это не портило его расположенія духа. Напротивъ: онъ наслаждался выпавшимъ на его долю счастьемъ и внутренно подсмѣивался надъ своими знакомыми. Счастье ребъ Пинхоса тѣмъ болѣе было полное, что ему даже не пришлось выдерживать никакой сцены съ матерью, когда онъ ей объявилъ о помолвкѣ дочери. Онъ былъ увѣренъ, что старуха выскажется противъ предполагаемаго брака, такъ какъ ей не могло быть неизвѣстно, что женихъ воспитанъ на христіанскій манеръ, что онъ даже читать не умѣетъ по-еврейски, что брѣетъ онъ бороду и не имѣетъ никакаго понятія о религіи. Однимъ словомъ, что онъ настоящій "гой" и "амъ-горецъ" (невѣжда, въ еврейскомъ смыслѣ), только не перекрещенный. Онъ былъ увѣренъ, что матери даже извѣстно о связи жениха съ христіанкой: Брайнесъ былъ весьма крупной величиной среди Израиля, и неудивитально, что по всѣмъ еврейскимъ городамъ было рѣшительно все извѣстно, что дѣлается въ его домѣ, какъ живетъ онъ самъ и члены его семейства. Говорили, что сынъ Брайнеса или совсѣмъ никогда не женится, а если и женится, то непремѣнно на христіанкѣ, такъ какъ онъ "цейреръ кроелъ" (врагъ евреевъ), стыдится своего происхожденія и всѣми силами старается замаскировать его. Сколько разъ онъ самъ въ присутствіи матери разсказывалъ объ отступничествѣ Брайнеса и о поведеніи его сына, настоящаго "гоя", и вотъ теперь ему предстояло заявить матери, что этотъ "коферъ-Бе-икеръ" (отвергающій существо Божіе), "махъ-шемейникъ" (человѣкъ, имя котораго должно быть стерто съ лица земли) предназначенъ въ мужья ея внучкѣ. Ребъ Пинхосъ готовился къ борьбѣ съ матерью и сочинялъ доводы противъ предполагаемыхъ съ ея стороны возраженій, рѣшивъ, разумѣется, во всякомъ случаѣ, поставить на своемъ. И вотъ все кончилось такъ благополучно. Старуха не только не возражала противъ этого брака, но какъ будто даже обрадовалась ему.
   -- Ну, и слава Богу,-- проговорила старуха, выслушавъ сына.-- Теперь я спокойна. Какимъ бы ни былъ сынъ Брайнеса евреемъ; но онъ все же еврей... Я рада, очень рада, что Эсѳирь будетъ скоро женою еврея... Только объ одномъ прошу тебя, поторопи свадьбой...
   -- Зачѣмъ же торопиться? Эсѳирь еще такъ молода...
   -- Если тебѣ хоть немножко дорога твоя дочь... если ты самъ въ душѣ еврей, то слушайся меня... исполни просьбу мою...
   Въ другое время, еслибъ ребъ Пинхосъ не былъ такъ поглощенъ, съ одной стороны, своими дѣлами (умъ его всецѣло былъ занятъ комбинаціями, чтобы устранить отъ торговъ Брайнеса), а съ другой стороны, этимъ неожиданнымъ счастьемъ, выпавшимъ на долю его дочери,-- слова матери, несомнѣнно, заставили бы, его задуматься. Теперь же онъ обрадовался, что мать такъ одобрительно отнеслась къ затѣваемой свадьбѣ, и не обратилъ никакаго вниманія ни на зловѣщій смыслъ ея словъ, ни на тонъ, еще болѣе зловѣщій, которымъ эти слова были произнесены.
   -- О, мама, не безпокойся -- отвѣтилъ онъ весело.-- Если тебѣ такъ хочется, то дѣло откладывать не будемъ и отпразднуемъ свадьбу какъ можно скорѣе...
   -- Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше!-- рѣшительно произнесла старуха.-- Ты это помни!..
   М-me Местрегеръ, если только это было возможно, чувствовала себя счастливѣе даже мужа. Воображеніе ея рисовало ей заманчивыя картины будущаго въ такомъ свѣтѣ, что сердце ея переполнилось торжествомъ и радостью. Эсѳирь, ея любимый ребенокъ, займетъ первое мѣсто въ петербургскомъ свѣтѣ, а ея собственный домъ, который до сихъ поръ считался однимъ изъ первыхъ въ родномъ городѣ, благодаря родству съ Брайнесомъ, станетъ теперь самымъ первымъ домомъ... Конечно, она будетъ часто и подолгу гостить у дочери въ Петербургѣ... будетъ тамъ жить въ дворцѣ Брайнеса, о чудесахъ котораго такъ много разсказываютъ... Теперь это будетъ дворецъ ея дочери... Голова ея мутилась отъ счастливаго восторга. Въ особенности она чувствовала себя на вершинѣ счастья, когда представляла себѣ Эсѳирь въ роли хозяйки на балахъ въ ея собственномъ петербургскомъ дворцѣ. М-me Местрегеръ, не смотря на то, что ей ужъ перевалило за вторую половину пятаго десятка лѣтъ, была особа легкомысленная и, что чрезвычайно рѣдко среди евреекъ, которыя вообще очень скоро старятся, отличалась моложавостью. Кромѣ того, она любила жизнь и съ трудомъ мирилась съ строгимъ режимовъ, который предписываетъ еврейская религія и выполненіе котораго охраняла въ ея домѣ старая Годе.
   Счастливое настроеніе m-me Местрегеръ длилось недолго. Присматриваясь къ Эсѳири, она убѣдилась, что дочь ея не смотритъ счастливою невѣстой. Въ какіе нибудь два дня дѣвушка сильно измѣнилась: она похудѣла замѣтно, потеряла аппетитъ и сдѣлалась молчалива. Мать недоумѣвала и старалась вызвать ее на откровенность, но попытки ея успѣхомъ не увѣнчались: Эсѳирь упорно отмалчивалась и не захотѣла посвящать мать въ въ свои думы, стараясь избѣгать ее. Наконецъ, m-me Местрегеръ не выдержала и, улучивъ удобный моментъ, обратилась къ Эсѳири съ вопросомъ:
   -- Неужели тебя не радуетъ предстоящее замужество?...
   Эсѳирь устремила на мать какой-то странный взглядъ, немного подумала и, въ свою очередь, спросила:
   -- А ты очень рада моему предстоящему замужеству?
   -- Разумѣется,-- поспѣшила отвѣтить m-me Местрегеръ.-- Это такое большое счастье. Ни мнѣ, ни отцу твоему не могло даже сниться, что намъ суждено породниться съ Брайнесомъ, и вотъ Богъ послалъ намъ такое большое счастье... Ты, Эсѳирь, въ сорочкѣ родилась на радость мнѣ и отцу твоему...
   Глубокій вздохъ Эсѳири прервалъ рѣчь матери.
   -- О чемъ же ты вздыхаешь, моя дорогая?
   Эсѳирь ничего не отвѣтила.
   -- Зачѣмъ же ты молчишь? Отчего ты не хочешь сказать мнѣ, своей матери, какія "черныя мысли" волнуютъ тебя? Дитя мое, моя Эсѳирь, ты знаешь, какъ ты дорога мнѣ... Твое счастье для меня дороже собственной жизни... Зачѣмъ же ты со мной скрытничаешь? Ну, скажи же мнѣ, что съ тобой случилось? Облегчи мое материнское сердце... Подѣлись со мною своимъ горемъ...
   -- Не могу!-- словно стонъ, вырвалось изъ груди Эсѳири.
   -- Не можешь?.. Родной, любящей матери не можешь сказать о своемъ горѣ?.. О дитя мое, о моя Эсѳирь, кто же тебѣ ближе меня. Кто же тебя такъ любитъ, какъ я? Нужели ты во мнѣ сомнѣваешься? Неужели ты мнѣ не довѣряешь?
   -- Не мучь меня,-- простонала Эсѳирь.-- Не приставай ко мнѣ...
   -- Нѣтъ, не отстану я отъ тебя!.. Ты должна мнѣ все сказать!.. Мое материнское сердце обливается кровью... Все мое спокойствіе исчезло... Посмотри на себя, моя дорогая, чѣмъ ты стала за послѣдніе дни: краше въ гробъ кладутъ... Куда дѣлась твоя веселость!.. Похудѣла ты вся, поблѣднѣла... Не отстану отъ тебя до тѣхъ поръ, пока не скажешь мнѣ, что тебя такъ угнетаетъ... Повѣрь мнѣ, Эсѳирь тебѣ стоитъ только подѣлиться своимъ горемъ и тебѣ станетъ легче... Почемъ знать, можетъ, я могу помочь тебѣ... М-me Местрегеръ обняла дочь, крѣпко поцѣловала ее, положила обѣ руки ей на плечи и съ чувствомъ прибавила.
   -- Ну, говори же, говори, моя дѣточка...
   -- Мама, милая мамочка...заговорила Эсѳирь прерывающимся отъ слезъ голосомъ.-- Помочь ты мнѣ не можешь. Отецъ рѣшилъ мою судьбу, не справляясь съ моими чувствами и безъ моего даже вѣдома, но я покориться ему не могу!.. Я не буду женой сына Брайнеса!..
   -- Что ты имѣешь противъ такого выгоднаго жениха?... перебила ее мать.
   -- Я не могу любить его...
   -- Но ты его совсѣмъ не знаешь, ты его никогда не видала... Подожди, онъ пріѣдетъ, ты съ нимъ познакомишься... Говорятъ, онъ образованъ, красивъ... Шутка-ли, онъ сынъ Брайнеса... Ты его непремѣнно полюбишь, вѣдь онъ же будетъ твоимъ мужемъ, и развѣ можно не любить мужа?
   -- Потому-то, что мужа слѣдуетъ любить, я никогда не буду женой сына Брайнеса, котораго полюбить не могу...
   -- Но ты должна его полюбить...
   -- Никогда!...
   Произнося послѣднее слово, Эсѳирь вся выпрямилась и устремила свои глаза на мать въ упоръ. М-me Местрегеръ вздрогнула вся: во взглядѣ дочери было столько непоколебимой рѣшимости. Она не узнала Эсѳирь въ стоявшей предъ ней блѣдной дѣвушкѣ съ сжатыми губами и блестящимъ взоромъ. "Это не моя, не моя дѣвочка,-- съ тоской подумала она,-- какая она страшная". Она растерялась.
   -- Но почему ты думаешь такъ?-- произнесла она послѣ довольно продолжительной паузы, избѣгая взгляда дочери.-- Отчего ты такъ увѣрена, что никогда его не полюбишь!
   -- Оттого,-- отвѣтила прежнимъ рѣшительнымъ голосомъ Эсѳирь,-- что я люблю уже и люблю другаго...
   -- Другаго? Кого-же?...
   -- Леонида Михайловича Наумова!...
   M-me Местрегеръ отшатнулась отъ дочери. Глаза ея затуманились, и голова закружилась. То, что она услыхала, было такъ невѣроятно, такъ дико, что она потеряла способность думать, соображать. Помутившимися глазами она уставилась на дочь и хотя глядѣла на нее въ упоръ неподвижнымъ взглядомъ, не видѣла ея, не чувствовала ея присутствія. Испугалась и Эсѳирь отъ дѣйствія своихъ словъ на мать. Она бросилась къ ней, обхватила руками ея шею, стала ее цѣловать и, лаская ее, словно ребенка, умоляла успокоиться, прійти въ себя.
   -- Мама, мамочка,-- лепетала испуганная Эсѳирь,-- не смотри на меня такъ страшно, успокойся... Ради Бога успокойся... И она продолжала ласкать ее и цѣловать.
   Но вотъ m-me Местрегеръ глубоко вздохнула и начала приходить въ себя.
   -- Повтори мнѣ, что ты сказала,-- произнесла она печально.
   -- Послѣ, послѣ, мамочка, когда ты совсѣмъ успокоишься,-- отвѣтила Эсѳирь, стараясь удваивать свои ласки.-- Мы еще успѣемъ поговорить...
   Вдругъ m-me Местрегеръ встрепенулась, отстранила отъ себя дочь и властно произнесла:
   -- Повтори свои слова!... Скажи мнѣ еще разъ: кого ты тюбишь?...
   Мать и дочь опять встрѣтились взглядомъ, и обѣ онѣ прочли въ глазахъ другъ друга настойчивость и рѣшимость.
   -- Я люблю Леонида Михайловича Наумова!-- твердо произнесла Эсѳирь.
   -- "Гоя"?...-- словно прогремѣлъ въ отвѣтъ голосъ m-me Местрегеръ.
   -- Да, "гоя"...
   -- И тебѣ не стыдно признаваться въ этомъ мнѣ, своей матери?...
   -- Вы сами требовали моей откровенности... Вы сами вынудили у меня признаніе...
   -- Но чѣмъ плѣнилъ тебя этотъ иновѣрецъ?
   -- Тѣмъ-же, чѣмъ и васъ!... Развѣ вы не говорили всегда, что лучше его въ нашемъ городѣ человѣка нѣтъ? Что характеръ его возвышенный, что онъ добръ, какъ ангелъ, что онъ уменъ, что онъ благороденъ!... Развѣ ты сама мнѣ этого не говорила тысячу разъ?
   -- О горе мнѣ, горе!...-- m-me Местрегеръ всплеснула руками.-- Я это говорила на свою собственную гибель!... О Эсѳирь,-- вдругъ опустилась она предъ дочерью на колѣни.-- О, мое единственное, любимое дитя!... Откажись отъ него!... Забудь его!... Вѣдь онъ не нашъ!.. Онъ чужой, чужой!...
   -- Не могу...
   -- Ты не можешь отказаться отъ "гоя"?... Такъ пеняй на себя, мерзкая девченка!... Сейчасъ пойду къ отцу, къ бабушкѣ, разскажу имъ все!... Они заставятъ тебя отъ него отказаться...
   И m-me Местрегеръ поднялась съ пола и стремительно направилась къ дверямъ.
   -- Остановись, мама!...-- раздался умоляющій голосъ. Эсѳири.
   Она догнала мать, крѣпко уцѣпилась за ея платье и чуть слышно, надъ самымъ ея ухомъ, прошептала:
   -- Неужели ты хочешь, чтобъ я умерла?...
   М-me Местрегеръ посмотрѣла на дочь, и весь ея гнѣвъ, вся ея энергія пропали. Ея любимая дочь стояла предъ ней съ поникшей головой, словно къ смерти приговоренная. Губы Эсѳири дрожали, на лицѣ не было кровинки, а ея чудные глаза смотрѣли на мать съ такой мольбой, что у m-me Местрегеръ навернулись слезы отъ жалости. "Да,-- промелькнуло въ головѣ Реввеки,-- если я ее выдамъ, ни свекровь, ни мужъ не пожалѣютъ ея. Съ нею поступятъ строго, и она не выдержитъ мученій и умретъ"... Добрая, легкомысленная женщина не могла сладить съ своими мыслями. Съ одной стороны, ее обуялъ страхъ: если она все скроетъ, мужъ и свекровь выльютъ свой гнѣвъ и на нее, когда все обнаружится: ее вмѣстѣ съ дочерью сживутъ со свѣта. А что они будутъ безпощадны -- это она хорошо знала. Съ другой стороны, она втайнѣ не могла не сочувствовать дочери. М-me Местрегеръ по натурѣ своей не могла быть истой еврейкой, и фанатизмъ былъ ей чуждъ, и если она исполняла обряды, предписываемые религіей, то она это дѣлала подъ давленіемъ окружающаго и по привычкѣ. До религіи ей въ сущности не было никакого дѣла. И вотъ страхъ предъ свекровью и мужемъ и тайное сочувствіе любимой дочери, которой грозитъ великая опасность, боролись въ ней. Мать побѣдила въ ней трусливую женщину. "Будь, что будетъ,-- рѣшила она,-- но я не выдамъ имъ мое любимое дитя на съѣденіе"... Глаза ея сверкнули ненавистью, но ненависть эта не относилась къ Эсѳири, а къ тѣмъ, которые стояли на дорогѣ счастья ея дочери.
   -- Я защищу тебя отъ нихъ... отъ всего свѣта! Дорогое, милое дитя мое!...
   И какъ это свойственно людямъ, привыкшимъ всю жизнь подчиняться чужой волѣ и жить чужимъ умомъ, выходя изъ зависимости и почувствовавъ себя освобожденными, непремѣнно тотчасъ-же хотятъ реально, фактически удостовѣриться, что они дѣйствительно пріобрѣли самостоятельность, m-me Местрегеръ тоже почувствовала настоятельную потребность самой себѣ немедленно доказать, что можетъ дѣйствовать на свой собственный страхъ и рискъ, не руководствуясь больше умомъ и волей мужа и свекрови. Она почувствовала въ себѣ достаточно силы, чтобы сбросить съ себя въ теченіе многихъ лѣтъ тяготѣвшее надъ нею ненавитсное иго и смѣло идти на встрѣчу опасностямъ.
   -- Я защищу тебя отъ нихъ, отъ всего свѣта!...-- повторила она, воодушевляясь.-- Если я всю жизнь была пѣшкой въ рукахъ мужа и свекрови, то теперь -- баста... Не желаю больше имъ подчиняться... Не желаю больше служить игрушкой для нихъ!... Я мать!... Я хочу, я жажду, чтобы ты, мое дитя, была счастлива! О Эсѳирь!...-- Она обняла дочь и задыхающимся голосомъ, поспѣшно, глотая слова, продолжала:-- Развѣ я не вижу, какъ уныла, безотрадна жизнь еврейки въ семьѣ... Развѣ мужъ-еврей можетъ любить... Развѣ твой отецъ приблизилъ меня къ себѣ?.. Была я ему совѣтницей, другомъ?... Не жертвовалъ-ли онъ моимъ счастьемъ и даже спокойствіемъ для своей злой матери?... Развѣ онъ не отнялъ у меня сына?...
   Усадивъ дочь и усаживаясь съ нею рядомъ, m-me Местрегеръ, перебивая свою рѣчь поцѣлуями, долго продолжала свои жалобы на мужа, на свекровь и на ненавистный ей семейный режимъ, отъ котораго страдала всю жизнь. Все, что накопилось на душѣ ея въ теченіе десятковъ лѣтъ, неудержимо вылилось наружу, и чѣмъ больше она говорила, тѣмъ больше вырисовывалось предъ ней прошлое, и тѣмъ больше духъ возмущенія, обиды и злобы обуялъ ее.
   -- Ты должна быть счастлива! Я такъ хочу!...-- за, кончила она свои жалобы съ упрямою рѣшимостью.
   -- Значитъ, ты ничего не имѣешь противъ любви моей къ иновѣрцу? И даже, если захочу перемѣнить религію, ты тоже не будешь противъ?-- спросила Эсѳирь, заглядывая ей въ лицо.
   -- Религія?... Религія...-- какъ-бы въ раздумьи дважды повторила m-me Местрегеръ.-- Да, конечно, это трашно перемѣнить религію... Нашъ грозный, безпощадный Богъ будетъ мстить... Вдругъ она тряхнула рѣрѣшительно головой и продолжала съ прежнимъ увлеченіемъ:-- Что намъ, женщинамъ, за дѣло до религіи!... Мы существа слабыя, подчиненныя... Въ библіи прямо сказано: "да прилѣпится она къ нему"... Значитъ, къ кому мы прилѣпляемся -- тотъ нашъ руководитель, и ему мы должны подчиняться и слѣдовать его указаніямъ... Ха, ха, ха... вдругъ засмѣялась она.-- Какой неудачный текстъ подобрала: сама иду противъ мужа и говорю о томъ, что слѣдуетъ къ нему прилѣпляться... Но это надо понимать такъ: если ты прилѣпилась къ нему, то-есть полюбила, то слѣдуй во всемъ его указаніямъ и будь ему покорной и вѣрной женой...
   -- О мама,-- перебила ее Эсѳирь.-- Какая ты умница!... Какая ты хорошая и если-бъ ты знала, какъ я люблю тебя...
   -- Знаю, знаю, дѣточка... Не бабушку же любить тебѣ... Я вѣдь мать тебѣ, я родила тебя...
   

XI.

   Ребъ Пинхосъ Местрегеръ переживалъ тревожный моментъ и очень волновался, хотя по наружности замѣтить этого нельзя было. Тѣмъ болѣе ему было удобно скрыть отъ всѣхъ свое внутреннее безпокойство, что въ этотъ вечеръ былъ назначенъ въ его домѣ балъ по случаю помолвки Эсѳири съ сыномъ Брайнеса. Еслибъ что и замѣтили по его лицу, то приписали бы его волненіе радостному безпокойству отца за участь нѣжно любимой дочери. Такимъ образомъ, у ребъ Пинхоса былъ наготовѣ отвѣтъ на случай, еслибъ его волненіе обнаружилось, и кто либо присталъ съ разспросами. Но этого не случилось: ребъ Пинхосъ умѣлъ владѣть собой. Что же волновало ребъ Пинхоса и отравляло ему радость предстоящаго торжества? Конечно, не будущность дочери, за которую онъ былъ вполнѣ спокоенъ. Вѣдь она выходитъ за единственнаго сына милліонера Брайнеса и сама будетъ милліонершей; какое же можетъ быть большее счастье? Меньше всего онъ думалъ въ этотъ вечеръ о дочери, судьба которой такъ счастливо устроилась. Онъ всецѣло былъ поглощенъ дѣлами, которыя его не веселили. Съ того памятнаго послѣ-обѣда, когда онъ такъ выгодно просваталъ дочь и смѣло принялъ вызовъ Брайнеса по поводу предстоящихъ торговъ, прошло пять дней. Ребъ Пинхосъ все время слѣдилъ за своимъ будущимъ родственникомъ, стараясь въ тоже время ему противодѣйствовать. Сегодня увѣренность въ своей побѣдѣ надъ нимъ оставила его. Брайнесъ былъ принятъ генераломъ и остался у него болѣе получаса. Изъ этого ребъ Пинхосъ вывелъ заключеніе, что дѣло Брайнеса выгорѣло, и онъ получитъ приглашеніе къ торгамъ. Попробовалъ онъ во время обѣда поговорить о дѣлахъ съ Брайнесомъ, но послѣдній категорически заявилъ ему, что въ такой счастливый для него день, когда единственный сынъ его празднуетъ свою помолвку съ прекраснѣйшей изъ дочерей Израиля, онъ о дѣлахъ разговаривать не желаетъ.
   -- Сегодняшній день я считаю величайшимъ праздникомъ моей жизни, а въ праздникъ приличествуетъ развѣ о дѣлахъ разговаривать? Сами знаете, сказано: "чти праздники, Израиль"...
   -- Ваша набожность не помѣшала вамъ, однако, быть сегодня у генерала...
   -- Ну, да, я былъ у него съ визитомъ. На то и праздникъ, чтобы дѣлать визиты...
   -- Но дѣлахъ вы съ нимъ не говорили? Такъ я вамъ и повѣрю...
   -- И не вѣрьте. Я васъ объ этомъ не прошу,-- отрѣзалъ Брайнесъ и заговорилъ о другомъ.
   Пробовалъ ребъ Пинхосъ заманить послѣ обѣда въ свой кабинетъ жениха, чтобы отъ него вывѣдать, въ какомъ положеніи находится дѣло отца въ инженерномъ округѣ, но и тутъ потерпѣлъ фіаско. Женихъ былъ очень сдержанъ и заявилъ ему, что въ дѣла отца не вмѣшивается, что у него своя сфера дѣятельности, а у отца -- своя, что у нихъ существуетъ условіе другъ другу не мѣшать.
   -- Я завѣдываю исключительно дѣлами нашей банкирской конторы, а о подрядахъ отца понятія не имѣю. Это и не мой фахъ, и я этимъ совсѣмъ не интересуюсь...
   -- Какъ вы можете это говорить? У васъ милліонные подряды, и вы ими не интересуетесь? Развѣ это возможно? Придется же вамъ когда нибудь (никто не вѣченъ) самимъ ими заниматься...
   -- Конечно, придется,-- согласился женихъ.-- Ну, такъ чтожъ? Тогда и займусь?..
   -- Но для этого надо къ этимъ дѣламъ привыкнуть, изучать ихъ...
   -- Э,-- перебилъ его женихъ,-- не боги же горшки лѣпятъ... Понадобится -- лицомъ въ грязь не ударимъ.
   Такъ и не добился ничего ребъ Пинхосъ и отъ жениха. Тѣмъ не менѣе, обругавъ въ душѣ будущаго мужа своей дочери "продувной шельмой", онъ остался доволенъ его дѣловитостью. "Такъ еще молодъ и такъ уменъ и практиченъ,-- мысленно подумалъ онъ.-- О, онъ превзойдетъ отца и умножитъ его богатство! Моя дѣвочка родилась подъ счастливой звѣздой, если ей достался такой выдающійся женихъ! Конечно,-- продолжалъ онъ думать,-- на этотъ разъ мнѣ было бы гораздо выгоднѣе, еслибъ онъ оказался менѣе умнымъ и менѣе практичнымъ, и мнѣ удалось бы вывѣдать отъ него то, что мнѣ нужно...? Онъ глубоко вздохнулъ и весь ушелъ въ свои думы.
   -- Надо принять рѣшительныя мѣры!.. На полдорогѣ оставаться нельзя!..-- Ребъ Пинхосъ тряхнулъ головой, видимо стараясь ободриться.-- Да, рѣшительныя мѣры, тѣмъ болѣе, когда отъ этого никто не пострадаетъ, никому не будетъ убытка...
   Ребъ Пинхосъ посмотрѣлъ на часы. Было 7 безъ десяти минутъ. Онъ позвонилъ.
   -- Позови ко мнѣ m-me. Скажи, чтобъ пришла немедленно!-- приказалъ онъ появившемуся слугѣ.
   Когда Реввека пришла, мужъ встрѣтилъ ее съ напускною веселостью.
   -- Хорошій день далъ Богъ... Давно мы съ тобой ждали этого дня, а вотъ и дождались... Ты рада, жена?.. Ну, конечно... Какъ же не радоваться, когда Господь далъ такъ счастливо устроить дочь... Ну, садись... Потолкуемъ...
   М-me Местрегеръ искоса посмотрѣла на мужа, удивленная его многословіемъ.
   -- Садись же, Ривочка; надо мнѣ съ тобой поговорить...
   -- Развѣ время теперь? Скоро гости съѣдутся, а у меня еще не все готово...
   -- Богъ съ ними, съ гостями... У меня дѣло важное...
   М-me Местрегеръ насторожилась. Ей вдругъ стало страшно. А что, если преждевременно обнаружилось, о чемъ замышляла Эсѳирь, и объ ея участіи въ этомъ замыслѣ? Со страхомъ посмотрѣла она на мужа въ упоръ, но въ его близорукихъ глазахъ она прочла одно только безпокойство, но не гнѣвъ.
   -- Что же ты не садишься -- произнесъ между тѣмъ ребъ Пинхосъ, и въ голосѣ его послышалось нетерпѣніе.-- Знаешь, не люблю повторять по нѣсколько разъ одно и то же... Вотъ тутъ и садись.-- Онъ указалъ на стулъ рядомъ съ собой.-- Садись, и поговоримъ серьезно...
   -- Я слушаю тебя,-- проговорила m-me Местрегеръ, усаживаясь на указанное мѣсто.
   Ребъ Пинхосъ дотронулся рукой до колѣна жены, пытливо посмотрѣлъ ей въ лицо, какъ-то весь насупился и не безъ видимаго усилія заговорилъ:
   -- Ривочка, а вѣдь дѣла скверны... Брайнесъ настоящій разбойникъ... Онъ меня нищимъ сдѣлаетъ...
   -- Чѣмъ же я могу помочь?.. безучастно перебила m-me Местрегеръ.
   -- Объ этомъ надо подумать весьма много...
   Ребъ Пинхосъ чувствовалъ себя неловко. Призывая жену, онъ зналъ, какое дать ей порученіе, но ему трудно было придумать, въ какой формѣ это сдѣлать. Порученіе было изъ ряду вонъ выходящее, "деликатное", какъ мысленно назвалъ его ребъ Пинхосъ, и передать его просто, безъ предисловія, онъ считалъ невозможнымъ.
   -- Зачѣмъ Богъ далъ человѣку жену? Въ Библіи прямо сказано: "и да будетъ она ему помощницей...". Жена должна помогать мужу... Мужъ и жена составляютъ одно, ибо тоже сказано: "да прилѣпится она къ нему...". И какъ хорошо это сказано въ святой Торѣ... Помнишь, тоже: "Не хорошо человѣку быть одному...". Сколько мудрости въ этихъ святыхъ словахъ...
   М-me Местрегеръ впилась глазами въ мужа. Она рѣшительно недоумѣвала. Никогда онъ съ нею такъ не разговаривалъ. Онъ больше ей всегда приказывалъ поступать, какъ считалъ нужнымъ, и серьезныхъ порученій никогда ей не давалъ. Если случалось, онъ и приласкаетъ ее, то дѣлалъ это всегда или высокомѣрно, властно, или шутливо, пренебрежительно. Во всякомъ случаѣ въ его отношеніяхъ къ ней чувствовалось всегда, что онъ къ ней снисходитъ, но никоимъ образомъ не считаетъ ее себѣ равной. И вотъ онъ заговорилъ съ ней такъ необычно. Что бы это могло значитъ Во всякомъ случаѣ, онъ не подкупилъ ее своей искательностью, а лишь только возбудилъ ея любопытство и заставилъ насторожиться.
   -- Что же ты все молчишь, Регвека?
   -- А что я должна говорить?.. Ты не любишь, чтобы тебя перебивали... И что я могу тебѣ сказать?
   -- Да, конечно, что ты можешь мнѣ сказать?..
   Ребъ Пинхосъ сердито нахмурилъ лобъ и весь выпрямился. "Зачѣмъ я тяну эту канитель? Съ кѣмъ я церемонюсь? Съ собственной женой!.. Какъ это глупо... Я прикажу, и она исполнитъ все въ точности... Зачѣмъ трачу свое и ея время на глупыя слова?"...
   Онъ поднялся съ мѣста и обычнымъ, властнымъ голосомъ, которымъ всегда разговаривалъ съ женой, произнесъ:
   -- Сегодня, на "тноимъ" (помолвкѣ) у насъ будетъ Наумовъ, я его пригласилъ. Такъ передай Эсѳири, чтобы она упросила его разстроить планы Брайнеса... Чтобы она взяла съ него слово, что онъ не допуститъ, чтобъ Брайнесъ получилъ приглашеніе на торги... Сдѣлай это, жена... Такова моя воля!...
   Реввека подобнаго порученія не ожидала и установилась на мужа съ широко открытыми глазами.
   -- Развѣ можно дать Эсѳири подобное порученіе?-- произнесла она чуть слышно.
   -- Я приказываю, значитъ -- можно! Скажи ей, дѣло не шуточное!... Отъ него зависитъ все мое благосостояніе... Если нужно будетъ,-- понизилъ онъ голосъ до шепота,-- если нужно будетъ, пускай она скажетъ ему, что очень его любитъ... Она можетъ его и поцѣловать.
   -- Она ему это скажетъ!..-- Она его поцѣлуетъ!..-- вся фигура m-me Местрегеръ преобразилась: она гнѣвно подняла голову, глаза ея засверкали злобой, и въ голосѣ ея послышались ненависть и презрѣніе.-- Она все сдѣлаетъ по твоему приказанію!.. Даю тебѣ слово объ этомъ постараться!..
   Еслибъ въ этотъ моментъ ребъ Пинхосъ посмотрѣлъ на всегда ему покорную, тихую жену свою, ему бы стало страшно. Но онъ такъ былъ радъ кажущейся ему ея покорности, что даже не обратилъ никакого вниманія на ея голосъ, возвысившійся до крика.
   -- И прекрасно,-- проговорилъ онъ съ самодовольной улыбкой, вздохнувъ полной грудью, словно свалилась съ него многопудовая тяжесть.-- И прекрасно, Ривочка. Я всегда зналъ, ты у меня жена хорошая, покорная... Ты именно такая женщина, о которой говорилъ псалмопѣвецъ, "Ейшишъ хаилъ ми імцо вырохокъ мипнинимъ михро" (кто найдетъ хорошую жену? ибо пріобрѣтеніе таковой дороже рѣдчайшихъ камней)...
   М-me Местрегеръ между тѣмъ спохватилась, что чуть не выдала дочь и себя своимъ гнѣвомъ, и сдѣлала надъ собой невѣроятное усиліе, чтобы казаться спокойной.
   -- Все это хорошо,-- произнесла она искусственно дѣловито,-- но ты забываешь, Пинхосъ, что твоя мать непремѣнно помѣшаетъ Эсѳири переговорить съ Наумовымъ наединѣ... Послѣдніе дни она слѣдитъ за мной и Эсѳирью неотступно, какъ тѣнь... Словно мы собираемся совершить преступленіе...
   М-me Местрегеръ усмѣхнулась и посмотрѣла на мужа.
   -- Объ этомъ не безпокойся... Мать я на этотъ разъ ограничу, и она помѣхой моимъ планамъ не будетъ... Дѣло слишкомъ крупное, и я не позволю ей мнѣ его испортить... А на тебя, Ривочка, я надѣюсь, крѣпко надѣюсь... Ну, иди, дорогая, приготовляйся къ пріему гостей... Я тебя больше не задерживаю...
   

XII.

   Съѣздъ гостей начался рано, и къ девяти часамъ вечера вся квартира Местрегеровъ была настолько переполнена, что уже чувствовалась тѣснота и даже давка. А гости все еще продолжали прибывать. Гости евреи были одѣты по праздничному, въ черномъ, а еврейки -- въ свѣтлыхъ платьяхъ. Нѣкоторые молодые евреи появились даже во фракахъ. Центромъ для любопытства служили главнымъ образомъ Брайнесъ и его сынъ. Всякій гость и всякая гостья, при входѣ, стремились прежде всего увидѣть знаменитаго "гвира" и его единственнаго наслѣдника. Съ трепетнымъ любопытствомъ приближался всякій къ Брайнесу и почтительно приносилъ ему свои поздравленія. На реба Пинхоса, его жену и даже на невѣсту никто не обращалъ вниманія: все было сосредоточено на Брайнесѣ и его сынѣ. И не удивительно: въ городѣ было много богатыхъ евреевъ, но милліонеровъ между ними не было ни одного, и каждому и каждой захотѣлось поближе посмотрѣть на милліонера! Брайнесъ зналъ своихъ единовѣрцевъ и чувствовалъ, что царитъ надъ всей этой собравшейся толпой, готовой пасть ницъ предъ его милліонами. Его это веселило и доставяло ему большое удовольствіе. Онъ былъ весьма милъ и любезенъ со всѣми, а нѣкоторыхъ особенно отличилъ. Но это не помѣшало ему все-таки сохранить свое достоинство и быть величественнымъ. Совершенно иначе держался сынъ Брайнеса. Онъ свысока оглядывалъ подходившихъ къ нему съ поздравленіями евреевъ и на ихъ униженные поклоны презрительно улыбался имъ въ отвѣтъ. Холодомъ вѣяло отъ всей его молодой еще фигуры. Ему было не больше 26 лѣтъ, но измятое лицо его уже носило на себѣ слѣды пресыщенія. Высокаго роста, чрезвычайно худой, съ длинной шеей и маленькой головкой, которую держалъ прямо,-- онъ всей своей фигурой напоминалъ восклицательный знакъ. Носъ его былъ очень длиненъ и къ концу немного искривленъ и приплюснутъ: казалось, что онъ искусственно придѣланъ къ его маленькому круглому лицу. Рыжіе, непокорные волосы его, коротко остриженные, торчали ежикомъ на головѣ, а маленькіе, сѣрые глазки изъ-подъ рыжихъ же бровей смотрѣли тускло, безъ всякаго выраженія. Но что составляло гордость наслѣдника милліоновъ -- это его руки, которыя были дѣйствительно красивы: удивительно бѣлыя, съ длинными, выхоленными пальцами, украшенными множествомъ колецъ,-- онъ держалъ ихъ постоянно такъ, чтобы ихъ замѣтили. Одѣтъ былъ Михаилъ Аркадьевичъ (такъ звали жениха) во фракѣ, отчего фигура его еще больше выдавалась своей худобой. Видъ у него былъ скучающій. Неизвѣстно: дѣйствительно ли ему было скучно, или же онъ притворился, чтобы придать себѣ побольше важности въ глазахъ окружающихъ. Слѣдя за сыномъ, Брайнесъ-отецъ остался недоволенъ.
   -- Что ты на себя много важности напускаешь, Михаилъ?-- шепнулъ онъ ему.-- Будь внимательнѣе къ гостямъ. Нельзя такъ пренебрегать единовѣрцами...
   -- Какое мнѣ до нихъ дѣло?-- высокомѣрно отвѣтилъ сынъ.
   -- Разумѣется, тебѣ до нихъ никакого дѣла нѣтъ, но имъ есть дѣло до тебя: они явились поглядѣть на тебя, моего наслѣдника, и ты долженъ быть съ ними любезнѣе: они твои гости...
   -- Я за ними не посылалъ...
   -- Но ты долженъ это сдѣлать для меня... Я такъ хочу!.. Въ голосѣ Брайнеса-стца послышалась настойчивость.-- Михаилъ! не серди меня... И тутъ же онъ болѣе мягко прибавилъ:-- Сдѣлай это для отца Эсѳири, который выростилъ для тебя такую прелестную дочь...
   Въ тусклыхъ глазахъ Михаила какъ будто что-то блеснуло.
   -- Постараюсь понравиться твоимъ жидамъ,-- произнесъ онъ съ усмѣшкой.
   -- Тише!.. Тебя могутъ услышать!-- съ тревогой произнесъ Брайнесъ-отецъ.-- Ты скандала хочешь, что ли?
   Михаилъ опять усмѣхнулся и проговорилъ: -- Посмѣютъ они скандалъ сдѣлать, эти жиды...
   Странныя отношенія существовали между отцомъ и сыномъ. Брайнесъ любилъ свое единственное дѣтище, но уже давно потерялъ всякое вліяніе на сына. Юдофобство Михаила служило для его отца источникомъ постояннаго смущенія и горя. Михаилъ былъ единственнымъ сыномъ, и отецъ въ немъ души не чаялъ. Всѣ его желанія и даже капризы исполнялись безпрекословно. Къ его услугамъ былъ цѣлый штатъ учителей и воспитателей. Для своего наслѣдника Брайнесъ ничего не жалѣлъ. Привыкнувъ въ домѣ отца къ постоянному поклоненію передъ своей особой, Михаилъ съ самаго дѣтства отличался заносчивостью. Поступивъ въ гимназію, онъ съ его характеромъ не могъ пріобрѣсти любви товарищей, которые возненавидѣли его за высокомѣріе и чванство. Скоро за нимъ утвердилась тамъ кличка "жидъ". Эта ненавистная кличка сопровождала его вплоть до самаго окончанія курса. И вотъ, когда онъ выросъ, то сталъ мстить своимъ единовѣрцамъ за обиды, претерпѣнныя въ гимназіи отъ товарищей: онъ сталъ юдофобомъ въ гораздо большей степени, чѣмъ всякій убѣжденный юдофобъ-христіанинъ. При этомъ одинаково ненавидѣлъ, какъ культурныхъ, такъ и некультурныхъ евреевъ. Всей душей онъ стремился войти полноправнымъ членомъ въ христіанское общество и старался во всемъ походить на христіанъ и подражать имъ, хотя въ душѣ ненавидѣлъ и ихъ. Погрузившись въ дѣла отца, онъ весь ушелъ въ наживу и, не смотря на свои молодые годы, уже считался выдающимся дѣльцомъ. Все свое свободное время онъ отдавалъ наслажденіямъ: о его кутежахъ, лошадяхъ и любовницахъ говорилъ весь Петербургъ. Сорить деньгами было его страстью, и онъ бросалъ десятки тысячъ, лишь бы заставить говорить о себѣ... Старый Брайнесъ слѣдилъ за поведеніемъ сына съ великимъ сокрушеніемъ. Попытки его направить сына на путь истины успѣха не имѣли. Сынъ выказывалъ ему не только непокорность, но и явное пренебреженіе. На упреки отца онъ обыкновенно отвѣчалъ:
   -- Не съ жидами же мнѣ возиться и жить по-жидовски... Работаю много, наживаю гораздо больше твоего и имѣю право тратить частицу заработка по своему усмотрѣнію... Дѣло отъ этого не страдаетъ.
   Это была правда: Михаилъ въ своей конторѣ работалъ больше всѣхъ, и дѣло у него дѣйствительно не страдало. При такомъ положеніи дѣлъ старый Брайнесъ видѣлъ спасеніе сына въ женитьбѣ. "Женится -- перемѣнится", думалъ онъ: въ особенности, когда у самого пойдутъ дѣти. Но сколько до сихъ поръ ни предлагали ему невѣстъ, ни одна не пришлась ему по вкусу. Отъ каждой изъ нихъ, по его выраженію, пахло жидовкой.
   -- Не на христіанкѣ же тебѣ жениться, чтобы при первомъ удобномъ случаѣ обозвала тебя жидомъ,-- зло замѣчалъ ему отецъ почти послѣ каждаго отказа отъ той или другой невѣсты-еврейки...
   -- Къ сожалѣнію, это вѣрно, а то непремѣнно бы женился на христіанкѣ,-- было всегда неизмѣннымъ отвѣтомъ сына.
   Старый Брайнесъ зналъ, что дѣйствительно его сына удерживало отъ перехода въ христіанство и женитьбы на христіанкѣ только страшное самолюбіе и боязнь, что будущая жена будетъ смотрѣть на него, какъ на жида. Разумѣется, ему это было непріятно, но въ то же время это его успокоивало, ибо вселило въ немъ увѣренность, что никогда сынъ его формально не измѣнитъ еврейству. При этомъ, онъ не отчаявался найти ему такую жену еврейку, которая придется ему по вкусу, и тогда, пожалуй, Михаилъ перемѣнится и перестанетъ быть юдофобомъ.
   Когда старый Брайнесъ увидѣлъ въ первый разъ Эсѳирь, онъ догадался, что она не можетъ не понравиться его сыну. И такъ какъ ко всѣхъ прочихъ отношеніяхъ она была вполнѣ подходящая для него партія, то, не задумываясь долго, уговорился съ ея отцомъ и немедленно вытребовалъ сына. Дѣйствительно, Михаилъ пораженъ былъ красотою Эсѳири и, къ великой радости отца, далъ свое согласіе на бракъ.
   

XIII.

   -- Не пора ли приступить къ "тноимъ" (обрученію) и "мекаболъ киніонъ" (совершенію сдѣлки)?-- обратился къ Брайнесу ребъ Пинхосъ.-- Десятый часъ, а женихъ желаетъ, чтобы религіозная церемонія была окончена до появленія гостей-христіанъ...
   -- Это вы дѣло говорите... Зачѣмъ намъ христіане при совершеніи религіознаго обряда?-- согласился Брайнесъ.-- Прикажите приступить...
   Чрезъ нѣсколько минутъ появился среди гостей кагальный "шамесъ" (служитель) и зычно крикнулъ:
   -- "Рабонимъ (раввины) и "даіонимъ" (судьи) ждутъ!.. Пора приступить къ "тноимъ"!..
   Всѣ гости устремились въ комнату, гдѣ засѣдали раввины и судьи, и гдѣ все уже было приготовлено для религіознаго обряда. За большимъ столомъ, на почетномъ мѣстѣ возсѣдалъ главный раввинъ города, ребъ Герцеле. Это былъ древній, полуслѣпой старикъ, съ длинной сѣдой бородой и длинными рѣсницами. Голова его тряслась отъ старости. Съ обѣихъ его сторонъ сидѣли по два раввина помоложе; за раввинами засѣдали судьи. Сзади кресла стараго раввина сталъ кагальный "шамесъ". Онъ благоговѣно наклонилъ голову и приставилъ ладони рукъ, въ видѣ рупоровъ, къ ушамъ, чтобы не проронить ни одного слова, когда старый рабби заговоритъ.
   -- Гдѣ же женихъ?..-- шамкая произнесъ ребъ Герцеле, когда вся комната наполнилась народомъ.
   -- Вотъ онъ... предъ вами, рабби...-- произнесли одновременно ребъ Пинхосъ и Брайнесъ, подводя Михаила къ старику.
   Раввинъ устремилъ на него тусклый взглядъ, долго и упорно разсматривалъ его и чуть слышно, такъ что одинъ "шамесъ", благодаря своимъ искусственнымъ рупорамъ, могъ разобрать его слова, произнесъ:
   -- И это еврей, прости Господи!.. Грѣхи, грѣхи!..-- Онъ поникъ головой, болѣзненно вздохнулъ и, обратившись къ раввину, который сидѣлъ по правой сторонѣ отъ него, прошамкалъ:
   -- Рабби Шабсай!.. Старъ я... дряхлъ... Трудно мнѣ руководить обрядомъ... Берите на себя эту "мицве" (святую обязанность)!..
   Въ средѣ столпившихся гостей произошло движеніе. Изъ груди старой Годе вырвался болѣзненный крикъ, словно ее рѣзнули по живому мѣсту. Всѣ поняли, что старый, чтимый рабби не то что не можетъ, а не желаетъ руководить обрядомъ, такъ какъ женихъ показался ему подозрительнымъ евреемъ. Ребъ Пинхосъ поблѣднѣлъ и боялся поднять голову, чтобы не встрѣтиться съ взглядомъ матери, поблѣднѣлъ и старый Брайнесъ отъ обиды. Виновникъ же всей этой суматохи, молодой Брайнесъ смѣрилъ стараго раввина наглымъ взглядомъ, а на губахъ его появилась саркастическая улыбка, и тѣмъ же наглымъ взглядомъ обвелъ онъ гостей; такъ и казалось, что вотъ-вотъ съ устъ его сорвется его любимое слово "жиды". Слѣдившій за сыномъ, старый Брайнесъ поспѣшилъ шепнуть ему на ухо: "Ради Бога, не срами меня не увеличивай скандала".
   Ребъ Шабсай между тѣмъ поднялся съ мѣста, чтобы исполнить приказаніе рабби Герцеле, руководить обрядомъ, но старая Годе сдѣлала ему знакъ, чтобы не спѣшилъ, и, приблизившись къ рабби Герцеле, произнесла умоляющимъ голосомъ.
   -- Святой рабби! Рѣшеніе твое мудро и не мнѣ, преклоняющейся предъ святостью твоею, протестовать противъ рѣшенія твоего. Я и не протестую. Ты сказалъ, и быть такъ должно. Но, славный среди Израиля, рабби Герцеле! Всѣмъ извѣстно, какъ печешься ты о бѣдныхъ, какъ жаждешь и алчешь облегчить имъ ихъ участь... И вотъ, если ты сдѣлаешь надъ собой усиліе и будешь самъ руководить обрядомъ,-- я отдамъ тебѣ все мое состояніе для раздачи бѣднымъ... Заявляю объ этомъ при всѣхъ...
   -- Сейчасъ же, при жизни вы все отдадите?-- перебилъ ее ребъ Шабсай, и глаза его разгорѣлись.
   -- Хоть завтра... Мои сынъ не нуждается въ наслѣдствѣ, а мнѣ оно на что..
   -- А я обязываюсь построить новый флигель въ "талмудъ-торѣ" (учебное заведеніе для бѣдныхъ),-- проговорилъ ребъ Пинхосъ.
   -- Я же внесу сейчасъ тысячу рублей для бѣдныхъ,-- подхватилъ Брайнесъ отецъ.
   Наступила довольно продолжительная тишина. Всѣ взоры устремились на рабби Герцеле.
   -- Не могу... Старъ я... дряхлъ...-- произнесъ, наконецъ, рабби Герцеле.
   -- Но, рабби,-- перебилъ его ребъ Шабсай.-- Святой рабби, вѣдь тутъ предлагаютъ цѣлое богатство на добрыя дѣла... Шутка-ли: все состояніе почтеннѣйшей Годе, которое на худой конецъ составитъ сумму въ нѣсколько сотъ рублей; новый флигель для "талмудъ-торы" обойдется ребъ Пинхосу тоже въ добрую копѣйку и, наконецъ, тысячу рублей наличными... Сколько сиротъ еврейскихъ можно накормить на эти деньги, сколько несчастныхъ вдовъ можно одѣть и обуть!.. Отъ такихъ щедрыхъ даровъ вы, святой рабби, не должны отказываться, не имѣете права!...
   Ребъ Шабсай говорилъ горячо и убѣдительно, а послѣднія слова произнесъ съ особенной силой.
   Рабби Герцеле еще ниже опустилъ свою трясущуюся голову, закрылъ глаза и чуть слышно прошамкалъ: "Утѣшеніе и помощь придетъ къ Израилю изъ другаго мѣста"...
   Вдругъ рабби Герцеле всталъ, энергично выпрямился и внятно, отчеканивая каждое слово, продолжатъ:-- мнѣ, недостойному, вручилъ Ты, Богъ Адонай, Богъ-Цавоотъ. руководительство святой В--ской общиной.. По мѣрѣ слабыхъ силъ моихъ исполнялъ свои святыя обязанности и полустолѣтіе служилъ Тебѣ!.. Я денно и нощно пекся о врученномъ мнѣ Тобою стадѣ!.. Но Ты захотѣлъ, и мои старанія и труды на пути служенія Тебѣ не достигли цѣли... На моихъ глазахъ расшаталось зданіе... Ты сдѣлалъ меня свидѣтелемъ большихъ бѣдъ и великихъ несчастій!.. О горе мнѣ, горе!.. "Палъ Израиль и не поднимется больше!.." Погрязъ онъ въ порокахъ и не хочетъ больше знать Бога своего!.. Кто вы такіе..-- Рабби Герцеле энергичнымъ жестомъ указалъ на кучку молодыхъ евреевъ, одѣтыхъ во фракахъ.-- Кто вы такіе?.. Развѣ вы евреи?.. Гдѣ ваши бороды?.. Что это за хвосты торчатъ у васъ сзади?.. Я вижу какихъ-то переодѣтыхъ скомороховъ, но не вижу евреевъ!.. А ты,-- обратился онъ къ жениху,-- ты развѣ еврей?.. Когда ты приблизился ко мнѣ, своему раввину, я прочелъ въ очахъ твоихъ презрѣніе и ненависть!.. Гордо ты держалъ и держишь голову и, ослѣпленный ничтожнымъ могуществомъ своего богатства, не только не думаешь о Богѣ отцовъ своихъ, но даже презираешь Его!... Но я скажу тебѣ: твое богатство тлѣнъ; твое могущество -- ничтожно!.. Твои дворцы превратятся въ прахъ; твое имущество разсѣется какъ дымъ, и когда предстанешь ты предъ Богомъ своимъ,-- будешь голъ, безпомощенъ и нищъ!..
   -- Рабби, святой рабби,-- перебилъ ребъ Шабсай.-- Вѣдь мы въ частномъ домѣ. Насъ сюда пригласили на семейный праздникъ, на "тноимъ"; а вы вздумали читать здѣсь "дроше" (проповѣдь)... Для проповѣди мѣсто въ синагогѣ... Тамъ вы ее и говорите, а мы съ благоговѣніемъ будемъ ее слушать...
   Страдальческая улыбка промелькнула на лицѣ рабби Герцеле, и онъ какъ будто растерялся, но вдругъ лицо его стало суровѣе прежняго, и онъ съ гнѣвомъ произнесъ:
   -- Шабсай!.. Не смѣй больше перебивать меня!.. Когда твой рабби говоритъ, внимай и молчи!..
   Онъ перевелъ духъ и, собравшись съ силами, заговорилъ громче и выразительнѣе прежняго.
   -- Айзикъ! Я еще понимаю твоего сына. Онъ отвернулся отъ Бога, потому что никогда не зналъ Его, потому что ты, отецъ его, не постарался внушить ему, что Богъ существуетъ, что Онъ всемогущъ, что ему надо служить, что предъ нимъ надлежитъ трепетать!.. Но ты?.. Какъ могъ ты забыть Бога?!.. Я зналъ твоего отца Пейсаха... Это былъ праведный еврей. Въ своей бѣдности онъ былъ богаче тебя своими добродѣтелями!.. Онъ зналъ Бога, вѣрилъ въ него, трепеталъ предъ Нимъ?.. Его хоронили на общественный счетъ, что не помѣшало ему предстать предъ грознымъ Судіей на ряду съ праведными!.. Да живетъ на вѣки память среди Израиля о твоемъ отцѣ -- онъ былъ праведный еврей!.. Наслѣдовалъ ли ты добродѣтели своего отца? Я этого не вижу! Ты нажилъ милліоны! Ты живешь въ дворцахъ! Ты генералъ!.. Но скажи мнѣ, Айзикъ, гдѣ на тебѣ "целемъ Елогимъ" (отраженіе Божьяго образа)? Гдѣ твоя борода? Похожъ ли ты, сынъ Пейсаха, на еврея? Когда предстанешь ты предъ Предвѣчнымъ, что скажешь Ему въ свое оправданіе? Ты, знавшій Бога, но измѣнившій Ему?!.. Или тамъ, предъ престоломъ Его, какъ и здѣсь предо мною, ты предложишь частицу своего богатства, чтобы подкупить Бога, какъ хотѣлъ подкупить меня?.. Но вѣдь предъ Нимъ ты предстанешь такимъ же бѣднякомъ, какимъ явился на свѣтъ!.. Твоихъ богатствъ съ собой не возьмешь и Бога подкупать будетъ тебѣ нечѣмъ!.. Какъ и твой нищій отецъ, ты предстанешь предъ Нимъ въ "талетъ" (молитвенное одѣяніе) и "тахрихимъ" (саванъ), и другаго богатства у тебя не будетъ...
   Рабби Герцеле перевелъ духъ и, обращаясь къ ребъ Пинхосу, продолжалъ болѣе мягкимъ голосомъ -- И ты, потомокъ славнаго во Израилѣ рода Местрегеровъ!.. И ты, чьи предки изъ рода въ родъ занимались богоугоднымъ дѣломъ, жили скромно, тихо, какъ подобаетъ праведнымъ евреямъ, и добивались только царства небеснаго... И ты, Пинхосъ, забылъ Бога своего, совершаешь великій грѣхъ, выдавая свою единственную дочь за сына Айзика!... Если Богу угодно будетъ благословить этотъ бракъ потомствомъ, тѣмъ хуже для тебя: потомство это будетъ также не угодно Богу, какъ неугоденъ Ему избранный тобою для дочери женихъ!..
   -- Рабби, святой рабби,-- перебилъ ребъ Шабсай,-- вашими мудрыми словами вы не поможете... Вы себя только разстраиваете... Успокойтесь, рабби, прекратите вашу проповѣдь... Всѣ ждутъ: пора приступить къ обряду...
   -- Знаю, что трачу слова на вѣтеръ... О, горе мнѣ, горе!..-- голова ребъ Герцеле затряслась больше обыкновеннаго, и голосъ его задребезжалъ.-- Но я хотѣлъ имъ напомнить, что существуетъ Богъ! Что богатство и слава Израиля не въ земныхъ благахъ... Если не я имъ это скажу, кто имъ скажетъ? Если не я имъ это напомню, кто имъ это напомнитъ?.. Но я больше не могу.. Я старъ... я дряхлъ... Немощенъ я!.. О Боже, Боже Израиля, укрѣпи вѣру въ сынахъ своихъ...
   Рабби Герцеле вдругъ оборвалъ свою рѣчь и не сѣлъ, а упалъ въ кресло. Вся энергія его исчезла, и онъ опять обратился въ дряхлаго старца. Унылыя, миніатюрная фигурка его напоминала теперь обиженнаго ребенка.
   -- Я приступлю къ обряду, рабби,-- послѣ нѣкотораго молчанія, шепнулъ ему на ухо ребъ Шабсай.
   -- Къ обряду?.. Хорошо... Приступите къ обряду, а я не могу... Я старъ... Я дряхлъ... Я не могу...
   Силы, казалось, совершенно оставили старика, но вдругъ онъ опять поднялся съ кресла и капризно, точно ребенокъ, плаксиво произнесъ:
   -- Домой... Я хочу домой... Уведите меня домой...
   Ребъ Шабсай и "шамесъ" подхватили старика подъ руки и вывели изъ комнаты.
   

XIV.

   -- Вѣдь вы его хорошо знали!.. Фанатизмъ его извѣстенъ всѣму міру!.. Зачѣмъ вы пригласили этого изувѣра?!-- со злобой накинулся Брайнесъ на ребъ Пинхоса, лишь только рабби Герцеле съ провожатыми скрылись за двери.-- Развѣ можно было меня, Брайнеса, поставить въ такое положеніе!.
   -- Что же я могъ сдѣлать?..
   -- Надо было зажать ему ротъ!.. Выгнать его вонъ!..
   Но тутъ рядомъ съ ними очутилась старая Годе..
   -- Молчите, ребъ Айзикъ... Что вы говорите?.. Не смѣйте произносить такихъ словъ въ нашемъ домѣ... Рехнулись вы, что ли?.. Выгнать рабби!.. Зажать ему ротъ!.. Развѣ можно говорить такія слова?..
   -- Но такое оскорбленіе!.. Онъ осрамилъ насъ!..
   Старуха посмотрѣла на Брайнеса въ упоръ, глаза ихъ встрѣтились.
   -- Онъ вамъ, всѣмъ намъ, сказалъ правду!-- произнесла она рѣшительно и твердо.-- И да послужатъ его святыя слова всѣмъ намъ на пользу...
   -- Устами святаго рабби говорилъ Всевышній!.. послышался восторженный пискъ Натана.
   -- Молчи!-- крикнулъ на него ребъ Пинхосъ.
   Старая Годе любовно посмотрѣла на внука и примирительно произнесла:
   -- Отецъ не хочетъ, чтобъ ты говорилъ, ну, и молчи... Молчи внучекъ...
   Не успѣла старая Годе произнести послѣднія слова, какъ среди молчавшихъ до сихъ поръ гостей произошло сильное движеніе. Всѣ точно опомнились, пришли въ себя. Со всѣхъ сторонъ раздался шумъ и говоръ. Словно прорвалась плотина и бушующій, грозный потокъ, почувствовавъ просторъ, съ шумомъ и трескомъ, не подчиняясь больше удержу, разлился во всю свою мощную ширь.
   -- Это скандалъ!.. заорали въ одинъ голосъ фрачники, приступая къ ребъ Пинхосу.-- Это скандалъ!..
   -- Что вы "изъ-подъ себя" думаете?.. Что вы "изъ-подъ себя" воображаете?.. старался перекричать всѣхъ одинъ изъ нихъ.-- Мы азіаты какіе-нибудь?.. Дикари прошлаго столѣтія?.. Ошибаетесь!.. Да, ошибаетесь!.. Мы просвѣщенные люди, мы люди девятнадцатаго столѣтія...
   -- Мы люди девятнадцатаго столѣтія!.. поддержали крикомъ оратора окружающіе.
   -- И мы требуемъ удовлетворенія!..
   -- Требуемъ удовлетворенія!..
   -- Но, господа, господа!.. пытался заговорить ребъ Пинхосъ, но ему не дали продолжать.
   -- Разумѣется, мы господа, а не пархатые, длиннополые жиды!.. крикнулъ кю-то.
   -- Мы не пархатые, длиннополые жиды!..
   -- Вы не господа, а "трефняки" (употребляющіе "трефную", недозволенную пищу)!-- крикнулъ старый еврей.
   -- Га!.. Кто это говоритъ?.. Кто осмѣлился?!.
   -- Я!.. Я это сказалъ и повторяю: вы не господа,-- вы скверные евреи!..
   Старый еврей выступилъ впередъ и злобнымъ, угрожающимъ взглядомъ смѣрилъ фрачниковъ.
   -- Какъ ты смѣешь?.. накинулись на него со всѣхъ сторонъ.-- Ты нищій, ты "шлеперъ"!.. (бѣднякъ)!..
   -- Да, я нищій!... Я "шлеперъ"!.. Но я еврей!..
   -- Онъ еврей!.. Онъ праведный еврей!.. послышалось много голосовъ.
   Ребъ Пинхосъ, старая Годе, Реввека и самъ Брайнесъ, взволнованные и растерянные, подходили то къ одному, то къ другому изъ гостей, стараясь успокоить ихъ, но напрасно: страсти разгорались, и никто примирителей не слушалъ. Одинаково пренебрежительно и злобно отнеслись къ ихъ увѣщеваніямъ и фрачники и ветхозавѣтные гости. Но кто остался чуждъ всему происходившему, это -- женихъ Михаилъ Брайнесъ сначала наблюдалъ за происходившимъ съ скучающимъ видомъ, но когда замѣтилъ, что тутъ дѣло можетъ окончиться дракой, онъ отыскалъ невѣсту, вывелъ ее въ сосѣднюю комнату и съ свойственнымъ ему пренебреженіемъ произнесъ:
   -- Какъ они взбеленились, наши жидки... Когда начнутъ драться, будетъ потѣха... Великолѣпный спектакль выйдетъ... Въ Петербургѣ такого и за деньги не увидишь, а здѣсь даромъ...
   -- Вы бы помогли ихъ успокоить,-- умоляющимъ голосомъ произнесла Эсепрь.
   -- Зачѣмъ же?.. Пусть подерутся... Пускай выкажутъ храбрость... Говорятъ, жиды трусы, а выходитъ: вотъ какіе они храбрые, я и не предполагалъ...
   -- Что вы все -- жиды, жиды!... съ раздраженіемъ произнесла Эсѳирь.-- А мы съ вами кто?
   -- Мы съ вами?.. Вы спрашиваете, мы съ вами -- кто?... Вы это узнаете, m-lle, въ Петербургѣ... Вы это узнаете, когда увидите меня въ приличномъ обществѣ, а не среди жидовъ...
   -- Развѣ евреи не люди?
   -- Какіе же они люди? они жиды...
   Эсѳирь ничего не отвѣтила и отвернулась отъ жениха, который сталъ ей противенъ. Какая разница между нимъ и тѣмъ, котораго она любитъ. Наумовъ -- "гой", иновѣрецъ, но онъ не сталъ бы такъ издѣваться надъ евреями, какъ издѣвается этотъ женихъ еврей. "И папа думаетъ, что я могу быть съ нимъ счастлива, потому что онъ богатъ..." До сихъ поръ она относилась къ жениху индифферентно, терпѣла его присутствіе около себя, притворялась довольной его ухаживаніями. Теперь же она его возненавидѣла. Ее, собирающуюся чрезъ нѣсколько часовъ оставить навсегда евреевъ и сказать прости еврейству, оскорбило его высокомѣрное, наглое отрицаніе человѣческаго достоинства къ племени, къ которому принадлежитъ онъ самъ и къ которому принадлежитъ она, ея отецъ, мать. Конечно, все, чему она только что была свидѣтельницей, безобразно, гадко... Но... инстинктивно она была на сторонѣ стараго рабби Герцеле, дѣйствій котораго хотя не понимала, но въ поступкѣ котораго чувствовала скрытый для нея нравственный смыслъ. "Онъ иначе не можетъ, онъ иначе не долженъ поступать!"... Почему онъ не можетъ? Почему онъ не долженъ? Этого формулировать съ достаточной ясностью она не могла, но что именно такъ онъ долженъ былъ поступать, она была убѣждена, потому что онъ еврей, настоящій еврей. Ну, а эти, одѣтые во фракахъ? А этотъ женихъ? Они что такое? Это именно жиды и есть!.. "Я не еврейка, но я и не жидовка, мнѣ не могло быть и нѣтъ мѣста ни среди первыхъ, ни среди вторыхъ"...
   -- Вы не согласны со мной, m-lle,-- перебилъ женихъ ея размышленія.
   -- Въ чемъ?
   -- Что жиды далеко не люди... Слушайте, слушайте что тамъ происходитъ... Право, будетъ драка...
   Эсѳирь подняла на жениха сверкающіе гнѣвомъ глаза, готовясь высказать ему, какъ онъ ей гадокъ и мерзокъ, но во время остановилась: она вспомнила, что не должна подавать и вида о своихъ чувствахъ къ нему, чтобы не возбуждать подозрѣнія въ окружающихъ. "Крѣпись, крѣпись, Эсѳирь,-- мысленно успокоивала она себя,-- недолго ужъ остается притворяться".
   -- Пойдемте туда,-- произнесла она вслухъ. И, не дожидаясь его отвѣта, пошла впередъ.
   Въ залѣ между тѣмъ шумъ, гамъ и крикъ еще болѣе увеличились. Всѣ сбились въ одну безпорядочную кучу съ потными физіономіями и угрожающими жестами. Кто что говорилъ и кричалъ, разобрать нельзя было. Больше всѣхъ неистовствовали фрачники. На ребъ Пинхоса, на Брайнеса-отца, на Годе и m-me Местрегеръ просто жалко было смотрѣть. Они стояли поодаль отъ бушующей кучки съ блѣдными, растерянными лицами, ничего ужъ не предпринимая для ея успокоенія: они совершенно выбились изъ силъ.
   -- И чѣмъ только все это кончится?-- произнесъ Брайнесъ-отецъ, безпомощно разводя руками.
   -- Это только одному Богу извѣстно,-- со вздохомъ отвѣтилъ ребъ Пинхосъ.
   -- Кончится это очень хорошо,-- послышался визгъ Натана, который очутился рядомъ съ Брайнесомъ.-- Побьютъ этихъ трефняковъ!.. Поломаютъ имъ шеи, чтобы не смѣли впередъ поносить святаго рабби...
   -- Молчи, щенокъ!..-- крикнулъ на него Брайнесъ и гнѣвно отстранилъ его отъ себя.
   -- Молчи!.. Молчи...-- послышался голосъ старой Годе, которая на этотъ разъ не раздѣляла фанатическаго экстаза любимаго внука.-- Молчи, Натанъ, и не подливай масла къ пылающему костру...
   -- А вѣдь я ихъ усмирю!.. Усмирю тотчасъ же!..-- крикнулъ Брайнесъ съ оживленіемъ.-- И какъ это мнѣ раньше не пришло въ голову?.. Ребъ Пинхосъ, гдѣ у васъ доски?.. Гдѣ синагогальныя доски?..
   -- Доски? Зачѣмъ вамъ доски?..-- растерянно спросилъ Местрегеръ.
   -- Не спрашивайте, а дайте ихъ мнѣ скорѣй... Доски сослужатъ намъ великую службу... Вотъ увидите...
   Ребъ Пинхосъ бросился искать синагогальныя доски, нашелъ ихъ и подалъ Брайнесу...
   -- Скоро всей суматохѣ конецъ будетъ,-- увѣренно произнесъ Брайнесъ.
   Онъ влѣзъ на столъ и трижды ударилъ досками другъ о друга. Неожиданно раздавшіеся сзуки, призывающіе обыкновенно евреевъ къ тишинѣ и порядку во время молитвы въ синагогѣ,-- произвели свое дѣйствіе. Толпа вздрогнула, затихла моментально. Всѣ взоры обратились къ Брайнесу, который, гнѣвный, съ высоко поднятой головой, въ величественной позѣ, стоялъ на столѣ, и, въ свою очередь, оглядывалъ окружающихъ, стараясь гипнотизировать ихъ своимъ взглядомъ.
   -- "Ша-а-а"!..-- произнесъ онъ торжественно и важно, воспользовавшись наступившей тишиной.-- "Ша-а-а"!..
   И это синагогальное "Ша-а-а"! (тише), какъ и удары досками, успокаивающе подѣйствовали на гостей.
   -- Ша-а-а!.. Ша-а-а!..-- повторили за Брайнесомъ много голосовъ, какъ это обыкновенно происходитъ въ синагогѣ, и водворилась совершеннѣйшая тишина.
   Брайнесъ воспользовался благопріятнымъ моментомъ и заговорилъ:
   -- То, что здѣсь произошло, я буду помнить на всю жизнь!.. Мнѣ, генералу Брайнесу, нанесено кровное оскорбленіе!.. Какъ могли вы забыть, что я, я самъ. присутствую здѣсь, въ домѣ ребъ Пинхоса, и что здѣсь же находится мой сынъ?.. Въ присутствіи насъ обоихъ вы осмѣлились учинить безобразный скандалъ!.. Такъ-то вы уважаете мое высокое положеніе, мой большой чинъ и мои несмѣтныя богатства?.. И чѣмъ заслужилъ я это?.. Развѣ тѣмъ, что постоянно скорблю о моихъ единовѣрцахъ, пекусь о нихъ и трачу ежегодно громадныя суммы для ихъ поддержки?!.. Развѣ оскудѣваетъ рука моя, когда это бываетъ нужно?.. Развѣ мой петербургскій дворецъ не служитъ убѣжищемъ всякому еврею, ищущему пристанища?-- Мало ли среди васъ,-- онъ указалъ гнѣвнымъ жестомъ на кучку фрачниковъ,-- мало ли среди васъ моихъ стипендіатовъ, которые, только благодаря мнѣ и моимъ деньгамъ, окончили ученіе и вышли на дорогу?.. А вы,-- онъ повторилъ гнѣвный жестъ, указывая на ветхозавѣтныхъ евреевъ,-- а вы можете отрицать, что я жертвую на синагоги, больницы, "ешиботы" и на всякія общественныя дѣла?.. Вы можете это отрицать?.. И вотъ мнѣ, вашему благодѣтелю, генералу и милліонеру Брайнесу, вы учинили скандалъ!.. И гдѣ же вы его учинили? Въ домѣ его "мехутона" (будущаго родственника)!.. И когда же?.. Когда васъ, какъ гостей, пригласили на семейный праздникъ!..
   -- Во всемъ виноватъ рабби Герцеле... Зачѣмъ было приглашать этого завѣдомаго фанатика?..-- послышался несмѣлый голосъ изъ кучки фрачниковъ.
   -- Рабби Герцеле... Вы хотите свалить все на рабби Герцеле!.. Нѣтъ, рабби Герцеле тутъ не причемъ... Не онъ меня оскорбилъ... Старикъ невмѣняемъ... Что и говорить, онъ выкинулъ скверную штуку... Но, во-первыхъ, его годы... А затѣмъ... а затѣмъ... Откуда ему знать приличія?.. И развѣ онъ понимаетъ все мое значеніе?.. Слыхали -- для него я не генералъ и милліонеръ Брайнесъ, а сынъ нищаго Пейсаха... Онъ со мною такъ и разговаривалъ, какъ съ сыномъ "шлепера"!.. Меня это не оскорбило и оскорбить не могло... Но когда вы всѣ настолько забылись, что въ моемъ, генерала Брайнеса, присутствіи позволили себѣ устроить такой большущій скандалъ, чуть ли не драку,-- этого я простить не могу!..
   Брайнесъ сошелъ со стола и гнѣвно закончилъ:-- Не могу вамъ этого простить и никогда не прощу!..
   Дѣйствіе грозной рѣчи Брайнеса на окружающихъ было ошеломляющее. Когда всѣ опомнились и пришли въ себя, то невольно опустили головы. И фрачники и и ветхозавѣтные евреи одинаково сознали, что своимъ поведеніемъ въ лицѣ Брайнеса унизили значеніе самого капитала. Что могли они сказать въ свое оправданіе? Развѣ они не оплевали милліонера? И развѣ они не заслужили справедливый гнѣвъ Брайнеса?.. Всякій чувствовалъ, что ему необходимо оправдаться, но какъ?..
   Но вотъ къ все еще гнѣвному и грозному Брайнесу подошелъ одинъ изъ молодыхъ "даіоновъ" и почтительно-вкрадчивымъ голосомъ произнесъ:
   -- Ваше превосходительство! Не пристало вамъ гнѣваться... И причины къ тому никакой нѣтъ... Развѣ можетъ надолго ничтожное облако застилать свѣтъ солнца?.. Развѣ можетъ ничтожная мушка наносить рану льву?.. Вы наше солнце! Вы наша гордость! Вы нашъ левъ!.. Въ лучахъ вашего свѣта намъ весело смотрѣть на міръ Божіи!.. Не отнимайте же у насъ лучей своихъ, не лишайте же насъ свѣта!.. Ну, увлеклись мы (Израиль всегда увлекался... Въ своихъ увлеченіяхъ онъ даже во времена библіи измѣнялъ Богу: помните исторію съ золотымъ тѣльцомъ!..). Ну, наглупили... Но развѣ солнце можетъ обращать вниманіе на ничтожныя тучки?.. Развѣ громадный левъ, царь лѣсовъ, можетъ серьезно сердиться на ничтожную мушку?.. Ваше превосходительство! Солнце наше, нашъ левъ!.. Своими умными словами вы разогнали ничтожныя тучки, вы уничтожили надоѣдливыхъ мушекъ... Посмотрите, какія у всѣхъ грустныя, унылыя, виноватыя лица... Освѣтите же ихъ снова своими лучами, забудьте, что здѣсь произошло, простите намъ всѣмъ...
   -- Какъ ваше имя?-- перебилъ Брайнесъ "даіона".
   -- Довидъ... мое имя Довидъ, ваше превосходительство...
   -- Вы, ребъ Довидъ, очень умный человѣкъ. Я васъ буду имѣть въ виду. Такіе люди нужны намъ въ Петербургѣ...
   "Даіонъ" Довидъ пріятно улыбнулся и отвѣсилъ Брайнесу низкія поклонъ.
   -- И въ самомъ дѣлѣ,-- гордо произнесъ Брайнесъ,-- "даіонь" Довидъ правъ: мнѣ сердиться не пристало, и я больше не сержусь... Я все забылъ, забудьте и вы...
   Всѣ бросились къ Брайнесу съ просіявшими лицами, окружили со всѣхъ сторонъ, подобострастно жали ему руки и осыпали лестью. Слова: "Вы наше солнце!.. Вы нашъ левъ"!.. восторженно раздавались со всѣхъ сторонъ.
   -- Однакожъ, пора приступить къ "тноимъ",-- напомнила старая Годе.
   -- Да, пора,-- согласился Брайнесъ.-- Надо кончить скорѣе обрядъ, а то скоро прибудутъ гости христіане...
   Гостей христіанъ пригласили къ 11 часамъ вечера, прямо на балъ. Евреи же собрались рано, чтобы покончить съ обрядовой стороной помолвки въ отсутствіи христіанъ, безъ стѣсненій.
   Почетное мѣсто за столомъ занялъ ребъ Шабсай, который, проводивъ рабби Герцеле, успѣлъ возвратиться назадъ вмѣстѣ съ "шамесомъ". Раввины и "даіонимъ" усѣлись съ обѣихъ его сторонъ. "Шамесъ" ударилъ досками и произнесъ: "ша-а-а!".
   Водворилась тишина.
   -- Ребъ Михелъ, сынъ ребъ Айзика!-- громко произнесъ ребъ Шабсай.-- Вы сегодня приступаете къ выполненію важнѣйшей обязанности еврея... Собираетесь вступить въ бракъ, чтобы осуществить повелѣніе Господне, которое гласитъ: "плодитесь, умножайтесь и наполняйте землю"... Установившійся среди Израиля обычай отводитъ первое мѣсто исполняющему законъ, а потому приблизьтесь ко мнѣ и сядьте вотъ тутъ...
   Когда женихъ подошелъ, ребъ Шабсай съ поклономъ усадилъ его на свое мѣсто, а самъ сѣлъ рядомъ.
   -- А ты, прекрасная дочь Израиля, добродѣтельная и мудрая Эсѳирь, стань за стуломъ жениха...-- И когда и это было исполнено, ребъ Шабсай добавилъ:-- "Мехутонимъ" (свойственики), "крейвымъ" (родственники) и гости, займите мѣста, и съ Божьей помощью приступимъ къ священному обряду...
   -- "Шамесъ!" читайте "тноимъ" (брачный контрактъ)!..
   "Шамесъ" взялъ со стола заранѣе приготовленный "твоимъ" и провозгласилъ:
   -- Внимай, Израиль!.. Се въ рукахъ моихъ "тноимъ", составленный по формѣ, провѣренный мудрыми раввинами и "даіонами" и засвидѣтельствованный правоспособными евреями... Если кому любопытно, можетъ осмотрѣть актъ со всѣхъ сторонъ... Нѣтъ въ немъ изъяновъ, нѣтъ въ немъ погрѣшностей... Все по формѣ, все какъ слѣдуетъ... Приступаю къ чтенію...
   И когда среди наступившнй тишины раздалось чтеніе, всѣ съ затаеннымъ дыханіемъ прислушивались къ нему, стараясь навсегда запечатлѣть въ памяти содержаніе акта. Любопытство вполнѣ понятное. Въ "тноимѣ" подробно перечислялись имущественныя условія предполагаемаго брака, и каждому было интересно знать, насколько раскошелился ребъ Пинхосъ, и какъ велико личное состояніе жениха. Когда "Шамесъ" особенно внятно и громко произнесъ, что ребъ Пинхосъ даетъ въ приданое своей дочери двѣсти тысячъ (по предварительному настоянію Брайнеса было рѣшено скрыть отъ постороннихъ мизерность приданаго Эсфири, какъ не соотвѣтствующаго состоянію жениха), всѣ ахнули отъ изумленія, но изумленіе это еще болѣе возросло, когда было приступлено къ перечисленію личнаго состоянія жениха. Послѣднее вызвало даже нѣкоторое волненіе и нарушеніе тишины.
   -- Съ такими капиталами жить можно!..
   -- Одни проценты за годъ равняются цѣлому состоянію...
   -- Можно быть спокойными за Эстерку... На весь вѣкъ ея хватить...
   -- Съ такими деньгами можно съ ума сойти!..
   -- Скорѣе и дуракъ поумнѣетъ!..
   -- Но какъ же ихъ сосчитать!.. Вѣдь собьешься... Непремѣнно собьешься...
   Всѣ эти и тому подобные возгласы какъ-то разомъ заглушили чтеніе "шамеса". Точно побѣдитель, оглядывалъ гостей старый Брайнесъ. Онъ прислушивался къ этимъ возгласамъ, въ которыхъ сквозила несомнѣнная зависть, и ему это было пріятно.
   -- Если столько у сына, сколько же у отца?-- дошелъ до слуха его возгласъ.
   Ему стало радостно на душѣ отъ сознанія своего богатства, и, точно музыка, раздавались въ его ушахъ всѣ эти возгласы.
   Пріятное волненіе вызвало это и у ребъ Пинхоса, но желая подѣлиться своей радостью съ близкими, онъ старался ловить взгляды то жены, то матери, то дочери, и сердился, что ни въ комъ изъ нихъ не встрѣчаетъ сочувствія. Напротивъ. Если старая Годе осталась безстрастной свидѣтельницей всего предъ нею происходившаго, то Реввека Местрегеръ смотрѣла печально въ своемъ праздничномъ нарядѣ, и губы ея были сложены въ страдальческую улыбку. Что же касается самой невѣсты, то Эсѳирь стояла сзади кресла жениха съ опущенной понуро головой, блѣдная и трепещущая.
   -- Вотъ, дуры,-- мысленно обругалъ ребъ Пинхосъ жену и дочь:-- не понимаютъ, какое счастье выпало нашему дому...
   "Шамесъ" постучалъ своими досками и, когда гости опять успокоились, докончилъ чтеніе "тноима".
   -- Правовѣрные и правоспособные евреи,-- обратился ребъ Шабсай къ свидѣтелямъ.-- Ваши подписи на "твоимъ" вами собственноручно начертаны?..
   -- Да, это наши подписи... Мы ихъ начертали собственноручно,-- отвѣтили хоромъ оба свидѣтеля.
   -- Вы слышали, евреи?.. Свидѣтели подтвердили свои подписи... Прочитанный актъ имѣетъ законную силу и съ настоящаго момента онъ въ свою силу вступаетъ... Можно и "мекабелъ киніонъ" (завершить сдѣлку), какъ предписываетъ законъ.
   Ребъ Шабсай досталъ изъ кармана шелковый фуляръ и, подавая одинъ конецъ его старому Брайнесу, произнесъ:
   -- Ваша первая очередь... Завершайте сдѣлку...
   Старый Брайнесъ правой рукой прикоснулся къ фуляру. Затѣмъ, ребъ Шабсай подалъ конецъ фуляра ребъ Пинхосу, обоимъ свидѣтелямъ, жениху и, наконецъ, невѣстѣ. Всѣ они прикоснулись къ нему, и лишь это продѣлала невѣста, какъ раздался страшный стукъ разбитой посуды. Это старая Годе изо всѣхъ силъ бросила на полъ заранѣе приготовленный старый горшокъ огромныхъ размѣровъ, который разбился на мелкіе куски. Стукъ разбитой посуды послужилъ сигналомъ окончательнаго "завершенія сдѣлки", и обрядъ былъ конченъ,
   -- "Мазолъ-товъ!.. Мазолъ-товъ" (добрая доля, счастливая судьба)... раздалось со всѣхъ сторонъ.
   -- Мазолъ-товъ, хосонъ (женихъ)!.. Мазолъ-товъ, кале (невѣста)!.. Мазолъ-товъ, мехатонимъ (свойственники).
   Старый Брайнесъ и ребъ Пинхосъ, оба сіяющіе счастьемъ, принимали поздравленія. Даже женихъ, и тотъ снизошелъ съ высоты своего величія и крѣпкими рукопожатіями отвѣчалъ на поздравленія.
   -- А вотъ и мои "матонесъ гакале" (подарки невѣстѣ)!..-- произнесъ онъ громко, подавая Эсѳири два футляра.-- Надѣюсь, моя невѣста не побрезгаетъ моими скромными дарами...
   Крикъ восторга вырвался изъ устъ присутствующихъ, когда футляры были раскрыты ребъ Пинхосомъ, поспѣшившимъ взять ихъ изъ рукъ дочери, и предъ ихъ глазами засверкали камни громадной цѣнности.
   -- Царскій подарокъ!..-- пронесся восторженный шепотъ.
   -- Да, царскій!.. Смотрите, настоящій царскій подарокъ!..-- ликующе произнесъ ребъ Пинхосъ, обходя гостей и держа въ рукахъ раскрытые футляры.
   -- Риввочка, дорогая моя супруга,-- обратился ребь Пинхосъ къ женѣ, когда гости успѣли вдоволь налюбоваться драгоцѣнностями,-- отдай это Эсѳири, это ея собственность, и пускай она немедленно надѣнетъ ихъ...
   М-me Местрегеръ молча взяла изъ рукъ мужа футляры, приблизилась къ дочери и молча же надѣла драгоцѣнности на Эсѳирь.
   Когда камни засверкали на шеѣ и въ ушахъ невѣсты, женихъ невольно залюбовался ею и громко произнесъ:
   -- Для такой красоты, какъ твоя, ничего не жалко... Ты лучше этихъ драгоцѣнностей...
   Услышавъ въ первый разъ "ты" изъ устъ человѣка, котораго еле знала, и который устремилъ на нее взглядъ собственника, Эсѳирь еще ниже опустила голову, и стыдливый румянецъ покрылъ ея щеки.
   -- Крѣпись, дочь моя.-- шепнула надъ самымъ ея ухомъ m-me Местрегеръ.-- Сдѣлай надъ собой усиліе и выдержи эту пытку... Скоро конецъ твоимъ мученіямъ...
   

XV.

   Балъ былъ въ полномъ разгарѣ. Съ появленіемъ гостей христіанъ все приняло болѣе приличный видъ, Ветхозавѣтные евреи поспѣшили удалиться. Старый Брайнесъ съ ребъ Пинхосомъ занимали солидныхъ гостей въ кабинетѣ, а въ парадныхъ комнатахъ молодой Брайнесъ разыгрывалъ гостепріимнаго хозяина. Съ несвойственнымъ ему оживленіемъ онъ переходилъ отъ одного гостя къ другому, изъ всѣхъ силъ стараясь быть со всѣми любезнымъ. Въ особенности былъ онъ галантенъ съ подругами невѣсты, за которыми ухаживалъ съ изысканною любезностью, и, дирижируя танцами, громко командовалъ, выкрикивая каждое слово, очевидно, желая щегольнуть своимъ французскимъ выговоромъ. Михаилъ Брайнесъ былъ такъ оживленъ потому, что ему казалось, что онъ даже влюбленъ въ невѣсту, Эсѳирь ему, во всякомъ случаѣ чрезвычайно нравилась. Ему даже нравилось, что она въ его присутствіи мало разговариваетъ и какъ будто теряется и блѣднѣетъ, когда онъ къ ней приближается. Онъ это приписывалъ ея застѣнчивости провинціалки предъ нимъ, петербуржцемъ и милліонеромъ. Иначе онъ и думать не могъ. Нельзя же было даже предполагать, что Эсѳирь не чувствуетъ своего счастья, не глупа же она. Могла ли она сдѣлать болѣе блестящую партію, и развѣ среди еврейскихъ дѣвушекъ всего міра можетъ найтись хоть одна, которая не сознавала бы, что большаго счастія, какъ стать женою Брайнеса, на свѣтѣ не можетъ быть и не будетъ, Такъ думалъ молодой Брайнесъ, гордый своими милліонами,.
   Иначе думалъ о милліонерѣ и объ Эсѳири Михель Магидъ. Молчаливый юноша все время слѣдилъ и за нимъ и за ней, Онъ видѣлъ мученія дѣвушки и зналъ настоящія ихъ причины. Ему было за нее больно, и еслибъ это было въ его власти, онъ пришолъ бы ей на помощь. Но что могъ онъ сдѣлать,-- онъ, Михель Магидъ, котораго всѣ въ домѣ считали бѣднымъ "бахуромъ", которому благодѣтельствуютъ? Развѣ голосъ его въ защиту Эсѳири могъ имѣть значеніе? Стоило бы ему только заговорить, и его бы выгнали изъ дома. Это сознаніе своего безсилія причиняло ему страшныя страданія, заставляло его мучиться. И вотъ теперь, наблюдая изъ темнаго уголка за Эсѳирью, онъ вдругъ затрепеталъ весь. Онъ видѣлъ, какъ къ ней подошелъ этотъ высокій, стройный, съ черными огненными глазами христіанинъ, какъ бережно, чуть ли не благоговѣйно обнялъ ее за талію, и они пошли вальсировать... Этотъ красавецъ-атлетъ, вальсируя съ ней, въ то же время жадно заглядывалъ ей въ лицо. Эсѳирь довѣрчиво опиралась на него, и на ея личикѣ въ первый разъ за эти дни Михель Магидъ подмѣтилъ оживленіе и увидѣлъ счастливую улыбку... Онъ почувствовалъ зависть къ этому иновѣрцу, ему сдѣлалось очень больно... То, что онъ тайно подозрѣвалъ, перешло теперь въ увѣренность: несомнѣнно, Эсѳирь его любитъ, ея сердце принадлежитъ ему... Онъ прочелъ это на ея лицѣ, въ ея глазахъ, въ ея улыбкѣ. Но почему это его такъ взволновало? Развѣ для него лично это не все равно? Не будь этого, развѣ Эсѳирь досталась бы ему. Да и этому красавцу иновѣрцу она не достанется, она обручена съ другимъ, она невѣста Брайнеса. И продолжая слѣдить за танцующими и видя, какъ Эсѳирь счастливо улыбается своему кавалеру, онъ горько усмѣхнулся и подумалъ: "чѣмъ не пара?.. И развѣ не должна она отдать ему преимущество предъ всѣми прочими?".
   -- Славная парочка,-- неожиданно для него самого сорвалось съ его устъ.
   -- Глупости говоришь... Ты говоришь глупости...-- раздался съ боку хорошо знакомый ему старческій голосъ.
   Онъ обернулся. Рядомъ съ нимъ стояла старая Годе. Губы ея были сжаты больше обыкновеннаго, а на лбу особенно рельефно выступили частыя морщины -- признакъ крайняго раздраженія. Она подняла на Михеля Магида свои подслѣповатые глаза и со злобой произнесла:
   -- Допрыгается!..
   -- Кто допрыгается?-- спросилъ Михель Магидъ машинально.
   -- Конечно, не я... Куда мнѣ въ мои годы прыгать?... Но я еще жива!.. Я не допущу!.. Своими руками задушу!..-- И она такъ зловѣще посмотрѣла на своего собесѣдника, что ему стало страшно отъ ея взгляда.-- Каркаетъ старуха... По-твоему, каркаетъ, да?.. Запомни мои слова, быть великой бѣдѣ!..
   -- Зачѣмъ вы такъ говорите?..
   -- Пойдемъ!.. Не могу тутъ больше оставаться... Пойдемъ!-- властно произнесла старуха.-- Мнѣ противно смотрѣть на это... Противно мнѣ, да и грѣхъ большой!..
   Она пошла впередъ, а Михель Магидъ послѣдовалъ за ней.
   Старая Годе привела его въ свою комнату. Молча она опустилась въ старинное кресло съ высокой спинкой. Долгое время хранила она молчаніе, вперивъ въ Михеля Магида строгій взглядъ. Она словно хотѣла гипнотизировать его этимъ взглядомъ. Онъ почувствовалъ внутренній трепетъ.
   -- Зачѣмъ я дожила до этого!..-- не то проговорила, не то простонала старуха и опять погрузилась въ молчаніе, опустивъ глаза и освободивъ Михеля Магида отъ нестерпимаго, насквозь пронизывающаго, взгляда подслѣповатыхъ глазъ своихъ.
   Прошло нѣсколько минутъ, показавшихся Михелю Магиду вѣчностью. Старая Годе была вся погружена въ свои думы и казалась такою жалкой, такою ничтожной...
   Но вотъ старая Годе опять подняла глаза на Михеля Магида и пискливо произнесла:
   -- Садись.
   Онъ сѣлъ.
   -- Пододвинь стулъ поближе ко мнѣ.
   Онъ исполнилъ ея приказъ.
   -- Скажи, Михель,-- произнесла старуха, наклонившись къ нему и опять устремивъ на него глаза въ упоръ.-- Скажи, вѣруешь ты въ Бога?..
   -- Странный вопросъ...
   -- Было время,-- съ несвойственнымъ ей оживленіемъ заговорила старуха,-- когда подобный вопросъ, обращенный къ еврею, мнѣ самой показался бы страннымъ, но теперь -- другое дѣло, теперь я даже тебѣ, будущему великому раввину, должна задавать этотъ вопросъ. Скажи же мнѣ: вѣруешь ты въ Бога?
   -- Разумѣется, вѣрую...
   -- И боишься Его...
   -- И боюсь...
   -- Если же это такъ, и я въ тебѣ не ошиблась... Если ты вѣруешь въ Бога и боишься Его, то дай мнѣ клятву, что во всемъ мнѣ поможешь!.. что во всемъ повинуешься мнѣ!.. Ну, дай же мнѣ клятву!.. Я жду!..
   -- Но что вамъ нужно отъ меня?..
   -- Мнѣ нужно твое полное повиновеніе! Ты долженъ исполнить то, что я тебѣ прикажу!..
   Старая Годе поднялась съ кресла, вся выпрямилась и властно продолжала:-- Неужели ты посмѣешь отказать мнѣ, я этого требую!.. Когда отъ этого зависитъ спасеніе души еврейки и спасеніе отъ позора дома, пріютившаго тебя?.. Ты долженъ мнѣ повиноваться!.. Неужели ты осмѣлишься отказать мнѣ?.. Говори же!..
   -- Я... я сдѣлаю все, что вы прикажете...
   Голосъ Михеля Магида дрожалъ. Онъ былъ робокъ и застѣнчивъ, но не трусъ. Старуха своимъ требованіемъ застала его врасплохъ и больше всего смутила его своею таинственностью. "Что замышляетъ она?" -- задалъ онъ себѣ вопросъ. Несомнѣнно, старуха затѣваетъ что-то противъ Эсѳири. Но что именно? Спрашивать ее онъ не отважился. Да и безполезно -- старуха скажетъ тогда, когда сочтетъ нужнымъ. Онъ печально опустилъ голову и ждалъ... Но старуха, очевидно, не считала нужнымъ договорить до конца, время еще не настало.
   Старая Годе, между тѣмъ, продолжала стоять противъ него молча, какъ будто, что-то обдумывая, какъ будто, къ чему-то прислушиваясь.
   -- За что караешь Ты меня?..-- плаксиво-визгливымъ голосомъ снова заговорила она, опустивъ голову.-- Шлешь такія испытанія?!.. Я ли не была Тебѣ вѣрна дѣломъ и помышленіемъ? Не трепетала предъ именемъ Твоимъ, не исполняла долга матери и жены?.. За что же, за что караешь Ты меня?..
   Михелю Магиду стало жутко отъ ея голоса, и онъ перебилъ старуху.
   -- Вы ропщете противъ Бога -- это грѣхъ, большой грѣхъ...
   -- Ты правъ... Нельзя роптать противъ Бога... Спасибо, что напомнилъ... Не буду роптать, а буду молить Его, пресмыкаться предъ Нимъ, дабы отвратилъ Онъ великое несчастіе, дабы сжалился надъ нами, недостойными рабами Его!..-- Старуха молитвенно сложила руки и продолжала:-- Богъ-Адонай, Богъ-Цавоотъ! Богъ, взыскивающій до третьяго и четвертаго колѣна! Богъ кары и мести! Къ Тебѣ, владыка неба и земли, взываю я изъ глубины "моихъ внутренностей" и молю Тебя!.. Приклони ухо Твое къ воплямъ моимъ! Внемли стонамъ души моей!.. Сжалься, сжалься надо мной!.. Не дай мнѣ сдѣлаться праматерью иновѣрцевъ!.. Не карай меня въ потомствѣ моемъ!.. И если мнѣ назначено было,-- за мои ли грѣхи, за грѣхи ли предковъ,-- произвести плодъ, Тебя недостойный, то дай мнѣ силу и крѣпость уничтожить этотъ плодъ, сокрушить его собственными руками...
   По мѣрѣ того, какъ старуха произносила свою молитву, внутренній трепетъ охватывалъ Михеля Магида. Онъ прислушался къ словамъ ея и ужасался. Старуха собиралась уничтожить Эсѳирь. Но что случилось? Она только что на его глазахъ помолвлена съ Брайнесомъ. Тутъ, рядомъ, гости веселятся по случаю этого событія; сама старуха дала согласіе на эту помолвку, а теперь она замышляетъ противъ нея что-то страшное. Въ позѣ старухи было что-то зловѣщее, ужасное, и онъ не могъ сомнѣваться въ томъ, что она приведетъ въ исполненіе это ужасное. Чудный образъ молодой дѣвушки предсталъ предъ нимъ, и душа его возмутилась противъ грозной старухи. Нѣтъ, онъ не будетъ ей содѣйствовать; мало того, онъ пойдетъ противъ старухи, онъ спасетъ Эсѳирь... Но для этого ему надо знать, что грозитъ ей, и онъ узнаетъ...
   Вдругъ дверь съ шумомъ раскрылась, и на порогѣ появился Натанъ. Старуха бросилась на встрѣчу.
   -- Ну, что?-- произнесла она, наступая на внука.
   -- Она сегодня же оставляетъ нашъ домъ!.. Она сегодня же уходятъ къ нему!..
   Мальчикъ говорилъ, задыхаясь, и глаза его злобно сверкали.
   -- Вѣрно ли?-- спросила старуха.
   -- Самъ, своими ушами слышалъ, какъ они сговорились!.. О, я не проронилъ ни одного звука!.. Бабушка, бабушка! Она цѣловалась съ нимъ, съ "гоемъ"; она говорила ему, что онъ дороже ей всего свѣта!.. Что его Богъ будетъ ея Богомъ!..
   -- Она это говорила?
   -- Это и еще многое другое, что выговорить страшно!..
   -- Я такъ и знала!.. Я это предчувствовала!.. Самъ Господь умудрилъ меня и открылъ мнѣ ея измѣну... Значитъ, не совсѣмъ еще Онъ отдѣлился очъ меня... Теперь, слушай меня, Михель Магидъ: если завтра въ двѣнадцать часовъ дня мнѣ не дадутъ обвѣнчать ее съ тобой,-- я задушу ее вотъ этими руками...
   И какъ будто въ подтвержденіе своихъ словъ старуха выставила впередъ свои костлявыя руки.
   -- Но, бабушка,-- перебилъ ее Натанъ,-- она хочетъ сегодня уйти...
   -- Не уйдетъ!.. Не уйдетъ она!.. Мы примѣмъ мѣры!.. Михель Магидъ!-- продолжала она,-- завтра ты будешь обвѣнчанъ съ Эстеркой по закону Авраама, Исаака и Іакова!.. Завтра ты будешь ея мужемъ, и горе тебѣ, если не сумѣешь удержать ее при себѣ... Если, получивъ власть надъ ней, по закону, дашь ей уйти къ "гоямъ"!.. Съ завтрашняго дня ты будешь за нее отвѣтствовать предъ Богомъ!.. Принимаешь ли ты на себя эту тяжелую отвѣтственность?.. Будешь ли ты въ состояніи выполнить такое большое дѣло?.. Хватитъ ли у тебя силъ?..
   Михель Магидъ стоялъ передъ старухой блѣдный и ничего не отвѣтилъ. Такъ вотъ въ чемъ заключается несчастіе: тайна Эсѳири, которую онъ отгадалъ, обнаружена... Надъ нею собирается страшная гроза; счастію ея хотятъ помѣшать и помѣшаютъ. Ему стало безконечно жаль Эсѳирь. Въ данную минуту онъ забылъ и думать о себѣ, и о своемъ чувствѣ къ ней. Онъ зналъ, что ожидаетъ ее! Какимъ муканъ ее подвергнутъ?.. Старуха требуетъ, чтобы онъ на ней женился. Долженъ ли онъ это сдѣлать? Выдержитъ ли онъ эту пытку?.. Ему представилось, какъ стоитъ онъ подъ балдахиномъ рядомъ съ Эсѳирью, надѣваетъ кольцо на средній палецъ ея правой руки и произноситъ брачную формулу: "Се освящаешься мнѣ въ жены по закону Авраама, Исаака и Іакова!"... Нѣтъ, нѣтъ, онъ не выдержитъ такой пытки. Онъ не хочетъ насильно взять въ жены Эсѳирь... Пусть ее завтра обвѣнчаютъ съ кѣмъ угодно, только не съ нимъ...
   -- Что же молчишь ты, Михель Магидъ?-- грозно перебила старуха его размышленія.-- Или я ошиблась въ тебѣ?.. Ты -- не еврей, и спасеніе еврейки тебя не касается?..
   -- Бабушка!-- крикнулъ Натанъ,-- онъ колеблется; значитъ, онъ не еврей!.. Онъ "месумедъ" (перекрещенецъ)!.. Онъ "коферъ бенкеръ" (отвергающій существо Божіе)!.. Онъ "махъ-шемейнинъ" (имя котораго должно быть забыто)!.. Не даромъ засталъ я его съ "Брисъ ходоша" (Евангеліемъ) въ рукахъ!.. Онъ "гой", проклятый "гой"!.. Вонъ изъ дома нашего, извергъ!..
   Натанъ съ сжатыми кулаками подступилъ къ Михелю Магиду, дыша злобой и ненавистью. Глаза ихъ встрѣтились, и они прочли во взорахъ другъ друга непримиримую вражду. Вяругъ Михель Магидъ весь выпрямился. Въ головѣ его блеснула счастливая мысль: онъ сообразилъ, что можетъ спасти Эсѳирь и сдѣлать ее счастливой, и для этого ему надо согласиться на предложеніе старухи. Онъ завтра обвѣнчается съ Эсѳирью, получитъ надъ нею права и воспользуется этими правами для ея счастія, онъ уступитъ ее христіанину...
   -- Ты, Натанъ, напрасно наговорилъ мнѣ такъ много жесткихъ словъ,-- произнесъ онъ, отстраняя отъ себя мальчика.-- Я еврей!.. Я хочу спасти Эсѳирь и спасу ее!.. Я согласенъ завтра вѣнчаться съ ней...
   -- И да поможетъ тебѣ Богъ!-- проговорила старуха съ облегченнымъ сердцемъ.-- А ему,-- указала она на внука,-- прости... Онъ вѣдь еще дитя...
   -- Я не сержусь на него... Развѣ можно сердиться на мальчика?-- отвѣтилъ Михель Магидъ въ тонъ старухи, чтобы окончательно ее успокоить и усыпить ея подозрительность.
   -- Спасибо тебѣ... И да вознаградитъ тебя за это Богъ... Завтра,-- закончила старуха,-- ты исполнишь принятое тобою обязательство, а теперь иди и оставь насъ... Намъ еще сегодня предстоитъ сдѣлать многое и да поможетъ намъ Богъ...
   

XVI.

   За тѣмъ же самымъ столомъ и въ той же самой комнатѣ, гдѣ наканунѣ засѣдали равнины и "даіоны", и гдѣ мы присутствовали при обрученіи Эсѳири, опять собрались и засѣдали тѣ же раввины и "даіоны" съ рабби Герцеле во главѣ. Только гостей было мало, всего десять человѣкъ мужчинъ, и все старики. Лица у всѣхъ были суровы и строги. Ребъ Пинхосъ стоялъ съ опущенной головой, весь блѣдный: за нѣсколько часовъ онъ постарѣлъ и измѣнился до неузнаваемости. М-me Местрегеръ съ заплаканнымъ лицомъ, забившись въ уголокъ, продолжала и теперь при постороннихъ отъ времени-до времени всхлипывать. У старой Годе лицо было строгое, но спокойное. Въ движеніяхъ ея проглядывала особая торжественность. Она стояла отдѣльно отъ мужчинъ, рядомъ съ Натаномъ, опираясь правой рукой на его лѣвое плечо. Радомъ съ рабби Герцелемъ сидѣлъ Михель Магидъ. Лицо юноши было опущено и задумчиво. И онъ за послѣдніе нѣсколько часовъ осунулся и измѣнился въ лицѣ.
   Торжественная тишина царствовала въ комнатѣ. На порогѣ появился кагальный "шамесъ" съ "хупой" (балдахиномъ).
   -- Вотъ и "хупе",-- произнесъ одинъ изъ раввиновъ,-- можемъ приступить къ вѣнчанію.
   Михель Магидъ вздрогнулъ. Сейчасъ онъ очутится рядомъ съ Эсѳирью подъ балдахиномъ, и она по закону станетъ его женой. Ему было страшно. Какъ предупредить ее? Какъ успокоить ее немедленно сообщеніемъ, что для ея спасенія онъ согласился на это? Сколько Михель Магидъ ни добивался, старуха не допускала его до внучки, которая находилась взаперти въ своей комнатѣ, ключъ отъ которой находился въ карманѣ старой Годе.
   Безъ слезъ не могъ вспомнить Михель Магидъ о происходившемъ въ послѣдніе нѣсколько часовъ. При самыхъ событіяхъ онъ не присутствовалъ, онъ не былъ ихъ свидѣтелемъ. Уходя изъ комнаты старой Годы, онъ не возвратился къ гостямъ, а пошелъ бродить по улицамъ, чтобы на свободѣ обдумать случившееся. Когда уже подъ утро онъ весь измученный пришелъ домой, то засталъ лишь конецъ семейной сцены. Онъ видѣлъ, какъ самъ ребъ Пинхосъ гнѣвный и негодующій направился къ валявшейся на полу Эсѳири, около которой стояла m-me Местрегеръ и громко рыдала, какъ ребъ Пинхосъ отстранилъ жену, поднялъ дочь и понесъ ее... Старая Годе съ Натаномъ пошли за ними. Больше онъ ничего не видѣлъ. Только недавно, въ присутствіи раввиновъ, старуха разсказала, какъ все произошло. Богъ умудрилъ ее, и она спасла свою внучку отъ гибели. Она знала, что сынъ ея Пинхосъ, ослѣпленный наживой, дошелъ дого, что хотѣлъ сдѣлать орудіемъ этой наживы дочь свою. Эсѳирь должна была просить "гоя" за отца. Ее, старуху, которая предупредила сына, что близость къ "гою" погубитъ его дочь, не хотѣли слушать. Что права она, а не Пинхосъ, надо было, чтобы доказалъ самъ Богъ, и Онъ это доказалъ при ея посредствѣ. Она прочла измѣну въ глазахъ внучки, когда увидѣла ее танцующей, въ объятіяхъ "гоя", она тутъ же почувствовала, что должно было случиться, и поручила Натану слѣдить за ними. Когда Пинхосъ думалъ, что дочь его уединилась съ "гоемъ", чтобы устраивать ему его дѣла, она воспользовалась этимъ уединеніемъ, чтобы окончательно уговориться съ нимъ о своемъ бѣгствѣ изъ дома. Все это подслушалъ Натанъ и сообщилъ ей. Тогда она рѣшила дать внучкѣ бѣжать и возвратить Эсѳирь съ дороги, чтобы Пинхосъ имѣлъ неопровержимыя доказательства ея, Годы, правоты.
   -- Когда все было совершено, какъ я думала,-- продолжала свой разсказъ старуха,-- и предъ отцомъ предстала его преступная дочь, мой Пинхосъ всивмнилъ о Богѣ!.. Онъ понялъ, надъ какой пропастью стоялъ онъ, какъ былъ онъ далекъ отъ Бога!.. И всей душой почувствовалъ онъ приближеніе Его!.. Онъ согласился, наконецъ, со мной, своей матерью, что надо поступить такъ, какъ повелѣваетъ Онъ, что съ Богомъ шутить нельзя!.. Онъ сталъ достойнымъ сыномъ своего отца и моего мужа,-- да сохранится навѣки память о немъ среди Израиля!.. Онъ раскаялся въ своихъ прегрѣшеніяхъ, повинился предъ Богомъ и отнынѣ всегда и вовсемъ будетъ слѣдовать Его законамъ и поступать по указаніямъ Его!..
   Старуха ликующе осмотрѣла присутствовавшихъ и торжественно закончила:
   -- Теперь въ нашемъ домѣ все обстоитъ благополучно... Въ немъ поселился и живетъ Богъ!..
   -- Да, въ вашемъ домѣ живетъ Богъ!.. Онъ васъ не оставитъ,-- раздался дребезжащій голосъ рабби Герцеле.-- Когда вчера я сидѣлъ на этомъ самомъ мѣстѣ, мнѣ казалось, что Онъ отдѣлился отъ васъ, теперь я вижу, что Онъ съ вами!.. Пинхосъ,-- продолжалъ онъ,-- отчего ты печаленъ сегодня, когда былъ радостенъ вчера? Или тебя смущаетъ преступность твоей дочери? Но вѣдь она еще не согрѣшила и преступленія не совершала!.. По моло.ости лѣтъ своихъ она поскользнулась, но не упала!.. Богъ не захотѣлъ ея паденія и не только спасъ ее отъ "гоя", но и отъ жениха-еврея, который гораздо хуже "гоя"!.. Въ домѣ твоемъ мы собрались для веселія: ты выдаешь замужъ дочь, и мы всѣ должны радоваться и веселиться!.. Или тебѣ все еще жаль отказаться отъ прежняго жениха?.. Тебѣ жаль разстаться съ его богатствомъ?..
   -- Нѣтъ, святой рабби, я ничего не жалѣю... Мнѣ не нужно больше богатства... Оно не принесло мнѣ счастія...
   -- Такъ радуйся же, будь веселъ -- ты выдаешь свою единственную дочь за еврея, за праведнаго еврея...
   -- Я веселъ, я счастливъ...-- упавшимъ голосомъ, чуть слышно произнесъ ребъ Пинхосъ.
   Но, несмотря на призывъ стараго раввина къ радости и веселью, въ комнатѣ воцарилась торжественная и тягостная для всѣхъ тишина, которая продолжалась очень долго, пока "шамесъ" не принесъ "хупе", и одинъ изъ раввиновъ напомнилъ, что можно приступить къ вѣнчанію.
   -- Святой законъ нашъ,-- раздался голосъ рабби Герцеле,-- установилъ для брака троякую форму: "бексевъ, убиштаръ, и убибіе" (куплей, записью и фактическимъ завладѣніемъ). Мы совершимъ предстоящій бракъ "бекесевъ" (куплей). Вотъ тебѣ монета изъ чистаго серебра,-- обратился онъ къ Михелю Магиду,-- и на эти деньги ты купишь себѣ жену и освятишь ее по закону Авраама, Исаака и Іакова!.. Въ виду особыхъ обстоятельствъ,-- продолжалъ онъ,-- мы исполнимъ только необходимую сущность обряда!.. Евреи! поставьте "хупе"...
   И когда приказаніе его было исполнено, онъ добавилъ:
   -- Теперь идите къ невѣстѣ, закройте ей лицо и голову, какъ повелѣваетъ законъ, и приведите ее сюда.
   -- Сейчасъ, рабби, я приведу ее,-- проговорила старая Годе. Она вынула изъ кармана ключъ и вышла.
   Но когда она очутилась въ комнатѣ, гдѣ была заточена Эсѳирь, глазамъ старухи представилось ужасное зрѣлище. Молодая дѣвушка висѣла на крюкѣ по серединѣ комнаты, личико ея уже успѣло посинѣть, а солнечные лучи, пробиваясь чрезъ окно, какъ будто нарочно, чтобы поддразнить старуху, весело играя, любовно освѣтили маленькую фигурку несчастной дѣвушки-самоубійцы...
   Старуха въ ужасѣ отступила... Что почувствовала она при видѣ жертвы своего фанатизма?..
   -- Это я!.. Это я тебя убила!.. чуть слышно прошептала она побѣлѣвшими губами и, сколько она ни старалась, не была въ состояніи отвести глаза отъ своей жертвы. Потухающій взоръ ея не могъ оторваться отъ посинѣвшаго личика: страхъ, недоумѣніе и ужасъ одновременно овладѣли ею...
   -- Но, нѣтъ же!.. вдругъ крикнула она.-- Причемъ же тутъ я?.. Тебя убилъ самъ грозный Богъ нашъ, нечестивая!..
   Она нашла, наконецъ, въ себѣ силы отвернуться отъ жертвы и оставить ее.
   -- Гдѣ же невѣста?-- спросилъ рабби Герцеле, когда старая Годе вся согбенная предстала предъ нимъ.
   Старуха вся выпрямилась, подняла вверхъ обѣ руки, воздѣла очи къ потолку и твердымъ голосомъ торжественно и громко произнесла:
   -- Богъ-Адонай далъ, Богъ-Адонай взялъ, будь благословенно имя Бога-Адоная!..
   -- Умерла?!..-- не своимъ голосомъ крикнулъ ребъ Пинхосъ.
   -- Да, умерла!.. Богъ взялъ ее къ себѣ!..
   -- Дочь моя!.. Дочь моя!.. Это вы ее убили!...-- раздался раздирающій крикъ m-me Местрегеръ, и она бросилась на свекровь съ сжатыми кулаками.
   Старуха отстранила отъ себя невѣстку,
   -- Прочь отъ меня, преступная жена и мать!.. Ты содѣйствовала грѣху и не тебѣ обвинять меня въ убійствѣ твоей дочери!.. Ее убилъ самъ Богъ!.. Онъ, карающій и грозный, въ милосердіи Своемъ, призвалъ ее къ себѣ чистою и незапятнанною "гоемъ"!.. Будемъ хвалить Его!.. Будемъ превозносить Его за эту милость къ дому нашему во вѣки вѣковъ. Аминь!..
   -- Аминь!-- подхватили раввины и даіоны,
   -- Аминь!-- громче всѣхъ произнесъ Натанъ.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru