Эфрон Савелий Константинович
Очерки Колымажного двора

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

C. К. Литвинъ.

ЗАМУЖЕСТВО РЕВВЕКИ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Паровая скоропечатня И. А. Богельманъ. Невскій 148.
1898.

   

ОЧЕРКИ КОЛЫМАЖНАГО ДВОРА.

   Было великолѣпное майское утро, когда въ сопровожденіи городоваго я былъ доставленъ изъ московскаго губернскаго правленія въ знаменитый "Колымажный дворъ", для дальнѣйшаго отправленія этапнымъ порядкомъ на родину.
   Меня арестовали по подозрѣнію въ принадлежности къ тѣмъ анархическимъ кружкамъ, которые въ концѣ царствованія императора Александра II ознаменовали свою дѣятельность нѣсколькими крупными преступленіями, въ томъ числѣ убійствомъ въ одной изъ первоклассныхъ московскихъ гостинницъ. Было произведено много арестовъ; арестовали и меня.
   Мнѣ учинили допросъ. На всѣ вопросы я давалъ чистосердечные отвѣты: мнѣ нечего было скрывать, и я не скрывалъ. Спрашивали меня о моихъ занятіяхъ. На все я давалъ обстоятельные отвѣты и разъясненія. Молодой офицеръ съ эксельбантами былъ со мною чрезвычайно вѣжливъ и предупредителенъ. Предложилъ мнѣ даже сигару во время допроса, и, какъ мнѣ казалось, убѣжденный въ моей невинности, сочувствовалъ мнѣ.
   Какъ бы то ни было, я былъ увѣренъ, что по окончаніи допроса, предо мною откроютъ двери и скажутъ: "вы свободны". Кончился же допросъ тѣмъ, что доставившій меня изъ полицейской части жандармъ опять предсталъ предо мною и молчаливымъ наклоненіемъ головы пригласилъ меня слѣдовать за собою. У подъѣзда дожидалась насъ та же самая закрытая карета, въ которой мы пріѣхали сюда. Я усѣлся въ нее съ стѣсненнымъ сердцемъ; жандармъ помѣстился со мною рядомъ, захлопнулъ дверцы, обхватилъ меня за талію, и мы молча совершили обратный путь въ частный домъ. Черезъ полчаса я опять очутился въ той же мрачной камерѣ, въ которой провелъ послѣднюю ночь.
   Опять различныя мысли, одна другой безотраднѣе, овладѣли мною. Я гналъ ихъ отъ себя, старался ни о чемъ не думать, но напрасно Все назойливѣе и назойливѣе одолѣвали меня думы, терзали и мучили меня. Одиночное заключеніе для человѣка моего склада и темперамента, это -- такая пытка, что ничего болѣе ужаснаго не могу себѣ представить. Я не могъ ни ѣсть, ни пить, ни курить, ни читать... Медленными шагами я ходилъ взадъ и впередъ по узкой камерѣ и думалъ... Мысль работала усиленно... Безсвязныя картины далеко не веселаго содержанія быстро чередовались въ измученномъ воображеніи и образовали въ разболѣвшейся отъ безсонницы и тревоги головѣ цѣлый кавардакъ...
   Прошло еще двое сутокъ томительной неизвѣстности. За это время я успѣлъ нѣсколько примириться съ непривычною обстановкою, успокоиться. Главнымъ образомъ, меня успокоивало сознаніе моей невиновности. Сколько я ни копался въ своемъ прошломъ, я никакъ не могъ найти въ немъ ни одного факта, ни одного поступка, за которые заслуживалъ бы серьезной кары, строгой отвѣтственности. Конечно, были кое-какія пятна въ моемъ прошломъ... Но эти пятна сводились въ сущности къ нулю... Я либеральничалъ, бывалъ невоздерженъ въ спорахъ... Нѣтъ, нѣтъ, да и высказывалъ подчасъ нѣсколько болѣе чѣмъ вольныя мысли... Но вѣдь все это такія преступленія, за которыя въ то время еще никто не пострадалъ на Руси. Напротивъ, всякій либеральный вздоръ и всякое пустомельство у насъ не только не возбранялось, но какъ будто даже поощрялось. Я сталъ разбираться въ своемъ тогдашнемъ образѣ мыслей и пришелъ къ заключенію, что мой либерализмъ былъ ниже процентовъ на 40--50 либерализма той части русскаго общества, которая съ презабавною серьезностью фрондировала тогда въ либеральныхъ органахъ, доказывала свою "политическую" зрѣлость и громко требовала водворенія на Руси "правоваго" порядка, подразумѣвая подъ этимъ хитрымъ терминомъ конституцію. Повторяю, мой либерализмъ до этого не доходилъ; я никогда не желалъ наступленія царства адвокатовъ и говоруновъ и всякихъ другихъ хищниковъ-разночинцевъ съ волчьими аппетитами и покладистою совѣстью.
   Такимъ образомъ, я какъ будто имѣлъ основаніе быть убѣжденнымъ, что мой арестъ случайный, и что недоразумѣніе скоро выяснится, и меня выпустятъ на свободу.
   Теперь уже прошло больше шестнадцати лѣтъ послѣ этого грустнаго инцидента со мною, и если сказать по совѣсти, я никоимъ образомъ не считаю себя въ правѣ претендовать на кого бы то ни было за тѣ невзгоды, которыя почти незаслуженно обрушились тогда на меня. Время было такое смутное, грѣховное, безалаберное, что при общей суматохѣ, почти при поголовной безпутности, ошибки и недоразумѣнія были неизбѣжны.
   Пострадалъ и я... Что-жъ дѣлать?.. Роптать на это не приходится.
   Итакъ, изъ одиночной камеры при частномъ домѣ меня препроводили на "Колымажный дворъ".
   Теперь этого "Колымажнаго двора" не существуетъ больше въ Москвѣ, и слава Богу! Это была отвратительная тюрьма, и врядъ ли въ какомъ-нибудь государствѣ земнаго шара существовало нѣчто подобное. "Колымажный дворъ" упраздненъ, спустя годъ послѣ моего въ немъ пребыванія. Когда выстроили новый центральный острогъ въ Москвѣ, его не только упразднили, но сломали даже все зданіе. Видно желали, чтобы и слѣдовъ не осталось отъ него.
   Вспоминается мнѣ одно прелестное майское утро, когда предо мною открылась маленькая калитка, и я очутился на первомъ пустынномъ дворѣ этой тюрьмы. Сопровождавшій городовой ввелъ меня въ "контору". Какой-то субъектъ въ сюртукѣ неопредѣленнаго цвѣта, съ громадными, черными, съ сильною просѣдью, баками и большимъ краснымъ носомъ, сидѣлъ за однимъ изъ столовъ и ожесточенно щелкалъ на счетахъ. При нашемъ входѣ онъ даже не повернулся и не поднялъ своей головы. Городовой поднесъ ему книжку и попросилъ росписаться въ полученіи арестанта.
   -- Сейчасъ придетъ помощникъ,-- отвѣчалъ субъектъ, не поднимая головы.
   Продолжительною прогулкою пѣшкомъ, отъ частнаго дома до губернскаго правленія и оттуда до "Колымажнаго двора", я очень утомился, а потому въ ожиданіи помощника опустился на ближайшій стулъ.
   -- Ты это что?.. Какъ смѣешь предъ начальствомъ садиться?..-- съ грознымъ окрикомъ повернулся ко мнѣ субъектъ.-- Развѣ не видишь, кто предъ тобою?... Запри его въ темную до прихода помощника,-- тѣмъ же грознымъ окрикомъ накинулся онъ на городоваго.
   -- Они изъ благородныхъ...-- шепнулъ ему городовой въ отвѣтъ: -- политическіе...
   Субъектъ какъ будто переродился.
   -- Виноватъ... простите...-- заискивающе обернулся онъ ко мнѣ.-- Тутъ знаете, къ намъ больше безпаспортное мужичье приходитъ... Я не предполагалъ, что имѣю дѣло съ благороднымъ человѣкомъ... Садитесь, пожалуйста... Сейчасъ придетъ помощникъ, онъ васъ и приметъ...
   Какъ ни былъ я грустно настроенъ, но эта маленькая сценка меня разсмѣшила. Прошелъ добрый часъ, пока появился помощникъ и росписался въ книжкѣ городоваго, что принялъ отъ него арестанта, то есть меня.
   Помощникъ быль человѣкъ еще довольно молодой. Высокаго роста, тонкій, румянецъ во всю щеку, съ еле пробивающимися усиками, онъ имѣлъ видъ нѣсколько нахальный. Когда городовой ушелъ, онъ смѣрилъ меня съ ногъ до головы взглядомъ и тоненькимъ, скрипучимъ фальцетомъ крикнулъ: "Михайловъ!".
   На зовъ его появился бравый унтеръ-офицеръ.
   -- Обыскать его!.. указалъ на меня пальцемъ помощникъ.
   Бравый унтеръ-офицеръ подошелъ ко мнѣ и началъ ощупывать мои карманы.
   -- Не такъ,-- скомандовалъ помощникъ.-- Раздѣть его!..
   -- Помилуйте,-- протестовалъ я: -- меня къ вамъ привели не съ улицы, а изъ частнаго дома; тамъ меня обыскивали... Увѣряю васъ, у меня ничего нѣтъ при себѣ, кромѣ вотъ...
   Я досталъ изъ кармановъ кошелекъ съ деньгами, портсигаръ, двѣ пачки папиросъ и положилъ на столъ.
   -- Не разсуждать! Тутъ фанаберіи не допускаются!-- грозно крикнулъ помощникъ.-- Когда начальство приказываетъ, арестантъ долженъ повиноваться!.. Таковъ законъ!.. Таковъ порядокъ!..
   Дѣлать было нечего, я началъ раздѣваться.
   -- Много-ли у васъ, баринъ денегъ?-- шепотомъ спросилъ меня унтеръ-офицеръ, помогая мнѣ снять сюртукъ.
   -- Рублей 14.
   -- Такъ попросите г. помощника, чтобы онъ выдалъ вамъ ваши 14 рублей на руки, а не оставилъ ихъ на храненіе въ конторѣ.
   -- Потрудитесь сосчитать мои деньги въ кошелькѣ; тутъ ровно 14 рублей, и если можно, оставьте ихъ при мнѣ.
   -- Хорошо. Сейчасъ сосчитаю...
   -- Впрочемъ, проговорилъ онъ вслѣдъ затѣмъ,-- можно и не обыскивать арестанта. Проведи его, Михайловъ, во внутренній дворъ. Ужъ вы меня извините,-- добавилъ онъ, обращаясь ко мнѣ,-- одну пачку папиросъ я долженъ конфисковать у васъ. Съ моей стороны это большое вамъ снисхожденіе, что оставляю вамъ наполненный портсигаръ и цѣлую нетронутую пачку. Имѣю право все отнять. У насъ не клубъ и не трактиръ. Курить воспрещается. Только нельзя же всегда закона придерживаться. Понимаю, что тяжело у насъ арестанту,-- ну, и мирволишь ему немножко.
   Унтеръ-офицеръ улыбнулся и помогъ мнѣ надѣть сюртукъ. Когда мы очутились съ нимъ на крыльцѣ, онъ протянулъ руку и произнесъ:
   -- На чаекъ съ вашей, милости за совѣтъ... Вѣдь заслужила.... Ей-ей заслужилъ... Потому безъ моего наставленія, плохо пришлось бы вамъ, баринъ.
   -- Ну, чѣмъ же плохо? Обыскали бы и отпустили.
   -- Хе, хе, хе... усмѣхнулся унтеръ-офицеръ.-- Видно, новичекъ вы, баринъ, и нашихъ порядковъ не знаете. Вы думаете, помощникъ оставилъ бы вамъ деньги и папиросы? Нѣтъ... шалишь... Этого обычая, чтобы кому либо мирволить, у насъ нѣтъ. Все бы у васъ отобрали, какъ есть все.. Потому, законы строги, и мы ихъ соблюдать должны!.. А какъ бы вы, баринъ, безъ денегъ обошлись у насъ? Вамъ за мѣсто-то заплатить надобно... А покурить, ежели человѣкъ привыченъ, тоже хочется... Какъ же можно безъ денегъ тамъ?..
   -- За какое мѣсто заплатить?-- спросилъ я.
   -- За какое мѣсто?.. Извѣстно: за мѣсто въ камерѣ... У насъ, слава Богу, народу много... Всѣ мѣста заняты... Не заплатишь за мѣсто, будешь подъ нарами валяться...
   -- Неужели на всѣхъ мѣста не хватаетъ?-- удивился я.
   -- Куды!-- развелъ унтеръ-офицеръ руками.-- У насъ камеры тысячи на двѣ народу, а теперь на лицо больше четырехъ тысячъ арестантовъ... Да что!.. Черезъ мѣсяцъ и за шесть тысячъ перевалитъ... Въ лѣтнее время у насъ всегда тѣснота -- страсть, потому, извѣстно, навигація...
   -- У кого же мнѣ мѣсто купить?
   -- У арестантовъ... Заплатишь,-- тебѣ и дадутъ мѣсто на нарахъ... Народъ потѣснится, и будетъ тебѣ мѣсто...
   Онъ опять усмѣхнулся и заискивающе-добродушно вторично выставилъ правую руку для подачки. Я вручилъ ему двугривенный, онъ взялъ его двумя пальцами, попробовалъ согнуть его, потомъ попробовалъ то же самое сдѣлать зубами. Меня это удивило.
   -- Настоящій,-- произнесъ унтеръ-офицеръ, опуская, наконецъ, монету въ карманъ.-- А то въ послѣднее время ихъ у насъ больно много фальшивыхъ развелось... Если будете у арестантовъ деньги мѣнять, смотрите въ оба...
   Онъ открылъ предо мною вторую калитку и впустилъ во внутренній дворъ.
   Я очутился среди громадной толпы арестантовъ, которая обступила меня со всѣхъ сторонъ. Большинство заключенныхъ были съ бритыми головами и въ ножныхъ кандалахъ. Слухъ мой былъ пораженъ звономъ цѣпей, который произвелъ на меня удручающее впечатлѣніе. Какъ вкопанный, я остановился на одномъ мѣстѣ, не отваживаясь сдѣлать шага впередъ. Множество глазъ уставились на меня не то съ любопытствомъ, не то насмѣшливо...
   -- Новенькій...
   -- Красная дѣвица!..
   -- Добро пожаловать, баринъ... Просимъ нами не побрезговать...
   -- За какія художества?
   -- Куда путь держишь? Далеко ли погонятъ?..
   -- Одолжи напиросочку...
   Всѣ эти отрывочныя фразы одновременно раздались въ моихъ ушахъ. Вдругъ изъ толпы вынырнула маленькая, плюгавенькая фигурка съ жиденькою, рыжею бородкою, слезящимися глазками и огромнымъ-преогромнымъ, краснымъ носомъ. Фигурка была одѣта въ цивильное платье. Она подбоченилась, откашлялась и, положивъ правую руку мнѣ на плечо, произнесла:
   -- Имѣю честью рекомендоваться: отставной майоръ Хапаловъ... За многіе труды на пользу отечества несправедливо лишенъ чиновъ, орденовъ и обреченъ на далекое путешествіе въ хладныя мѣста Сибири... Другой на моемъ бы мѣстѣ упалъ бы духомъ и возропталъ... Но я, сударь, человѣкъ стойкій, и къ тому философъ... Духомъ не падаю и не ропщу... Но пока это къ дѣлу не относится... О сихъ матеріяхъ важныхъ мы еще съ вами побесѣдуемъ, а пока считаю своею нравственною обязанностью взять васъ подъ свою защиту... Будьте благонадежны, сударь, кого майоръ Хапаловъ беретъ подъ свою защиту, тотъ можетъ быть спокоенъ... Никто не посмѣетъ дотронуться до него пальцемъ... Вижу, что имѣю дѣло съ благороднымъ человѣкомъ... Ничего, не падайте духомъ... Берите примѣръ съ меня... Мы вамъ погибать не дадимъ... Руку, товарищъ по несчастью, руку...
   Онъ сначала потрясъ мою руку, потомъ обхватилъ меня за талію и громко произнесъ:
   -- Дорогу отставному майору и его любезнѣйшему гостю.
   Толпа со смѣхомъ разступилась, и въ сопровожденіи моего новаго защитника я направился впередъ.
   -- Счастливы вы, сударь, что я случайно очутился въ толпѣ при вашемъ прибытіи,-- продолжалъ на ходу надъ самымъ моимъ ухомъ отставной майоръ Хапаловъ.-- Какъ благородный человѣкъ и дворянинъ, смѣю васъ увѣрить, что каторжная команда не пощадила бы васъ. Она бы дала вамъ почувствовать себя... А теперь -- шабашъ; она знаетъ, что вы подъ защитою майора Хапалова, и пальцемъ васъ тронуть не посмѣетъ. Оно, конечно, это, такъ сказать, долгъ мой -- защитить человѣка моего сословія...
   -- Я вамъ очень благодаренъ,-- пробормоталъ я.
   -- Не благодарите... Терпѣть не могу благодарностей... А вы мнѣ лучше скажите, имѣются ли у васъ капиталы. Надѣюсь, вы не оставили наличныя суммы ваши на храненіе въ конторѣ?
   Его слезящіеся глазки испытующе уставились на меня -- Деньги при мнѣ,-- отвѣтилъ я.
   -- А осмѣлюсь спросить, какъ велики ваши капиталы.
   -- У меня 14 рублей...
   -- Маловато у васъ денегъ-то, сударь. Вамъ тутъ предстоятъ значительные расходы. Надо вамъ купить у господъ дворянъ мѣсто,-- рублей въ 10 обойдется. Вамъ надо немедленно выложить мнѣ три желтенькихъ... Вы, впрочемъ, не подумайте, что это я въ свою пользу... Ни-ни, ни Боже мой... Я это цѣликомъ въ артель внесу... Это -- чтобы вамъ никто никакой обиды не учинилъ, чтобы васъ, значитъ, въ товарищество приняли. Безъ этого никакъ нельзя... Затѣмъ надо и майданщику на угощеніе копѣекъ 60... Это на чистку камеры, а то вамъ самимъ придется.. И еще нѣкоторые расходы, но уже мелкіе... А васъ куда повезутъ?-- закончилъ онъ вопросомъ.
   -- Въ губернскій городъ N.
   -- Въ N? Вчера была отправка туда. Вамъ, значитъ, до слѣдующей отправки придется здѣсь недѣльки двѣ пожить. Мало, очень мало у васъ денегъ. Не знаю, какъ и доживете у насъ такъ долго на такія скудныя средства. Но, можетъ быть, у васъ имѣются знакомые, которые не откажутся помочь вамъ, у которыхъ вы бы могли перехватить презрѣннаго металла?
   -- Знакомые у меня есть, только не знаю, какъ извѣстить ихъ о мѣстѣ моего заключенія, и вообще, какимъ образомъ снестись мнѣ съ ними.
   -- О, что до этого, то не безпокойтесь: у насъ здѣсь на этотъ счетъ просто. Сейчасъ я вамъ доставлю нѣсколько открытыхъ писемъ, черкните, кому знаете, чтобы пришли къ вамъ. Сегодня же письма будутъ отправлены, и завтра увидитесь со своими знакомыми, если только они пожелаютъ явиться къ вамъ.
   -- А если ихъ не допустятъ?
   -- Допустятъ, не безпокойтесь. Лишь бы не поскупились... Это не какой нибудь губернскій замокъ, а колымажный... Здѣсь съ деньгами можно жить, какъ въ раю. Мы васъ, сударь, и водочкою сейчасъ угостимъ; имѣется она у насъ въ изобиліи, хе, хе, хе...
   -- Не пью.
   -- Не пьете? Не хорошо... Вотъ за это я васъ одобрить не могу... А въ преферансикъ играете?
   -- Играю.
   -- Ну, слава Магомету хоть за это: пулечку составимъ... Вы не тужите, скучать вамъ не дадимъ; лишь бы только ваши знакомые не отказались снабжать васъ презрѣнными, но необходимыми, хе, хе, хе... Есть у насъ на Руси мѣста, гдѣ и съ деньгами жить нельзя... Слыхали, вѣроятно, про знаменитую централку въ Харьковѣ... Тамъ -- строго! Ну, а здѣсь -- ничего... Были бы только деньги: жить можно... Сами убѣдитесь сударь...
   Разговаривая, мы прошли первый внутренній дворъ, и очутились во второмъ и послѣднемъ. Кучки арестантовъ, попадавшіяся навстрѣчу, не обращали на насъ никакого вниманія. Каждая кучка занималась своимъ дѣломъ. Одна играла въ орлянку; другая, усѣвшись въ кружокъ на землю, играла въ стуколку; третья -- чинила свое нижнее бѣлье, полураздѣтая; четвертая кучка, растянувшись на землѣ, грѣла свои спины на солнышкѣ... И на второмъ дворѣ, какъ и на первомъ, большинство арестантовъ были съ бритыми головами, въ ножныхъ кандалахъ. Лица у нихъ были суровыя строгія, злыя. Только изрѣдка на какомъ нибудь лицѣ замѣчалось нѣчто, похожее на улыбку. Помимо казеннаго одѣянія съ "классическимъ" бубновымъ тузомъ на спинѣ, попадались изрѣдка арестанты, одѣтые въ пиджакахъ, сшитыхъ по послѣдней модѣ, но въ большинствѣ случаевъ у счастливыхъ обладателей пиджаковъ совершенно отсутствовала приличная обувь. Они или просто босикомъ прогуливались по двору, или же щеголяли въ казенныхъ котахъ на босую ногу.
   Мы вошли въ дворянскую камеру. Это была длинная, высокая комната. Направо отъ входа и напротивъ, вдоль стѣнъ, были устроены нары. Въ серединѣ стоялъ длинный, некрашенный столъ, окруженный длинными же скамейками. Въ правомъ углу, высоко, почти у самаго потолка, былъ нарисованъ на стѣнѣ красками червонный валетъ, весьма искусно сдѣланный. Громадная камера имѣла всего одно окно, выходившее въ переулокъ и снабженное частою рѣшеткою. Мимо окна прохаживался взадъ и впередъ часовой, мѣрные шаги котораго раздавались въ камерѣ. Камеру наполняло человѣкъ 50--60 арестантовъ. Почти всѣ они были одѣты въ своихъ собственныхъ платьяхъ. Не смотря на то, что двери камеры были открыты настежь и стекла въ единственномъ окнѣ были выбиты, дымъ отъ папиросъ, сигаръ и трубокъ до того сгустилъ воздухъ, что сдѣлалъ его невозможнымъ для дыханія. Съ перваго раза я не могъ разобраться въ этомъ мракѣ. Когда глаза мои нѣсколько освоились съ царствовавшей въ камерѣ полутьмою, я началъ вглядываться въ окружавшія меня лица и прислушиваться къ раздававшимся вокругъ меня голосамъ.
   Главнымъ образомъ, обратилъ на себя мое вниманіе субъектъ въ военномъ мундирѣ, безъ погонъ, сидѣвшій за столомъ. Это былъ въ полномъ смыслѣ слова атлетъ. Высокій, стройный, съ курчавыми волосами темно-пепельнаго цвѣта, съ открытымъ веселымъ лицомъ, онъ произвелъ на меня весьма пріятное впечатлѣніе. Только позднѣе, когда я успѣлъ поближе присмотрѣться къ этому атлету, первое благопріятное впечатлѣніе изгладилось, и я инстинктивно сторонился отъ него. Дѣйствительно, что-то холодное, жесткое было въ его металлическомъ взглядѣ, чѣмъ-то страннымъ вѣяло отъ его пренебрежительной улыбки, и какъ-то зловѣще раздавался его сухой, непріятный голосъ. Онъ сидѣлъ прямо противъ входа и держалъ въ рукахъ засаленную колоду картъ, готовясь сдавать ихъ. При нашемъ появленіи, онъ бросилъ карты на столъ и весело произнесъ:
   -- Новичокъ?
   -- Такъ точно, капитанъ, новичокъ,-- отвѣтилъ Хапаловъ.-- Гг. дворяне,-- продолжалъ онъ торжественно,-- имѣю честь ввести въ наше общество новаго члена.
   "Гг. дворяне" повскакали съ своихъ мѣстъ, окружили меня со всѣхъ сторонъ и съ наглою безцеремонностью стали меня оглядывать и осматривать.
   -- Давно ли съ воли?-- спросилъ атлетъ, подавая мнѣ руку.
   Я не понялъ его вопроса.
   -- Давно ли свободы лишены?.. вольной волюшки?
   -- Дня три назадъ...
   -- Только?.. Значитъ, вы еще подъ слѣдствіемъ состоите?.. Куда же васъ поведутъ на слѣдствіе? Далеко ли?
   -- Не состою подъ слѣдствіемъ... Просто препровождаюсь на родину, подъ надзоръ полиціи...
   -- Гдѣ же васъ судили? Здѣсь, въ Москвѣ?
   -- Нигдѣ не судили, административнымъ порядкомъ...
   -- Такъ вы, значитъ, того... изъ политическихъ?
   Я утвердительно кивнулъ головою.
   -- Не хорошо... Не дворянское это дѣло... Тоже вѣдь выдумали... Мельчаетъ наше дворянство и забываетъ свой долгъ... Не хорошо... Совсѣмъ не хорошо... Что жъ вы на меня такъ смотрите?.. Думаете вѣрно самъ-то мошенникъ, а о долгѣ толкуетъ... Ну, да,-- ну, да!.. Я мошенникъ!.. Грабитель!.. А все таки -- дворянинъ-съ... Столбовой, батюшка, дворянинъ-съ! Хоть меня двадцать разъ лишай этого достоинства, а я все-таки останусь дворяниномъ!.. Потому, мой отецъ, мой дѣдъ, мой прадѣдъ!.. Понимаете ли вы это... потомственный!.. А вы вотъ... Не хорошо!.. Не зачѣмъ нашему брату -- дворянину за одно съ поповичами вязаться.
   -- Обо всемъ этомъ, капитанъ,-- перебилъ его Хапаловъ,-- вы еще успѣете переговорить съ новичкомъ, пока же надобно его пристроить...
   -- Дѣло,-- согласился капитанъ.-- Позвольте отрекомендоваться,-- обратился онъ ко мнѣ,-- по свободному выбору дворянства, состою старостою этой камеры... Какъ сами изволите видѣть, помѣщеніе у насъ тѣсное... Но что же прикажете дѣлать?.. Не валяться же вамъ подъ нарами... Потѣснимся еще и дадимъ подобающее мѣсто... Но вы должны, съ свой стороны тоже оказать намъ вѣжливость и подѣлиться съ нами вашею казною... Грабить васъ мы не желаемъ... Выложите десять цѣлкачей, и мы вамъ отведемъ приличное дворянину мѣсто...
   -- Нельзя ли разсрочить взносъ?-- перебилъ Хапаловъ капитана.-- У нашего товарища по несчастью весьма мало наличныхъ, но онъ надѣется въ скоромъ времени разбогатѣть... У него имѣются знакомые, которые не откажутся помочь ему... Мы имъ сейчасъ напишемъ.
   -- Думаете ли вы, что ваши знакомые не обманутъ вашихъ ожиданій?-- обратился ко мнѣ капитанъ.
   -- Полагаю, что не обманутъ...
   -- Этого мало... Увѣрены ли вы въ этомъ?
   -- Пожалуй, увѣренъ...
   -- Въ такомъ случаѣ, внесите немедленно пять рублей, а остальные внесете при первой получкѣ...
   Я подалъ ему требуемую сумму.
   -- А вотъ ваше мѣсто,-- указалъ мнѣ капитанъ на край нары, у самаго окна.-- Тутъ немножко дуетъ, но это ничего: воздухъ за то лучше...
   Прошло три дня... Все это время я почти безвыходно провелъ въ камерѣ. Какъ ни были мнѣ антипатичны "дворяне" съ капитаномъ во главѣ, но выходить на тюремный дворъ и искать знакомства съ обитателями доугихъ камеръ я не отважился. Угрюмыя сосредоточенно злыя лица закованныхъ въ кандалы съ бритыми головами арестантовъ наводили на меня такой страхъ, что я положительно боялся выходить на тюремный дворъ безъ провожатаго. Когда на второй день моего водворенія въ "Колымажномъ" меня вызвали въ контору на свиданіе съ знакомымъ, я, не смотря на то, что меня сопровождалъ надзиратель, не безъ внутренняго трепета проходилъ мимо арестантовъ, которые встрѣчали и провожали меня (какъ мнѣ казалось) злыми взглядами.
   Въ теченіе этихъ трехъ дней я успѣлъ за то присмотрѣться къ жизни "дворянской" камеры. Большинство ея обитателей составляло мѣщанство. Такъ какъ начальство "Колымажнаго двора" само не занималось размѣщеніемъ арестантовъ по камерамъ и, принимая партію, по одиночкѣ пропускало ихъ на тюремный дворъ, предоставляя самимъ арестантамъ выбирать камеры и водворяться въ нихъ по своему усмотрѣнію, то многіе арестанты изъ мѣщанъ покупали себѣ мѣста въ дворянской камерѣ. Впрочемъ, если начальство не занималось сортированіемъ и размѣщеніемъ арестантовъ, сами арестанты размѣщались по камерамъ съ нѣкоторою системою.
   Аристократію "Колымажнаго" составляли осужденные на каторгу и бродяги, не помнящіе родства. Они занимали самую большую камеру, которая и называлась "каторжною". Они ни за что не пускали къ себѣ мелкихъ воришекъ, находившихся подъ слѣдствіемъ и препровождавшихся для допроса или для очныхъ ставокъ въ другіе города. Точно также послѣдніе не братались и не водили знакомства съ голытьбою "золоторотцевъ", препровождавшеюся на родину за безписьменность. Такимъ образомъ, кромѣ "дворянской" камеры, существовали еще: "каторжная", "воровская", "подслѣдственная" и "жульническая". Въ то время, когда аристократія "Колымажнаго" ни за что не пускала къ себѣ мелкихъ мошенниковъ я жуликовъ, господа дворяне, напротивъ, съ удовольствіемъ открывали двери своей камеры для всякаго арестанта, если только онъ былъ въ состояніи заплатить за мѣсто. "Дворяне" пользовались нѣкоторыми льготами противъ другихъ арестантовъ. Имъ, напримѣръ, оффиціально разрѣшалось выписывать изъ тюремной лавочки табакъ 2-го сорта, по 1/5 фунта въ недѣлю на человѣка. Кромѣ того, они были освобождены отъ вѣчнаго торчанія въ ихъ камерѣ надзирателя. Привилегіи эти привлекали денежныхъ арестантовъ, которые съ удовольствіемъ уплачивали относительно довольно дорого за мѣсто, чтобы имѣть возможность пользоваться табакомъ и не видѣть передъ собою вѣчно торчащее въ другихъ камерахъ начальство. По этой самой причинѣ, не смотря на малое количество дворянъ, дворянская камера была переполнена.
   Главную роль въ камерѣ игралъ вышеупомянутый капитанъ. На его обязанности лежало слѣдить за спокойствіемъ и благочиніемъ. Если возникали споры изъ-за картъ, онъ авторитетно разрѣшалъ ихъ, причемъ надо замѣтить, далеко не отличался безпристрастіемъ. Въ сущности, онъ былъ главою компаніи, которая обыгрывала всѣхъ арестантовъ-новичковъ, и въ случаѣ, если послѣдніе бунтовались за явно шуллерскіе пріемы его сподручныхъ,-- онъ являлся со своимъ авторитетомъ и разрѣшалъ споръ въ пользу шуллеровъ. При существовавшей тюремной дисциплинѣ противъ его рѣшеній протестовать нельзя было.
   Послѣ "капитана" весьма важную роль въ камерѣ игралъ "майданщимъ". Онъ завѣдывалъ хозяйственною частью камеры. Черезъ него выписывались всѣ съѣстные и другіе продукты. Въ сопровожденіи надзирателя онъ каждое утро отправлялся въ тюремную лавочку за покупками. Самоваръ и карты тоже находились подъ его вѣдѣніемъ.
   Майданщикъ и "капитанъ" были облечены властью офиціально, "по свободному выбору дворянства", какъ выражался капитанъ. Но были и другія лица, которыя играли видную роль въ камерѣ. "Майданщикомъ" при мнѣ былъ Петерсонъ, обрусѣвшій англичанинъ. Ему было не больше 26--27 лѣтъ. За различныя преступленія онъ былъ раза три, четыре по отбытіи тюремнаго заключенія высланъ за границу, но каждый разъ возвращался назадъ, творилъ новыя кражи и опять попадался. Въ послѣдній разъ онъ былъ доставленъ на "Колымажный дворъ" еще въ началѣ зимы, но не былъ препровожденъ съ первымъ этапомъ къ границѣ потому, что, добившись "майдана" въ дворянской камерѣ, онъ зажилъ припѣваючи, и всякій разъ, когда наступало время для дальнѣйшей его отправки, онъ притворялся больнымъ, и при помощи взятокъ ему удавалось оставаться. Въ тюрьмѣ говорили, что за время своего пятимѣсячнаго заключенія на "Колымажномъ" Петерсонъ, не смотря на большія взятки, которыя ему приходилось давать, все-таки успѣлъ накопить, въ качествѣ "майданщика", болѣе тысячи рублей.
   Не малую роль въ камерѣ игралъ и Хапаловъ. Его авторитетъ, главнымъ образомъ, зиждился на его умѣньи добывать водку, которою онъ торговалъ, продавая ее по рублю и дороже за бутылку. При этомъ надо замѣтить, что тюремная водка была самаго низшаго качества и имѣла отвратительный вкусъ. На "Колымажный" обыкновенно доставлялся контрабандный 90% спиртъ, который Хапаловъ разводилъ водою и; чтобы придать своей водкѣ побольше крѣпости, онъ сыпалъ въ нее много перцу, а иногда настаивалъ ее на горчицѣ. Арестанты съ удовольствіемъ платили за эту бурду по рублю и больше за бутылку. Хапаловъ увѣрялъ меня, что его заработокъ на водкѣ очень ничтоженъ, что добывать спиртъ ему дорого стоило. Помимо торговли водкою, у Хапалова была еще одна спеціальность. Когда приводили въ "Колымажный" новую партію арестантовъ, Хапаловъ встрѣчалъ ее на первомъ дворѣ и, присматриваясь къ новичкамъ, инстинктивно угадывалъ о состояніи ихъ капиталовъ. Онъ немедленно знакомился съ денежными новичками и водворялъ ихъ въ "дворянской" камерѣ: за это онъ, съ одной стороны, получалъ съ новичка отъ рубля до трехъ, а съ другой -- ему отсчитывался извѣстный процентъ съ суммы, которая получалась камерою въ уплату за мѣсто.
   Помимо этихъ трехъ главныхъ лицъ, составлявшихъ какъ бы администрацію камеры, никто изъ остальныхъ арестантовъ замѣтной роли не игралъ.
   Я сидѣлъ на порогѣ камеры и издали присматривался къ ближайшей группѣ каторжниковъ, которая усѣлась на дворѣ въ кругъ и играла въ карты. Играли не на деньги, а на носки. Выигрывшій отсчитывалъ по носамъ товарищей болѣе или менѣе значительное количество ударовъ толстою, засаленною и грязною колодою картъ. Вообще на подобное зрѣлище, нельзя сказать, чтобы было пріятно смотрѣть; но на этотъ разъ я слѣдилъ за игрою съ интересомъ, и мнѣ ужасно хотѣлось, чтобы хоть одинъ разъ выигралъ маленькій, смѣшной субъектъ, съ подслѣповатыми глазками, котораго всѣ очень обижали, когда доходила очередь до его картофелеобразнаго носа. Его били выигравшіе по носу съ какимъ-то остервенѣніемъ и злобою, а онъ все продолжалъ подставлять свой носъ и, щуря свои подслѣповатые глазки, приговаривалъ:
   -- Постойте же... и я васъ... и я васъ!..
   -- Ну, это мы еще посмотримъ,-- обыкновенно отвѣчали ему товарищи со смѣхомъ,-- а пока подставляй-ка свою картофелину...
   И онъ продолжалъ подставлять свой носъ, стоически перенося боль.
   Но вотъ счастье ему улыбнулось, и колода картъ очутилась въ его рукахъ. Съ блаженною улыбкою онъ приблизился къ здоровому, широкоплечему арестанту.
   -- Я же тебя!..-- произнесъ онъ фальцетомъ.-- Держись!..
   -- Безъ разговоровъ... На, отсчитывай...
   Широкоплечій арестантъ подставилъ ему свой носъ.
   -- Такъ, такъ, миленькій... Настала же моя очередь... блаженно улыбался обладатель картофелеобразнаго носа, стоя надъ своимъ товарищемъ съ высоко поднятою рукою, но не думая еще ударить его.
   -- Что же ты, чортъ!..-- терялъ терпѣніе широкоплечій арестантъ.
   -- А ты не торопись... Дай собраться съ силами...
   -- Начинай...
   Въ голосѣ его послышалась угроза.
   -- И начну... И окончу... Сполна получишь!.. Сполна..
   Прошла нѣкоторая пауза. Смѣшной субъектъ все еще продолжалъ стоять съ высоко поднятою колодою картъ въ правой рукѣ, наслаждаясь выжидательною позою товарища. Кругомъ послышался ропотъ.
   -- Что-жъ ты..
   -- Начинай!..
   -- Начинай, чортъ!..
   Но онъ все продолжалъ стоять и блаженно улыбаться.
   -- Такъ ты вотъ каковъ?..-- угрюмо произнесъ старый арестантъ.-- Мало тебѣ, что выигралъ и щелкать будешь... Тебѣ еще и помучить насъ?.. Такъ вотъ же тебѣ, лягушка проклятая!..
   Онъ размахнулся и изо всѣхъ силъ ударилъ его по затылку.
   Ударъ этотъ послужилъ сигналомъ для прочихъ арестантовъ, которые набросились на смѣшнаго субъекта со всѣхъ сторонъ и начали осыпать его тяжеловѣсными ударами...
   -- Караулъ!.. Бьютъ!.. Убиваютъ!..-- запищала жертва, выпуская изъ рукъ колоду картъ, которая разсыпалась по землѣ.
   На крикъ его прибѣжалъ надзиратель и рознялъ арестантовъ.
   -- Такъ его и надо, изверга!.. послышалось надъ самымъ моимъ ухомъ.
   Я обернулся. Рядомъ со мною стоялъ мой товарищъ по камерѣ, молодой человѣкъ, лѣтъ 18--19. Это былъ весьма блѣдный юноша, съ большимъ выпуклымъ лбомъ, свѣтлыми волосами, съ едва пробивающимися усиками.
   -- Чѣмъ же онъ извергъ?-- спросилъ я.
   -- Помилуйте,-- взволновался блѣдный юноша,-- это настоящій звѣрь!.. Вы не смотрите, что съ виду онъ кажется такимъ жалкимъ, несчастнымъ... Это -- извергъ!.. Знаете ли вы, что онъ сдѣлалъ нѣсколько дней тому назадъ?.. Раздобылъ гдѣ-то кошку... Живую кошку... Привязалъ онъ ее крѣпко къ доскѣ и началъ гвоздемъ тыкать ей въ глаза. Одинъ глазъ таки успѣлъ окончательно выколоть ей.... Счастье -- арестанты сбѣжались на ея жалобное мяуканье и освободили отъ дальнѣйшихъ мученій... Досталось же ему за это, мерзавцу,-- окончилъ блѣдный юноша съ волненіемъ.
   Послѣ этого разсказа мнѣ стало понятно, почему арестанты съ такою злобою били смѣшнаго субъекта колодою по носу, и почему они такъ накинулись на него, когда онъ, въ свою очередь, собирался насладиться мученіемъ товарищей.
   Блѣдный юноша и заинтересовалъ меня, и понравился мнѣ. Я еще раньше замѣтилъ его въ камерѣ, но такъ какъ онъ вѣчно сидѣлъ въ своемъ углу, задумавшись, и не принималъ никакого участія въ жизни камеры, то заговаривать съ нимъ мнѣ до сихъ поръ не приходилось. Теперь же я воспользовался случаемъ и вступилъ съ нимъ въ бесѣду.
   -- Давно вы здѣсь?-- спросилъ я его послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Давно... очень давно... Зимовалъ здѣсь.
   -- Зимовали?
   -- Да, зимовалъ. Я былъ сюда доставленъ по закрытіи навигаціи и, такимъ образомъ, долженъ былъ остаться на всю зиму.
   -- Небось, проскучали порядочно...
   -- Конечно, нельзя сказать, чтобы тутъ весело было. Но при моемъ положеніи лучше здѣсь еще прожить, чѣмъ отправиться въ дальнѣйшій путь... Вѣдь тамъ еще хуже будетъ...
   Онъ грустно улыбнулся, и болѣзненный вздохъ вырвался изъ его груди.
   -- Вѣдь меня отсюда на каторгу...
   Я невольно впился глазами въ блѣднаго юношу. Мнѣ стало безконечно жаль его. Онъ стоялъ предо мною съ поникшею головою, и я напрасно старался встрѣтиться съ его взглядомъ,-- чтобы прочесть въ глазахъ, какого рода преступленіе совершилъ онъ.
   -- Васъ поражаетъ, что при моей молодости я успѣлъ уже натворить нѣчто страшное, за что меня посылаютъ на каторгу?-- словно угадавъ мои мысли, заговорилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.-- Да... мое преступленіе дѣйствительно ужасно... Я вѣдь Зиновьевъ изъ Н... Теперь вамъ, конечно, все извѣстно.
   Я вторично впился въ него взглядомъ, а наши глаза встрѣтились. Никогда не забуду я его взгляда: столько было въ немъ горя и мольбы... Онъ долго и упорно смотрѣлъ на меня, и я видѣлъ, какъ дрожали его губы, и какъ усиленно онъ дышалъ. Онъ, повидимому, старался опять заговорить, и ему было это тяжело. Наконецъ онъ превозмогъ свое смущеніе и продолжалъ:
   -- Неужели моя фамилія вамъ незнакома?.. Неужели вы ничего не знаете обо мнѣ?.. Вѣдь я на всю Россію знаменитъ...
   Я отрицательно покачалъ головою.
   -- То-то... Вы потому отъ меня не бѣжите, что не знаете, съ кѣмъ имѣете дѣло... Это, однако-жъ, довольно странно... Я былъ увѣренъ, что мое имя гораздо популярнѣе... Какъ бы то ни было, я отъ васъ скрывать не желаю... Я тотъ самый Зиновьевъ, который убилъ отца своего...
   Юноша какъ-то дико посмотрѣлъ на меня, и я не вольно отступилъ отъ него на нѣсколько шаговъ.
   -- Ага!..-- горько усмѣхнулся онъ.-- Теперь вы вспомнили... Теперь вы знаете, съ кѣмъ имѣете дѣло... Я вамъ противенъ... Вы ужасаетесь моего преступленія... Идите же своею дорогою... Я вамъ не навязываюсь...
   Онъ печально опустилъ голову и выразилъ желаніе удалиться. Я схватилъ его за руку и удержалъ.
   -- Чего вамъ нужно отъ меня?..-- пытаясь вырвать свою руку, съ горечью произнесъ онъ.-- А... понимаю... Вамъ угодно узнать подробности моего преступленія? Ваше любопытство возбуждено... Но вѣдь это, съ вашей стороны, не хорошо... Мнѣ трудно объ этомъ разсказывать... тяжело...
   Голосъ его упалъ, и на глазахъ появились слезы. Мнѣ стало его невыразимо жаль. Я понялъ, что преступленіе, имъ совершенное, гнететъ его совѣсть и не даетъ ему покоя. Мнѣ захотѣлось приласкать этого юнаго преступника.
   -- Я васъ ни о чемъ разспрашивать не намѣренъ. Мнѣ нѣтъ никакого дѣла до вашего преступленія. Мнѣ просто васъ жаль.
   -- Не жалѣйте меня. Я этого не заслуживаю,-- перебилъ онъ меня.
   -- Какое мнѣ дѣло до вашего преступленія!-- продолжалъ я, не выпуская его руки.-- Тутъ всѣ преступники, и всѣ равны. Вѣрьте, что у меня нѣтъ ни малѣйшаго желанія заглядывать въ ваше прошлое. Тутъ мы всѣ отбываемъ наказаніе и, слѣдовательно, всѣ несчастны. Чтобы легче было переносить заключеніе, мы должны другъ друга поддерживать.
   Онъ посмотрѣлъ на меня благодарными глазами, полными слезъ, и я почувствовалъ, какъ рука его задрожала въ моей.
   -- Это первое слово сочувствія, которое я слышу, съ тѣхъ поръ, какъ меня арестовали,-- чуть слышно произнесъ онъ.-- Благодарю васъ. Вы не можете себѣ представить, какъ это пріятно изстрадавшейся душѣ моей. Но я не могу теперь продолжать съ вами разговоръ... Не могу.. Вы меня извините... Не могу...
   Онъ насильно высвободилъ свою руку изъ моей и отошелъ прочь.
   Я слѣдилъ за нимъ глазами и видѣлъ, какъ, шатаясь, онъ подошелъ къ нарѣ, взобрался на нее и улегся внизъ лицомъ. По сильному вздрагиванію всего тѣла я понялъ, что онъ плакалъ.
   Въ теченіе двухъ дней юный преступникъ избѣгалъ меня. При случайныхъ встрѣчахъ онъ отводилъ глаза или дѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ меня. Мнѣ казалось, что за послѣдніе два дня онъ еще больше поблѣднѣлъ и осунулся. Въ первое время я старался почаще попадаться ему на глаза, думая, что въ концѣ концовъ онъ перестанетъ чуждаться меня. Но замѣтивъ, что онъ систематически избѣгаетъ меня, я, наконецъ, вынужденъ былъ отказаться отъ дальнѣйшаго знакомства съ нимъ и въ свою очередь, оставилъ его въ покоѣ, совершенно) прекративъ преслѣдовать его своимъ любопытствомъ.
   Былъ восьмой часъ вечера. За большимъ столомъ капитанъ съ обычною флегмою наблюдалъ за игравшими въ штоссъ, отъ поры до времени дѣлая вслухъ замѣчанія игравшимъ. Петерсонъ держалъ банкъ. Ему страшно не везло, и онъ злился.
   -- Хоть бы веревку отъ повѣшеннаго достать,-- произнесъ онъ со вздохомъ.-- Третій банкъ проигрываю... шутка ли...
   -- Когда тебя повѣсятъ,-- отвѣтилъ ему одинъ изъ партнеровъ,-- я непремѣнно постараюсь раздобыть кусочекъ веревки!
   -- Ну, братъ, шалишь! Меня никогда не повѣсятъ. А изъ подъ тебя мнѣ, пожалуй, можетъ достаться веревка на счастье.
   -- Нынче вѣшать совсѣмъ перестали,-- вздохнулъ капитанъ.-- Да вотъ вамъ и примѣръ: ужъ онъ ли не заслужилъ веревки?
   Капитанъ указалъ на стоявшаго особнякомъ Зиновьева
   -- Помилуйте, роднаго отца убилъ. А и судьи, вмѣсто того, чтобы изъять его изъ употребленія и тѣмъ самымъ доставить намъ возможность подѣлиться его веревкою, оставили этакое сокровище въ живыхъ,-- хе, хе, хе! Нѣтъ нынче что-то перестали вѣшать... А жаль, очень жаль.
   Играющіе захохотали надъ плоскою шуткою капитана и обернулись въ сторону Зиновьева. Послѣдній задрожалъ всѣмъ тѣломъ и съ опущенною головою, шатаясь, удалился.
   Часа черезъ три, когда я лежалъ съ закрытыми глазами на своемъ мѣстѣ и, ворочаясь съ боку на бокъ, напрасно старался заснуть, кто-то тихонько подкрался ко мнѣ, легъ рядомъ и сдавленнымъ шепотомъ произнесъ надъ самымъ моимъ ухомъ:
   -- Вы не спите еще?
   Я открылъ глаза и въ полутьмѣ узналъ Зиновьева.
   -- Нѣтъ, не сплю,-- отвѣтилъ я.
   -- А я вамъ не помѣшаю?
   -- Нѣтъ, не помѣшаете.
   -- Вы меня извините,-- продолжалъ онъ тѣмъ же сдавленнымъ шепотомъ,-- а я желаю съ вами переговорить...
   -- Сдѣлайте одолженіе.
   Нѣкоторое время онъ лежалъ неподвижно и молча.
   -- У меня къ вамъ просьба,-- произнесъ онъ, наконецъ.-- Вы ее исполните?
   -- Если только это будетъ возможно.
   -- Невозможнаго тутъ ничего нѣтъ... Вотъ маленькій крестикъ... Я получилъ его отъ матери... Когда будете на свободѣ, перешлите его моей сестрѣ въ Н... Напишите ей, чтобы помолилась обо мнѣ... Я... я...-- понизилъ онъ еще больше свой голосъ,-- рѣшился умереть...
   -- Что за мысли?..-- прервалъ я его. схвативъ за руку.
   -- Зачѣмъ же жить? Слыхали намедни, даже и они жалѣютъ, что меня въ живыхъ оставили... Что жизнь мнѣ подарили... А мнѣ она... эта жизнь... ни къ чему... Я вѣдь отца моего убилъ... Положимъ... да что объ этомъ толковать... Вотъ сестру теперь жалко... Ей теперь съ мачихою жить приходится... Еще хуже прежняго ей достанется... Бѣдная... такъ вы вотъ крестикъ не забудьте.
   Онъ сунулъ мнѣ въ руки завернутый въ бумажку маленькій золотой крестикъ, поспѣшно всталъ и удалился.
   Долго послѣ ухода Зиновьева я не могъ заснуть. Въ ушахъ моихъ раздавался его сдавленный шепотъ, а передъ глазами стояло его блѣдное, молодое лицо. Только подъ самое утро, когда дневной свѣтъ началъ пробиваться черезъ окно, вѣки мои сомкнулись, и я впалъ въ тяжелый сонъ. Разбудилъ меня необычайный шумъ въ камерѣ. Когда я открылъ глаза, то былъ изумленъ наплывомъ начальства, начиная съ караульнаго офицера и кончая смотрителемъ съ его двумя помощниками.
   -- Обыскъ!-- промелькнуло у меня въ головѣ. Но скоро я убѣдился, что причина появленія начальства была другая. Надзиратели положили что-то на столъ. Я подошелъ поближе и увидалъ, что это "что-то" было бездыханное тѣло Зиновьева.
   Ночью, когда всѣ спали, онъ удавился тонкимъ шнуркомъ.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru