Джунковский Владимир Фёдорович
Воспоминания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.52*12  Ваша оценка:


В. Ф. Джунковский

Воспоминания

  
   Под общей редакцией А. Л. Паниной
   В двух томах, том первый
   Москва, Издательство имени Сабашниковых
   OCR Ловецкая Т.Ю.
  

Содержание

  
   И. Пушкарева, З. Перегудова. В. Ф. Джунковский и его воспоминания
  
   Глава 1. 1905 год
   Глава 2. 1906 год
   Глава 3. 1907 год
   Глава 4. 1908 год
   Глава 5. 1909 год
   Глава 6. 1910 год
   Глава 7. 1911 год
   Глава 8. 1912 год
  
   Примечания

В. Ф. Джунковский и его воспоминания

  
   Через два месяца после падения российской монархии, в мае 1917 г. в Петрограде перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства предстали многие бывшие министры, высшие сановники и придворные. 2 июня главный редактор стенографического отчета комиссии А. Блок записал в своем дневнике: "В. Ф. Джунковский. 5 февраля 1913 г. -- 19 августа 1915 г. -- товарищ министра внутренних дел, при Маклакове и немного при Щербатове. Погоны генерал-лейтенанта. Теперь начальник 15-й Сибирской стрелковой дивизии. Неинтересное лицо. Голова срезана. Говорит мерно, тихо, умно. Лоб навис над глазами, усы жесткие. Лицо очень моложавое и загорелое. [...] Нет, лицо значительное. Честное. Глаза прямые, голубовато-серые. Опять характерная печать военного. Выражения (удрали, уйма, надуют, как стеклышко). Прекрасный русский говор" 1.
  
   Владимир Федорович Джунковский (1865--1938) был личностью весьма примечательной и неординарной. За десять лет, с 1905 по 1915 г., он прошел путь от капитана до генерал-майора Свиты, получив в эти же годы сначала должность вице-губернатора и московского губернатора, а затем -- командира Отдельного корпуса жандармов и товарища (заместителя) министра внутренних дел. Падение же его в августе 1915 г. было более стремительным, чем возвышение, более громким и, пожалуй, более симптоматичным. Но в наши дни лишь немногие ученые-историки знают о его трагической судьбе, а широкому кругу читателей даже имя В. Ф. Джунковского неизвестно. Долгое время мало кому были доступны закрытые в спецхране его воспоминания, охватывающие более чем полувековой период времени, давно уже ставшего Историей. Теперь мы не только можем, но должны узнать и осмыслить отечественную историю во всей ее полноте, открыто и честно посмотреть в глаза ее ушедших творцов, понять их поступки.
   С этой целью Издательство имени Сабашниковых предлагает читателям познакомиться с воспоминаниями В. Ф. Джунковского. Но у нас была и еще одна задача. Эти воспоминания писались по инициативе М. В. Сабашникова для публикации в его издательстве, а сам Владимир Федорович был близко знаком и дружен со всем семейством Сабашниковых, особенно с сестрой Михаила Васильевича, Ниной Васильевной (в замужестве Евреиновой). В имении Евреиновых Борщень в Курской губернии В. Ф. Джунковский часто гостил, встречал Рождество и Новый год, отдыхал летом. Под его крылом начинали свою служебную карьеру старшие сыновья Н. В. Евреиновой. Только закрытие издательства в 1934 г. вынудило Михаила Васильевича оставить надежду на публикацию воспоминаний В. Ф. Джунковского, как, впрочем, и своих собственных.
   Издательство имени Сабашниковых, возрождая серию "Записи Прошлого", стремится осуществить программу М. В. Сабашникова. Уже напечатаны его собственные воспоминания и мемуары Е. А. Андреевой-Бальмонт, теперь мы предлагаем читателям труд В. Ф. Джунковского. Но прежде следует сказать несколько слов о личности мемуариста.
  
   Родословная В. Ф. Джунковского восходит к легендарному монгольскому князю Мурзе-хану Джунку, прибывшему в Москву в составе посольства в начале XVI в. при Василии III. Из этого рода вышел известный в свое время воевода Ксендзовский, владевший в Галиции поместьем Джунковка.
   Русская ветвь его потомков вела свое начало от жившего в конце XVII в. полковника Кондратия Джунковского. Одним из продолжателей этого рода был в конце XVIII в. Семен Семенович Джунковский, принадлежавший к духовному сословию. В 1764 г. у него родился сын Степан, дед В. Ф. Джунковского.
   Степан Семенович получил прекрасное агрономическое образование и в 1780 г. (по рекомендации духовника Екатерины II Самборского) был направлен за границу для "усовершенствования в науках о земледелии". Пробыв около семи лет в Англии, Франции и Фландрии, он вернулся в Россию, был определен в Лейб-гвардии Преображенский полк и назначен учителем английского языка к дочерям наследника престола великого князя Павла Петровича. После восшествия Павла I на престол С. С. Джунковский стал чиновником и в 1811 г., уже при Александре I, занимал должность директора Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел. С 1803 г. С. С. Джунковский состоял членом, а позднее секретарем Вольного экономического общества, редактором издаваемых им "Трудов", принимал участие в расселении колонистов, в унификации мер и весов Российской империи. Из-под его пера вышла целая серия работ по вопросам экономики и сельского хозяйства. С. С. Джунковский умер в 1839 г. в возрасте 75 лет.
   При Николае I род Джунковских, имевших земли в Полтавской губернии, был включен в родословную дворянскую книгу Полтавской губернии с пожалованием герба. Латинский девиз на нем гласил: "Deo et proximo", т. е. "Богу и ближнему". В. Ф. Джунковский вспоминал впоследствии, что этот девиз "тщательно хранили в своем сердце" его родители, следовали ему в течение всей своей жизни, "стараясь воспитывать детей в том же духе" 2.
   От брака с Анной Александровной Берг С. С. Джунковский имел сыновей: Александра, Петра, Степана и Федора и дочерей: Анну, Елизавету, Марию и Прасковью. Из них наибольшую известность получил старший -- Степан. Покинув Россию и поселившись в Риме, он перешел из православия в католичество, вступил в орден иезуитов и даже был кандидатом на должность кардинала этого ордена. Однако, имея сан католического священника, он женился на англичанке Монгомери, за что был отлучен от католической Церкви. Позднее Степан Степанович Джунковский переселился в Париж и стал проповедовать необходимость объединения католичества и православия. Впоследствии, вернувшись в лоно православной Церкви, он возвратился в Россию и служил в Святейшем Синоде. Другой сын, Петр, оставался помещиком Полтавской губернии.
   Федор Степанович, отец В. Ф. Джунковского, служил в Петербурге, достиг больших чинов и должностей и удачно женился. У него было четыре сына: Степан, Федор, Николай и Владимир и три дочери: Евдокия, Ольга и Мария. К сожалению, о судьбе братьев и сестер Владимира Федоровича мы почти ничего не знаем. Известно лишь, что Николай Федорович, женатый на Е. В. Винер, был крупным чиновником в Министерстве финансов, а в 1905 г. был переведен в Тифлис, в управление кавказского наместника. Умер он в 1915 г. Незамужняя сестра Евдокия Федоровна большую часть жизни провела вместе с Владимиром Федоровичем.
   "Я, -- писал о себе В. Ф. Джунковский, -- родился 7 сентября 1865 г. в Петербурге. Моему отцу было 49 лет, моей матери 43 года. Отец мой Федор Степанович в то время был в чине генерал-майора и за год до моего рождения был назначен начальником канцелярии генерал-инспектора кавалерии, пост которого тогда занимал один из братьев императора Александра II великий князь Николай Николаевич (старший), и членом комитета по устройству и образованию войск, в каковых должностях и пробыл почти до самой своей смерти. Мать моя Мария Карловна Рошет была лютеранкой, ...она значительно пережила отца и скончалась в 1895 г., через 16 лет после его смерти" 3.
   Происхождение и положение семьи открывало перед Владимиром Федоровичем Джунковским широкие возможности в выборе карьеры. Этому способствовало и военное образование, полученное им в одном из самых привилегированных учебных заведений -- Пажеском корпусе в Петербурге. По его окончании в 1882 г. В. Ф. Джунковский был зачислен в 1-й батальон Лейб-гвардии Преображенского полка, которым командовал великий князь Сергей Александрович. Прослужив около двух лет, В. Ф. Джунковский был произведен сразу же, минуя чин прапорщика, в подпоручики, а через четыре года стал поручиком. В этом чине 23 декабря 1891 г. он был назначен адъютантом московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича и оставался на этом посту и в этом звании более тринадцати лет. Только 6 декабря 1895 г. в день тезоименитства Николая II, В. Ф. Джунковский получил чин штабс-капитана, а через пять лет, 6 мая 1900 г., был произведен в капитаны.
   Судьба В. Ф. Джунковского резко изменилась в 1905г.: 4 февраля этого года великий князь Сергей Александрович был убит бомбой, брошенной эсером-террористом Каляевым. В своих мемуарах В. Ф. Джунковский описывает это событие очень сдержанно, не выражая своих личных чувств, хотя с деталями и фактическими подробностями. Вряд ли кто осмелится упрекнуть за это мемуариста, помня, что он писал эти строки, когда одна из центральных улиц Москвы была названа именем Каляева -- убийцы великого князя, а Сергиевский народный дом был переименован в клуб имени Каляева.
   Больше полугода В. Ф. Джунковский продолжал числиться в прежней должности адъютанта погибшего великого князя. Однако за это время он сильно продвинулся по служебной лестнице -- в апреле 1905 г., в память о великом князе, он был сразу же, минуя чин подполковника, произведен в полковники.
   30 июля 1905 г. В. Ф. Джунковский был назначен московским вице-губернатором, но оставался в этой должности всего три месяца и 11 ноября 1905 г. заменил престарелого московского губернатора Г. И. Кристи. Надо сказать, что В. Ф. Джунковский вполне подходил для этого, так как, состоя при генерал-губернаторе, был не только его адъютантом, но и помощником, готовил документы и решения по многим административным вопросам. Чтобы понять степень полномочий и ответственности губернатора и его место во властных структурах города и губернии, надо посмотреть прежде всего, что же представляла собой первопрестольная столица России в начале XX столетия.
   К этому времени Москва заметно расширила свои границы и была одним из крупных промышленных городов мира. Ее население с пригородами составляло более 1,6 миллиона человек, и по числу жителей город вышел на девятое место в мире, уступая лишь Лондону, Нью-Йорку, Парижу, Берлину, Чикаго, Вене, Петербургу и Филадельфии 4. В течение нескольких предвоенных лет население Москвы ежегодно увеличивалось на 50 тысяч человек -- число жителей среднего российского губернского города. Заметно менялся и внешний облик Москвы. Начавшийся в России экономический подъем вызвал строительную горячку. Быстрыми темпами возводились жилые дома, торговые заведения, банки, роскошные особняки. Строились здания Казанского и Брянского (Киевского) вокзалов, московского почтамта и другие общественные сооружения. Город опоясала Окружная железная дорога, соединившая десять вокзалов, конка была почти вытеснена трамваем, а кареты и экипажи соседствовали с автомобилями. Около 20 улиц в центре освещались электричеством, работал телефон.
   В ведении губернатора была и Московская губерния с ее 13 уездами, заштатным городом Воскресенском, Павловским и Сергиевым посадами, 166 волостями, включающими более 3,5 тысяч сельских обществ и более 5,5 тысяч селений. Губерния являлась основной административной единицей Российской империи.
   В бытность В. Ф. Джунковского губернатором высшая административная власть в Москве и губернии была представлена генерал-губернатором, губернатором и градоначальником. Наряду с ними существовали выборные представительные органы: губернское земское собрание и его исполнительный орган -- земская управа, и городская дума с городской управой и ее председателем -- городским головой. В этой системе генерал-губернатор обладал высшей военной и административной властью, которая значительно расширялась в периоды "исключительного положения". Так было во время декабрьского вооруженного восстания 1905 г., подавленного Ф. В. Дубасовым с помощью войск и полиции. Функции же градоначальника в Москве были чисто полицейскими и распространялись только на город.
   В руках губернатора была сосредоточена административная власть на территории губернии и города. Он возглавлял губернское правление и больше десятка различных совещательных учреждений -- присутствий, комитетов, комиссий. С их помощью губернатор осуществлял надзор за фабрично-заводской промышленностью и рабочими, за губернской полицией, поступлением податей, набором рекрутов, за крестьянскими, земскими и городскими органами самоуправления и проч. В. Ф. Джунковский подробно описал эту сторону своей деятельности и даже привел распорядок дня губернатора в конце пятой главы своих воспоминаний 5.
   Роль, которую играл губернатор во властной системе, определялась не только его официальным статусом, но во многом и самой личностью человека, занимавшего этот пост. Так, Г. И. Кристи при генерал-губернаторе великом князе Сергее Александровиче и даже после его гибели оставался обычно в тени, на втором плане, в то время как В. Ф. Джунковский, будучи еще вице-губернатором, исполнял обязанности губернатора de jure и de facto.
   На начало его губернаторства приходятся два важнейших политических события, две исторические вехи в судьбе России: первая революция и учреждение высшего представительного законодательного органа -- Государственной Думы. В. Ф. Джунковский был очевидцем обоих событий и отразил их в своих мемуарах в присущей ему деловой и фактографической манере.
   Вооруженное восстание в Москве он определяет как "выходящие из ряда вон беспорядки". Его информация о всероссийской октябрьской стачке и декабрьских боях в Москве ограничена теми немногими фактами, свидетелем которых он был лично, и теми, что фигурировали в официальных донесениях в Департамент полиции: бои у дома Фидлера и на Пресне, действия дружинников на Московско-Казанской ж. д. Впоследствии, в 1919 г., Московская ЧК осудила В. Ф. Джунковского за участие в разгроме вооруженных выступлений в Московской губернии в декабре 1905 г. Однако в это время Москва и губерния были объявлены на "исключительном положении", и высшая власть полностью переходила в руки генерал-губернатора, которому предоставлялись чрезвычайные полномочия. Тем не менее в своих воспоминаниях В. Ф. Джунковский не дистанцируется от власти, высоко оценивая действия Ф. В. Дубасова в ликвидации беспорядков в Москве.
   Твердость убеждений, сознание правоты и честности своей позиции, ясно и отчетливо выраженные в воспоминаниях, свидетельствуют и о мужестве В. Ф. Джунковского, писавшего их после нескольких лет тюремного заключения. Следует помнить также, что к двадцатой годовщине первой русской революции эти события были окружены героическим ореолом, публиковались многочисленные воспоминания их участников и труды первых советских историков, оценивавших декабрьское восстание 1905 г. в Москве как пролог к будущей великой победоносной революции 1917 г.
   Большая часть воспоминаний отражает повседневную жизнь Москвы и губернии. Будни В. Ф. Джунковского редко проходили в его служебном кабинете. Он был в постоянных разъездах, инспектировал земские школы и больницы, следил за санитарным обеспечением губернии, особенно когда возникала опасность эпидемии, проводил смотры пожарных команд и проч. Во время сильнейшего московского наводнения 1908 г., лесных пожаров и других стихийных бедствий В. Ф. Джунковский всегда оказывался в самых опасных местах, организовывал эвакуацию жителей, медицинскую и продовольственную помощь, поддерживал дух и спокойствие населения. Незабываемое впечатление оставляет описанная им в воспоминаниях за 1908 г. картина затопленной Москвы накануне пасхальной службы или рассказ о поездке в отрезанную разливом Оки Белопесоцкую слободу, куда В. Ф. Джунковский приехал на Пасху, утром, захватив для крестьян полтораста куличей и пасх и несколько сот яиц.
   Неудивительна поэтому огромная популярность В. Ф. Джунковского у местного населения. Когда он, будучи отозван в Петербург, оставил должность губернатора, семь уездных городов Московской губернии (Серпухов, Коломна, Верея, Можайск, Клин, Подольск и Воскресенск) присвоили ему звание почетного гражданина. В Рузском уезде его имя дали земской школе, в Верейском -- земскому училищу. В Можайском уезде портрет В. Ф. Джунковского был помещен "на вечные времена" в Бородинском музее, созданном при его непосредственном активном участии в 1912 г. к празднованию столетия Бородинского сражения.
   Всеобщую благодарность и уважение В. Ф. Джунковский завоевал не только честным и ревностным исполнением служебного долга. Много душевных сил и времени он отдавал благотворительности. Он был попечителем Варваринского сиротского дома Лобовых, Общества попечения о детях-сиротах, родители которых были осуждены и сосланы по судебным приговорам, и множества других благотворительных организаций. Но особенно близко к сердцу принимал он судьбу Московского столичного попечительства о народной трезвости, одним из учредителей, а с 1905 г. и председателем которого был.
   В. Ф. Джунковский считал пьянство одним из главных общественных недугов, мешающих благосостоянию русского народа, разрушающим его физическое и нравственное здоровье. Свою боль и тревогу по этому поводу он неоднократно высказывал в обращениях к населению губернии. Образованное общество он призывал принимать конкретные меры для борьбы с этим злом. При непосредственном участии В. Ф. Джунковского в Москве был организован антиалкогольный музей и созван I съезд по борьбе с алкоголизмом и пьянством.
   Среди мер, принимавшихся Московским попечительством, -- открытие первых наркологических лечебниц для алкоголиков и организация досуга для малоимущих слоев населения в целях отвлечения их от пьянства: устройство дешевых столовых, чайных, библиотек, читален, воскресных школ и курсов, организация народных гуляний. Главная роль в этих мероприятиях отводилась народным домам, которых в Москве в 1911 г. насчитывалось 10. В. Ф. Джунковский приложил немало усилий к их организации, а Сергиевский народный дом был одним из его любимых детищ. Большой театрал, любитель оперы, имевший друзей среди известных московских артистов, В. Ф. Джунковский сумел с их помощью и вместе с другими энтузиастами организовать драматические и оперные спектакли в народных домах, которые привлекали массу зрителей из низших слоев городского населения.
   На годы губернаторства В. Ф. Джунковского вообще приходится расцвет культурной, просветительской и общественной жизни в Москве. В 1907 г. открылся Московский коммерческий институт, в 1908 г. -- университет имени А. Л. Шанявского, затем Педагогический институт и Педагогическое общество имени Г. Шелапутина, в 1910 г. -- Московское общество воздухоплавания, в 1912 г.-- Музей изящных искусств имени Александра III, позже -- елизаветинская Марфо-Мариинская обитель служения Богу и ближнему, храм-усыпальница великого князя Сергея Александровича в Кремле и множество памятников: Александру III, генералу М. Д. Скобелеву, доктору Ф. П. Гаазу, первопечатнику Ивану Федорову, Н. В. Гоголю и др. Широко отмечались 100-летие странноприимного дома графа Шереметева, Московского городского архива, пятидесятилетие Московского купеческого общества и многие другие памятные даты. Во всех этих торжествах В. Ф. Джунковский по своему положению губернатора принимал живейшее участие. Он проявлял одинаковое внимание и к сохранению памятников старины, заботясь, например, о реконструкции Китайской стены, и к новейшим достижениям техники, будь то первые автопробеги или авиаполеты.
   В 1910 г. он даже поднялся в небо на "Фармане" С. И. Уточкина. "Самолет весил 30 пудов, -- вспоминает В. Ф. Джунковский, -- площадь поверхности 40 кв. м, наибольшая скорость около 100 км (92 версты). Пилот сидел впереди, пассажир сзади, несколько выше и на крошечном велосипедном сиденье, упора почти никакого, ноги можно было упереть в тоненькую жердочку, а руками держаться за такие же тоненькие передние жердочки" 6. За организацию перелета Москва -- Петербург В. Ф. Джунковский был избран председателем Московского общества воздухоплавания. Все это сохранилось в его памяти, и обо всем он оставил свидетельства в своих мемуарах.
   Среди обилия празднеств особенно выделялись торжества по случаю столетней годовщины Бородинского сражения, с большой пышностью отмечавшейся в 1912 г. в присутствии императора, представительной французской и других иностранных делегаций.
   Подготовка к юбилею началась более чем за год. Специально учрежденный Комитет по созданию Музея 1812 года стал собирать экспонаты, связанные с Отечественной войной 1812 г., на Чистых прудах было построено здание для панорамы Ф. А. Рубо "Бородино", открылась для посетителей Кутузовская изба в Филях, а в селе Горки Можайского уезда, по дороге из Москвы на Бородино, был сооружен памятник М. И. Кутузову. Любопытно заметить, что для этого В. Ф. Джунковский за свой счет выкупил у местных крестьян сажень земли в свою собственность, и, таким образом, памятник великому полководцу установлен на земле В. Ф. Джунковского.
   В. Ф. Джунковский был главным устроителем Бородинских торжеств. Он наблюдал за сооружением памятников воинской славы на Бородинском поле, строительством дорог и специальной железнодорожной ветки для царского поезда, реконструкцией вокзала, размещением многочисленных делегаций от воинских соединений, принимавших участие в военном параде, депутаций от всех губерний России, заботился об организации их питания, медицинской помощи и проч. Немало сил он потратил на сооружение Музея 1812 года в Инвалидном домике, на благоустройство и украшение всех мест, где проводилось празднество, и, наконец, он обеспечивал безопасность императора, царской семьи и многочисленных высокопоставленных гостей. Во время Бородинских торжеств В. Ф. Джунковский неотлучно находился при императоре, и Николай II по заслугам оценил проделанную им работу и одобрил умелую организацию охраны, которая не мешала царю общаться с народом.
   Деятельность В. Ф. Джунковского на губернаторском посту была замечена и высоко оценена императором еще раньше: в 1908 г. он был произведен в генерал-майоры (флигель-адъютантом Свиты B. Ф. Джунковский состоял с весны 1905 г.). Исполняя свои свитские обязанности, В. Ф. Джунковский часто приезжал на дежурства в Петербург, имел свидания с Николаем II и заслужил его расположение. Eгo приглашали к царскому столу запросто, без посторонних и без официальных церемоний. Здесь, во время бесед за чайным столом, Владимир Федорович имел возможность лучше и ближе узнать Николая II и проникся к нему искренней любовью. Императорская чета отвечала ему симпатией и любезным вниманием. Успех Бородинских торжеств отразился на карьере и судьбе В. Ф. Джунковского. 23 января 1913 г. он был назначен на пост командира Отдельного корпуса жандармов и товарища министра внутренних дел, "курирующего", как мы теперь сказали бы, всю политическую полицию империи.
   Отдельный корпус жандармов входил в состав Министерства внутренних дел, и министр внутренних дел считался шефом Корпуса. Корпус жандармов (в начале 1913 г. он насчитывал 12 700 человек) был специальным воинским формированием, военные чины которого составляли основу штата жандармско-полицейских учреждений Российской империи. Согласно "Положению о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия" от 14 августа 1881 г. во главе Корпуса стояли командир и штаб с отделениями разного назначения. При этом офицеры Отдельного корпуса жандармов, составляющие штат губернских жандармских управлений, охранных отделений, розыскных пунктов, в своей политической и розыскной работе подчинялись Департаменту полиции Министерства внутренних дел. Во главе этого департамента стоял директор, который назначался министром внутренних дел и находился в непосредственном подчинении товарища министра, заведовавшего полицией. В 1913 г., когда В. Ф. Джунковский вступил в должность, министром внутренних дел был незадолго до того назначенный Н. А. Маклаков, а директором Департамента полиции C. П. Белецкий.
   Главной задачей Корпуса жандармов, как следует из Положения 1881 г., была охрана государственного порядка и, вместе с ведомством дворцового коменданта, особы императора, членов императорской семьи и высших должностных лиц государства. Для предупреждения и искоренения всяких посягательств на то и другое в каждой губернии существовали жандармские управления, к которым впоследствии прибавились охранные отделения в С.-Петербурге, Москве, Варшаве, а затем и в других крупных городах. В 1907 г. по инициативе директора Департамента полиции М. И. Трусевича были созданы районные охранные отделения (по одному на несколько губерний). Кроме того существовали розыскные пункты и жандармско-полицейские управления железных дорог. Каждое из этих учреждений вербовало секретных агентов, организовывало наружное наблюдение, пользовалось перлюстрацией писем и нередко не брезговало ни провокацией, ни шантажом. Финансировалась эта работа, помимо бюджетных средств, еще и из секретного фонда Министерства внутренних дел, подотчетного лишь самому министру.
   Познакомившись с деятельностью своего нового ведомства, В. Ф. Джунковский в первом своем приказе по Корпусу жандармов 6 февраля 1913 г. напомнил своим подчиненным слова императора Николая I, сказанные А. X. Бенкендорфу при учреждении Корпуса жандармов в 1827г., как "священный завет милосердия, призывавший осушать слезы несчастных" 7. При этом В. Ф. Джунковский выразил надежду, что в офицерской среде Корпуса он встретит "те качества, которыми гордится русская армия, -- а именно -- дух товарищества, взаимного доверия и благородного прямодушия в отношении к начальникам, друг к другу и к подчиненным" 8.
   Яркое и необычное выступление на полицейском поприще нового руководителя вызвало живейший интерес и резонанс во всех кругах общества. В своих воспоминаниях В. Ф. Джунковский подробно и с юмором описывает, как пытались залучить его в свой стан крайние монархисты во главе с князем В. П. Мещерским, приводит отклики оппозиционной прессы, одобрительные и недоверчивые.
   Так, П. П. Рябушинский писал в своей газете "Утро России", что "истинно порядочный человек в частной жизни, В. Ф. Джунковский всецело перенес эту порядочность в область служебных отношений", а это явление "в России редкостное" 9. Другой журналист из той же газеты, И. Лопатин, со скептицизмом замечал: "...мы, обыватели, пытаемся угадать, кто кого раньше переделает на свой лад: жандармы своего начальника или начальник -- жандармов"10.
   В консервативных кругах приход В. Ф. Джунковского в Министерство внутренних дел встретили с большой настороженностью и опаской. Наиболее ярко это отразилось в переписке Д. А. Хомякова с К. Н. Пасхаловым, который для черносотенцев был патриархом и теоретиком одновременно. В своем письме Д. А. Хомяков заметил, что назначение В. Ф. Джунковского "заставляет почесать затылок", поскольку "очень уж ненадежный этот господин, хотя и любимец публики". К. Н. Пасхалов согласился с тем, что выбор "Джунковского в начальники всероссийской полиции действительно побуждает не только устремиться к затылку, но и душу направиться в пятку" 11.
   У этих людей были серьезные основания для беспокойства. С первых же дней своей работы В. Ф. Джунковский обнаружил множество таких вещей, с которыми он не мог мириться. Прежде всего он решил покончить с анонимными письмами, поступавшими к нему в огромных количествах. Он объявил, что не будет их читать, как не читал в Москве.
   Первым ответственным делом В. Ф. Джунковского на новом посту была организация охраны императора и царской семьи во время их путешествия по русским городам в связи с празднованием 300-летия дома Романовых в мае 1913 г. Маршрут проходил через Владимир, Суздаль, Боголюбово, Нижний Новгород, Кострому, Ярославль и Москву, и В. Ф. Джунковский постоянно сопровождал Николая II. Записи, которые он сделал в это время, дали ему возможность красочно и подробно рассказать в воспоминаниях о том, как проходили встречи царя с народом.
   Романовские торжества были ярким событием в деятельности В. Ф. Джунковского и скоро сменились рутинной работой в министерстве. Теперь делом первостепенной важности стала реформа полиции и борьба с порочными методами ее работы, прежде всего с провокаторством.
   Необходимость реформирования полиции, статус которой почти с екатерининских времен сохранялся без существенных изменений, первым осознал П. А. Столыпин, при котором был разработан соответствующий законопроект. Но этому воспротивились губернаторы, увидевшие в нем ущемление своих прав. Их поддержал Н. А. Маклаков и отозвал законопроект из Государственной Думы. В. Ф. Джунковский решил прежде всего провести реорганизацию органов политического сыска. В своих воспоминаниях он пишет, что распри и недоразумения, возникавшие между этими учреждениями, настолько мешали делу, что оказалось возможным даже дерзкое покушение на П. А. Столыпина, приведшее к его трагической гибели.
   В 1913--1914 гг. В. Ф. Джунковским была ликвидирована большая часть районных охранных отделений, часть охранных отделений была упразднена или преобразована в розыскные пункты, а руководство розыскной деятельностью на местах было сосредоточено в губернских жандармских управлениях. Одновременно он принял меры по реорганизации внутренней агентуры. Циркуляром 1 мая 1913 г. В. Ф. Джунковский запретил вербовать секретных агентов из воспитанников средних учебных заведений и потребовал постепенно избавиться от тех, кто был завербован ранее. "...Розыскным учреждениям, -- указывалось в циркуляре, -- надлежит прежде всего, в целях сохранения от влияния революционной пропаганды обучающихся в средних учебных заведениях, направить секретную агентуру на освещение соприкасающейся с ними среды, для чего нет надобности пользоваться услугами самих обучающихся, так как последние являются лишь объектом пропаганды и по своему развитию не в состоянии отнестись сознательно и серьезно к обязанностям секретного агента, и потому использование их в этом направлении может привести только к нежелательным явлениям" 12.
   В связи с этим В. Ф. Джунковский касается в воспоминаниях так называемого "Витмеровского дела", нашумевшего в свое время. Суть его состояла в том, что в частной гимназии Витмера полиция арестовала группу гимназистов во время собрания ученической организации, использовав для внедрения в нее агентов-гимназистов. Дело получило широкую огласку в прессе, результатом которой стал запрос в Государственной Думе. В. Ф. Джунковский оценил действия полиции как чудовищное развращение учащейся молодежи.
   С этих же позиций оценивал он и деятельность секретной агентуры среди военнослужащих в армии. К тому же, как он понял, там процветали провокация и доносы, порой ложные. Случалось, что сами агенты распространяли в воинских частях революционные прокламации, пытаясь таким путем обнаружить сочувствующих революционному движению. Такими приемами были вызваны волнения в Туркестанском военном округе в 1912 г. В. Ф. Джунковский был убежден, что борясь с провокацией, он тем самым укрепляет дисциплину в армии и ее боеспособность 13.
   Воспоминания В. Ф. Джунковского дают представление о том, что провокация стала страшной язвой, разъедавшей не только политическую полицию и армию, но и все общество. Он подробно описывает скандальные дела Д. Г. Богрова, от руки которого погиб П. А. Столыпин, Р. В. Малиновского, Е. Н. Шорниковой и других. Пределом низости и падения считал В. Ф. Джунковский провокаторскую деятельность Е. Ф. Азефа -- секретного сотрудника Департамента полиции и одного из руководителей Боевой организации эсеров. Главную ответственность за распространение таких безнравственных и вредных для безопасности государства методов розыскной работы В. Ф. Джунковский возлагал на бывшего командира Корпуса жандармов П. Г. Курлова и директора Департамента полиции С. П. Белецкого. Последнего В. Ф. Джунковский считал самой одиозной фигурой и при первой же возможности избавился от него, заменив в начале 1914 г. своим надежным сотрудником В. А. Брюн де Сент-Ипполитом. Не менее решительно он освобождался и от других чиновников полицейского ведомства, не вызывавших у него доверия и скомпрометировавших себя нечистоплотными методами работы. В то же время В. Ф. Джунковский, во избежание упреков в пристрастности, решил расстаться с полезным и близким человеком, мужем своей сестры Д. К. Гершельманом -- начальником штаба Корпуса.
   Своими решительными мерами В. Ф. Джунковский нажил себе множество недоброжелателей. Самым ярым его врагом стал С. П. Белецкий. Впоследствии, после отставки В. Ф. Джунковского, он вновь вернулся в Министерство внутренних дел и сразу же инспирировал издание брошюры Н. П. Тихменева, "разоблачавшего" "либеральное направление генерала Джунковского и его сочувствие освободительному движению" 13.
   Абсурдность этого обвинения, как, впрочем, и прямо противоположных утверждений, становится очевидной с первых же страниц воспоминаний. Позиция В. Ф. Джунковского, пожалуй, ближе всего к взглядам П. А. Столыпина, которого он бесконечно уважал и трагическую гибель которого глубоко переживал. Особенно ярко это проявляется в отношении к Государственной Думе, которой отводится много места и в московских, и в петербургских главах воспоминаний. В. Ф. Джунковский со стенографической точностью передает думскую полемику, одинаково не одобряя ни ультраправых, ни ультралевых. Воспроизводя пикировку В. М. Пуришкевича и Н. Е. Маркова 2-го с их постоянными оппонентами П. Н. Милюковым и Н. С. Чхеидзе или описывая противостояние Думы и правительства, он в то же время не пытается встать "над схваткой".
   Монархист и консерватор, В. Ф. Джунковский видел свой долг в служении "Престолу и Отчеству" и как человек порядочный и религиозный делал для монархии и России то, что велели ему долг и совесть. При этом он часто вызывал недовольство правых, монархических кругов и выражал мысли, более подходящие оппозиции. Реформаторская деятельность В. Ф. Джунковского и встреченное им сопротивление в высших кругах государственной власти заставляют вспомнить аудиенцию у Николая II Председателя IV Государственной Думы М. В. Родзянко в декабре 1913 г. Он обвинил правительство в том, что оно "не заботится о проведении в жизнь тех реформ, которые действительно могли бы обновить устаревшие части государственного механизма", проявляет "полную инертность", что на местах это "вызывает глубокое нестроение, открывающее в перспективе тяжелые возможности повторения тех взрывов, которые омрачили печальной памяти 1905 год" 14.
   Летом 1914 г. В. Ф. Джунковскому самому пришлось иметь дело с одним таким "взрывом" -- крупномасштабной стачкой рабочих Бакинских нефтяных промыслов. Он был командирован в Бакинскую губернию с чрезвычайными полномочиями, дающими ему право применить военную силу для подавления стачки 16. В. Ф. Джунковского потрясли бесчеловечные условия работы и быта рабочих; он увидел в этом причину постоянного недовольства и будущих конфликтов. Поэтому он использовал свои полномочия для оказания давления на владельцев промыслов, призывая их хотя бы минимально улучшить эти условия, и одновременно предъявил жесткие требования бастующим, добиваясь немедленного выхода на работу. Последнее дало повод члену Государственной Думы А. Е. Бадаеву обвинить В. Ф. Джунковского в "расправе над бакинскими рабочими" 17, но В. Ф. Джунковский отверг эти обвинения и в Думе, и, более подробно -- в своих мемуарах. Главным его аргументом было то, что он не воспользовался данными ему чрезвычайными полномочиями и не прибегнул к вооруженной силе.
   Начало Первой мировой войны заставило В. Ф. Джунковского поспешить с завершением своей кавказской командировки и с возвращением в Петроград. Здесь его ждали новые задачи, связанные с военным временем. Он не только сопровождал императора во всех поездках по стране, но успевал побывать в намеченных местах высочайшего посещения заранее, чтобы обеспечить усиленную охрану и надлежащий прием. За год с начала войны В. Ф. Джунковский неоднократно посещал вместе с Николаем II действующую армию, а также Киев, Полтаву, Екатеринослав, Одессу, Николаев, города прифронтовой полосы -- Львов, Перемышль, ряд предприятий, производивших вооружение, -- Путиловский завод в Петербурге, Брянский и Тульский заводы, множество госпиталей и лазаретов для раненых.
   Другую заботу В. Ф. Джунковского составляла служба контрразведки, организованная в Департаменте полиции в начале войны. Здесь была разработана и налажена агентурная работа в приграничных районах, на завоеванных территориях в Галиции, а также в тылу врага -- в Германии и Австрии. Донесения секретных агентов В. Ф. Джунковский широко использует в своих воспоминаниях при описании экономического положения Германии в 1914--1915 гг., общественно-политических настроений в Западной Украине накануне войны и после побед русской армии, взятия Перемышля и Львова. В этих донесениях представлен весь спектр политических партий, националистических и проавстрийских группировок, действовавших в этом регионе, даны характеристики видных политических деятелей и сделана попытка анализа общей ситуации. На документах Департамента полиции и письмах основывается и рассказ В. Ф. Джунковского об эвакуации Варшавы в связи с немецким наступлением в 1915 г.
   Работа полиции и Корпуса жандармов внутри страны с началом войны стала очень напряженной. Объявление всеобщей мобилизации требовало контроля, а подчас и вмешательства В. Ф. Джунковского для обеспечения порядка при сборе призывников и их доставке в места дислокации армии. Была усилена работа на железных дорогах для выявления иностранных агентов и пресечения утечки за рубеж ценностей и стратегических материалов. Большое внимание уделялось и социалистическим партиям, активизировавшим свою антиправительственную агитацию. В ноябре 1914 г. В. Ф. Джунковский вступил в спор с министром юстиции И. Г. Щегловитовым по поводу того, каким судом, гражданским или военным, судить депутатов Государственной Думы -- большевиков. И. Г. Щегловитов настаивал на военном суде, В. Ф. Джунковский, желавший избежать общественного скандала во время войны, стоял за гражданский суд. Вмешательство и поддержка Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича обеспечили ему победу.
   В 1915 г. В. Ф. Джунковский оказался втянутым в конфликт, связанный с погромами и выступлениями против "немецкого засилья" в Москве. На этот раз ему пришлось оправдываться в Государственной Думе по обвинению в бездействии полиции и в своем германофильстве. В воспоминаниях он подробно, даже повторяясь, рассказывает о московских беспорядках и совершенно определенно указывает их причину -- умышленное попустительство московских властей, прежде всего главноначальствующего Ф. Ф. Юсупова и градоначальника А. А. Адрианова.
   Обвинение было снято, однако стан недругов В. Ф. Джунковского пополнился. Теперь среди них были такие влиятельные в придворных кругах лица, как Ф. Ф. Юсупов (старший) и И. Г. Щегловитов, ловкие, беспринципные чиновники как С. П. Белецкий, и другие обиженные, например А. А. Адрианов. Все они плели свои интриги и ждали случая, когда В. Ф. Джунковский споткнется. Таким камнем преткновения стал для него Г. Распутин.
   Г. Распутин вызывал у В. Ф. Джунковского не только чувство брезгливости и презрения, но и опасения за престиж и судьбу самой монархии. По его инициативе Департамент полиции установил за Г. Е. Распутиным особое наблюдение, и к 1 июня 1915 г. на рабочем столе В. Ф. Джунковского скопилось множество донесений секретных агентов о пьяных оргиях "старца", в которых он компрометировал императрицу. Тогда В. Ф. Джунковский решился на мужественный и рискованный поступок -- составил "всеподданнейшую записку", в которой подробно изложил все известные ему факты, называя вещи своими именами. Это был действительно смелый шаг -- император не терпел вмешательства в свою частную жизнь, а Распутин уже стал "Другом" и частью жизни царской семьи. В свое время П. А. Столыпин поплатился немилостью за попытку аналогичного вмешательства. В. Ф. Джунковский, конечно, знал об этом, но для него честь Престола и судьба Отечества были дороже личной карьеры.
   Записка готовилась в обстановке величайшей секретности, о ней знали всего несколько ближайших помощников В. Ф. Джунковского, черновик был уничтожен. И хотя о своих намерениях В. Ф. Джунковский поставил в известность министра внутренних дел Н. А. Маклакова, всю ответственность он брал на себя, выступая только от своего имени.
   В июне 1915 г. В. Ф. Джунковский, испросив аудиенцию, был принят императором, представил ему свою записку и доложил ее содержание. Николай II слушал его внимательно, не прерывая, казался ошеломленным, а прощаясь, попросил держать его в курсе дела. В. Ф. Джунковский вышел от царя успокоенный и довольный. В последующие дни Г. Распутин был удален от двора, а к автору записки царь "был более милостив, чем когда-либо".
   Однако друзья Г. Е. Распутина и недруги В. Ф. Джунковского, как он пишет, "не дремали и приняли меры" 18. Его записка была передана императрице Александре Федоровне, и та потребовала, чтобы флигель-адъютант Саблин провел контррасследование. В ходе его и под сильным нажимом бывший московский градоначальник А. А. Адрианов показал, что о "скандале у "Яра" (этот эпизод был ключевым моментом записки) ему ничего не известно. Императрица потребовала отставки В. Ф. Джунковского, а Распутин вернул утраченные позиции.
   15 августа 1915 г. В. Ф. Джунковский был отстранен от занимаемой должности, даже без объяснения причин и традиционно принятого выражения благодарности за беспорочную службу. Слух об этом быстро распространился по столице и вскоре достиг и Москвы. Каждый день на домашний адрес В. Ф. Джунковского приходили сочувственные письма и депеши.
   "Всей душой с Вами, -- писал ему известный политик, бывший Председатель III Государственной Думы, лидер партии октябристов А. И. Гучков. -- Знаю, что Вы переживаете. Но не скорбите, а радуйтесь Вашему освобождению из плена. Вы видите -- "они" -- обреченные, их никто спасти не может. Пытался спасти их Петр Аркадьевич (Столыпин. -- Авт.) -- Вы знаете, кто и как с ним расправился. Пытался и я спасти, но затем махнул рукой. Пытались сделать и Вы, но на Вас махнули рукой. Но кто нуждается в спасении, так это -- Россия. И она от Вас не отмахнется. Она нуждается в таких людях, как Вы. Послужите ей. Крепко жму Вашу руку. Глубоко уважающий Вас и искренне преданный А. Гучков" 19.
   В. Ф. Джунковский не понял или сделал вид, что не понял горькие слова А. И. Гучкова. В ответном письме он пишет, что не может принять соболезнования, а часть письма у него "вызвала недоумение". "Я не изменю тем идеалам и заветам, с которых начал свою службу монарху и России", -- заключил он свой ответ20.
   Отставка была тяжелым потрясением для В. Ф. Джунковского. Осенью того же года он по собственной просьбе был назначен в действующую армию. Февральская революция застала его на Западном фронте в должности командира 15-й Сибирской стрелковой дивизии.
   Интересна аттестация, данная В. Ф. Джунковскому 30 июля 1916 г. генерал-лейтенантом А. Е. Редько: "С большим жизненным опытом и пониманием людей. Отлично поставил себя в дивизии, где пользуется общими любовью и авторитетом. Дело военное любит и предан ему до глубины души... В бою очень спокоен, правильно оценивает обстановку. Прекрасно владеет собой, умеет это передать и окружающим... За девять месяцев работы во время войны приобрел необходимые опыт и знания, а потому считается заслуживающим повышения по должности" 21.
   Повышение состоялось, однако только после Февральской революции. В апреле 1917 г. В. Ф. Джунковскому было присвоено звание генерал-лейтенанта. В сентябре того же года единодушным решением солдатского комитета он был "допущен на должность командира 3-го Сибирского армейского корпуса" 22.
   Между двумя этими событиями, в июне 1917 г. В. Ф. Джунковский давал показания перед Чрезвычайной следственной комиссией, которая не нашла в его действиях на посту товарища министра внутренних дел и командира Корпуса жандармов ничего противозаконного, а недавняя опала стала дополнительным свидетельством в его защиту.
   После Октябрьского переворота, в ноябре 1917 г., В. Ф. Джунковский вместе с группой генералов был арестован в Ставке Верховного главнокомандующего, доставлен в Петроград и заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Из этой беды его выручило, вероятнее всего, доброжелательное отношение к нему солдатского комитета 3-го Сибирского армейского корпуса, которым он тогда командовал. Во всяком случае, В. Ф. Джунковскому, одному из немногих арестованных, удалось сохранить жизнь и свободу. Он сразу же подал рапорт об отставке, формально -- по состоянию здоровья, а на деле потому, что он не хотел "участвовать в развале армии", как он признался позднее в своих воспоминаниях 23.
   17 декабря 1917 г. В. Ф. Джунковскому, как бывшему царскому офицеру, "относящемуся лояльно к советской власти", была оформлена отставка "ввиду хронической болезни сердца... с мундиром и пенсией от казны в 3270 руб.", которую он стал получать с апреля 1918 г. 24. Однако с этого времени начались новые превратности его судьбы.
   В сентябре 1918 г., направляясь в Путивль к родным, В. Ф. Джунковский был снят с поезда на станции Орша и арестован. Произошло недоразумение, он был принят за разыскиваемого ВЧК офицера, причастного к "Союзу спасения Родины". И хотя личность В. Ф. Джунковского была быстро установлена, его все же не отпустили. В связи с покушением на В. И. Ленина в сентябре 1918 г. в стране был объявлен "красный террор". Бывших офицеров арестовывали, бросали в тюрьмы и расстреливали. В. Ф. Джунковского из Смоленской губчека доставили в Московскую ЧК и заключили в Бутырскую тюрьму.
   Помощь пришла с неожиданной стороны. В бытность свою московским губернатором он был страстным театралом, не пропускал ни одной премьеры ни в оперных, ни в драматических театрах и имел широкий круг друзей и знакомых среди актеров. Теперь благодарные артисты заступились за своего горячего поклонника. 14 декабря 1918 г. в Управление делами Совнаркома поступило письмо, подписанное прославленными деятелями сцены -- А. В. Неждановой, M. H. Ермоловой, В. И. Немировичем-Данченко, А. И. Сумбатовым-Южиным, О. Л. Книппер-Чеховой, с просьбой освободить В. Ф. Джунковского из-под стражи 25. В письме подчеркивалась его лояльность по отношению к советской власти, говорилось о плохом состоянии здоровья.
   Трудно сказать, насколько значительную роль сыграло это заступничество, но вначале В. Ф. Джунковский был помещен в тюремную больницу, а затем после обследования врачей ему был создан до суда особый режим. На короткий срок его выпускали домой повидать больную сестру.
   6 мая 1919 г. В. Ф. Джунковский предстал перед ревтрибуналом по обвинению в соучастии в подавлении московского вооруженного восстания 1905 г., а именно "в посылке вооруженной силы для подавления революционного восстания на Ляминской мануфактуре при станции Яхрома Дмитровского уезда Московской губернии". И хотя в приговоре отмечалось, что следствием "не установлены расстрелы рабочих и крестьян по распоряжению Джунковского", а напротив, "он проявлял мягкость и гуманность", его приговорили к пяти годам лишения свободы на том основании, что он "все-таки оставался на службе у царской власти, занимал там ответственные посты в самые темные годы реакции... был убежденным монархистом" и "независимо от своей доброты должен был проводить подавление народного пробуждения..." 26.
   7 июня 1919 г. после освидетельствования врачами, В. Ф. Джунковский был под поручительство своей сестры помещен в больницу Александровской общины, а в августе 1920 г. переведен в хирургическую больницу Горздрава в Гагаринском переулке.
   На протяжении нескольких месяцев В. Ф. Джунковский пользовался относительной свободой, имел даже отдельную комнату в больнице, где давал уроки детям бывшего владельца больницы А. А. Чегодаева, ходил на прогулки в город без сопровождающего, даже посещал церковные службы и бывал у своей сестры. Наблюдавшие за В. Ф. Джунковским агенты засвидетельствовали все эти факты и донесли также, что он "ведет переписку, весьма ограниченную от наблюдения, ввиду пользования по преимуществу живой почтой" 27.
   На основании этих доносов 12 февраля 1921 г. В. Ф. Джунковский был помещен в Таганскую тюрьму, a 18 февраля были произведены обыски у него дома, а также у бывшего прокурора Святейшего Синода А. Д. Самарина, заключенного в Таганскую тюрьму, у директора Исторического музея Н. С. Щербатова и у М. В. Сабашникова28. И хотя обыски не дали никаких оснований для обвинения в контрреволюционной деятельности, Московская ЧК по согласованию с Петроградской решила, что В. Ф. Джунковский "свободой лечения без всякого надзора" может причинить "вред Республике", и отменила больничный режим, заменив его заключением в Бутырской тюрьме 29.
   Однако уже 28 ноября 1921 г. по постановлению ВЦИК распоряжением ВЧК за подписью И. С. Уншлихта В. Ф. Джунковский был освобожден из-под стражи и 6 апреля 1922 г. прописан у своей сестры, Евдокии Федоровны, в доме No 11 по 1-му Мало-Николопесковскому переулку 30.
   Причиной сокращения тюремного срока могла послужить разработка паспортной системы, вводимой советской властью. Имеются сведения, что В. Ф. Джунковского привлекали к этому делу в качестве консультанта и даже привозили к Ф. Э. Дзержинскому, однако это нуждается в проверке и уточнении.
   Вернувшись на свободу, В. Ф. Джунковский оказался в чрезвычайно трудном положении. Надо было добывать средства к существованию не только для себя, но и для больной сестры. Приходилось браться за любую посильную работу. Одно время он был церковным сторожем. Знакомые находили для него уроки французского языка. В это же время В. Ф. Джунковский усиленно трудился над своими воспоминаниями, намереваясь опубликовать их в Издательстве М. и С. Сабашниковых. Точное время начала работы неизвестно, но имеются некоторые косвенные указания. Так, на одном из листов главы "1912 год" есть помета В. Ф. Джунковского: "Я его (митрополита Макария. -- Авт.) навещал последний раз в прошлом, т. е. 1922 г." 31. Из этого следует, что к 1923 г. по крайней мере часть воспоминаний была уже написана и перепечатана.
   Основой воспоминаний В. Ф. Джунковского послужил его огромный личный архив, с 1913 г. хранившийся в Петербурге в его казенной квартире на Фонтанке, где помещалось Министерство внутренних дел. Здесь были дневники, которые Владимир Федорович вел почти ежедневно в течение нескольких десятилетий, письма, копии официальных документов, вырезки из газет, театральные афиши и многое другое. В 1915г., после своей отставки, В. Ф. Джунковский по совету известного юриста, сенатора и академика А. Ф. Кони передал значительную часть этих материалов в Рукописный отдел Института русской литературы Российской Академии Наук (Пушкинский Дом). Для работы над воспоминаниями В. Ф. Джунковский приезжал в Пушкинский Дом, где по мере написания собирались сотни страниц его рукописи. Однако общий ход событий в стране круто изменил судьбу автора и его труда.
   В конце 1920-х годов вновь начались гонения на творческую и научную интеллигенцию. В НКВД фабриковались "обличительные дела" на деятелей науки и культуры, чье творчество начиналось до революции. В 1929 г. появилось известное "Академическое дело", одним из поводов которого послужил донос о том, что в Пушкинском Доме хранятся письма Николая II петербургскому генерал-губернатору А. Ф. Трепову, рукописи бывшего командира Корпуса жандармов В. Ф. Джунковского и другие материалы. По этому делу проходил директор Пушкинского Дома С. Ф. Платонов и другие ученые, вскоре арестованные 32.
   В. Ф. Джунковский не мог больше пользоваться архивом. К тому же часть его материалов из Пушкинского Дома бесследно исчезла. Машинописная копия воспоминаний была к этому времени готова и хранилась у М. В. Сабашникова, который собирался опубликовать их в своей мемуарной серии "Записи Прошлого", выходившей с 1925 г. Сабашниковы стали и первыми слушателями В. Ф. Джунковского. "По мере написания своих "Записок", -- вспоминал позднее М. В. Сабашников, -- Владимир Федорович прочитывал их мне и Софии Яковлевне (жена М. В. Сабашникова.-- Авт.) вслух. Я часто удивлялся его удивительной памяти и добросовестной точности, с которыми он старался описывать иногда и незначительные подробности" 33.
   Между тем среди осужденных и высланных оказался С. В. Бахрушин -- один из редакторов "Записей Прошлого", а в декабре 1930 г. сам М. В. Сабашников был арестован по другому, также сфабрикованному НКВД делу. И хотя следствие через полтора месяца было прекращено и М. В. Сабашников освобожден, издательство оказалось на грани ликвидации. Его удалось сохранить до 1934 г. под фирмой кооперативно-промысловой артели "Север", но о публикации мемуаров В. Ф. Джунковского не могло быть и речи.
   В 1934 г. машинописная копия воспоминаний В. Ф. Джунковского, возвращенная М. В. Сабашниковым автору, была приобретена В. Д. Бонч-Бруевичем для Государственного литературного музея за 50 тысяч рублей. Это дало В. Ф. Джунковскому "средства к жизни на несколько лет" 34. Когда В. Д. Бонч-Бруевич уведомил о покупке Отдел культуры ЦК ВКП(б), Комиссия партийного контроля ВКП(б) осудила это как покровительство бывшему царскому генералу. Однако благодаря своему авторитету и заслугам В. Д. Бонч-Бруевич смог отстоять интересы Литературного музея, директором которого он был, и сумел сохранить этот важный и уникальный исторический источник.
   Впоследствии рукопись воспоминаний вместе с подготовительными материалами была передана в архив, который в настоящее время называется Государственным архивом Российской Федерации (ГА РФ), где они и хранятся по сей день 35.
   Судьба же самого В. Ф. Джунковского, как ни старался он не привлекать к себе внимание новой власти, сложилась трагически. В конце 1937 г. он был вновь арестован и специальной тройкой НКВД приговорен к расстрелу. 21 февраля 1938 г. приговор был приведен в исполнение 36.
  
   Рукопись воспоминаний В. Ф. Джунковского представляет собой машинописный текст на листах in folio с рукописной правкой-автографом и занимает несколько томов архивных дел. Содержание их охватывает более пятидесяти лет, начиная с родословной В. Ф. Джунковского и его детства, которое пришлось на вторую половину 60-х -- начало 70-х годов XIX столетия, и кончая первой половиной 1918 г. "Писать дальше свои воспоминания,-- замечает он в последних записях, относящихся к 1918 г., -- преждевременно да и тяжело. Может быть, через несколько лет, если Господь сохранит мне жизнь, я возьмусь за перо и поведаю и эти годы, проведенные мною в душевном уединении, и за эти годы найдется, может быть, немало ценного материала" 37.
   Воспоминания В. Ф. Джунковского -- последовательное в хронологическом отношении изложение событий не только служебной и общественной деятельности мемуариста, но и жизни России и прежде всего Москвы. Описывая события десятилетней давности, В. Ф. Джунковский полагался не на одну память. Свои впечатления, так же как и сведения, почерпнутые из других источников (рассказов очевидцев, газетных сообщений и проч.), он подкреплял ссылками на официальные документы: приказы, постановления, циркуляры, исходившие из разных учреждений, например, из канцелярии московского губернатора или из Министерства внутренних дел, на стенографические отчеты заседаний Государственной Думы. В текст включены фрагменты личной переписки и другие материалы, вплоть до меню великосветских обедов. Все эти документы составляют органическое единство, их объединяет личность мемуариста и его индивидуальная, несколько педантичная манера изложения.
   В. Ф. Джунковский стремился быть документально точным, сдержанным, беспристрастным в освещении событий, не претендуя на их анализ. Его записки -- своего рода хроника, в которой почти отсутствуют резкие политические оценки, характеристики лиц скупы, но достаточно выразительны, а главную ценность составляют факты. Нет сомнения, что эти воспоминания должны занять место в одном ряду с уже опубликованными мемуарами известных государственных, политических и общественных деятелей России -- С. Ю. Витте, В. Н. Коковцова, П. Н. Милюкова, Д. Н. Шипова и др.
   Большое значение воспоминаний В. Ф. Джунковского как ценнейшего исторического источника, осознанное в свое время М. В. Сабашниковым и В. Д. Бонч-Бруевичем, было очевидным для многих ученых, которым впоследствии посчастливилось познакомиться с рукописью в архиве. Но имя В. Ф. Джунковского не упоминалось в советских исторических трудах. Нет его даже в пятом томе "Истории Москвы", вышедшем в свет в 1955 г. и посвященном событиям начала XX века. Предложение Института истории СССР АН СССР опубликовать "Записки" В. Ф. Джунковского в 1960-x годах было отклонено Отделом науки ЦК КПСС. В начале 90-х годов новая инициатива Института российской истории РАН и ГА РФ встретилась с желанием Издательства имени Сабашниковых напечатать эти мемуары в возрожденной серии "Записи Прошлого".
   Настоящее издание представляет собой фактически первую последовательную публикацию значительной части воспоминаний В. Ф. Джунковского 38. Большой объем рукописи не дает возможности напечатать их полностью. Для публикации нами выбраны 11 глав, охватывающие период с 1905 по август 1915 г. Они составляют два тома. Первый (1905--июль 1912 г.) целиком посвящен московскому периоду деятельности В. Ф. Джунковского, когда он последовательно занимал посты московского вице-губернатора и губернатора; второй (август 1912--август 1915 г.) завершает московский период (глава 8. 1912 год) и отражает его службу на посту командира Отдельного корпуса жандармов и товарища министра внутренних дел вплоть до отставки (главы 9--14. 1913--август 1915 г.).
  
   При подготовке настоящего издания стиль и правописание оригинала сохранены, исключение составляет лишь употребление прописных букв (они приводятся по правилам современной орфографии). Разночтения в написании имен, фамилий и географических названий устранены в тексте без оговорок, например, из двух вариантов написания имени Елизавета и Елисавета выбран первый. Сокращенно написанные слова в тексте воспоминаний воспроизведены полностью (например: и. д.-- исправляющий должность). Опечатки в машинописном тексте исправлены в издании без оговорок, смысловые описки и ошибки оговариваются в примечаниях. Названия подглавок, расположенные на полях рукописи, помещены нами перед текстом каждой главы, сразу после ее названия и выделены курсивом. (В главе 1. "1905 год" они отсутствуют у мемуариста). Из-за большого объема и во избежание повторов опущены некоторые документы, например постановления и приказы о распределении войск при дворцовых церемониях, разного рода циркуляры, если они не дополняют текст воспоминаний, а только иллюстрируют его, выдержки из газетных статей, часть приветствий, произнесенных на торжественных приемах и, как правило, написанных по единым, принятым в каждом конкретном случае схемам, и потому повторяющихся. Все купюры отмечены в тексте отточием, заключенным в квадратные скобки [...].
   Рукопись представлена к публикации Государственным архивом Российской Федерации и Институтом российской истории РАН. Авторы вступительной статьи -- доктор исторических наук И. М. Пушкарева и кандидат исторических наук З. И. Перегудова. Археографическая подготовка текста проведена кандидатом филологических наук А. Л. Паниной. Примечания -- И. М. Пушкаревой и З. И. Перегудовой. Указатель имен составлен И. М. Пушкаревой, кандидатами исторических наук З. И. Перегудовой и Л. И. Тютюник. Подбор иллюстраций осуществлен З. И. Перегудовой и А. Л. Паниной.

И. Пушкарева, З. Перегудова

Глава 1

1905 год

  
   Новый год в Москве встречали далеко не спокойно. Чувствовалось сильное брожение, и хотя правительство уже по собственному почину охотно шло на частичные реформы, но на взгляд русского общества они оказывались недостаточными. Общество постепенно революционизировалось, вспышки и выступления крайних левых партий все учащались, и нет сомнений, что они инспирировались и предпринимались по общим указаниям революционного комитета, находившегося тогда за границей. Кроме того, осенью 1904 г. в Париже состоялось соглашение между оппозиционными и революционными организациями Российского государства, оглашенное в листке "Освобождение", печатавшемся в Париже1.
   Террористические акты в России стали учащаться, угрозы со стороны революционных комитетов сыпались на лиц, занимавших административные посты. Великий князь Сергей Александрович также не избег этой участи -- его систематически травили. Под впечатлением всего этого в высших правительственных сферах нашли неудобным и опасным оставлять на посту московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, да и сам великий князь очень тяготился генерал-губернаторством, не сочувствуя политике министра внутренних дел князя Святополк-Мирского, которого он очень уважал, но не разделял его политических взглядов.
   1 января, при весьма милостивом высочайшем рескрипте, великий князь был уволен от должности генерал-губернатора и назначен главнокомандующим войсками Московского военного округа, причем в виде особой милости ему был пожалован портрет императора Александра III, осыпанный бриллиантами, для ношения на груди. Великий князь был очень счастлив этой награде, так как брата своего императора Александра III он прямо боготворил.
   Одновременно с сим был опубликован указ об учреждении в Москве градоначальства по примеру Петербурга2, а должность генерал-губернатора было решено временно не замещать; обязанности же генерал-губернатора одновременно с указом о градоначальстве были распределены между градоначальником и губернатором по принадлежности. А. Г. Булыгин тогда же был уволен от должности помощника генерал-губернатора с назначением в Государственный Совет; Д. Ф. Трепов назначен в распоряжение генерал-адъютанта Куропаткина в действующую армию, а московским градоначальником назначен черноморский губернатор, генерал-майор Волков, а помощником к нему генерал-майор Руднев. Все эти меры, направленные не на пользу дела, а скорее в угоду личности, не привели к хорошим результатам, а, напротив, приблизили к катастрофе.
   Итак, с 1 января власть в Москве фактически перешла в руки бывшего помощника обер-полицеймейстера, ставшего помощником градоначальника, генерал-майора Руднева, так как великий князь оставил должность генерал-губернатора, Трепов сдал должность обер-полицеймейстера, а Волков еще не приехал. И это в столь серьезное время производило впечатление, что власти в Москве нет, так как Руднев, хотя и был прекрасным человеком, честным и благородным, но в то же время был слабоволен, нераспорядителен и совершенно не годился ни на какую самостоятельную административную должность.
   2 января великий князь отправился в Петербург представиться Государю императору по случаю нового назначения. Я сопровождал его высочество. Великая княгиня {Великая княгиня Елизавета Федоровна, жена великого князя Сергея Александровича.} оставалась в Москве. Поезд отходил из Москвы в 10 с половиной часов вечера, и великий князь приехал на вокзал за 10 минут до его отхода. На вокзале находились местные власти и между ними и бывший обер-полицеймейстер Д. Ф. Трепов.
   Как только великий князь простился со всеми и, пожав руку Трепову, вошел в вагон, я же оставался еще на платформе, около меня раздался выстрел. Обернувшись, я увидел юношу в фуражке какого-то учебного заведения, который, стоя перед Треповым в трех шагах, стрелял в него из револьвера почти в упор. Трепов, стоя в шинели с бобровым воротником, лавировал, делая то шаг вправо, то влево. Все как будто остолбенели и смотрели, как юноша палил из револьвера, в том числе и я, пока один жандармский унтер-офицер не схватил стрелявшего за руку. Тотчас все накинулись на этого юношу, кто-то сказал: "Повалите его на пол", но начальник жандармского отделения распорядился увести его в соседнюю дежурную комнату. Трепов остался невредим, все пули попали в стену.
   Великий князь, как только услыхал выстрелы, хотел выйти на площадку, но камердинер, очень предусмотрительно, запер дверь от вагона на ключ.
   Оказалось, что стрелял студент Полторацкий, бежавший из арестного дома Пречистенского приемного покоя для испытуемых психически больных. Как он пробрался, минуя две линии охраны, осталось загадкой.
   Под таким впечатлением поезд двинулся, и великий князь сел писать великой княгине и жене Д. Ф. Трепова, чтоб успеть послать письма из Клина. В Петрограде {Так в тексте. Правильно: в Петербурге.} великий князь пробыл два дня, после чего возвратился в Москву.
   В Москве исправляющий должность градоначальника Руднев был совсем растерян и терроризирован, страшно боялся за жизнь великого князя, так как стали поступать весьма тревожные сведения. Явился вопрос об усилении охраны его личности, и затруднительность охранить его в Нескучном представилась во всей полноте. Но великий князь и слышать не хотел переезжать куда бы то ни было.
   В это время в Петербурге назревали события, кончившиеся 9 января крупным столкновением толпы рабочих с полицией и войсками. Большое возбуждение среди рабочих в Петербурге возникло на почве так называемой "зубатовщины"3, которая началась в Москве, но с тою разницею, что в Москве эта "зубатовщина" была скоро ликвидирована, вернее обезврежена, как только оказалось, что переходит должные границы, переходя в провокацию. В Петербурге же движение это пошло шире и дальше благодаря тому, что во главе этого движения стал ловкий, пронырливый человек -- священник Петербургской пересыльной тюрьмы Георгий Гапон, который уже несколько лет назад занялся изучением быта рабочих, главным образом Путиловского завода. Он посещал их квартиры, расспрашивал о нуждах, помогал им и постепенно приобрел доверие рабочих масс, являясь часто ходатаем за них перед заводской администрацией и петербургским градоначальником. Он был отличный проповедник и оратор, что тоже усиливало его влияние. Одновременно с этим он втерся в доверие петербургского градоначальника генерал-адъютанта Фуллона, благодаря чему ему удалось учредить Общество фабрично-заводских рабочих г. Петербурга и самому стать во главе этого общества. Устав этого общества был утвержден законным порядком и имел целью удовлетворение духовных и умственных интересов рабочих и отвлечение их от влияния преступной пропаганды.
   Сначала это общество не выходило за пределы своего устава, но постепенно стало выходить из рамок, и когда 2 января правление Путиловского завода уволило 2 рабочих, то депутация от рабочих с Гапоном во главе обратилась к правлению с требованием, сводящимся главным образом: к увольнению одного мастера, возвращению уволенных рабочих, установлению восьмичасового рабочего дня и новой расценки по добровольному соглашению с комиссией из выборных рабочих. Правление ответило, что вопрос о восьмичасовом рабочем дне зависит от Министерства финансов, а вопрос о повышении платы будет внесен в общее собрание акционеров. Это не удовлетворило рабочих, и они объявили забастовку. За ними последовали рабочие Франко-русского завода, затем другие, и к 8 января бастовало уже до 200 заводских предприятий и типографий, а также и железные дороги Петербургского узла.
   В это же время, а именно 6 января, во время обычного Крещенского парада и высочайшего выхода из Зимнего дворца на Иордань для освящения воды, произошел несчастный случай, до сих пор оставшийся загадкой, несмотря на тщательное расследование: при производстве установленного салюта одним из орудий, расположенных близ Биржи, был произведен вместо холостого боевой выстрел. Пули снаряда попали в помост у Иордани, где стоял Государь император, и на набережную, а также и в фасад Зимнего дворца, в 4 окнах коего были разбиты стекла. По счастливой случайности ранен был только один городовой, стоявший на посту. Одна пуля ударилась в знамя Морского кадетского корпуса, задев древко и погнув гвоздь, пуля, потеряв свою силу, упала к ногам знаменщика. Церемония продолжалась, никто не двинулся с мест, Государь сохранил полное спокойствие, даже не изменился в лице.
   К 9 января к агитации гапоновцев присоединились подстрекательства подпольных кружков, и таким образом она перешла к пропаганде явно революционной. В этот день -- это было воскресенье -- Гапон устроил провокационное шествие рабочих из 11 районов общества к Зимнему дворцу, якобы для подачи прошения лично Государю императору, отлично зная, что Государь в Зимнем дворце не жил, а пребывал в Царском Селе. Это грандиозное шествие, куда втянуты были Гапоном обманным образом не только рабочие, но и примкнувшие к этому шествию обыватели, было допущено благодаря бездействию полиции и градоначальника до самого Зимнего дворца и кончилось тем, что произошло неминуемое в таких случаях столкновение рабочих с вызванными войсками и полицией. В результате оказалось около 70 убитых и 20 раненых. Не допусти градоначальник всем группам рабочих соединиться, не было бы этих жертв.
   В ответ на это кровопролитие забастовали студенты университета и Академии художеств. Гапон, сделав свое гнусное дело, скрылся, отпечатав в литографии "Свободное слово" следующую прокламацию для распространения ее среди рабочих и войск: "9 января. 12 часов ночи. Солдатам и офицерам, убивавшим своих невинных братьев, их жен и детей, и всем угнетателям народа мое пастырское проклятие; солдатам, которые будут помогать народу добиваться свободы, мое благословение. Их солдатскую клятву изменнику-царю, приказавшему пролить неповинную кровь народную, разрешаю. Священник Георгий Гапон".
   В результате Гапон достиг того, чего хотел, -- во всех уголках России передавали событие 9 января в самом искаженном виде, везде эти слухи возбуждали кружки недовольных, увеличивали их, революционизировали.
   В Москву весть о событиях 9 января достигла в тот же вечер и быстро облетела все фабрики и заводы; рабочие заволновались. В это же время доставлен был исправляющему должность градоначальника план Нескучного сада и дворца, взятый при обыске у одного из рабочих, кажется завода Бромлея, с указанием дорожек, по которым гулял великий князь, и другими отметками. Это побудило градоначальника и всех окружавших великого князя убедительно просить его покинуть Нескучное и переехать в Кремль, где, казалось, легко было обезопасить его пребывание. Великий князь согласился только после того, что ему были представлены доводы, что, оставаясь в Нескучном, он связывает руки градоначальнику, который слишком много внимания должен будет сосредоточивать на охрану Нескучного в ущерб общего охранения порядка в столице.
   Это было вечером 9 января. Решено было переехать тотчас же, не откладывая, в Николаевский дворец 4. Наскоро собравшись, с необходимыми вещами приехали в Кремль. Кроме их высочеств великого князя Сергея Александровича и великой княгини Елизаветы Федоровны и августейших детей великого князя Павла Александровича в Николаевском дворце поселились фрейлины великой княгини М. А. Торопчанинова и княгиня С. Л. Шаховская, воспитатель великого князя Дмитрия Павловича генерал Лайминг, состоявшая при великой княжне Марии Павловне Е. Ф. Джунковская -- моя сестра и я.
   Для дворцового начальства переезд великого князя был так неожиданен, что в Николаевском дворце начали все готовить уже по приезде туда их высочеств, и первую ночь в комнатах дворца было не более 4 градусов. Все переговоры об охране великого князя в Кремле велись с начальником Дворцового управления и градоначальником через меня, мне же была поручена охрана внутри дворца. Великий князь очень не любил сам принимать какие-либо меры предосторожности, и потому в этом отношении с ним было очень трудно. Он скрывал ото всех окружавших те угрожающие письма, какие он получал, даже от меня, никому их не показывал и уничтожал. Только один раз он мне проговорился, когда я докладывал ему о мерах охраны, организованных мною во дворце. Вся корреспонденция на имя великого князя шла непосредственно от почт-директора в больших конвертах, и великий князь всегда сам вскрывал их и вынимал письма.
   Для охраны во дворце были учреждены, помимо обычной дворцовой охраны, посты из нижних чинов 5-го гренадерского Киевского полка, шефом коего состоял великий князь. Полицейских постов и агентских от охранного отделения по желанию великого князя не было, да и мне было гораздо спокойнее иметь дело только со строевыми чинами.
   Событие 9 января и начавшиеся по всей России волнения рабочих масс вызвали в правительственных сферах в Петербурге особенную реакцию, и 11 января высочайшим указом учреждена была должность петербургского генерал-губернатора с чрезвычайными полномочиями, на каковую должность назначен был Свиты генерал-майор Трепов, бывший московский обер-полицеймейстер. На другой день этого назначения по высочайшему повелению от имени министра финансов В. Н. Коковцова и петербургского генерал-губернатора Д. Ф. Трепова расклеено было по всем улицам Петербурга следующее воззвание к населению столицы:
   "Спокойное течение общественной жизни в Петербурге нарушено, в последние дни прекращены работы на фабриках и заводах. Оставив занятие к явному для себя и своих хозяев ущербу, рабочие предъявили ряд требований, касающихся взаимных отношений между ними и фабрикантами. Возникшим движением воспользовались неблагонамеренные лица, которые избрали рабочих орудиями для выполнения своих замыслов и увлекли трудящихся людей обманчивыми и несбыточными обещаниями на ложный путь. Последствием преступной агитации были значительные нарушения порядка в столице и неизбежные в таких случаях вмешательства вооруженной силы. Явления эти прискорбны. Порождая смуту, злонамеренные лица не остановились перед затруднениями, переживаемыми нашей Родиной в тяжелое военное время. В руках их трудящийся люд петербургских фабрик и заводов оказался слепым орудием. Не дав себе ясного отчета о том, что именем рабочих заявлены требования, ничего общего с их нуждами не имеющие, заявляя эти требования и прекращая обычные занятия, рабочие петербургских фабрик и заводов забыли также то, что правительство всегда заботливо относилось к их нуждам, как относится и теперь, готовое внимательно прислушиваться к их справедливым желаниям и удовлетворять в меру, предоставляющую возможность.
   Для такой деятельности правительству необходимо прежде всего восстановление порядка и возвращение рабочих к обычному труду. В пору волнений немыслима спокойная, благожелательная работа правительства на пользу рабочих. Удовлетворение заявлений, как справедливы они бы ни были, не может быть последствием беспорядка и упорства. Рабочие должны облегчить правительству лежащую на нем задачу по улучшению их быта, и можно сделать это одним путем: отойти от тех, кому нужна одна смута, кому чужда истинная польза рабочих, как чужды истинные интересы Родины, и кто выставил их как предлог, чтоб вызвать волнения, ничего общего не имеющие с этими пользами. Они должны возвратиться к своему обычному труду, который столь же нужен государству, сколько и самим рабочим, так как без него они обрекают на нищету себя, своих жен, детей; и, возвращаясь к работе, пусть знает трудящийся люд, что его нужды близки сердцу Государя императора, так же как и нужды всех его верноподданных, что его величество еще столь недавно повелеть соизволил по личному своему произволению приступить к разработке вопроса страхования рабочих, имеющего своей задачей обеспечение их в случае увечья, болезни, старости; что этой мерой не исчерпывается забота Государя императора о благе рабочих, и что одновременно с сим с соизволения его императорского величества Министерство финансов готово приступить к разработке закона о дальнейшем сокращении рабочего времени и таких мер, которые бы дали рабочему люду законные способы объявлять и заявлять о своих нуждах. Пусть знают также рабочие фабрик и заводов и других промышленных заведений, что, вернувшись к труду, они могут рассчитывать на защиту правительством неприкосновенности их самих и домашнего их очага. Правительство оградит тех, кто желает и готов трудиться, от преступных посягательств на свободу их труда злонамеренных лиц, громко взывающих к свободе, но понимающих ее только как свое право не допускать путем насилия работы своих же товарищей, готовых вернуться к мирному труду".
   С 13 января рабочие стали вступать на работу, и в течение ближайших дней забастовка сразу пошла на убыль и прекратилась, но в других городах полоса забастовок и террористических актов еще продолжалась. В промежуток времени с 12 по 20 января беспорядки были во всех городах Финляндии, Гельсингфорсе, где был убит прокурор Сената Ионсон, в Риге, в Варшаве, в Одессе, где был ранен полицеймейстер Головин.
   В Москве события 9 января тоже отразились на спокойствии рабочих, и на фабриках и заводах начались забастовки, а кое-где и беспорядки. Опасаясь, чтобы не возникли серьезные беспорядки, и видя, что вся гражданская власть в Москве находится в руках безвольного Руднева, человека честнейшего, но совершенно растерявшегося, я решил вмешаться не в свое дело и, пользуясь своим влиянием среди рабочих -- посетителей народных домов, столовых и чайных Московского столичного попечительства о народной трезвости 5 , должность председателя коего за отсутствием генерала от инфантерии Пеймерна я исполнял, я предложил исправляющему должность градоначальника свою помощь, если бы он таковую нашел полезной для успокоения рабочих. Он отнесся к моему предложению весьма сочувственно, поблагодарил и сказал, что, по его мнению, воззвание к рабочим г. Москвы от такого нейтрального органа, как Московский комитет попечительства о народной трезвости, может иметь отрезвляющее значение.
   Заручившись его согласием, я экстренно созвал Комитет и предложил издать воззвание к рабочим. После сильных дебатов постановлено было согласиться на мое предложение, поручить составить текст воззвания и по отпечатании его в сотнях тысяч экземпляров передать градоначальнику для расклейки и распространения на фабриках и заводах. Составив текст воззвания, я отправился к А. Г. Булыгину, проживавшему тогда в Москве, и мнением коего я очень дорожил. Он вполне одобрил как самую мысль о воззвании, так и само воззвание, внеся только несколько очень ценных поправок. Получив одобрение А. Г. Булыгина, я прошел к великому князю и доложил ему обо всем этом, показав ему текст, так как не хотел ничего предпринимать без его ведома. Великий князь, к моему огорчению, весьма несочувственно отнесся к моей идее, находя, что это не дело Попечительства, что я слишком много на себя беру. Как я ни убеждал великого князя, что конечно это так, но когда Москва находится без власти, то кто-нибудь должен же выступить на помощь со здоровым предложением -- великий князь как будто немного сдался, оставив у себя проект воззвания. А так как на следующий день великий князь мне ничего не сказал, то я, считая вопрос исчерпанным, передал воззвание в типографию и оттуда исправляющему должность градоначальника, так что 14 января оно уже было расклеено по всему городу. [...]
   Когда воззвание было отпечатано и расклеено и великий князь узнал об этом, то остался очень недоволен, так как хотел еще о нем поговорить со мной в присутствии А. Г. Булыгина. Его высочество мне не высказал этого прямо, но по тону, с каким он говорил со мной, и по лицу его я понял, что поступил не совсем корректно, и меня мучило, что я возбудил его недовольство в такое время, когда я знал, сколько он переживает тяжелого. Через некоторое время, когда я увидел, что недовольство мною у великого князя проходит, я сам заговорил с ним о воззвании, извинившись, что тогда так поспешил, но боялся, как бы воззвание не явилось запоздавшим. Инцидент был исчерпан.
   Воззвание Комитета и мысль об его распространении были одобрены Министерством финансов и С. Ю. Витте, что дало мне большое удовлетворение. Итак, все власти отнеслись к почину Московского столичного попечительства, направленному к успокоению рабочих, сочувственно, и только один великий князь был против, находя, что такого рода обращение не от правительства, а от учреждения, имеющего скорее частный характер, компрометирует и умаляет власть. Но что же было делать, когда власти-то в Москве и не было.
   Вскоре после этого брожение в Москве улеглось, и через несколько дней все фабрики и заводы работали полностью. Конечно, я далек от мысли приписать это обращению к рабочим со стороны Попечительства, но во всяком случае оно не подлило масла в огонь, а, быть может, на некоторую часть рабочих и подействовало отрезвляюще.
   Назначение Трепова с почти диктаторскими полномочиями, естественно, вызвало увольнение министра внутренних дел князя Святополк-Мирского, и 18 января на его место назначен был А. Г. Булыгин, бывший московский губернатор и помощник московского генерал-губернатора -- человек безукоризненно честный, государственного ума, правдивый до мозга костей, уравновешенный и благороднейший. Рассказывают, что, будучи впоследствии главноуправляющим Собственною его величества канцелярией по учреждениям императрицы Марии 6, после всеподданнейшего своего доклада Государю в 11 часов вечера, когда Государь, прощаясь с ним, сказал: "Я надеюсь, Александр Григорьевич, что вы мною довольны, ведь я все ваши представления утвердил", Булыгин ответил: "Я очень тронут вниманием вашего величества, а главное, я спокоен, что после меня сегодня никто уже не будет иметь доклад у вашего величества". Государь улыбнулся, но ничего не ответил.
   Товарищем к А. Г. Булыгину, с особыми правами и с оставлением в должности петербургского генерал-губернатора, назначен был Трепов. Несомненно, что назначение это состоялось не по желанию А. Г. Булыгина, которому в силу необходимости пришлось только этому подчиниться. Думаю, что немало неприятных минут приходилось переживать Булыгину, когда его товарищ Трепов самостоятельно делал распоряжения, казавшиеся ему самому блестящими, но далеко не полезные на деле.
   15 января уволен был добрейший петроградский градоначальник генерал-адъютант Фуллон, и на его место назначен генерал-майор Дедюлин, не имевший никакого значения, так как исполнял только указания Трепова.
   16 января приехал в Москву новый градоначальник генерал-майор Волков, но никаких новшеств или перемен по улучшению службы полиции не внес. Единственно, все заметили, что он стал ездить по Москве не в мундире, а в сюртуке, как простой обыватель, и выезд с пристяжной заменил выездом в дышло7, что было очень непривычно глазу московского обывателя. За время своего градоначальства он ничем себя не проявил, и подчиненные так и не узнали его требований. Его назначение в Москву в такое время было каким-то недоразумением.
   22 января состоялось в Москве чрезвычайное дворянское собрание 8. Брожение, царившее повсюду, не могло не отразиться и на общественных кругах. Дворянское собрание прошло с огромным оживлением, так как еще до собрания были составлены две записки противоположного характера и содержания. Одна записка была составлена группой дворян во главе с А. Д. Самариным и высказывалась за необходимость твердой власти и незыблемость принципов самодержавия, другая была составлена группой дворян во главе с князем С. Н. Трубецким, отражая на себе настроение либеральных кругов, высказывалась за необходимые реформы в конституционном духе. Мысли этих двух записок были положены в основу двух адресов, которые и были прочитаны на дворянском собрании -- адрес первой группы был прочитан А. Д. Самариным, второй группы -- князем П. Д. Долгоруковым. После оживленных дебатов баллотировали оба адреса. Большинством голосов прошел адрес группы Самарина, который и был послан Государю императору.
   В Николаевском дворце тем временем жизнь постепенно налаживалась, и времяпрепровождение у их высочеств ничем не отличалось от жизни в генерал-губернаторском доме. Утром были обычные приемы и доклады до завтрака, в час завтракали, после чего великий князь выезжал в город, возвращаясь домой к дневному чаю к 4--5 часам, занимался затем у себя до обеда, в 8 часов обедали. За обедом часто бывали гости, после чего одни играли в карты, другие читали или работали что-нибудь. Если же гостей не было, то великий князь уходил к себе и возвращался к чаю к 10 с половиной -- и часам, расходились около 12-ти. К завтраку и обеду раз навсегда были приглашены все лица свиты, проживавшие в Николаевском дворце, и генерал Степанов, состоявший при великом князе. Я лично редко завтракал, только в дни дежурств, так как в это время всегда работал в канцелярии Попечительства о народной трезвости.
   Как я уже говорил, великий князь ежедневно выезжал в определенные часы или в карете, или в одиночных санях. С того времени, как стали поступать сведения о готовящихся покушениях, великий князь не изменил своих привычек, а только перестал брать с собой адъютанта, к нашей большой обиде (в то время адъютантами были А. А. Стахович, граф Л. Н. Игнатьев, граф В. А. Олсуфьев, граф А. А. Белевский и я), и ездил всегда один, никогда заранее не говоря, куда едет. Много мне пришлось с ним говорить по этому поводу и убеждать не выезжать всегда в определенное время, тем более что его выезды резко бросались в глаза, и издали все всегда видели, когда появлялась карета или одиночка с кучером в белой бархатной шапке и с белыми вожжами. Великий князь оставался непреклонен и как бы нарочно бравировал, выезжая ежедневно в те же часы. В два с половиной часа всегда можно было его видеть выезжающим из Кремля.
   Не прошло и месяца, что великий князь переехал в Кремль, как его не стало. В Кремле, где, казалось, легко было бы охранить великого князя, полиция настолько преступно бездействовала, что дала возможность средь бела дня совершиться злодеянию -- великий князь был убит, вернее растерзан брошенной в него бомбой.
   В обычное время, между 2 и 3 часами дня, 4 февраля его высочество выехал в карете, как всегда один, из Николаевского дворца, направляясь в генерал-губернаторский дом, где он заказал себе баню. За ним следом в санях на лихаче ехали два агента охранного отделения (этот способ охраны представлял собой какую-то нелепость, а между тем практиковался в то время везде). Когда карета поравнялась с воротами Окружного суда, раздался взрыв страшной силы, поднявший густое облако дыма. Через момент мчались лошади с изломанной, исковерканной каретой без кучера, которого отбросило на мостовую в двадцати шагах от взрыва, всего израненного. Лошади были остановлены по выезде из Кремля. Когда рассеялся дым, то представилась ужасающая картина: щепки кареты, лужа крови, посреди коей лежали останки великого князя. Можно было только разглядеть часть мундира на груди, руку, закинутую вверх, и одну ногу. Голова и все остальное были разбиты и разбросаны по снегу.
   Городовой, стоявший на посту, и кто-то из обывателей бросились и задержали преступника. Первыми к месту взрыва подбежали следовавшие за великим князем два агента охранного отделения, несколько лиц судебного ведомства и солдаты и офицеры Екатеринославского гренадерского полка, квартировавшего напротив. Через несколько минут в санях, в ротонде, без шляпы подъехала несчастная великая княгиня Елизавета Федоровна, как оказалось, выбежавшая из Николаевского дворца на звуки взрыва. Великая княгиня бросилась к останкам, встав на колени, и с ужасом на лице стала собирать их, как передавали затем свидетели. Появились носилки, которые принесли из Кремлевского склада великой княгини, уложили останки, один солдат снял с себя шинель и покрыл ею останки великого князя. В это время, как только подняли и понесли носилки, я подъехал на извозчике.
   В этот день я великого князя не видел, я ушел, как обычно, на Воздвиженку в канцелярию Попечительства о народной трезвости, где сидел и занимался в своем кабинете. Вдруг раздался звонок телефона, я взял трубку и слышу: "Великий князь сейчас убит". Я бросился в канцелярию, успел сказать эту весть служащим и, сев на первого извозчика, поехал в Кремль. Трудно описать грустную картину, представившуюся моим глазам, -- полная тишина вокруг, народу мало, солдаты и офицеры несут что-то покрытое солдатской шинелью, за которую придерживается великая княгиня с спокойным лицом. Вокруг лица свиты и несколько посторонних. Я подбежал, взял руку великой княгини, поцеловал и, придерживаясь за носилки, побрел за ними. Принесли во дворец и прямо пронесли в Алексеевский храм Чудова монастыря, поставив близ раки Святителя Алексея, где тотчас отслужена была первая панихида.
   В это время кучера Андрея Рудинкина, очень тяжело раненного -- у него оказалось на спине более 100 ран, -- отвезли в Яузскую больницу. Он пришел в себя и попросил священника, исповедался и причастился. Первое, что он спросил: "А великий князь?" Ему сказали: "Жив, немного ранен". Он сказал: "Слава Богу". Немного спустя великая княгиня в сопровождении меня навестила его в больнице, поехав в светлом платье, дабы скрыть от него, что великий князь убит, так как доктора сказали, что лучше пока его не волновать. Андрей Рудинкин трогательно, забывая сильные боли, расспрашивал великую княгиню о великом князе, и она настолько мужественно брала на себя, что не выдала своего горя и волнения.
   В 7 часов вечера того же дня, по переложении останков в гроб, их перенесли в трапезную Алексеевского храма, где поставили посреди на катафалк. В 8 часов состоялась первая официальная панихида, на которой присутствовали, кроме великой княгини и августейших детей великого князя Павла Александровича, лица свиты, представители московской администрации, сословных учреждений и общества. 5 числа прибыла депутация Преображенского полка во главе с генералом В. Гадоном, бывшим адъютантом великого князя.
   В этот же день прибыл великий князь Константин Константинович представителем Государя императора. Говорят, что в первый момент Государь хотел ехать в Москву на похороны своего дяди, но благодаря влиянию Трепова не поехал. То же было и с великим князем Владимиром Александровичем, старшим братом Сергея Александровича, который, как говорят, со слезами на глазах умолял Государя отпустить, но Государь не позволил ему ехать. А между тем, я думаю, если бы Государь не послушался Трепова и приехал бы в Москву, то это произвело бы колоссальное впечатление и подняло бы ореол царя среди народа.
   Ко дню отпевания прибыла из-за границы сестра великого князя, великая княгиня Мария Александровна, герцогиня Кобургская с дочерью принцессой Беатрисой, великий князь Павел Александрович, герцог Мекленбург-Стрелицкий, великий герцог Гессенский, брат великой княгини, с супругой великой герцогиней Элеонорой и сестра великой княгини принцесса Виктория Баттенбергская. Помимо высочайших особ прибыло много частных лиц и депутаций. Было возложено много венков, гроб утопал в зелени, народ ежедневно в известные часы допускался поклониться праху; пропускали зараз по 100 человек. Панихиды служились все время, почти без перерыва, с утра до вечера. Великая княгиня пожелала, чтобы народу не делали какие-либо стеснения, и Кремль был открыт для свободного прохода всем; только когда съезжались на официальные панихиды, проезд частным лицам прекращался. Великая княгиня получала массу писем, и так как она фактически не успевала их прочесть, то доверила их мне. Вся почта поступала ко мне, я откладывал письма родных и близких, которые передавал тотчас, а другие письма вскрывал и докладывал их содержание; затем от имени великой княгини я отвечал на них, почему ни одно письмо не осталось без ответа. Но, к сожалению, были и такие письма, которые я прямо сжигал, не докладывая, письма эти, почти все анонимные, были полны ругательств по адресу покойного великого князя, а в некоторых были и угрозы относительно великой княгини. Я не покидал дворца все время до похорон, и в течение всего дня мне приносили разные предметы из одежды великого князя, а также и частицы его тела, костей... Все это складывалось мной, вещи передавались великой княгине, а частицы останков были помещены в металлический ящик и положены в гроб. Сила взрыва была так велика, что части тела и костей найдены были даже на крыше здания Судебных установлений.
   На второй или третий день мученической кончины великого князя ее высочество, движимая христианским чувством всепрощения, решилась поехать навестить убийцу своего мужа -- Каляева, который содержался в то время в Серпуховском полицейском доме. Сопровождали великую княгиню бывшая фрейлина Е. Н. Струкова и бывший адъютант великого князя Гадон, это были в то время единственные лица, посвященные в этот, можно сказать, подвиг великой княгини, конечно, если не считать градоначальника Волкова, без разрешения которого великая княгиня не могла бы посетить Каляева. Какой был разговор у великой княгини с Каляевым, неизвестно, так как присутствовавших при этом не было. С кратких слов великой княгини можно было только заключить, что это свидание доставило удовлетворение христианскому чувству великой княгини, что сердце Каляева было затронуто: он взял от нее иконку и поцеловал ее руку. Через несколько дней, когда первое впечатление у Каляева, очевидно, прошло и заговорил в нем ум, а не сердце, он, чувствуя себя как бы виновным в своей слабости перед своей партией, написал великой княгине письмо, полное неуважения и упрека. Многие в то время осуждали великую княгиню, что она решилась на такой шаг, но кто знает великую княгиню, тот отлично поймет, что иначе великая княгиня поступить не могла. Она, по своему характеру всепрощающая, чувствовала потребность сказать слово утешения и Каляеву, столь бесчеловечно отнявшему у нее мужа и друга.
   7 февраля скончался от ран кучер великого князя Андрей Рудинкин. Великая княгиня с лицами свиты присутствовала на отпевании и затем шла за гробом пешком от Яузской больницы до Павелецкого вокзала, ведя под руку вдову. Тело отвезли в деревню на родину, в Серпуховской уезд. За гробом шла толпа народа.
   10 февраля происходило отпевание тела великого князя по особому, высочайше утвержденному церемониалу. Была масса народа; после отпевания гроб с останками был перенесен в Андреевскую церковь Чудова монастыря и поставлен посреди на небольшом возвышении, покрыт чехлом, обшитым парчой, и сверху покровом, так он оставался до устройства склепа церкви-усыпальницы под храмом Чудового монастыря, где покоятся мощи Святителя Алексея.
   На следующий день все прибывшие на погребение августейшей особы и депутации стали разъезжаться, остались только сестра великой княгини принцесса Баттенбергская и великая княгиня Мария Александровна с дочерью. Жизнь стала входить в колею. По желанию великой княгини я остался жить в Николаевском дворце.
   На средства, отпущенные великой княгиней, были устроены поминальные обеды во всех народных домах и столовых Попечительства о народной трезвости с 12 февраля по 15 марта -- сороковой день кончины великого князя. Было выдано всего 45 000 обедов по билетам, выдававшимся неимущему населению участковыми попечительствами о бедных.
   18 февраля, прежде чем осуществление мероприятий 12 декабря 1904 г. могло отразиться на ходе государственной жизни, сделан был еще шаг вперед по пути преобразований. Утром были опубликованы высочайший манифест и указ Сенату 9, которые производили впечатление, что конец колебаниям наступил и что будто решено вернуться к прежним бюрократическим началам. Манифест этот всех поразил, так как такой исход представлялся совершенно неправдоподобным. Действительно, вечером того же дня был опубликован рескрипт на имя А. Г. Булыгина, которым делалась уступка в новом направлении и в котором призывали общественные силы для совместной работы с правительством. С появлением рескрипта манифест получил совершенно иное освещение, рескрипт явился ему дополнением, но логически все же рескрипт противоречил манифесту. В этом видны были колебания и быстрые смены настроений, происходившие в высших сферах.
   В течение последовавшего затем месяца общество питалось самыми разноречивыми слухами: то о созыве Народного Собора, то о созыве Думы. До общества доходили слухи, что происходят частные совещания между высокопоставленными лицами, что намечаются переговоры с руководителями земских групп; это означало, что учреждено Особое совещание при Министерстве внутренних дел под председательством министра А. Г. Булыгина и только. 18 марта воспоследовало правительственное сообщение, далеко не разъяснившее недоумение. Оказалось, что за истекший месяц собирались и рассматривались разные материалы, а также и разные проекты от разных лиц и учреждений, отличавшиеся полным разнообразием взглядов и суждений. Председатель совещания А. Г. Булыгин предполагал заняться самостоятельно -- независимо от собирания материалов -- составлением первоначальных соображений об основаниях, на которых могло бы быть осуществлено предположение о созыве представителей; затем эти основания он предполагал передать на обсуждение в Совет Министров и только после этого приступить к окончательному разрешению вопроса о совещании, намеченном в высочайшем рескрипте. Для всего этого надо было время, и времени много, а между тем нервность и возбуждение общества требовали скорейшего выполнения выраженной в рескрипте монаршей воли.
   События жизни шли тогда с такой головокружительной быстротой, что являлись опасения, что разрабатываемая реформа при такой медлительности утратит всякое практическое значение. Правда, после Цусимской катастрофы10, о которой я буду говорить ниже, рассмотрение предположений о созыве народных представителей пошло ускоренным темпом, и совещания министров происходили чуть ли не ежедневно, но все это мало удовлетворяло общество. Настроение его было таково, что движение государственных дел по медлительной бюрократической рутине, раздражая широкие круги интеллигенции, вселяло в них полное недоверие к существовавшему тогда строю и убеждало, что при старых формах жить нельзя.
   5 апреля слушалось дело Каляева Особым присутствием правительствующего Сената при участии сословных представителей. Заседания проходили в здании Судебных установлений в Москве. Обвинял обер-прокурор Кассационного департамента Сената И. Г. Щегловитов -- будущий министр юстиции. Защитниками были М. Л. Мандельштам и В. А. Жданов. Председательствовал старичок-сенатор, фамилию его не помню. Заседание происходило при закрытых дверях, но я получил разрешение и потому присутствовал на этом заседании. Потом я об этом очень сожалел, так как нравственно было очень тяжело присутствовать на нем и слушать все прения.
   Каляева я до того не видел; он произвел на меня впечатление довольно отталкивающее. Держал он себя как-то несерьезно, мелочно, далеко не героем, хотя, казалось, хотел им быть, но именно от этого у него и выходило все не геройски, а скорее нахально. Он оказался родившимся в Варшаве в 1877 г., отец его был некоторое время околоточным надзирателем, потом кассиром на фабрике, умер он в 1898 г., оставив вдову и 8 человек детей. Мать -- полька, чем и объяснялось отличное знание Каляевым польского языка, по-русски он говорил с большим акцентом. На суде присутствовали его мать и сестра, они всего за 10 дней до суда узнали, что он убил великого князя, когда в Варшаве к ним пришли с обыском. До того они его не видели два года и думали, что он находится в Львовском университете. Матери и сестре давали свидание в Бутырской тюрьме 1 и 3 апреля, по часу, в присутствии помощника начальника тюрьмы. Каляев был бодр и просил мать не подавать прошения о помиловании.
   Председатель суда, старичок-сенатор, вел заседание нервно, несдержанно, входил с Каляевым в препирательства при его выходках и вообще держал себя далеко не с должным достоинством. Своими препирательствами он вызывал Каляева на дерзости, следствием чего было то, что Каляева выводили из зала заседания. При этом страшно волновался его защитник М. Л. Мандельштам. Обвинитель И. Г. Щегловитов был также далеко не на высоте, казалось бы, особенно ему разглагольствовать и не следовало, факт ведь был налицо, и чем короче было бы его обвинение, тем оно было бы сильнее, он же размазал свою обвинительную речь, говорил долго, скучно, хотя и довольно гладко, но когда он кончил, нельзя было вывести ясного заключения, чего он хотел. Хотел ли он сугубо наказать преступника или просил снисхождения. Вообще речь его была без должного достоинства. На меня его речь произвела удручающее впечатление, тем более что дала возможность Каляеву поглумиться: он очень ловко подметил неудачные места речи и сказал, что если б эту речь произнес жандармский вахмистр, то это было бы простительно, но слушать ее из уст человека образованного, со звездою на груди как-то странно. Под очень тяжелым впечатлением я оставил зал заседания.
   В Москве в то время градоначальником все еще был генерал-майор Волков, далеко не удовлетворявший своему назначению, чувствовалось отсутствие власти. Это и послужило причиной к назначению в Москву вновь генерал-губернатора. Выбор пал на генерала от кавалерии А. А. Козлова, бывшего в Москве обер-полицеймейстером с 1878 по 1881 и с 1882 по 1887; в промежуток 1881--82 гг. он был градоначальником в Петербурге. А. А. Козлов пользовался очень большой симпатией и уважением среди всех слоев московского населения, не исключая и рабочих, и простого люда, а также и учащейся молодежи {Среди последней он даже был популярен. Рассказывают, что во время одной из забастовок на Высших женских курсах он прискакал верхом, с нагайкой в руке и, въехав в толпу курсисток, крикнул им: "Ерша вам родить против шерсти, чего бунтуете!" Толпа моментально расхохоталась от неожиданности, настроение забастовочное понизилось, и все окончилось мирно (Примеч. В. Ф. Джунковского).}. Эти его качества и послужили тому, что А. Г. Булыгин рекомендовал его Государю императору для назначения на пост генерал-губернатора.
   А. А. Козлов был назначен 12 апреля при весьма милостивом рескрипте. Козлов долго, как сам мне рассказывал, отказывался от этого назначения, ссылаясь на свои преклонные годы -- ему было тогда 68 лет -- и на то, что не обладает уже должной энергией; но в конце концов принужден был все же уступить, но поставил при этом условие, что если он по истечении 3 месяцев убедится, что не в силах приносить пользы, то его удерживать не будут. Условие это было принято. В то время генерал от кавалерии Козлов, занимая должность почетного опекуна Московского присутствия, проживал очень скромно в меблированных комнатах Троицкой у Никитских ворот. Прислугой у него была только одна кухарка. Как только вышел высочайший приказ, Козлов, захватив ручной багаж, вдвоем со своей кухаркой пошел пешком по Тверскому бульвару и пришел в генерал-губернаторский дом, оставив за собой комнаты у Троицкой. Так оригинально произошло вступление нового генерал-губернатора в должность. Москва приветствовала это назначение, хотя мало придавала ему значения.
   Генерал Козлов, чудной души человек, честнейший и благороднейший, мог бы в другое время принести много пользы, но будучи 68 лет от роду, он давно отошел от дел; у него не было должной энергии, главное, не было любви к тому делу, на которое его призвали. Он работал, правда, добросовестно, но работал без одушевления, заставляя себя работать из чувства долга. Он, конечно, обратил главное внимание на полицию, что было для него, по прежней службе, делом привычным, при нем, кроме чиновников особых поручений, стали дежурить участковые пристава полиции взамен адъютантов, которых при нем и не было.
   Назначение Козлова вызвало уход генерал-майора Волкова, который был назначен таврическим губернатором. Всеми своими назначениями Е. Н. Волков был обязан тому, что снискал к себе расположение Государя императора, будучи еще офицером Лейб-гвардии гусарского полка его величества, в то время, когда Государь в бытность свою наследником отбывал службу в этом полку, а потом Е. Н. Волков сопровождал Государя во время его путешествия наследником-цесаревичем на Дальний Восток и в Японию.
   Московским градоначальником был назначен генерал-майор П. П. Шувалов, большой друг А. А. Козлова и любитель, если можно так выразиться, полицейского дела, которым он еще с юношеских лет увлекался. Граф Шувалов родился в 1859 г. и по окончании Пажеского корпуса вышел в артиллерию непосредственно на театр военных действий во время Русско-турецкой войны. Затем он был адъютантом при великом князе Сергее Александровиче и заведующим его двором с 1894 по 1897 г. когда был назначен одесским градоначальником, но пробыл в этой должности недолго. Граф Шувалов принялся очень ретиво за свои обязанности и работал рука об руку с генералом Козловым, который имел на него отличное влияние и умел сдерживать его увлечения. В минус графу Шувалову можно поставить то, что он мало интересовался всем тем, что не было чисто полицейским делом, но работал он очень много и все свое время отдавал службе. Он был очень умен и не без хитрости. Его жена, рожденная графиня Воронцова-Дашкова, была на редкость очаровательная женщина, умная, образованная, имевшая отличное влияние на мужа.
   Вскоре после этих назначений 17 апреля последовал высочайший манифест о распечатании старообрядческих храмов11. На Москву, где очень много старообрядцев, это событие произвело огромное впечатление, тем более что именно в Москве были запечатаны храмы, особенно чтимые старообрядцами, в Рогожской. Манифест был издан за несколько дней до Пасхи, что еще более усугубило праздничное настроение старообрядцев. В Москву был командирован по высочайшему повелению флигель-адъютант граф Шереметев для приведения в исполнение этого высочайшего указа. Одновременно с сим был опубликован и высочайший манифест о сложении продовольственных долгов с населения. Таким образом, старообрядцы встречали Пасху особенно восторженно, а населению оказана была большая материальная помощь.
   Мое личное положение все это время было крайне неопределенно: со дня кончины великого князя я должен был бы быть откомандирован в Преображенский полк, в котором числился, а между тем я занимал по высочайшему повелению должность товарища председателя Московского столичного попечительства о народной трезвости. Для откомандирования надо было ждать высочайшего приказа, а его не выходило. Я продолжал поэтому носить адъютантскую форму и жить в Николаевском дворце, работая в Попечительстве о народной трезвости. За несколько дней до Пасхи, кажется в Страстную пятницу, меня вызвал по телефону из Петербурга А. Г. Булыгин и сказал: "Поздравляю вас, покупайте к Пасхе белую шапку. Я понял, что меня Государь император назначает флигель-адъютантом, и действительно, в субботу, накануне Пасхи, я получил депешу от министра императорского двора о назначении меня флигель-адъютантом к его императорскому величеству. Я был, конечно, очень счастлив такому исключительному монаршему вниманию.
   Встретив Пасху в Чудовом монастыре, получив массу приветствий, я выехал в первый же день Пасхи в Петербург, чтобы представиться и благодарить Государя за его монаршую милость. Свитской формы мне, конечно, ни один портной на праздниках сшить не мог, и мне пришлось поехать в Царское Село представиться Государю в адъютантской форме, прицепив вензеля на эполеты и надев белую свитскую барашковую шапку, которую мне прислала великая княгиня Елизавета Федоровна. Приехав в Петербург, я тотчас явился министру императорского двора барону В. Б. Фредериксу, который меня принял более чем любезно, выразив радость по поводу моего назначения и дав указание на другой же день быть в Царском Селе в Александровском дворце к девяти с половиной часам утра и через камердинера доложить о себе Государю императору.
   Его величество меня тотчас принял и был трогательно милостив ко мне, разрешив мне продолжать мою работу в Попечительстве о народной трезвости в качестве товарища председателя оного и жить в Москве, приезжая на дежурства в Царское Село. При этом внимание Государя не остановилось на этом. Его величество повелел предоставить мне помещение в Кремлевском дворце. Затем Государь повел меня в апартаменты императрицы, где я имел счастие представиться ее величеству императрице Александре Федоровне. От ее величества я прошел в другую половину дворца и был принят Государыней императрицей Марией Федоровной, которая трогательно вспомнила покойного великого князя, говорила о нем с большим чувством и выразила мне радость, что Государь взял меня в Свиту. В тот же день был обычный пасхальный прием лиц Свиты в Большом Царскосельском дворце, и я в первый раз участвовал на нем со всей Свитой, приносившей поздравления их величествам, и удостоился получить из рук Государынь пасхальные яйца.
   Вернувшись в Петербург, я тотчас заказал себе свитскую форму, изготовление ее заняло несколько дней, и когда все было готово, принялся исполнять все обязательства, сопряженные с таким назначением. Надо было представляться всем особам императорского дома, военному министру и всем лицам Государевой свиты, а младшим себя лицам Свиты сделать визит.
   Вся свита Государева находилась на учете Военно-походной канцелярии его величества и в ведении командующего Императорской главной квартирой, каковая должность обыкновенно соединялась с должностью министра императорского двора. При моем назначении и до конца царствования Николая II министром двора и командующим Главной квартирой был барон, впоследствии граф В. Б. Фредерикс, человек на редкость благородный, преданный Государю, но, к сожалению, подпадавший под чужое влияние, и не всегда хорошее. Начальником Военно-походной канцелярии был флигель-адъютант князь В. Н. Орлов, человек тоже очень хороший, доброжелательный, но большой барин, не знавший жизни и потому в делах часто становившийся на ложный путь, не разбираясь в людях. Помощником у него были флигель-адъютант К. А. Нарышкин и А. А. Дрентельн. Первый из них был человек безличный и представлял собой совершенно отрицательную величину, второй же -- это был светлый луч среди всех окружавших Государя лиц. Можно смело сказать, что то был самый благородный, правдивый и положительно лучший из всех окружавших Государя, будучи при этом очень умным и образованным человеком.
   В то время Свита государева состояла из 119 человек, в том числе 57 генерал-адъютантов, 23 Свиты генерал-майоров и 39 флигель-адъютантов. Число флигель-адъютантов было даже меньше, чем в конце царствования Александра III, который, как известно, за все свое царствование назначил в Свиту не больше 10 человек, считая в этом числе и великих князей, которые всегда назначались флигель-адъютантами по достижении ими совершеннолетия. Большое количество флигель-адъютантов, а именно 48, к концу царствования императора Александра III объяснялось тем, что от Александра II к Александру III перешло огромное число лиц Свиты. К концу Царствования Александра II состояло генерал-адъютантов 138, Свиты генерал-майоров -- 122 и флигель-адъютантов -- 149: всего 409 лиц Свиты, почти в четыре раза больше, чем тогда, когда я удостоился этой чести. Император Александр II при всяком удобном случае назначал к себе в Свиту; был такой случай, что капитан Ильин попал во флигель-адъютанты только за то, что в Ильин день был начальником караула в селе Ильинском, когда там пребывал Государь, и таких случаев было много. При Александре III были только единичные случаи назначения в Свиту. Первым попал в Свиту случайно прапорщик фон Кауфман, командированный в 1881 г. к императору Александру II с радостной вестью о взятии Геок-Тепе 12. Пока он ехал, Александр II был убит и на престол вступил Александр III, который, выслушав его доклад, сказал: "Мой отец вас бы назначил в Свиту, поэтому я вас назначаю флигель-адъютантом".
   Другой случай назначения флигель-адъютанта был на параде Лейб-гвардии конного полка в день полкового праздника. Государь, приняв строевую записку от полкового адъютанта князя Ю. Д. Оболенского, сказал ему, что назначает его флигель-адъютантом. Оболенский был так далек от этой возможности, что даже не поблагодарил и решил, что ему это только показалось, но все же доложил командиру полка, сказав, что он не разобрал слов Государя, но ему показалось, что Государь сказал слово флигель-адъютант. Командир полка доложил об этом министру двора, который сказал, что этого быть не может, чтоб Государь назначил в Свиту. Когда же министр двора спросил у Государя: "Что, ваше величество, изволили сказать князю Оболенскому?", Государь просто ответил: "Назначил его флигель-адъютантом".
   Звание флигель-адъютанта было всегда большим отличием и давало известные права: в полках флигель-адъютанты не занимали вакансии и производились в чин со старшим, каждое лицо Свиты имело право представляться Государю императору в любой приемный день без испрошения на то особого разрешения, а только записавшись у дежурного флигель-адъютанта. В случае же надобности явиться Государю по экстренному делу они могли испрашивать разрешение через Военно-походную канцелярию у командующего Императорской главной квартирой.
   В течение двух недель по моем приезде в Петербург я каждый день или являлся кому-нибудь из особ императорского дома, или делал визиты лицам Свиты. Помню особенно милостивые приемы у великих князей Михаила Николаевича, Владимира и Алексея Александровичей, а также и у великой княгини Марии Александровны. Из генерал-адъютантов помню хорошо трогательный прием у генерал-адъютанта Рылеева, который был уже преклонного возраста, никуда не показывался и жил лишь одними воспоминаниями об императоре Александре II, которого при жизни боготворил и был очень приближенным к Государю лицом. Вся обстановка, как он жил, была трогательная, он был окружен исключительно предметами памяти Александра II и не пропускал ни одного дня, чтоб не побывать в крепости на могиле царя-освободителя. В то время прошло уже 24 года со дня кончины Александра II, но тем не менее его можно было ежедневно встретить на Троицком мосту, пешком направляющегося в крепость. Он очень ласково меня принял, и от него веяло какой-то необыкновенной грустной добротой, если только можно так выразиться.
   Окончив все визиты и представления, я вернулся в Москву и вскоре переехал в Кавалерский корпус Кремлевского дворца, где мне отвели очень хороших три комнаты. Каждый месяц я ездил в Петербург на дежурства при Государе. Помню, как первый раз я волновался, чтоб не сделать какой-нибудь ошибки.
   При Государе было постоянное дежурство одного флигель-адъютанта, очередь велась в Военно-походной канцелярии. Флигель-адъютантам, находившимся в Петербурге, приходилось дежурить в то время приблизительно раз в три недели. Полное дежурство, то есть генерал-адъютант, Свиты генерал-майор и флигель-адъютант, назначалось только в дни празднеств, выходов, парадов и т. п. В остальное же время суточное дежурство нес только флигель-адъютант. Смена происходила около 11 часов утра, к каковому времени надо было прибыть во дворец. В Петербурге -- на квартиру, а за городом -- на вокзал высылалась от придворно-конюшенной части коляска, запряженная тройкой, которая и была круглые сутки в распоряжении дежурного флигель-адъютанта для служебных поездок. Во дворце, по месту пребывания Государя, имелось специальное помещение из двух-трех комнат для дежурного флигель-адъютанта. Смена заключалась в том, что старый дежурный давал новому прошения или бумаги, если таковые оставались еще не доложенные. В 11 часов начинался прием, и дежурный флигель-адъютант к этому времени должен был находиться в приемной Государя. Если были представляющиеся, то дежурный флигель-адъютант должен был проверить их по спискам, присланным из церемониальной части, или по записке Военно-походной канцелярии, подписав два экземпляра списков, один передать камердинеру для доклада его величеству с испрошением указания, в каком порядке и где Государю угодно будет их принять, другой же список направлялся в канцелярию Министерства двора для напечатания в газетах.
   Обыкновенно некоторых лиц Государь принимал у себя в кабинете, других на общем приеме в зале, этих последних дежурному флигель-адъютанту приходилось ставить по старшинству чинов, независимо от должности, сначала военных, а потом гражданских чинов, после чего Государь в сопровождении дежурного флигель-адъютанта их обходил; каждый при этом должен был себя называть и говорить, по какому случаю представляется. Прием продолжался до часа, когда Государь завтракал. К завтраку некоторые флигель-адъютанты удостаивались приглашения, если же нет, то завтракали у себя в дежурной комнате, полагался завтрак по 1-му разряду.
   Ко мне Государь все время моего флигель-адъютантства был очень милостив, и я удостаивался приглашения к завтраку к их величествам каждое мое дежурство, иногда и к обеду. За завтраком кроме их величеств и августейших дочерей никого не бывало, помню только, один раз завтракал еще принц П. А. Ольденбургский. Государь был всегда очень разговорчив, расспрашивал о Москве, о разных делах, императрица же говорила мало, августейшие дочери, бывшие тогда еще детьми, стеснялись нового лица. После завтрака переходили в комнату императрицы, где подавали кофе и ликеры. Августейшие дети уходили, и императрица обыкновенно начинала какой-нибудь разговор о текущих событиях, после чего дежурного флигель-адъютанта отпускали и он шел в дежурную комнату. Около трех часов дня на обязанности дежурного лежал прием просителей, которые являлись, чтобы лично подать просьбу Государю.
   В Царском Селе прием этот происходил в другом дворце, так что туда приходилось ездить, а в Петергофе около самой дежурной комнаты. Просители допускались все, кто бы ни пришел, и дежурный флигель-адъютант обязан был выслушать каждого и взять у него прошение. При этом, если дело особой важности, то сделать на прошении надлежащую отметку, в случаях, если проситель просил пособия, то он направлялся в Военно-походную канцелярию, если же просил дать ему бесплатный билет для проезда на родину обратно, то дежурный флигель-адъютант на имевшемся для этой цели бланке на имя градоначальника писал о выдаче такому-то бесплатного билета для проезда по такой-то железной дороге до такой-то станции. Обойдя и отобрав прошения всех просителей, дежурный флигель-адъютант возвращался в дежурную комнату. Просителей в среднем бывало от 10 до 20. Вернувшись к себе, дежурный флигель-адъютант должен был составить реестр всем прошениям, для чего имелись особые разграфленные бланки. В эти графы вписывалось имя, отчество и фамилия подателя, его адрес, краткое содержание прошения. На прошении ставился штемпель "Принято дежурным флигель-адъютантом такого-то числа" (тот же, что на реестре). Проделав всю эту работу, дежурный флигель-адъютант должен был подписать реестр и вместе с прошениями вложить в конверт, на котором значилось: "Его императорскому величеству от флигель-адъютанта такого-то", последнее, то есть фамилию, надо было приписать. Конверт не заклеивался, а печатался только особым сургучом с приложением печати дежурного флигель-адъютанта. Делалось это для того, чтобы Государю не приходилось разрезать конверт, а просто просунуть руку и вскрыть конверт. Окончив все это, дежурный флигель-адъютант отправлялся к Государю в 6 часов вечера, чтобы через камердинера передать Государю этот конверт с прошениями; если же какое-нибудь прошение требовало особого внимания, то флигель-адъютант мог просить доложить о сем Государю или же сообщить содержание того прошения в Военно-походную канцелярию. Государь никогда не задерживал эти прошения, и на другой день они шли с резолюциями Государя по принадлежности. Прошения, на которых была отметка "Принято дежурным флигель-адъютантом", разбирались в Министерстве вне очереди.
   Вечером Государь обыкновенно обедал в 8 часов, если не было поездки в театр. Иногда я удостаивался приглашения и к обеду, тогда обед происходил самым интимным образом. Обедали не в столовой, а подавался маленький стол на троих в покоях императрицы. Августейшие дети не обедали, посторонних ни разу при мне не было. Говорить можно было совершенно свободно, так как их величества держались очень просто и были удивительно гостеприимны и добры. После обеда с полчаса сидели в кабинете императрицы за кофе, после чего, милостиво простившись, их величества отпускали. Если была поездка в театр, то дежурный флигель-адъютант сопровождал их величества и в театре помещался в большой средней царской ложе. Ночью дежурный флигель-адъютант имел право раздеваться и спать.
   6 мая, в день рождения Государя императора, я был произведен в полковники в сравнение со сверстниками по полку и со старшинством с 17 апреля, с оставлением в звании флигель-адъютанта и в списках Лейб-гвардии Преображенского полка.
   16 мая вся Россия содрогнулась -- получено было потрясающее известие о гибели эскадры адмирала Рожественского под Цусимой. Русский флот погиб, из 11 броненосцев, 9 крейсеров, 9 миноносцев, 4 транспортов только 2 крейсера и 2 миноносца пробились через кольцо японской эскадры. Страшное несчастие обрушилось на Россию, все было забыто, только "Цусима" была у всех на устах. Крейсер "Алмаз", предназначавшийся как яхта наместнику, с роскошным адмиральским помещением, весь из дерева, по счастливой случайности не потонувший (одного крупного снаряда было достаточно, чтобы его потопить), один, без больших аварий, под командой капитана 1-го ранга Чагина пробрался во Владивосток. Чагин был награжден званием флигель-адъютанта. Он первый по телеграфу из Владивостока донес о случившемся. Адмирал Рожественский, раненный, был взят в плен и отвезен в Сасебо, в госпиталь.
   26 мая состоялось первое заседание Совета Министров под председательством графа Сольского для рассмотрения проекта А. Г. Булыгина о народном представительстве.
   2 июня великий князь Алексей Александрович высочайшим приказом при рескрипте был уволен от должности генерал-адмирала и главного начальника флота по настоятельной его просьбе. Великий князь как благородный честный человек не счел возможным после гибели флота оставаться в должности генерал-адмирала и на другой же день после рокового для России дня просил Государя уволить его, но Николай II не хотел и только после долгих настояний великого князя согласился. Вслед за увольнением великого князя последовал указ об упразднении должности генерал-адмирала как главного начальника флота, это звание осталось только как почетное. Управляющий Морским министерством назначен был морским министром с присвоением ему прав главного начальника флота.
   2 июня последовало высочайшее повеление о назначении меня председателем Московского столичного попечительства о народной трезвости на место ушедшего генерала от инфантерии Цеймерна, а товарищем председателя был назначен действительный статский советник H. H. фон Вендрих. Я был очень рад этому назначению, так как хотя я не был стеснен в своих действиях, будучи товарищем председателя, все же я не был вполне самостоятелен. С назначением председателем у меня были развязаны руки, и я мог всецело предаться тому делу, которое создалось при моем ближайшем участии и давало мне полное удовлетворение. К этому времени деятельность Попечительства о народной трезвости в Москве настолько расширилась, что захватила почти все районы Москвы. Под флагом Попечительства состояло 10 народных домов, одна чайная с конторой по найму рабочих и ночлежным приютом, одна столовая, лечебница для алкоголиков, театры оперный и драматический, 10 бесплатных читален и платных библиотек, воскресные школы, народные курсы по специальным занятиям и т. д. Деятельность была крайне интересна, и я всей душой отдавался ей, к тому же состав работников был вполне соответствующий, все работали дружно, сознательно, не за страх, а за совесть. Можно смело сказать, что все служащие составляли как бы одну семью, работая сплоченно для одной цели -- на действительное благо народа.
   6 июня Государю императору в Фермерском дворце в Петергофе представлялась депутация от объединившихся земских и городских деятелей левого крыла. Среди них были граф П. А. Гейден -- опочецкий предводитель дворянства, князь Е. Б. Львов -- председатель Тульской губернской земской управы, H. H. Львов -- гласный саратовского земства, И. И. Петрункевич -- гласный тверского земства, Ф. А. Головин -- председатель Московской земской управы, князь П. Д. Долгоруков -- рузский предводитель дворянства, Н. П. Ковалевский -- харьковский губернский гласный, Ю. А. Новосильцев -- темниковский уездный предводитель дворянства, Ф. А. Родичев -- кандидат Весьегонского уезда, князь Д. И. Шаховской -- ярославский губернский гласный, князь С. Н. Трубецкой -- ординарный профессор Московского университета, барон П. Л. Корф -- гласный Петербургской думы, А. Н. Никитин -- заместитель председателя С.-Петербургской городской думы и М. П. Федоров -- гласный Петербургской думы. Цель депутации была высказать Государю их взгляды на народное представительство. Речи говорили князь С. Н. Трубецкой, М. П. Федоров. Они выразили глубокое недоверие к полицейско-бюрократическому укладу русской жизни и неотложную необходимость перехода к творческой деятельности при участии опирающихся на доверие общества общественных деятелей, а М. П. Федоров подчеркнул, что надлежит призвать к жизни все, что есть даровитого и талантливого. Эти речи Государь удостоил весьма благосклонным ответом.
   Государь сказал: "Я рад был выслушать вас, не сомневаюсь, что вами, господа, руководило чувство горячей любви к Родине в вашем непосредственном обращении ко мне. Я вместе с вами и со всеми народами моими всей душой скорбел и скорблю о тех бедствиях, которые принесла России война и которые еще необходимо предвидеть, и о всех внутренних неурядицах. Отбросьте ваши сомнения: моя воля, воля царская, созвать выборных от народа -- непреклонна; привлечение их к работе государственной будет выполнено правильно. Я каждый день слежу и стою за этим делом. Вы можете передать об этом всем вашим близким, живущим как на земле, так и в городе. Я твердо верю, что Россия выйдет обновленной из постигшего испытания. Пусть установится, как было встарь, единение между царем и всей Русью, общение между мной и земскими людьми, которое ляжет в основу порядка, отвечающего самобытным русским началам. Я надеюсь, вы будете содействовать мне в этой работе".
   После этого вся депутация была приглашена к завтраку и разъехалась в радостном настроении. Слова Государя и речи депутатов передавались везде и производили сильное впечатление, а в правых рядах сильное замешательство. Правые стали сплачиваться, хотели сказать и свое слово; собралась группа людей всех званий и состояний, от духовенства, дворян, крестьян, торговцев, промышленников и людей науки. Они все объединились на почве незыблемости самодержавия. Составив из себя депутацию, они испросили аудиенцию у Государя, которая и была им дана 21 июня в Петергофе. В нее вошли: гласный орловского земства Нарышкин, генерал-лейтенант Киреев, звенигородский предводитель дворянства граф П. С. Шереметев, гласный петербургского губернского земства и городской думы граф Бобринский, курский губернский предводитель дворянства граф Дорер, гласный Московской городской думы и выборный от московских старообрядцев Расторгуев, новгородский мещанин Матросов, крестьяне Московской губернии -- Гришин и Баженов, Смоленской губернии -- Яковлев и Медынского уезда -- Несчастный.
   Первым говорил граф Шереметев. Указав на то, что они не сомневаются в искренности людей иных взглядов по поводу осуществления возвещенных с престола желанных преобразований, граф Шереметев прочел Государю императору от соединившихся групп русских людей адрес, в котором отстаивались незыблемые основы самодержавия. После прочтения адреса говорили другие члены депутации: граф Бобринский, подчеркивая принципы самодержавия, и, коснувшись закона 18 февраля13 о призыве выборных, просил этих избранников вызвать из освященных историей бытовых групп. Нарышкин, отстаивая также самодержавие, выражал опасения, как бы новый закон о выборах не явился бы попыткой парламентарного учреждения с теми последствиями, которые и на Западе вызвали жалобы со стороны мудрейших людей.
   Государь император ответил членам депутации следующими словами: "Искренно благодарю вас всех, господа, и вас тоже, братцы, за мысли и чувства, которые привели вас ко мне. Мне в особенности отрадно то, что вами руководили чувства преданности, любви к родной старине. Только то государство и сильно и крепко, которое свято хранит заветы прошлого. Мы сами против этого погрешили, и Бог за это, может быть, нас и карает. Что же касается опасений, вами выраженных, скажу вам, что сама жизнь укажет нам пути к устранению тех несовершенств и погрешностей, которые могут оказаться в таком новом и большом деле, которое я задумал на благо всех моих подданных. Убежден, что вы все и каждый в своем кругу поможете мне водворить мир и тишину в земле нашей и тем самым сослужите мне ту службу, которую от всех верных моих подданных ожидаю, в чем, господа, да поможет Господь". Сказав эти слова и обойдя всех и поговорив с некоторыми, Государь простился.
   В промежуток между этими двумя депутациями произошел бунт среди матросов в Одессе, последствием чего один из броненосцев, "Потемкин"14, вместе с одним миноносцем отказались идти со всей эскадрой в Севастополь и остались в Одесском порту, подняв красный флаг. Выпустив два боевых снаряда по городу Одессе, броненосец, на котором были перебиты и брошены в море матросами как командир, так и офицеры, отправился вдоль Черноморского побережья. С 16 по 25 июня броненосец безнаказанно блуждал по Черному морю, заходя в порты и наводя везде панику. Посланные ему вдогонку миноносцы не могли нигде достичь его. Наконец 25 июня, когда "Потемкин" стал ощущать недостаток пресной воды и продовольствия и в команде начались раздоры, броненосец сдался румынским властям в Констанце, сопровождавший же его миноносец возвратился в Севастополь и передался русским властям, принеся повинную. Матросы с "Потемкина" в числе 700 были отправлены румынскими властями в разные города Румынии, откуда выпущены на свободу, многим позволили вернуться в Россию. Броненосец же по приказанию короля был возвращен России и доставлен на буксире в Севастополь 29 июня.
   Позорный инцидент с "Потемкиным" отразился и в Кронштадте, где на некоторых судах начались волнения, скоро ликвидированные.
   В июне месяце по высочайшему повелению была объявлена 8-я частичная мобилизация на укомплектование частей запасных нижних чинов; при этом для присутствования при мобилизации и поверке ее в разных губерниях Государь император повелел командировать Свиты генерал-майоров и флигель-адъютантов. Я попал в число командируемых -- мне было повелено отправиться в Ефремовский уезд Тульской губернии и в Малоархангельский -- Орловской губернии. Это была первая моя командировка по высочайшему повелению; естественно, что я отнесся к ней с особенным волнением и старался оправдать доверие Государя точнейшим выполнением возложенных на меня обязанностей. Кроме того, принимая во внимание неспокойное вообще время, я мог опасаться при мобилизации каких-либо беспорядков. К счастью, эти мои опасения не оправдались, и настроение запасных в обоих уездах было очень хорошее, я заметил только их беспокойство, что семьи их не будут должным образом обеспечены, так как они недоверчиво относились к обещаниям пособий для поддержания их семейств. Мои беседы с ними по сему поводу, как лица государевой Свиты, возымели желаемое действие; вообще было заметно, что командирование по высочайшему повелению доверенного лица Государева оказало очень благотворное действие на настроение запасных. Мобилизация прошла в обоих уездах хорошо, так как число неявившихся было ничтожно -- по Ефремовскому уезду 1%, по Малоархангельскому 2%, но зато по этому уезду явилось добровольно не получивших карточки призыва 9 человек.
   Вообще все распоряжения по мобилизации и условия, при которых она совершалась, нельзя было не признать правильными, только одно распоряжение, на которое я и указал во всеподданнейшем отчете, -- это невнимательное отношение со стороны органов, заведовавших передвижением войск. Маршруты составлялись часто небрежно, и не обращалось должного внимания на распределение пищи; так, в 6 маршрутах, просмотренных мною, пять раз назначалась горячая пища по ночам, не считая дней выступления, когда неминуемо приходилось кормить людей в 4 -- 5 часов утра. Это, конечно, вызывало неудовольствие. На продовольственном пункте в Орле, помню, был такой случай. Перед обедом большая часть запасных умоляла заведующего пунктом разрешить купить водки, говоря, что им надо опохмелиться, другие, что пища не полезет в рот без водки и т. д. Заведующий обратился ко мне по этому поводу. Принимая в соображение, что по дороге на станцию имелось три лавки с продажей водки, и опасаясь, как бы запасные, если им запретить, не ослушались, да и находя их просьбу уважительной, я решил взять на себя и, взяв слово с них, что они будут вести себя чинно, приказал открыть одну казенную винную лавку на полчаса. Запасные очень остались довольны, отлично пообедали и в большом порядке дошли до вокзала. Вообще было заметно больше беспорядков там, где во время мобилизации закрывали винные лавки, это всегда возбуждало запасных, и они готовы были идти на эксцессы. В своем всеподданнейшем отчете я тоже указал на некоторые дефекты по вопросу о призрении семейств нижних чинов, возвращавшихся по болезни на родину, а также и о неправильных действиях некоторых воинских начальников, отправлявших раненых не прямо на родину, а этапным порядком. По прошествии некоторого времени я узнал, что все мои замечания приняты были в соображение и по Военному министерству были сделаны соответствующие распоряжения, что дало мне большое удовлетворение.
   22 июня военным министром был назначен генерал-лейтенант Редигер на место генерал-адъютанта Сахарова. Генерал Редигер был несколько лет управляющим канцелярией Военного министерства, человек весьма толковый, дельный, отлично знакомый с делом, человек кабинетный, не боевой, но огромной трудоспособности, не стеснявшийся говорить правду.
   Одновременно с этим была учреждена самостоятельная должность начальника Генерального Штаба с непосредственным подчинением Государю императору. В ведение начальника Генерального Штаба отошла Николаевская академия Генерального Штаба, Корпус военных топографов и мобилизационная часть. На эту должность назначен был генерал-лейтенант Палицын -- человек весьма образованный, отлично знавший дело, глубоко порядочный, но без определенного характера и чересчур заискивающий. Положение его было довольно трудное, и несомненно между военным министром и начальником Генерального Штаба неминуемо должны были происходить столкновения, так как их служебные интересы слишком сталкивались, и определить точную границу роли каждого было невозможно. На деле это, конечно, отражалось вредно.
   В конце июня, 28 числа, в Москве был совершен новый террористический акт. Во время приема просителей московский градоначальник граф П. П. Шувалов был ранен тремя пулями в то время, когда углубился в чтение прошения, поданного ему одним из просителей. Граф Шувалов сразу упал, потерял сознание и, не приходя в себя, умер между 2 и 3 часами дня. Тотчас прибыл генерал-губернатор А. А. Козлов, на глазах которого он и умер. Убийцей оказался слушатель Петербургского учительского института Куликовский, который был задержан в Москве несколько времени назад по обвинению в политическом преступлении и содержался в Пречистенском полицейском доме, откуда бежал несколько дней назад.
   В три с половиной часа дня была первая панихида в присутствии великой княгини Елизаветы Федоровны, семьи почившего, членов московской администрации, сословных учреждений, полиции и общества. На третий день кончины состоялось отпевание тела, которое и было перевезено в Петербург для погребения в имении графа "Вартемяки".
   Я в это время не был в Москве, так как ездил на короткое время за границу, и об убийстве графа Шувалова я узнал из берлинских газет. Для меня это было большим и личным горем, так как с графом Шуваловым я был очень дружен.
   29 июня последовало назначение адмирала Бирилева морским министром. Это был известный моряк, энергичный, честный, прямой, в обществе, несмотря на свои годы, был большим балагуром.
   В этот же день С. Ю. Витте назначен был уполномоченным для мирных переговоров в Вашингтоне15. Это назначение вызвало большое оживление в печати; большинство, особенно заграничной, приветствовало этот выбор. В России мнения разбивались. Одна часть приветствовала назначение, другая часть была недовольна и старалась возбудить высшие сферы против, подрывая к Витте доверие. Во всяком случае это событие было особой важности, и все взоры обратились к предстоящим событиям в Портсмуте.
   В Москву я вернулся в первых числах июля и нашел у себя следующее письмо от министра внутренних дел А. Г. Булыгина:
   "Глубокоуважаемый Владимир Федорович, Вас удивит мое письмо, но, пожалуйста, не сердитесь и будьте так же откровенны со мной, как я с Вами. За последовавшей кончиной бедного Шувалова должность московского градоначальника освободилась. Как кандидата на нее я, между прочим, назвал Государю Вас, и моя мысль ему очень понравилась. Но я, конечно, оговорился и доложил, что совершенно не разделяю мысли о том, что служба -- повинность и что всякий, кому что предложат, обязан принять. Я на себе чувствую, насколько это невозможно тяжело, несправедливо и т. д., и я думаю и глубоко убежден, что служба будет возможна лишь при безусловно добровольном принятии должности. Хотите быть исправляющим должность московского градоначальника? Да или нет? Это всецело зависит от Вашей доброй воли. Если да, это будет очень приятно его величеству, если почему-либо Вы не пожелаете, Ваш отказ не будет принят неблагоприятно и нисколько не повлияет на дальнейшую Вашу службу. Поступайте как Господь Бог положит Вам на сердце. Я не считаю себя вправе давать Вам какие-либо советы. Помолитесь Богу и решите, ответив мне кратко депешей, да или нет. Всей душой с Вами. Искренно преданный Вам А. Булыгин. Суббота, 2 июля 1905 г.".
   Получив это письмо, я долго колебался. С одной стороны, глубоко уважая А. Г. Булыгина и тронутый его столь деликатным обращением ко мне, я не хотел ему отказывать, с другой же стороны, чисто полицейская должность, как градоначальника, была мне совсем не по душе, а в то время полной разрухи я еще опасался, справлюсь ли я. Сумею ли оправдать доверие? И вот под влиянием этих колебаний, а также и принципа, которого я держался всегда: "На службу не напрашивайся и от службы не отказывайся", я поехал в Петербург, чтоб лично поговорить с А. Г. Булыгиным.
   Результатом этих переговоров было то, что я решил отказаться от предложенной должности и вернулся в Москву. Но тут вновь сомнения овладели мною, мне показалось, что я, может быть, нечестно поступил и смалодушничал, отказавшись от боевой должности, каковой надо было тогда считать должность градоначальника. Чтобы разрешить свои сомнения, я пошел к генерал-губернатору А. А. Козлову, которого я тоже уважал. Генерал Козлов меня стал уговаривать принять должность, доказывая, что она вовсе не так сложна, как я себе представляю, и соблазнял меня той пользой, каковую я, по его мнению, несомненно принесу; при этом развернул передо мною целую программу моих будущих действий. Вернувшись от Козлова, я послал депешу А. Г. Булыгину с согласием принять должность градоначальника. В ответ на депешу я получил следующее письмо от 8 июля:
   "Глубокоуважаемый Владимир Федорович, только собрался я Вам писать, как сегодня получил Вашу депешу. Сегодня утром я был с докладом в Александрии {Летняя резиденция Государя императора в Петергофе. (Примеч. В. Ф. Джунковского).}. Все обошлось, как я Вам обещал. Ваши сомнения не только были поняты, но и очень хорошо приняты; я усиленно подчеркивал, что Вам ничего не предлагал, но лишь вел с Вами переговоры о возможности Вам предложить. Поэтому с Вашей стороны был не отказ, а лишь соображения отрицательного свойства, но тем не менее Вас очень смущает мысль, что может явиться предположение о Вашем отказе. Мне приказано Вас успокоить в этом отношении, так как ни минуты не сомневаются, что не только приказание, но и желание Вы немедленно исполните. В данном же случае ни того, ни другого нет, но конечно были бы рады, если бы моя мысль осуществилась. Очень надеюсь, что из всего вышеизложенного Вы ясно видите, что Вам мучиться не следует. Дело с назначением замедлилось, так как рождается генерал-губернатор. Кто -- еще не знаю, идут переговоры с Дурново. Очевидно, градоначальник должен быть ему люб. Если Вы не раздумаете и будете настаивать на Вашем согласии, пожалуйста, по получении этого письма мне телеграфируйте, и тогда я Вас назову Дурново, а до получения Вашей депеши говорить о Вас не буду. Ввиду отъезда Государя мой доклад будет лишь в конце будущей недели, и время поэтому есть. Желаю всего хорошего. Крепко и сердечно преданный А. Булыгин".
   Получив это письмо, я успокоился, решив, что, значит, не судьба быть мне градоначальником, и отправился к генералу Козлову сказать окончательно мое мнение. А. А. Козлов выслушал меня, обнял и расцеловал, сказав, что он очень рад, что я отказываюсь от градоначальства, так как ему было бы очень жаль меня, если бы я оказался в этой каше и неразберихе, которая происходит, что уговаривал он меня раньше только по совести, думая только о пользе дела, но любя и уважая меня как человека ему жутко было бы видеть меня на своем посту.
   Не прошло и пяти дней, как 13 июля я получил вновь письмо от А. Г. Булыгина:
   "Добрейший Владимир Федорович, простите, но я о Вас Дурново говорить не могу. Это не герой моего романа, Вам между ним и Треповым придется очень жутко. Мне представляется, что мой доклад в Александрии был настолько удачен, что у Вас не может быть даже и малейшего угрызения совести, а потому, мне кажется, всего лучше с этим вопросом покончить. Но вот новое Вам предложение, не столько блестящее {Должность градоначальника была 4-го класса с содержанием 14000 руб. в год и 12.000 руб. на представительство при готовой квартире с освещением и отоплением; должность вице-губернатора 5-го класса с содержанием 5000 руб. и без квартиры. (Примеч. В. Ф. Джунковского.)}, но гораздо более симпатичное и серьезное. Сабуров подал в отставку. Хотите быть в Москве вице-губернатором? Правда, придется немедленно вступить в исполнение должности губернатора, так как Кристи в отпуску, но это устрашить Вас не может. На Полянского {Правитель канцелярии, бывший еще при Булыгине, когда он был губернатором. (Примеч. В. Ф. Джунковского.)} можете вполне надеяться. Если это Вам улыбается, то телеграфируйте мне кратко "согласен", и Ваше назначение не замедлит состояться. Как Бог все устраивает к лучшему. Мне представляется, что Вы вполне можете сохранить и трезвость {Имеется в виду должность председателя Московского столичного попечительства о народной трезвости.}. Примите сердечный мой привет. Буду ожидать ответа. Ваш А. Булыгин. Привет к пятнице" {15 июля день моих именин. (Примеч. В. Ф. Джунковского.)}.
   Получив это письмо, я был очень счастлив; эта должность была мне совсем по душе, и я тотчас послал депешу о согласии. Назначение мое состоялось 30 июля, когда вышел по сему поводу высочайший приказ.
   В течение июля произошло нижеследующее событие, 10 июля произошло свидание Государя императора с императором германским Вильгельмом в Бьерке. Свидание это было большой неожиданностью не только для публики, но и для некоторых министров. Император Вильгельм прибыл на яхте "Гогенцоллерн". Свидание происходило на яхте "Полярная звезда".
   15 июля генерал-адъютант Козлов, согласно усиленной его просьбе, был уволен от должности московского генерал-губернатора и на его место назначен генерал от инфантерии П. П. Дурново, но так как в то время место градоначальника было еще вакантно, то А. А. Козлов счел своею обязанностью остаться еще при исполнении дел до приезда или генерал-губернатора, или нового градоначальника, каковым вскоре после назначения П. П. Дурново был назначен генерал-майор барон Медем. Накануне приезда сего последнего, а именно 26 июля, А. А. Козлов, простившись со всеми членами генерал-губернаторского управления, отправился тем же порядком, как и пришел, со своей кухаркой, пешком на свою старую квартиру в номера Троицкой в конце Тверского бульвара и вскоре, не заезжая в Петербург, получив бессрочный заграничный отпуск, 2 августа выехал за границу, откуда и по сие время не возвращался. При моих поездках за границу я встречался там с А. А. Козловым, который на мой вопрос, не тяжело ли ему жить все время за границей, ответил, что в России ему было бы еще тяжелее, так как он не в силах был бы видеть весь тот хаос, среди которого жила Россия последние годы, и быть свидетелем, как она постепенно катится под гору. Ему слишком было бы это тяжело, и он предпочитает остаток дней проводить вдали от этого кошмара.
   27 июля прибыл вновь назначенный градоначальник барон Медем. Это был жандармский генерал, но не специфический, так как командовал только строевыми частями: сначала Московским, а потом Петербургским жандармскими дивизионами. Последнее время он был помощником начальника штаба Отдельного корпуса жандармов. Это был недурной человек, весьма доброжелательный, старавшийся угодить населению столицы, но не отдававший себе отчета в том, что происходило вокруг, и потому все его распоряжения как-то не соответствовали переживаемой эпохе. Когда начались беспорядки, он совершенно спасовал, не выезжал из дому, и полиция не получала должных директив, кроме того, он не имел поддержки от генерал-губернатора Дурново, который его всячески третировал, несмотря на то, что он был его ставленником. Когда приехал генерал-губернатор Дубасов, Медем почти не выезжал из дому и все время болел.
   30 июля я вступил в должность вице-губернатора и губернатора, так как Г. И. Кристи был в отпуску. Сабуров, сдав должность, уехал. Приняв всех чинов канцелярии и губернского правления, познакомившись с теми, с кем еще не встречался, я стал знакомиться с делами. Правителем канцелярии был А. М. Полянский, который отлично знал дело губернаторского управления и вообще был в курсе всех дел, прошедший отличную школу при А. Г. Булыгине в бытность его губернатором, а при Кристи, который не особенно любил заниматься делами, Полянский был совершенно самостоятелен и, можно сказать, управлял губернией. Он был очень умный, толковый работник, с ним было легко и приятно работать, я ему многим обязан, особенно во время беспорядков и волнений в Москве; кроме того, это был человек чуткий, угадывавший желания, и потому никаких недоразумений с ним у меня никогда не было. Впоследствии, когда я уже был назначен губернатором, вошел совершенно в курс дела и вникал во все дела сам, и роль Полянского свелась постепенно на нет, что, конечно, его не удовлетворяло. Он, как умный человек, учел это и устроил себе, благодаря своим связям, должность правителя дел в Московской купеческой управе, что материально его хорошо обеспечивало. Я с ним расстался дружно и сохранил с ним самые лучшие отношения.
   Состав чинов канцелярии был очень хороший, работа поставлена была в ней благодаря Полянскому отлично. Губернское правление оставляло желать много лучшего, так как советники были не на должной высоте, работа шла по шаблону, залежей бумаг было много. Непременные члены присутствий В. С. Ходнев, H. H. Полянский, А. М. Устинов, М. Н. Оловенников и М. П. Смирнов -- все были безукоризненны по своей работоспособности, знакомству с делом и добросовестности. Состав полиции был в общем удовлетворительный, а в некоторых уездах -- очень хороший. Тюремная инспекция имела во главе тюремным инспектором Д. В. Юферова, человека честнейшего и безукоризненного в смысле порядочности и благородства, весьма трудолюбивого и отлично знавшего дело. К сожалению, он был чересчур мелочно самолюбив, что вредило делу, он боялся сойти с пьедестала, а между тем это иногда бывало необходимо. При таком составе ближайших моих помощников я и вступил в управление губернией.
   На другой день моего вступления прибыл вновь назначенный генерал-губернатор П. П. Дурново. На вокзале его встречали начальствующие лица, среди которых был и я как исправляющий должность губернатора.
   П. П. Дурново было в то время 70 лет от роду, но физически он был довольно бодр. Это был очень богатый человек, но скупой, и, как многие богатые люди, страдал самодурством. К делу он не был приспособлен, хотя до этого занимал серьезные административные должности: в 70-х годах -- московского губернатора, затем при графе Воронцове-Дашкове -- директора Департамента уделов, в последнее время состоял гласным Петербургской городской думы и председателем ее. Человек неглупый, но заниматься делами любил только на словах и при этом всегда хвастался. Престижа не внушал, также и доверия, обращая внимание только на мелочи и на внешнюю сторону. Своим генерал-губернаторством упивался и, если можно так выразиться, хорохорился. В серьезные минуты не то что терялся, но не понимал их и не учитывал обстановки, старался брать с генерал-губернаторства то, что ему нравилось, а до всего другого ему как будто дела не было. К счастью, в мои дела как губернатора не вмешивался, предоставляя мне полную самостоятельность. В первый же день приезда он мне сказал: "Вы можете быть спокойны, я в ваши дела вмешиваться не буду, так как помню, как мне всегда было неприятно, когда в бытность мою губернатором тогдашний московский генерал-губернатор князь Долгорукий вмешивался в мои распоряжения". Зато все свое внимание обратил на градоначальника, приставал к нему с глупыми вопросами и вообще очень мешал ему заниматься делом. Его пребывание на посту генерал-губернатора было анекдотично и печально.
   Прибыв в Москву, П. П. Дурново по старым традициям прямо с вокзала проехал в Иверскую часовню, откуда в Чудов монастырь поклониться праху покойного великого князя Сергея Александровича и оттуда в генерал-губернаторский дом, где состоялся завтрак, к которому были приглашены градоначальник, я и управляющий канцелярией генерал-губернатора милейший А. А. Воронин. П. П. Дурново был хлебосольным хозяином, повар у него был замечательный, а потому завтраки и обеды всегда были выдающиеся. Когда подошли к столу, П. П. Дурново попросил сесть градоначальника справа от себя, а меня слева, а потом добавил, обращаясь ко мне: "А когда вас произведут в генералы, то вы будете сидеть справа, а градоначальник слева". Я не понял тогда, шутка ли это, во всяком случае неуместная, или просто глупость. Но потом мне стала ясна эта фраза, когда я заметил, что Дурново всегда старался подчеркнуть, что должность губернатора почетнее градоначальнической; делал он это, чтоб себя самого приподнять этим, так как в свое время был губернатором в Москве. Но это постоянное неуместное подчеркивание ставило меня всегда в неловкое положение.
   3 августа состоялся в генерал-губернаторском доме официальный прием всех должностных лиц всех ведомств г. Москвы. Генерал-губернатор сказал речь, в которой указал, что назначение московским генерал-губернатором ему особенно приятно, потому что он уже служил в Москве губернатором с 1872 по 1878 г., затем сказал, что ему приходится занять настоящий пост в тяжелое время, но что он надеется найти в окружающих деятельных помощников. Затем упомянул о предстоящем законе о народном представительстве и пригласил всех оказать поддержку новым начинаниям. Окончив свою речь, П. П. Дурново обходил всех присутствовавших и говорил с каждым, особенно долго беседовал с представителями городского управления, сказав, что дела городов ему особенно близки, так как он давно работает на пользу г. Петербурга как гласный. Но не со всеми он говорил так удачно. Подойдя к группе чинов Конторы императорских театров во главе с фон Боолем, П. П. Дурново спросил, имеется ли уже распоряжение о предоставлении ему императорской ложи в театрах, и узнав, что не имеется и что для генерал-губернатора имеется ложа No 1 в бенуаре, Дурново сказал, что князь Долгоруков всегда сидел в царской ложе, и если они хотят его видеть в театре, то пусть устраивают ему царскую ложу, в другую он не поедет. Это произвело на присутствующих очень невыгодное впечатление.
   Московская губернская земская управа, председателем коей был в то время Ф. А. Головин, не явилась на прием генерал-губернатора, не считая для себя достаточным полученную ею повестку о предстоящем приеме, полагая этим показать самостоятельность, во всяком случае неуместную, и обособленность от всех других ведомств и сословных учреждений. Конечно, генерал-губернатора это покоробило, а мне как губернатору было очень неприятно. Я позвонил по телефону к Ф. А. Головину и высказал ему всю по меньшей мере некорректность управы и его в том числе, на что он мне пробормотал какие-то слова сожаления, что случилось недоразумение и т. п.
   Прием губернской управы состоялся отдельно 5 августа в составе председателя Ф. А. Головина и членов H. M. Хмелева и Е. Д. Артынова. Генерал-губернатор, расспросив их о положении земских дел в губернии, спросил между прочим, какие газеты они читают; они были, конечно, очень удивлены подобным вопросом. Ф. А. Головин ничего не ответил, a H. M. Хмелев сказал: "Русские ведомости" 16, на что Дурново заметил: "А "Московские ведомости" 17? Это тоже хорошая газета, я вам советую и ее почитать".
   6 августа был издан манифест по поводу учреждения Государственной Думы. В манифесте установлены были и пояснены те начала, на которых была организована Государственная Дума и которые регламентировали ее права и обязанности. Основные начала нашей политической жизни признаны были в манифесте "неразрывным единением царя с народом и народа с царем" и должны были выразиться "согласием и единением царя с народом". Этому придавалось в манифесте большое значение и говорилось, что это "великая нравственная сила". Для достижения этой цели и учреждалась Государственная Дума.
   В Учреждении Государственной Думы определенно было установлено как назначение Думы, так и форма единения и общения верховной власти с народом: "Ныне настало время... призвать выборных людей от всей земли Русской к постоянному и деятельному участию в составлении законов, включив для сего в состав высших государственных учреждений особое законосовещательное установление, коему предоставляется предварительная разработка и обсуждение законодательных предположений и рассмотрение государственной росписи доходов и расходов". Основания для такого порядка указаны были в 1 статье Учреждения Государственной Думы: "Государственная Дума учреждается для предварительной разработки и обсуждения законодательных предположений, восходящих по силе Основных законов через Государственный Совет к верховной самодержавной власти". Далее было высказано, что Учреждение Государственной Думы подлежит дальнейшему усовершенствованию: "Мы сохраняем всецело за собой заботу о дальнейшем усовершенствовании Учреждения Государственной Думы, и когда жизнь сама укажет необходимость тех изменений в ее Учреждении, кои удовлетворяли бы вполне потребности времени и благу государственному, не преминем дать по сему предмету соответствующие в свое время указания".
   7 августа в Москве был обнародован манифест, прочитанный в Успенском соборе митрополитом Владимиром после торжественного богослужения. Митрополит произнес прочувствованное слово и приглашал всех помолиться, чтобы новое учреждение выполнило бы с честью свои обязанности и внесло бы мир и покой. Во всех сословных учреждениях были совершены молебствия и назначены чрезвычайные собрания.
   Учреждение Государственной Думы обсуждалось во всех уголках России и хотя и было приветствуемо, но далеко не удовлетворило общество. Общество сочло себя обездоленным и неудовлетворенным, найдя права, вообще предоставляемые Государственной Думе, крайне обуженными и признавая круг лиц, имевших право на политические выборы, урезанным. Но главное, не нравилось, что Дума в области составления законов являлась только законосовещательной. Надо думать, что русское общество вполне бы примирилось на законосовещательной Думе и избирательном законе 6 августа раньше, когда еще верило в готовность правительства дать неотложные преобразования и считало, что правительство вооружено всевластием и что от доброй воли его зависит, дать преобразования или не дать; но 6 августа 1905 г. такой уверенности уже не было, значение и сила правительства были умалены, государственная власть колебалась, ставила себя в зависимость от впечатлений, моментами закрывая глаза на действительную опасность, а потому могла только поощрять рост оппозиционного и революционного движения.
   Революционно настроенные группы стали собираться для обсуждения мер, кои надлежит им принять в противовес манифесту. Получены были сведения, что в тот же вечер, когда опубликован был манифест, т. е. 7-го будут сходки в разных местах, преимущественно на окраинах. Вследствие сего были мной отправлены по разным направлениям разъезды по 5 человек от 34-го Донского казачьего полка, находившегося в моем распоряжении. Один из таких разъездов наткнулся в Баулинском лесу близ 10-й версты Владимирского шоссе на засаду, причем один из казаков был убит. Мне дали знать об этом по телефону с прибавлением, что казачья сотня в большом возбуждении, а кругом несколько тысяч народа. Отдав распоряжение успокоить казаков, я поехал тотчас сам на место происшествия. Оказалось, что казачий разъезд из 5 казаков заметил в лесу группу людей и вместо того, чтобы сообщить об этом сотне, подъехал к лесу сам. Из кустов в это время грянуло несколько залпов, один казак, Сухоруков, был убит, другие растерялись. Когда на выстрелы подоспела сотня, то было уже поздно, преступники скрылись. Это были члены Боевой организации революционной партии. Удалось арестовать только двоих, при них найдены были револьверы. Мое появление подействовало успокаивающе как на казаков, так и на рабочих окрестных фабрик, которые были возмущены и просили меня разрешить им в следующее воскресенье сделать облаву на эту шайку, которая только тревожит их покой. Потребовав священника и отслужив панихиду, я поехал домой, 10 августа состоялось торжественное отпевание и погребение первой жертвы долга после моего вступления в исполнение должности губернатора.
   16 августа телеграф принес радостное известие о заключении мира с Японией. Мирные переговоры в Портсмуте окончились для России, можно сказать, вполне благоприятно, мир был не унизительный. С. Ю. Витте пожаловано было графское достоинство.
   24 августа последовал высочайший рескрипт на имя великого князя Михаила Николаевича об увольнении его от председательства в Государственном Совете с назначением его почетным председателем.
   25 августа через Москву проезжал шах персидский Музафер-Эдин в сопровождении двух персидских принцев и свиты. На вокзале был выставлен почетный караул от Лейб-гвардии Екатеринославского полка и были начальствующие лица. Шах принимал отдельно у себя в вагоне генерал-губернатора П. П. Дурново, командующего войсками генерала Малахова, градоначальника, меня и городского голову князя Голицына, поднесшего шаху хлеб-соль от Москвы. Приняв нас всех, шах вышел из вагона и обходил караул, причем за него с караулом здоровался состоявший при нем Свиты генерал-майор Николаев; он же и благодарил после прохождения караула мимо шаха. Я провожал шаха до границы Московской губернии.
   27 августа опубликован был указ Сенату, устанавливающий временные правила для управления университетами на началах автономии 18. Авторами этого указа, к удивлению публики, были Трепов и Глазов (министр народного просвещения). Автономия признавалась ими как главнейший способ для умиротворения непрекращающихся годами волнений в высших учебных заведениях и необходимой для придания академической жизни правильного и спокойного течения. Они и не подозревали, что играли в руку революции и подрубали сук, на котором сами сидели. Действительно, автономия была самочинно истолкована студенчеством не в смысле самостоятельного обсуждения академических и научных вопросов, а в смысле бесконтрольной свободы по доступу в учебные заведения лиц, ничего общего с научной деятельностью не имевших, но привлекавшихся в целях политической агитации. И вот во всех высших учебных заведениях большинство студенчества высказалось за обращение аудиторий в революционные очаги и в политическую школу, привлекая туда широкие массы и подготовляя их к совместному выступлению с целью свержения самодержавия до учреждения демократической республики включительно. В течение полутора месяцев представители революционных организаций под сенью автономной неприкосновенности учебных заведений открыто призывали к социальной революции. Советы университетов неоднократно обращались к правительству о закрытии аудиторий учебных заведений для митингов, но правительство вплоть до указа 12 октября о нормировке народных собраний ничего не предпринимало для урегулирования вопроса о митингах.
   В течение августа месяца я ездил на несколько дней в Петербург представляться Государю по случаю моего назначения и был принят более чем милостиво; Государь выразил большое свое удовлетворение, видя меня вице-губернатором. Заезжал я между прочим и к Трепову, с которым был в хороших личных отношениях, застал его у громадного стола, на котором лежала груда бумаг, донесений с его аккуратными как всегда резолюциями. Когда я его спросил, что это у него такая масса бумаг, он мне сказал: "Все ругаюсь со всеми губернаторами".
   В скором времени я и на себе испытал эту руготню. Департамент полиции возвратил мне одно из моих донесений Трепову при сопроводительной бумаге: "Препровождается с резолюцией его превосходительства", а резолюция на моем донесении, по моему адресу, была: "Какое безобразие". Я был глубоко этим возмущен и написал собственноручно на бумаге Департамента: "Возвращаю, как по ошибке мне посланную", приказав отправителю моей канцелярии отослать эту бумагу обратно в Департамент. После этого я уже не получал таких бумаг.
   В конце августа возвратился из отпуска губернатор Кристи и вступил в должность, а я обратился к своим обязанностям вице-губернатора, стал ближе знакомиться с делами губернского правления, после чего в сентябре уезжал дней на 10 отдохнуть в Крым и вернулся в середине месяца. Кристи тогда тотчас же уехал в деревню, а я опять вступил в исправление должности губернатора.
   В это время среди части гласных Московской городской думы царило весьма оппозиционное настроение, и в заседаниях думы стали произноситься речи с революционным оттенком. Эти речи в сентябре месяце были вызваны расквартированием в Москве 34-го Донского казачьего полка, который был прислан в Москву в распоряжение губернатора. Это был второочередной полк, каких было сформировано несколько, и все они предназначались в помощь полиции, ввиду повторявшихся беспорядков.
   Гласные Московской городской думы В. В. Пржевальский, H. H. Щепкин и граф С. Л. Толстой воспользовались этим, чтобы облить казаков грязью, высказываясь за отказ в отводе помещения и требуя даже удаления их из города как вредного элемента. Им возражали гласные А. П. Геннерт и А. С. Шмаков. Пока в думе шли дебаты, вернее сводились личные счеты, ни в чем не повинные казаки, которых оторвали от семей и направили в Москву для несения нелегкой полицейской службы по охранению порядка, валялись на голом полу в казармах, а лошади мокли на плацу под проливным дождем.
   К октябрю месяцу в воздухе чувствовалось определенно революционное настроение, чувствовалось, что правительство как будто было бессильно воспрепятствовать развитию этого настроения и вызванного им движения, тем более что этому движению особенно благоприятствовало отсутствие в Европейской России сколько-нибудь внушительной военной силы. И Россия была прямо оголена от войск, и при возникновении беспорядков местные административные власти оказывались совершенно без рук.
   А в Москве генерал-губернатор П. П. Дурново не отдавал себе отчета в том, что происходит, а может быть, и не хотел отдавать себе отчета и делал вид, будто это вовсе не сознательно нарождающийся переворот. Он продолжал заниматься глупостями, мешал градоначальнику работать разными неуместными вопросами, как, например, звонил ему по телефону, спрашивая, почему околоточные ходят с портфелями, затем, вернувшись с какой-нибудь поездки по городу, звонил опять и проверял градоначальника, знает ли он, доложено ли ему из участков, по каким улицам он проехал и т. д.
   Градоначальник изводился, раздражался. Раз был такой случай. Группа забастовщиков-телеграфистов явилась на телеграф в дом генерал-губернатора и, переломав аппараты, безнаказанно скрылась. И это тогда, когда во дворе дома генерал-губернатора стоял эскадрон драгун для охраны. Генерал-губернатор позвонил мне по телефону и просил меня приехать. Когда я приехал, П. П. Дурново мне рассказал об этом случае, я, естественно, спросил его: "А градоначальник?" Дурново на это: "Я ему говорил, а он сказал, что разговаривать со мной не хочет, поезжайте, пожалуйста, к нему, -- прибавил он, -- и скажите, что так нельзя, чтоб он принял меры".
   Я отказался от такой роли и сказал Дурново, чтобы он командировал для сего управляющего своей канцелярией или чиновника особых поручений. Тогда Дурново решил отправить к градоначальнику управляющего канцелярией А. А. Воронина, но при этом просил очень и меня поехать вместе с ним. Мы застали градоначальника вне себя. Он и нам повторил, что с генерал-губернатором разговаривать не желает, что он его третирует и отдает распоряжения, ничего общего со службой не имеющие, что вчера он ему по телефону приказал поехать на вокзал встретить знакомую балерину и устроить ее в гостинице, что он не лакей генерал-губернатора, а градоначальник. После долгих увещаний мы добились, что градоначальник примет должные меры, а мы убедим генерал-губернатора быть корректнее. С того дня отношения между Дурново и Медемом остались натянутыми до самого ухода Дурново.
   3 октября в Москве состоялись похороны князя С. П. Трубецкого, первого ректора автономного Московского университета. Левые группы воспользовались этим случаем, а к ним присоединились и революционеры, чтоб произвести демонстрации и беспорядки. Каждый день приносил вести о каких-нибудь беспорядках и забастовках.
   3 октября на митинге в Военно-медицинской академии в Петербурге рабочими был решен вопрос о политической всеобщей забастовке, после чего забастовка начала охватывать всю железнодорожную сеть 19. Забастовочное движение начало приостанавливать работу на фабриках, заводах, остановились трамваи, конки, стачка широкой волной охватила всю Россию.
   К 10 октября в Москве забастовка была уже в полном разгаре, она не коснулась только служащих в правительственных учреждениях, а также и учреждениях Попечительства о народной трезвости, которые продолжали функционировать без перерыва. Была попытка снимать служащих с работы в народных домах, но личным моим вмешательством эта попытка была тотчас парализована.
   Опасаясь за водопроводные сооружения, я командировал воинские части для охраны водопроводов. Москва в то время снабжалась водой из двух водоемов -- Мытищинского и Рублевского. Оба приблизительно в 20 верстах от Москвы, но в противоположных сторонах друг от друга, поэтому для охранения целости этих сооружений приходилось, помимо пехотных частей на станциях, держать еще непрерывные конные разъезды по всей линии водопроводных сетей, 11 и 12 октября я ездил в Рублево и Мытищи, объехав всю водопроводную сеть и лично дав соответствующие указания полиции и начальникам войсковых частей.
   11 октября в городской думе обсуждалось заявление Рабочего правления20, в котором рабочие городских сооружений предъявили ряд требований политического характера под маской экономических. Делегат от рабочих С. С. Красников, допущенный в зал заседания вместе с другими семью делегатами, держал себя очень вызывающе и доминировал над всеми гласными, которые, по-видимому, растерялись, и из речей их видно было, что они сами не знают, чего хотят, что ведут политику так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, а это, конечно, политика самая фальшивая, и никогда она до добра не доводила. С. А. Муромцев, один из всех, сказал определенно то, что думал; он посмотрел на поднятые вопросы, не задумываясь, и решил их одним предложением -- "только конституция может умиротворить и успокоить, и потому надлежит ее требовать". В конце концов заседание 11 октября ни к чему не пришло, делегат же от рабочих Красников в заключение заседания огласил воззвание от лица Рабочего правления в угрожающем тоне по адресу городской управы. И как бы в ответ на это дума по предложению гласного H. H. Щепкина, закрывая собрание, выразила благодарность делегатам рабочих за то, что "они терпеливо разделяли с гласными сегодняшнюю работу".
   12 октября толпа агитаторов из рабочих, между которыми, конечно, были и посторонние, ворвалась в думу и заставила прекратить занятия и собраться всем служащим в думском зале, где открыла заседание, выбрав председателем одного из своих главарей, И. О. Горностаева, который и занял место городского головы. Только обещание городского головы князя Голицына, что им всем разрешено собрание на другой день, т. е. 13 октября, заставило благоразумную часть служащих показать пример и удалиться из зала.
   В это время князь Павел Долгоруков, пользуясь своим председательством в Обществе вспомоществования учащимся в земских училищах Рузского уезда, вел определенную пропаганду среди уезда через врача земской больницы Оржанникова и санитарного врача Скаткина, которые снабжались от него инструкциями. Последствием сего, собрание предводителей дворянства Московской губернии, обсудив характер участия князя Долгорукова в современном политическом движении и выслушав князя Долгорукова, обратилось к нему с коллективным письмом, в котором было высказано, что, к величайшему сожалению, они вынесли из беседы с ним то убеждение, что смущавшие их слухи об участии его в современном политическом движении по существу оказались справедливыми. Далее в письме говорилось: "Хотя мы готовы верить, что Вы не принадлежите непосредственно к революционной партии, однако мы видим, что Вы не только слишком легко относитесь к явной революционной пропаганде среди крестьян Рузского уезда, но находите возможным поддерживать близкие сношения с лицами, которые ведут ее. Такой образ действий, с Вашей стороны, вследствие Вашего общественного и служебного положения не мог не получить широкой огласки и не быть истолкованным в смысле сочувствия пропаганде; и действительно, народная молва не замедлила тесно связать Ваше имя с революционным движением. Допуская вполне различие во взглядах и убеждениях и признавая полную свободу мнений, мы в то же время считаем, что государственная служба, и особенно служба в должности предводителя дворянства, налагает безусловную обязанность строго устраняться от каких бы то ни было действий, могущих колебать власть и направленных, хотя бы и косвенными путями, против законного порядка. Между тем Вы, по нашему мнению, своею деятельностью и влиянием в Рузском уезде именно и оказывали такую косвенную поддержку революционному движению. Будучи уверены, что Вы в данном случае поступали вполне сознательно, и находя, что такой образ действий несовместим с занимаемой Вами должностью, мы, Ваши товарищи, как это нам ни тяжело, не можем не выразить Вам полного осуждения. Князь П. Трубецкой, П. Базилевский, граф Олсуфьев, граф Павел Шереметев, А. Шлиппе, барон В. Шеппинг, П. Рюмин, А. Катков, А. Пушкин, А. Варженевский, А. Самарин, князь В. Голицын, князь С. Мещерский".
   В ответ на это письмо князь П. Д. Долгоруков прислал на имя князя Трубецкого нижеследующее письмо:
   "Милостивый Государь князь Петр Николаевич, из Вашего коллективного письма я вижу, что в основу Вашего осуждения меня Вы ставите "слухи, распространившиеся среди лиц разных кругов" и "народную молву, тесно связывающую мое имя с революционным движением". Опровергнув в беседе с Вами приведенные Вами фальшивые слухи и злостные сплетни обо мне, я, казалось бы, привел достаточно доказательств неправильности Ваших подозрений и склонности Вашей видеть в моих поступках действия, направленные "против законного порядка". Но очевидно, я своим объяснением не рассеял Ваших опасений и подозрений, слухи и молва остались для Вас "в сущности справедливыми", и Вы удостоили оказать мне доверие лишь в том, что "Вы готовы верить, что я не принадлежу непосредственно к революционным партиям". И это после того, что один из Вас, выслушав мои возражения во время нашей беседы, отбросил все слухи и неверные газетные сведения и поставил вопрос совсем иначе, а именно о возможности совмещать должность предводителя дворянства с участием в Конституционно-демократической партии 21. Такая постановка вопроса, основанная на конкретных фактах, мне еще несколько понятна. Но к моему удивлению, Вы снова возвращаетесь в письме к первоначальной постановке вопроса, к слухам, народной молве и к близким сношениям моим с лицами, "ведущими революционную пропаганду". Я действительно подтверждаю Вам, что не прекращал сношений с ранее знакомыми мне в уезде лицами, причастными к Крестьянскому союзу 22. Но какое Вы имеете право судить о частных моих знакомствах и отношениях к незнакомым Вам лицам, совершенно притом искажая характер этих отношений. Вы столько же имеете право вмешиваться в частные мои знакомства и отношения, сколько и я в Ваши. Вмешиваясь в эти отношения, Вы впадаете в грубую ошибку и приписываете мне революционные действия, из предвзятости ли Вашей, из политической ли нетерпимости, Вы склонны поверить в содействие революционным поступкам. Я энергично доказываю Вам необоснованность подобных суждений, и если понадобится, могу привести еще веские доказательства Ваших заблуждений. Объясняю Ваше заблуждение разгаром политических страстей и уверен, что через некоторое время, когда Вы будете в состоянии судить хладнокровно, Вы сами пожалеете о столь же категорическом, сколько необоснованном осуждении. Поэтому я, с своей стороны, воздерживаюсь от осуждения Вас, но должен настаивать, что Ваше осуждение меня само собой налагает на Вас тяжелую нравственную ответственность, так как утверждение Ваше, что я не устранился от "действий, могущих колебать власть, направленных, хотя бы косвенными путями, против законного порядка", столь же тяжелое обвинение, сколь неверное. Охотно верю, что Вам тяжело было выражать мне осуждение. Осуждающему в данном случае, конечно, тяжелее, чем осуждаемому. Имея со своей стороны гораздо больше оснований осуждать Вас, я ограничусь выражением моего искреннего сожаления, что в разгаре политических страстей Вы обнаружили такое отсутствие объективности и нетерпимость к чуждым Вам политическим взглядам. Князь Павел Долгоруков".
   13 октября состоялось обещанное князем Голицыным общее собрание служащих городской думы под председательством статистика В. Г. Михайловского, вынесшее ряд требований политического характера. Когда же произошло разногласие по поводу того, когда начать забастовку, сейчас или после 17 октября, то большинство крайних левых выбрало нового председателя, отставного генерал-майора Аверьянова, и под его председательством вопрос о немедленной общей забастовке прошел единодушно, не исключая больниц и водопровода. Таким образом, малодушие городского головы князя Голицына ускорило то бедствие, которое пало, главным образом, на неимущее население столицы, когда Москва осталась без воды, а больные в больницах были брошены на произвол судьбы.
   14 октября встревоженная городская управа созвала чрезвычайное заседание городской думы по поводу объявленной Рабочим правлением забастовки в больницах и на водопроводе. Гласный H. H. Щепкин предложил для пользы дела присутствие на заседании председателя Рабочего правления Красникова, собственно инициатора забастовки, кому два дня перед тем дума, по предложению того же Щепкина, выразила благодарность.
   Городские инженеры и архитекторы, как оказалось, присоединились к забастовке, а без них, по мнению управы, возобновить действие водопровода невозможно. Гласный А. И. Гучков сказал, что забастовка на политической почве -- это покушение с негодными средствами, что политические забастовщики совершают тягчайшее преступление -- они покушаются на жизнь и здоровье населения. Политическая забастовка -- это позорное и грязное пятно в освободительном движении; пройдет угар через несколько дней, и забастовщикам будет стыдно. В городских больницах не дают лекарств, по логике забастовщиков лекарства могут готовить только для больных, находящихся при смерти. Забастовка водопроводных служащих и фармацевтов -- это грязное пятно в истории русской жизни. От бездействия водопровода будет страдать, главным образом, бедный люд, богатые и гласные думы будут иметь воду, но горе бедняку. В действиях забастовщиков А. И. Гучков усматривал проявление коллективного психоза, охватившего русское общество. Гласный П. М. Калашников, соглашаясь с Гучковым, говорил, что забастовки бы не было, если б некоторые из гласных не возбуждали бы ее своими действиями.
   Защитником забастовщиков явился гласный М. В. Челноков, который сказал целую речь в их защиту, сочувствуя политической забастовке. С. А. Левицкий стал тоже на сторону забастовщиков и находил нужным войти в соглашение с забастовщиками, опасаясь, что если соглашение не будет достигнуто, то стачка будет иметь обратное значение и политическая забастовка не достигнет цели.
   А. И. Гучков, возражая, удивлялся, как можно сочувствовать и оправдывать лиц, которые чужим здоровьем, чужой жизнью хотят добиться своего благополучия, требуя одновременно, чтоб им выдавали жалованье и нанимали жилые квартиры в то время, когда кругом бедные будут умирать от голода и холода. Главный врач Морозовской детской больницы H. H. Алексеев изобразил тот ужас, в каком находилась больница вследствие отсутствия воды, освещения, канализации.
   Дума, выслушав все это, постановила отправить немедленно депутатов в университет на митинг рабочих и просить их стать на работу, но они вскоре вернулись оттуда, освистанные, с вынесенной им резолюцией о передаче думой всей власти революционному комитету.
   15 октября продолжалось заседание думы под председательством уже Д. Д. Дувакина, так как князь Голицын совершенно растерялся, сделался невменяем. Открывая заседание, он сказал такую растерянную речь, что гласные в лице H. M. Кишкина сами предложили ему оставить председательство. "Не найдете ли вы возможным, князь, передать председательство другому лицу? Вы очень больны, говорю как врач", -- сказал Кишкин. Князь Голицын ответил: "Я очень благодарен любезным словам Николая Михайловича, который в качестве специалиста удостоверил вас о том состоянии, в котором я нахожусь. Я скажу откровенно, что сознаю себя разрушающимся в настоящую минуту и председательствовать не могу. Если вы, мои друзья, а я всех вас считаю друзьями, считаете меня неспособным нести эти обязанности, я с охотой сложу их, потому что обстоятельства сильнее меня, и обстоятельств этих я, может быть по старости лет, больше не понимаю".
   Гласные Н. М. Кишкин, Н. Н. Щепкин и М. С. Зернов полагали необходимым войти в соглашение и переговоры с "Союзом союзов" 23, гласный же К. А. Казначеев находил, что не следует, а надо постараться самим восстановить действие водопровода и заняться практическими вопросами.
   В этом заседании присутствовал Н. П. Зимин, строитель водопровода, к нему и обратились гласные, прося пособить горю и помочь пустить водопровод. Но Зимин не согласился, согласился только войти в переговоры с инженерами и рабочими и склонить их стать на работу. Делегаты от рабочих согласились пустить воду, но при непременном условии, чтобы водопровод был передан в их полное распоряжение, чтобы военная охрана была снята, но и при этом рабочие не гарантировали беспрерывную работу водопровода. Таким образом, соглашения не последовало.
   Вечером 15 октября по возобновлении заседания в собрание были допущены члены Комитета по урегулированию забастовки, которые предложили пригласить товарищей немедленно приступить к работам, но с тем, чтобы в случае репрессий к бастующим рабочим и населению немедленно остановить водопровод.
   На это дума постановила: 1. Принять эти заявления к сведению. 2. Допустить рабочих к работам по водопроводу. 3. Ассигновать три тысячи рублей на помощь семьям забастовавших. Это постановление явилось уже запоздавшим -- на станции уже работали саперы и нанятые мной специалисты, и, во всяком случае, я на такое не гарантирующее предложение согласиться бы не мог.
   В то же заседание внесено было заявление революционного характера 12 гласных: Н. Щепкина, А. Голикова, Н. Кишкина, П. Столповского, А. Шамшина, Н. Шустова, Г. Мейнгардта, В. Астрова, Н. Лазарева, В. Пржевальского, С. Протопопова и А. Бурханского об организации Комитета общественной безопасности: 1) для защиты освободительного движения и достигнутых уже им результатов от великих опасностей, ему угрожающих и впредь угрожать ему могущих, откуда бы таковые ни исходили; 2) для обеспечения свободы совещаний и собраний, с мирными целями происходящих; 3) для защиты неприкосновенности личности, жилищ и имущества московских граждан; 4) для обеспечения правильного и беспрерывного удовлетворения их насущнейших потребностей в продовольствии, чистой воде, освещении, отоплении и врачебной помощи... и т. д., в последнем пункте предлагалось немедленно приступить к организации городской милиции, а городской управе открыть соответствующий кредит.
   Пока в городской думе разговаривали, спорили, вносили заявления, я принимал необходимые меры к возобновлению водопровода. Все 14 число я посвятил приисканию рабочих специалистов, съездив предварительно на Рублевскую станцию узнать, каких и сколько надо рабочих. Оказалось, что для Рублевской станции надо 33 специалиста, для Мытищ -- 19 и для Александровской водокачки -- 11. К вечеру выяснилось, что на другой же день я могу иметь около 40 человек от саперных частей и от электрической станции дворцового ведомства. Затем благодаря инженеру Рублевской станции я узнал, что у Бромлея на фабрике имеется инженер, хорошо знакомый с Рублевской станцией. Я лично поехал к нему, чтобы уговорить его помочь делу. Он согласился под условием, что я его туда доставлю в карете и никто не будет знать, что он поехал. Когда у меня все это наметилось, то я приехал в думу и объявил, что водопровод будет пущен мерами администрации. К моему заявлению отнеслись весьма скептически, но потом, видя мое твердое решение, дали нужные мне необходимые данные. Все мои посещения думы обставлялись всегда так, чтобы кто-нибудь из Рабочего правления не увидел, что со мной разговаривают. Когда я потребовал от городского головы открытые листы для моих инженеров для свободного доступа ко всем сооружениям водопровода, то мне их выдали за подписью князя Голицына, но без номера и без печати и скрепы секретаря. Все время я имел дело с членом управы В. Ф. Малининым и должен отдать ему справедливость, он шел навстречу всем моим требованиям и желаниям, одно только -- он боялся ко мне приходить днем и появлялся поздно вечером или ночью, когда он мог пройти незаметно.
   15 утром я собрал у себя совещание инженеров и саперов, и по обсуждении всех данных было решено: 1) принять в свое ведение Рублевскую насосную станцию и возобновить в ней действия; 2) принять в свое ведение городскую водопроводную сеть и наблюсти за правильным ее функционированием. Что касается Мытищинской станции, то решено было ее пока оставить, так как количество ведер, которые могла давать Рублевская станция, было достаточно для населения при нормальных условиях, а справиться с двумя станциями было трудно.
   Для выполнения первой задачи тотчас после заседания выехали в Рублево военные инженеры капитан Стерлигов и штабс-капитан Навережский, техник дворцового ведомства капитан Колонтаев, инженер завода Бромлея, машинисты и слесаря от дворцового ведомства и 6 машинистов и слесарей от саперов. В их ведение поступили 1) Рублевская насосная станция со всеми устройствами (рабочие были изолированы, и им за цепь воинской охраны запрещено было выходить); и 2) водопровод из Рублева к Воробьевскому напорному резервуару.
   Для выполнения второй задачи назначен был инженер-капитан Керков, в его ведение поступили Воробьевский напорный резервуар и городская водопроводная сеть. В помощь ему было дано 6 саперов из бывших слесарей. Предстояло с таким ничтожным числом рабочих принять городскую водопроводную станцию с ее чертежами и документами, могущими оказаться полезными при возобновлении действий водопровода; осмотреть Воробьевский резервуар, убедиться в его исправности и что задвижки на водопроводе из резервуара в Москву отперты, поставить воздушники в высоких местах сети для выпуска из нее воздуха; открыть задвижку у Краснохолмского моста, где соединяется Рублевский водопровод с Мытищинским, и в случае порчи городской сети немедленно исключать задвижки неисправных частей сети, приступая в то же время к их исправлению. Все это требовалось сделать немедленно, чтобы к ночи пустить воду. Труд был нелегкий, и я очень волновался, справятся ли командированные мною чины с таким сложным специальным делом.
   Первое донесение я получил в тот же день к вечеру от капитана Колонтаева, которому было поручено принять всю станцию со всеми сооружениями. Заведующий Рублевской станцией инженер Бирюков и его помощник наотрез отказались помочь указаниями для пуска машин, ссылаясь на угрозы рабочих их убить. Пары в котлах и электрическое освещение удалось дать уже в четыре с половиной часа дня 15 октября. Паровые котлы и паровые машины, а также и холодильники оказались в некоторых скрытых деталях разобранными, что было весьма искусно замаскировано. Несмотря на это, благодаря инженеру завода Бромлея, удалось все это восстановить, но это задержало пуск воды на несколько часов. Кроме того, машины плохо шли, оказалось, что отсутствовали болтики в катарактах, они были найдены в одном из ящиков, после чего машины стали работать исправно.
   Рабочие Рублевской станции смотрели в это время из своих казарм и, как говорят, были вполне уверены, что без них не удастся пустить воду, но когда вечером 15-го сразу вся станция осветилась электричеством и запылали и дуговые фонари, осветив всю окружающую местность, они упали духом. В 5 часов утра на другой день вода показалась в Воробьевском резервуаре, откуда мне и сообщили по телефону. Я вздохнул свободно, а то всю ночь, получая телефонные сведения, что работа не ладится, был очень встревожен.
   Сначала вода стала подаваться со скоростью по 1 200 000 ведер в сутки, так как машины еще неровно работали. 16 октября целый день вода подавалась уже по 1 500 000 ведер, что составляло около 3/4 обычно подаваемого количества воды. В этот же день пришлось заняться чисткой всех фильтров.
   Вечером 16-го состоялось собрание рабочих, на которое был приглашен заведующий станцией. Рабочие просили заведующего о допущении их к работам. Я наотрез отказал им в этом. 16 числа, после того как появилась в городе вода из Рублевского водопровода, рабочие Мытищинской станции и Алексеевской водокачки стали на работу сами.
   В этот день вечером в заседании думы было оглашено заявление: "Постановление комиссии по урегулированию забастовки о прекращении забастовки в водопроводе приведено в исполнение на Алексеевской водокачке и в Мытищах, что же касается Рублева, то работающие там саперы воды пустить не могут, а рабочие не станут на работу до снятия саперов. Поэтому комиссия считает необходимым настаивать на том, чтобы военная сила, как саперы, так и войска, были удалены из помещений в Рублеве, а также и из Алексеевской водокачки, а равно и полиция должна быть удалена из всех водопроводных сооружений. Вместе с тем комиссия требует немедленного освобождения двух товарищей рабочих, арестованных 15 числа, -- Конькова и Ефимова. При неудовлетворении этих требований забастовка на водопроводе возобновится". (Арестованные мной освобождены не были, и войска охраняли водопроводы еще долгое время.)
   17 октября я посетил Рублевскую станцию, осмотрел все работы, поблагодарил инженеров, саперов и рабочих, которые действительно, не зная отдыха, самоотверженно работали с полным сознанием важности положения дела. Рабочие станции просили меня их принять для подачи заявления о готовности прекратить забастовку. Я принял делегатов и заявил им, что допущу их только тогда, когда мне будут даны гарантии, что дальнейших забастовок не будет. Рабочие ответили, что гарантии без разрешения Рабочего правления дать не могут. Я им посоветовал обсудить обстоятельства и то положение, в которое их поставило Рабочее правление, а что мне для работ они не нужны.
   18 октября работа была уже вполне урегулирована, фильтры были вычищены, и подача воды была нормальная, около 3 000 000 ведер. Вечером этого дня рабочие были у меня в Москве и представили необходимые гарантии. Я им разрешил встать на работу на другой день в 10 часов утра. Машины работали настолько уже хорошо, что к 9 часам утра в Воробьевском резервуаре запас воды достиг 330 000 ведер. 19 числа в 10 часов утра я был на Рублевской станции; отслужен был молебен, после чего мои рабочие были заменены городскими.
   Так окончилась грустная эпопея забастовки водопровода. Рабочие были очень довольны встать на работу, но были и сконфужены. Я оставался на станции, пока не уехали мои рабочие, тогда я вновь обошел всю станцию уже в сопровождении заведующего городского инженера. Капитану Стерлигову я поручил сдать все по описи, а городскому инженеру Бирюкову принять и составить акт с перечислением поломанных и испорченных частей за время работы саперов. По оценке оказалось попорченных частей на сумму 70 руб., каковая сумма и внесена была мной в кассу городской управы.
   Подробный доклад военных инженеров был препровожден мною в городскую думу для сведения. Об этом городским головой было доложено в заседании 1 ноября, и дума постановила выразить благодарность за энергичное участие в деле восстановления Рублевского водопровода мне, инженерам и всем участвовавшим и ассигновать 1000 руб. в мое распоряжение для раздачи работавшим по моему усмотрению.
   Это не помешало "Русским ведомостям" год спустя восстановление водопровода поставить в заслугу М. Я. Герценштейну, указав, что только благодаря его усилиям Москва в прошлом году не осталась без воды и избегла бедствия. Такое ложное известие было тотчас же опровергнуто в газетах некоторыми гласными.
   Пока я занимался обеспечением снабжения Москвы водой, в городской думе все время происходили дебаты на политические темы. Гласные, можно сказать, потеряли голову и говорили иногда такие абсурды, как, например, В. В. Пржевальский в ответ на заявление С. В. Пучкова: заведовавший Александровской больницей, где имелась Пастеровская станция, врач С. В. Пучков заявил о невозможности работать вследствие забастовки газового завода, так что пришлось прекратить действие Пастеровской станции, так как все аппараты -- стерилизаторы и термостаты -- нагреваются газом. На это В. В. Пржевальский заявил: "Факты, которые приводит Сергей Васильевич, не могут не затронуть сердца гласных, но больница Александровская -- казенная, а не городская, и при таких условиях данное явление должно быть устроено мерами Министерства внутренних дел. Это характерный образчик равнодушия правительственной администрации к нуждам населения. Если газ, который нужен для нагревания термостатов, отсутствует, они могут поставить динамо-машины или устроить иным путем. И из этого надо констатировать два факта: 1) печальное положение больных; 2) полнейший индифферентизм Министерства внутренних дел к нуждам граждан".
   17 октября в заседании думы опять некоторыми гласными, не желавшими примириться с мыслью, что администрации удалось пустить воду из Рублевского водопровода, подняты были дебаты по поводу объявления градоначальника, напечатанного в газетах: "Путем особых мер, принятых администрацией, без содействия городских рабочих, отказывавшихся работать, вчера удалось возобновить снабжение водой из Рублевского водопровода. Затем одновременно с Рублевским был открыт и Мытищинский, единственно городскими рабочими, без вмешательства администрации". С. А. Левицкий требовал протеста этому объявлению, как компрометирующему городское управление.
   В первой половине октября, когда в Москве забастовка была в полном разгаре, поезда не ходили, на улицах была темнота, я получил телеграмму от министра внутренних дел, что Государь император велел обеспечить проезд по Московской губернии великому князю Николаю Николаевичу и доставить его высочество в Петербург. Одновременно с сим я получил сведение от тульского губернатора, что великий князь выехал по направлению к Серпухову из своего имения верхом в сопровождении свиты, так как железные дороги не действовали. Я распорядился приготовить в Серпухове для великого князя две тройки и, кроме того, выслать из Москвы еще две подставы по две тройки. Серпуховскому исправнику Протопопову, это был большой ловкач, удалось как-то уговорить машиниста и соорудить локомотив с одним вагоном, который и довез великого князя до 10-й версты от Москвы, где его высочество пересел в ожидавшую его тройку. Я выехал навстречу к Серпуховской заставе. Великий князь был очень доволен устроенным ему удобством, доехал на тройке до Николаевского вокзала, я его провожал. На Николаевском вокзале было жутко из-за полной темноты, в царских комнатах горели стеариновые свечи; подали чай и закуски в ожидании поезда. Поезд был сооружен военной командой: локомотив и два вагона. Тихо, без огней, в полном мраке отошел поезд и благополучно прибыл на другой день в Петербург. За устроенный благополучный проезд великого князя я получил благодарность, а серпуховский исправник -- орден Святого Владимира 4-й степени.
   17 октября к вечеру совсем неожиданно пришла весть о манифесте, а на другой день, 18-го, прислан в Москву и сам манифест "Об усовершенствовании государственного порядка" 24. "Смуты и волнения в столицах и во многих местностях империи нашей, -- гласил манифест, -- великою и тяжкою скорбию преисполняют сердце наше. Благо российского Государя неразрывно с благом народным, и печаль народная -- его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное -- угроза целости и единству державы нашей. Великий обет царского служения повелевает нам всеми силами разума и власти нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий и охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга, мы для успешного выполнения общих, предназначаемых нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего правительства.
   На обязанности правительства возлагаем мы выполнение непреклонной нашей воли: 1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов. 2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку (т. е. согласно закону б августа 1905 г. Дума и Государственный Совет). 3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы и чтоб выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действия поставленных от нас властей. Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиной, помочь прекращению неслыханной смуты и вместе с нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле".
   Одновременно с этим был опубликован доклад статс-секретаря графа Витте, которому Государь император несколько дней перед тем повелел принять меры к объединению деятельности министерств, впредь до утверждения законопроекта о Совете Министров. Законопроект этот был опубликован 19 октября, и в тот же день Председателем Совета Министров назначен был граф Витте. Законом этим создавался Кабинет Министров, председателем коего являлся премьер-министр с правом влияния на всех министров, кроме военного и морского и отчасти министра иностранных дел.
   В докладе графа Витте с высочайшей надписью: "Принять к руководству" говорилось, что корни волнения, охватившего разнообразные слои русского общества, лежат в "нарушенном равновесии между идейными стремлениями русского мыслящего общества и внешними формами его жизни", что Россия "переросла форму существующего строя и стремится к строю правовому на основе гражданской свободы". Далее в докладе значилось: "Первую задачу правительства должно составлять стремление к осуществлению теперь же основных элементов правового строя: свободы печати, совести, собраний, союзов и личной неприкосновенности". При этом указывалось, что такое предоставление прав свободы "должно сопутствоваться законным ограничением ее для твердого ограждения прав третьих лиц, спокойствия и безопасности государства".
   Следующей задачей в докладе признавалось устроение правового порядка, чтобы экономическая политика правительства была "направлена ко благу широких масс", с ограждением при этом "имущественных и гражданских прав, признанных во всех культурных странах".
   Коснувшись осуществления намеченных оснований правительственной деятельности, граф Витте указывал, что "принципы правового порядка воплощаются лишь постольку, поскольку население получает к ним привычку -- гражданский навык...", что "сразу приуготовить страну с 135-миллионным разнообразным населением и обширнейшей администрацией... не по силам никакому правительству". Поэтому "чтобы водворить в стране порядок, нужны труд, неослабевающая твердость и последовательность". Далее, переходя к мерам осуществления сего, граф Витте докладывал, что для этого необходимым условием должны быть "однородность состава правительства и единство преследуемой им цели. Положение дела, -- говорилось далее, -- требует от власти приемов, свидетельствующих об искренности и прямоте ее намерений. С этой целью правительство должно поставить себе непоколебимым принципом полное невмешательство в выборы в Государственную Думу и искреннее стремление к осуществлению мер, предрешенных указом 12 декабря"25. Далее в докладе говорилось о Государственной Думе и Государственном Совете, как они должны быть поставлены, и как правительство должно себя держать по отношению к Думе, и какие реформы необходимо сделать в Государственном Совете, и в конце доклада приводились те принципы, которыми должны были руководствоваться власти на всех ступенях: "1. Прямота и искренность в утверждении на всех поприщах даруемых населению благ гражданской свободы и установление гарантий сей свободы. 2. Стремление к устранению исключительных законоположений. 3. Согласование действий всех органов правительства. 4. Устранение репрессивных мер против действий, явно не угрожающих государству, и 5. Противодействия действиям, явно угрожающим обществу и государству, опираясь на закон и в духовном единении с благоразумным большинством общества".
   В заключение доклада граф Витте говорил, что "осуществление поставленных задач возможно лишь при широком и деятельном содействии общества, ...что следует верить в политический такт русского общества, так как не может быть, чтобы русское общество желало анархии, угрожающей, помимо всех ужасов борьбы, расчленением государства".
   18 октября Москва приняла праздничный вид, забастовка в городских предприятиях закончилась, железные дороги стали функционировать. Везде чувствовался большой подъем. Но одновременно с сим и оппозиционные и революционные кружки не дремали и старались везде внести беспорядок. Появились процессии по улицам, одни -- с портретом Государя, другие -- с красными флагами, между ними происходили стычки, одни пели гимн, другие -- революционные песни. Те и другие бесчинствовали, учиняли насилия над прохожими, которые не снимали шапок. Полиция, не имея директив, смотрела и не принимала никаких мер, разнузданность толпы наводила панику на мирного обывателя. Толпы с красными флагами украсили ими подъезд дома генерал-губернатора, который до того растерялся, что выходил на балкон своего генерал-губернаторского дома совсем невпопад. Когда я приехал к Дурново и, увидав на его подъезде красные флаги, сказал ему: "Прикажите убрать красные флаги, ведь это неудобно, толпы смеются", он мне сказал: "Ничего, не надо раздражать, ночью дворники уберут".
   А на другой день Дурново принимал депутацию от бюро революционных союзов26 в составе князя Д. И. Шаховского, П. Н. Милюкова и адвоката Гольдовского, которые, обратившись к генерал-губернатору словом "товарищ", просили о разрешении торжественных похорон убитого революционера Баумана и о принятии мер к охранению порядка по пути следования похоронной процессии. Генерал-губернатор, хотя и был очень шокирован обращением к нему депутации словом "товарищ", на что и ответил: "Какой я вам товарищ?", тем не менее обещал сообщить градоначальнику, чтоб никаких препятствий следованию процессии не было и чтобы полиция и войска были удалены с пути следования процессии, так как сами устроители похорон взяли на себя наблюдение за порядком.
   Бауман был неожиданно убит черносотенцем, когда шел во главе толпы с красными флагами, убит ломом. Революционеры отнесли его тело в Техническое училище, откуда 20 октября и состоялось похоронное шествие через весь город на Ваганьковское кладбище. Гроб Баумана, обитый красным сукном, покрытый красным покрывалом, на высоком катафалке, утопал в зелени; множество красных знамен с революционными надписями и плакатами, венки, все с красными лентами и соответствовавшими характеру похорон надписями, несли многочисленные делегации. За гробом шли толпы народа, которые стояли также и по пути следования. Между венками были венки и от Московской городской управы, и от Московской губернской земской управы. Учащаяся молодежь приняла деятельное участие и шла группами с пением революционных песен.
   На кладбище были произнесены речи самого революционного содержания, толпы долго не расходились. Уже были сумерки, когда присутствовавшие на похоронах возвратились в город. Вид таких грандиозных похорон, такой грандиозной процессии через весь город глубоко возмутил правые группы, войска и благонамеренную часть населения. Когда толпы шли обратно мимо Манежа, то находившийся там наряд казаков вышел из Манежа, произошло столкновение между толпой и казаками, в результате чего были убитые и раненые. Вообще после манифеста 17 октября толпа как будто разнуздалась. Тот "такт русского общества", о котором писал в своем всеподданнейшем докладе граф Витте и в который ему хотелось верить, отсутствовал, и русское общество не знало границ и удержу стремлениям, оно шло по пути анархии и само вызывало эксцессы, подстрекаемое революционными группами, для которых это было выгодно.
   Эти дни после 17-го в тюрьмах настроение было повышенное, они осаждались народом, который требовал амнистии, т. е. освобождения в силу манифеста политических заключенных. Амнистия была объявлена только спустя несколько дней после манифеста. Когда в Совете Министров обсуждался этот вопрос, то все высказывались относительно необходимости политической амнистии. Манухин, бывший тогда министром юстиции, высказывался за широкую амнистию, но за исключением убийц-революционеров. Это мнение было принято и амнистия объявлена.
   Когда был получен акт об амнистии, то я сейчас же сделал распоряжение по тюремной инспекции о немедленном ее применении по тюрьмам. Политические в то время содержались в Бутырской и Таганской тюрьмах. В Бутырской тюрьме никаких недоразумений не было. Начальником тюрьмы был генерал-майор Мецнер, честнейший и благороднейший человек, его все уважали и любили, и у него все прошло гладко. В Таганской же тюрьме, где начальник тюрьмы был не на должной высоте, произошло осложнение. Толпа в несколько тысяч осадила тюрьму и требовала, чтоб их пустили для поверки применения амнистии. Об этом мне сообщили по телефону. Я тотчас же поехал на одиночке. Подъезжая к тюрьме, я увидел, что улица Малые Каменщики была буквально запружена народом с красными флагами. Подъехав к самой толпе и видя, что дальше ехать нельзя, я слез и стал пробираться через толпу. Увидя меня, некоторые меня узнали, стали кричать, чтобы мне дали дорогу. Я с трудом пробрался до ворот и увидел, что, к счастью, толпа за ворота не прошла, хотя и была возбуждена. Обещав им, что я сейчас все разберу, я вошел в калитку. Это их немного успокоило. Пройдя в контору тюрьмы, я застал там полный хаос, посередине стоял бородач огромного роста в папахе, с красным флагом в руке, около него еще трое из публики. Первым долгом я спросил начальника тюрьмы, что это за посторонняя публика, получил ответ, что это делегаты от толпы, пришедшей за амнистируемыми. На мое требование, обращенное к делегатам, снять шапки и поставить в угол красный флаг, они тотчас повиновались и держали себя с тактом. Тут были прокурор судебной палаты фон Клуген, прокурор окружного суда, жандармские офицеры, ведшие политические дела, и др.
   В указе об амнистии приведены были номера статей Уголовного уложения, по которым политические должны были быть освобождены. Но при этом оказалось, что статья, рядом стоящая и почти однородная с той, по которой политические освобождались, приведена не была, и выходила таким образом нелогичность. Когда я узнал это от прокурора палаты, то, обсудив положение, мы решили применить амнистию и по этой как бы забытой статье, т. е. всем, кроме участников в убийствах. Но ни я, ни фон Клуген не решились на такой шаг собственной властью, к счастью, нам удалось соединиться телефоном с графом Витте, который и разрешил вопрос в благоприятном смысле.
   Тогда освобождение пошло быстрым темпом. Во время этих формальностей настроение стоявшей у тюрьмы толпы все повышалось, она нервничала, кроме того, послышались провокаторские выстрелы, приходилось их успокаивать. Наконец, подлежавшие освобождению, около 60--70, появились в конторе, не освобожденных политических осталось в тюрьме всего 11 человек. Собравшись в конторе, освобожденные были тоже нервно настроены и под влиянием раздавшихся провокаторских выстрелов не решались выйти на улицу, боясь, что их перестреляют. Мои уговоры подействовали только тогда, когда я предложил им, что сам их выведу -- это их успокоило, и они пошли за мной. Выйдя на улицу, толпа их приветствовала, стала петь, но по моей просьбе немедленно прекратила пение. Я дошел с толпой до моей одиночки, сел и поехал к Таганской площади, а толпа с освобожденными пошла к центру города.
   Доехав до Таганской площади, я повернул по Воронцовской обратно в тюрьму; я боялся, что, может быть, в сутолоке и те и, которые не подлежали освобождению, пожалуй, тоже ушли, и мне хотелось это проверить. Мое возвращение в тюрьму было очень неожиданно, начальство уже разошлось. Пройдя быстро внутрь тюрьмы, я прошел прямо к камерам политических, где меня догнал начальник тюрьмы. Проходя мимо камер, я вдруг, к моему удивлению, увидел в одной из них накрытый стол с яствами. Я вошел, вижу: на столе, накрытом скатертью, канделябры со свечами, масса закусок, фруктов и т. д. Начальник тюрьмы был очень сконфужен, когда я в недоумении спросил его, что это значит. В это время подошел студент и сказал мне, что их 11 политических, к которым не применена амнистия, и что они просили начальника тюрьмы разрешить им отпраздновать товарищей, которых освободили, и что они очень просят меня снисходительно отнестись к этому. Все 11 оказались налицо, и я дал им разрешение, взяв слово, что в 12 часов ночи они все будут уже в своих камерах. Уезжая из тюрьмы и проходя мимо уголовных, я был ими остановлен. Они разразились претензиями: "Как это, нас, верноподданных, не освобождают, -- говорили они, -- эти же шли против царя, и их освободили". Они просили моего ходатайства за них. Я их успокоил как мог и уехал.
   В это время в городской думе шли большие дебаты на политические темы, манифест не успокоил гласных, а казалось, раздразнил их, и речи чисто революционного характера полились ручьями. Дума перестала работать на пользу города, а взяла на себя роль управлять Россией и вмешиваться в дела правительства. 21 октября состоялось заседание думы, посвященное событию, происшедшему накануне у Манежа: столкновению казаков с толпой возвращавшихся с похорон Баумана. Председательствующий Д. Д. Дувакин огласил положения, принятые в частном совещании гласных 21 октября: "1. Представить генерал-губернатору о необходимости немедленного удаления из Манежа всякого рода войск. 2. Представить о необходимости удаления из пределов города казаков. 3. Признать необходимым обратиться к населению города с особым воззванием, имеющим целью успокоить его. 4. Поручить городской управе немедленно приискать в разных местах города помещения для митингов, для чего разрешить израсходовать потребную сумму. 5. Поручить городской управе войти в соглашение с военным ведомством о предоставлении помещения Манежа для народных митингов, а также и с другими учреждениями (Комитет о народной трезвости) об отводе подходящих помещений для той же цели. 6. Представить о необходимости, чтобы представитель города присутствовал при производстве дознания и следствия по происшествию, имевшему место в ночь на 21 октября, а также по происшествиям, связанным с совершившимися событиями, 7. Признать необходимым подчинение наружной городской полиции городскому управлению, часть полиции, имеющей отношение к судебному и следственному делу, подлежит передаче в ведение прокурорского надзора, охранное отделение немедленно прекращает свою деятельность. 8. Впредь до полного осуществления положения в пункте 7 признать неотложно необходимым: а) чтобы представители города принимали постоянное участие в распоряжениях администрации по охранению спокойствия в городе, б) чтобы передана была в заведование города хотя бы часть полиции, в) чтобы организована была немедленно милиция. Избрать особую комиссию для немедленной разработки проекта образования милиции".
   Одновременно с сим Д. Д. Дувакин доложил, что "общественный и адвокатский митинг, состоявшийся в здании Судебных установлений 19 октября 1905 г. постановил: "Отправить в Московскую городскую думу депутацию с требованием: 1. Немедленно организовать городскую милицию. 2. Немедленно удалить казаков из Москвы". Вместе с тем митинг постановил предупредить думу, что если она хотя сколько-нибудь будет медлить и продолжать бездействовать, то кровь, которая льется и, возможно, еще прольется на улицах Москвы, падет на нее; участники же митинга принуждены будут вооружаться самостоятельно и с предложением защищать население Москвы и организовывать вооруженную оборону обратятся к другим организациям". [...]
   Выслушав все эти заявления, городская дума приступила к прениям. Первым говорил H. M. Кишкин. Он говорил о той роли, какую дума приняла на себя еще в прошлом году, т. е. 30 ноября 1904 г., когда она, изверившись в возможности продуктивности своей работы при том режиме, который существовал, решила заявить, что этот режим должен быть изменен в пределах, ею намеченных тогда же, 30 ноября 1904 г. Последствием этого явились многочисленные ходатайства перед высшей властью, которая указ за указом давала то, что просили; но это не успокаивало, а, напротив, производило раздражение, пока наконец учреждение Думы 6 августа на бюрократических основаниях ясно показало, что ходатайствами ничего сделать нельзя. Дальнейшее, по словам Кишкина, взяли на себя революционные и социал-демократические организации, которые подняли могучие волны рабочих; появилась громадная забастовка, и все кончилось указом, даровавшим свободу. "Дума в это время приняла на себя роль Красного Креста, -- говорил Кишкин, -- она входила в сношения с рабочими, то там, то здесь приходила на помощь населению, чтобы оно не страдало от этого бедствия".
   После указа 17 октября общество не успокоилось. Кишкин сравнил настроение, царившее тогда, с волнами, с рябью, которые остаются в обществе после той громадной волны, которую сделала забастовка. Он говорил, что "после указа 17 октября революционеры и социал-демократы, стремившиеся не к тому, что было дано, были недовольны; реакционеры также, прогрессивные умеренные изверились окончательно, что им в этом акте что-нибудь дано. Одним словом, наступил какой-то хаос, народ не понимал, что произошло, кидался из стороны в сторону". И вот среди этого хаоса, по мнению Кишкина, "должна заговорить дума, оставив уже роль Красного Креста, должна действовать, должна идти к монарху и сказать: "Я обязана тебе помогать, сейчас же, немедленно, как своим советом, так и своим делом". Далее Кишкин представляет себе один выход, чтобы "немедленно городскому управлению была передана городская полиция и чтобы сейчас же были предоставлены закрытые помещения для митингов народа" -- этим и кончает он свою речь, наивно думая такой мерой успокоить народ.
   Следующую речь произнес гласный М. С. Зернов. Он говорил о том, что для умиротворения населения внешних средств недостаточно, что все эти возмутительные явления, бессмысленные нападения, междоусобия происходят исключительно от невежества массы, что нужна просветительская работа. Он соглашался на передачу полиции городу, находя, что городское самоуправление постарается вернуть ей доверие местного населения, без которого служба ее и тяжела, и непроизводительна. Но он, главным образом, предлагал организовать целый ряд популярных лекций и бесед на политические темы, имеющие отношение к современному освободительному движению, и принять меры к изданию популярных брошюр.
   После речи М. С. Зернова председательствующий предложил на обсуждение вопрос об удалении из Манежа всякого рода войск. По этому вопросу говорили П. Н. Шубинский, В. В. Пржевальский, С. К. Говоров, П. А. Столповский, H. H. Щепкин, А. И. Гучков. Все соглашались ходатайствовать перед генерал-губернатором о выводе войск из Манежа, который предоставить для митингов. В. В. Пржевальский же настаивал, чтобы одновременно было требование и об удалении вовсе казаков из города, к чему присоединились и С. К. Говоров, и H. H. Щепкин; А. И. Гучков возражал на это, говоря, что такая мотивировка оскорбительна для целой корпорации войск. В. В. Пржевальский же настаивал, говоря, что если казаков не удалить, то сами 1 600 000 населения Москвы сумеют их вывести, так как казаков всего 1000, и население с ними справится.
   Предложение об удалении войск из Манежа было принято, и для выполнения этого постановления отправлена была депутация к генерал-губернатору. После этого опять был поднят вопрос об удалении вовсе казаков и начались дебаты. А. И. Гучков защищал казаков, говоря, что нельзя все сваливать в одну сторону, что надо быть беспристрастным, а ведь известно и то, что демонстранты стреляли в казаков, и кто первый начал стрелять, это вопрос спорный. H. M. Кишкин, С. К. Говоров и особенно В. В. Пржевальский не соглашались с Гучковым, и по баллотировке решено было представить графу Витте и генерал-губернатору об уводе казаков из Москвы.
   3-е предложение, председательствующего, было по поводу обращения к населению с воззванием от города. После препирательств А. И. Гучкова с В. В. Пржевальским прошло в благоприятном смысле.
   4-е предложение о приискании в разных местах города помещения для митингов прошло тоже без особо острых прений.
   Затем дума перешла к самому острому вопросу о передаче наружной полиции городскому управлению. H. H. Шустов, B. В. Пржевальский, H. M. Кишкин, П. А. Столповский, С. К. Говоров очень горячились и настаивали на немедленном ходатайстве перед графом Витте; А. И. и Н. И. Гучковы возражали, находя, что такой способ незаконен, а тем более после 17 октября, когда все, казалось бы, должны строго придерживаться правового порядка, неуместно думе показывать пример нарушения его. В. В. Пржевальский возражал, находя, что "в революционную эпоху не надо думать о форме и что соблюдет ли граф Витте те или другие обряды, когда даст то, что необходимо, -- это безразлично". При баллотировке вопрос прошел большинством против 12 голосов. Также прошли вопросы о передаче сыскной полиции прокурорскому надзору и упразднении охранного отделения. А. И. и Н. И. Гучковы остались при отдельном мнении.
   Затем В. В. Пржевальским был поднят вопрос об упразднении Корпуса жандармов, но сочувствия не встретил. А. И. и Н. И. Гучковы возражали, находя, что дума, очевидно, хочет "залпом брать законодательные препятствия", и что "если дело идет о политической демонстрации, то пусть участвуют в ней, кто желает, но это недостойно думы". Кроме того, Н. И. Гучков находил, что если поднимать вопрос для всей России -- об упразднении жандармов, то отчего же не коснуться и разных других специальных полиций, как, например, в Нижнем имеется речная полиция. После слов C. А. Муромцева, находившего, что из всех видов полиции конные жандармы самая дисциплинированная часть, лучше казаков, драгун и обыкновенных городовых, предложение В. В. Пржевальского было отклонено.
   В конце заседания рассматривался вопрос об учреждении "мирной" милиции для охраны порядка на митингах и других собраниях. Много спорили, толковали. Граф С. Л. Толстой находил странным само название "мирная милиция", говоря, что это все равно что "паровая конка". Так дебаты ничем и не кончились.
   Следующее заседание думы было 25 октября. В этом заседании было оглашено письмо князя В. М. Голицына о сложении с себя обязанностей московского городского головы, так как при настоящих обстоятельствах он не считал возможным сохранить за собой вверенные ему полномочия. С. А. Муромцев в ответ на это сказал весьма прочувствованную речь по адресу князя Голицына с предложением выразить ему глубокую признательность и поместить в зале заседаний портрет его.
   В конце заседания дума рассматривала вопрос, поднятый еще 14 октября по заявлению 12 гласных, об учреждении в г. Москве городской милиции, независимо от существующей полиции. Докладчиком был С. А. Муромцев. С. В. Пучков, А. С. Шмаков, Н. И. Гучков, В. С. Баршев говорили против, Н. Н. Шубинский, В. В. Пржевальский говорили за, а граф С. Л. Толстой предлагал несуразный новый проект об учреждении какого-то комитета из офицеров и солдат. После долгих дебатов, споров и даже оскорблений предложенный вопрос был отклонен.
   В районе Московской губернии, вслед за опубликованием манифеста 17 октября, под влиянием черносотенной агитации стали замечаться случаи нападения крестьян и рабочих на земские учреждения и на земских служащих. Вследствие сего, помимо распоряжений моих по полиции, я обратился с нижеследующим циркулярным предложением к земским начальникам:
   "За последние дни в разных местах Московской губернии имели место печальные случаи нападения толп крестьян и рабочих на учреждения, принадлежащие земству, и на лиц земского служебного персонала. Признавая такие действия совершенно недопустимыми, я сделал по полиции распоряжение о прекращении подобных беспорядков самыми решительными мерами и привлечении виновных немедленно к законной ответственности. Принимая во внимание, что указанные беспорядки стали возникать по опубликовании высочайшего манифеста 17 октября 1905 г. я не могу не установить, что они возникают от непонимания крестьянским населением высочайших милостей, дарованных Государем императором этим манифестом всему населению. Ввиду этого предлагаю Вам разъяснить населению вверенного Вам участка, а в особенности должностным лицам крестьянского управления, что непреклонная воля Государя императора, выраженная в высочайшем манифесте 17 октября 1905 г., состоит в том, чтобы все население напрягло все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле, а потому население, производящее беспорядки и насилия над личностью или имуществом кого бы то ни было, является нарушителем царской воли; при этом Вы должны обратить особое внимание крестьян, что больницы, школы и все вообще учреждения существуют, главным образом, для потребности крестьян и что нападение на них и на служащих в них лиц, помимо нарушения царской воли, является бессмысленным и грубым действием. Вы должны разъяснить населению, что нарушение законов кем бы то ни было будет преследоваться законом поставленными властями и что население не имеет права ни в каких случаях производить насилие над кем бы то ни было.
   Я глубоко уверен, что понимая трудную задачу правительства по восстановлению спокойствия, Вы, в исполнение непреклонной воли Государя императора, приложите все старания к направлению жизни вверенных Вашему попечению крестьян Вашего участка к мирному труду и к ограждению всего населения, без различия положений, партий и национальностей, от каких бы то ни было насилий. Вместе с этим для установления доверия и уважения к правительству, представителем которого Вы являетесь, Вам надлежит с особой внимательностью в настоящее время относиться к законом возложенным на Вас обязанностям, действуя на строго законных началах, согласуя административные Ваши действия с духом начал манифеста 17 октября 1905 г.".
  
   С назначением графа Витте Председателем Совета Министров ему предстояло озаботиться образованием Кабинета. В первые дни премьерства графа Витте оставили свои посты обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев, министр народного просвещения генерал Глазов, попавший в министры по какому-то недоразумению и единственно обративший на себя внимание тем, что после посещения им женских гимназий на другой день воспитанницы получали от него конфекты, и министр внутренних дел А. Г. Булыгин, этот честнейший, благороднейший человек, попавший в министры вопреки своему желанию и все время просивший его освободить, так как вредное для дела направление его товарища Трепова, поставленного в совершенно самостоятельное от министра положение, не давало ему покоя.
   На место обер-прокурора Синода назначен был князь А. Д. Оболенский, генерала Глазова заменил граф И. И. Толстой -- вице-президент Императорской Академии художеств, а на пост министра внутренних дел был назначен Петр Николаевич Дурново, бывший долгое время товарищем министра при Сипягине, Плеве, Святополке-Мирском и Булыгине. Бывши ранее еще директором Департамента полиции, Дурново отлично знал дело, был очень умен, но, к сожалению, человек без всяких принципов и далеко не щепетильный в делах нравственности. Когда он уже был министром, мне приходилось являться к нему по делам в роли московского губернатора, и должен сказать, что всегда я уходил от него весьма удовлетворенным, так как ко всем вопросам Дурново относился всегда практически-жизненно, чуждаясь формальностей, и при этом сразу, на лету схватывал суть дела и разрешал вопросы тотчас же.
   Министрами военным, морским, юстиции, иностранных дел остались министры, бывшие и до 17 октября -- генерал Редигер, адмирал Бирилев, С. С. Манухин и граф Ламздорф. Министром финансов назначен был И. П. Шипов, земледелия -- H. H. Кутлер, торговли и промышленности -- В. И. Тимирязев и путей сообщения -- начальник Юго-Западных дорог Немешаев, а Государственным контролером -- Философов. С. С. Манухин оставался недолго. Он был обвинен, вернее, его ведомство, в слабости репрессий и бездействии, вследствие чего представлялось очень трудным бороться с революцией. В ноябре он должен был уступить Министерство юстиции Акимову. С. С. Манухин не производил благоприятного впечатления, но это был высокопорядочный человек, юрист в полном смысле этого слова, и был бы отличным министром юстиции в обыкновенное мирное время, а не в революционное, с которым он не умел считаться. Мне пришлось только один раз с ним столкнуться, когда я по одному делу, касавшемуся одной близкой мне семьи, опекуном которой я состоял, обратился в Сенат и получил отказ совершенно для меня неожиданный. Между тем тождественные ходатайства Сенатом всегда разрешались. Этот отказ вовлекал опеку в большие убытки. Я тогда обратился к министру юстиции с ходатайством об испрошении высочайшего соизволения, объяснив подробно суть дела. С. С. Манухин очень недоброжелательно отнесся ко мне, сказав, что раз Сенат отказал, то значит так и надо, и докладывать его величеству он сможет только в отрицательном смысле, не входя даже в рассмотрение дела. Когда же я имел неосторожность намекнуть на не всегда беспристрастное отношение Сената, то С. С. Манухин меня прервал, заявив, что он не позволит к высшему государственному учреждению относиться без должного уважения и потому в моем деле участия не примет.
   М. Г. Акимов был женат на сестре жены А. Г. Булыгина, это был очень умный, знающий дело юстиции, высоко порядочный человек, державшийся правых взглядов, но умевший считаться и со временем.
   Из министров еще и H. H. Кутлер принужден был покинуть свой пост во время премьерства графа Витте, а именно в феврале 1906 г., после того, как он стал проводить мысль о платном принудительном отчуждении части частновладельческих земель в пользу крестьян малоземельных. На его место назначен был А. Никольский.
   Д. Ф. Трепов оставался товарищем министра внутренних дел и генерал-губернатором петербургским до конца октября, когда был назначен дворцовым комендантом, на обязанности коего лежала охрана жизни Государя.
   При Александре III была должность начальника охраны, каковую занимали граф Воронцов-Дашков и генерал-адъютант Черевин, а с вступлением на престол императора Николая II эта должность была упразднена и заменена должностью дворцового коменданта. Первым дворцовым комендантом был генерал Гессе, затем короткое время после смерти Гессе состоял князь Енгалычев, после которого и был назначен Трепов. К этому времени охрана Государя значительно разрослась, и канцелярия дворцового коменданта представляла собой второй Департамент полиции.
   26 октября великий князь Владимир Александрович был освобожден от должности главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, на каковую должность назначен был великий князь Николай Николаевич. Великий князь Владимир Александрович был человек по душе не военный, но это был благороднейший и очень образованный человек, высоко державший знамя великого князя. Великий князь Николай Николаевич любил военное дело и в душе был настоящий честный солдат, его мать великая княгиня Александра Петровна старалась в нем развить смирение и для этого с детства окружала его детьми простых служащих -- конюхов, лакеев и т. д., которые, конечно, никогда не противоречили ему и способствовали этим только развитию в нем высокомерия. Но это не мешало ему быть очень добрым по душе человеком, хотя и вспыльчивым. Последнее качество мешало ему разбираться хладнокровно в делах, и он делал ошибки под влиянием минуты. Разбираться в делах ему было трудно, а поэтому он легко подпадал под чужое влияние, к счастью, всегда почти хорошее, чутьем различая белое от черного. Большими положительными качествами его были искренняя прямота и природная честность; сделав ошибку под влиянием минуты, он всегда в ней сознавался и старался ее загладить. Последние годы службы на Кавказе его высокомерие и вспыльчивость значительно сгладились, и он весь ушел в работу.
   28 октября я совершенно неожиданно для себя получил шифрованную депешу от графа Витте: "Его величество выразил желание назначить Вас московским градоначальником, но поручил ранее узнать о Вашей готовности принять этот пост".
   Эта депеша меня крайне смутила, я уже полгода назад отказался от должности градоначальника, и вдруг мне опять ее предлагают, и еще в то время, когда я исполнял должность губернатора уже несколько месяцев почти без перерыва, так как Г. И. Кристи, хотя и жил в Москве, но не вступал в должность, намереваясь подать в отставку. Кроме того меня смущало то обстоятельство, что мне предложили место градоначальника, когда градоначальник барон Медем и не подозревал, что на его место уже намечен кандидат.
   Так как депеша была шифрованная, не подлежащая оглашению, то я сказал о ней только губернатору Г. И. Кристи и генерал-губернатору П. П. Дурново, которым доложил и о моем решении отказаться, показав текст моего ответа графу Витте: "Глубоко тронут оказываемым мне доверием. Желание его величества для меня свято, и я бы ни минуты не колебался, если б этот исключительно политический пост отвечал моему характеру. Меня смущает ответственность при полном отсутствии самостоятельности. Очень сожалею, что не имею возможности лично откровенно высказать Вашему сиятельству все мои сомнения".
   Г. И. Кристи вполне одобрил мое решение и при этом сказал, что он подает в отставку и хорошо, если б я просил о назначении меня губернатором, так как раз мне предлагают равнозначащую должность градоначальника, то это даже не будет нескромно с моей стороны.
   Генерал-губернатор был неприятно удивлен, что должностью градоначальника распоряжаются свыше, без его ведома. Я очень просил его не говорить ничего градоначальнику, так как он мог бы подумать, что я интригую против него. Дурново дал мне слово.
   На другой день я получил опять депешу от графа Витте: "Прошу Вас, буде возможно, приехать на один день лично переговорить со мной". В тот же день, испросив разрешение на отъезд у генерал-губернатора, я выехал в Петербург, а в должность губернатора вступил Г. И. Кристи.
   В Петербурге я останавливался всегда у моего друга и товарища по корпусу Э. Р. Зейме, который был полицеймейстером Зимнего дворца и имел квартиру в запасном доме дворца на набережной, рядом с домом дворцового ведомства, где жил граф Витте. Переодевшись в парадную форму, я отправился к графу Витте, который меня сейчас же принял в своем рабочем кабинете.
   Кабинет этот представлял собой довольно большую комнату, поражало в ней отсутствие мало-мальски удобной мебели. Наискось к окну стоял большой стол, обыкновенный, не письменный, на четырех ножках, покрытый сукном, по стенам стулья и еще какой-то стол, вот и все убранство. Стол был завален бумагами, а весь пол устлан в беспорядке брошенными конвертами. Видно было, что граф Витте сам вскрывает бумаги и письма. Помню, как этот беспорядок меня поразил.
   Граф Витте с усталым видом начал меня расспрашивать, я ему объяснил, что уже три месяца исполняю обязанности губернатора, втянулся, полюбил это дело, и мне очень не хотелось бы его оставить и сменить на другое, которое мне не по душе; сказал, что Кристи подает в отставку, очищается должность губернатора, и если мне предлагают должность градоначальника, то, может быть, это оттого, что не знают об уходе Кристи. Граф Витте выслушал меня, как мне показалось, сочувственно и сказал, что согласен со мной и моими доводами, но посоветовал обратиться к управляющему Министерством внутренних дел П. Н. Дурново и рассказать ему все и что он лично не имеет ничего против.
   П. Н. Дурново жил тогда в доме Министерства внутренних дел на Морской. Он тотчас меня принял, был очень предупредителен, сказал по моему адресу много лестного, но когда я ему доложил все, что докладывал графу Витте, он так же, как и Витте, хотя и согласился с моими доводами и даже сказал, что должность губернатора для меня, конечно, более подходящая, но прибавил, что испрашивать для сего доклада у Государя находит неудобным и что лучше мне самому поехать к Государю и лично доложить все его величеству.
   Я так и сделал. На другое утро с первым поездом я выехал в Петергоф, предупредив по телефону Военно-походную канцелярию, и прямо с вокзала в высланной за мной придворной карете поехал в Александрию, где был ровно в девять с половиной часов. Вызвав камердинера его величества, я спросил, можно ли доложить обо мне Государю. Камердинер сказал, что сейчас их величествам подают кофе, после чего он доложит. Но не прошло и пяти минут, как тот же камердинер отворил дверь из приемной в кабинет Государя и сказал, что его величество пожелали меня принять до кофе. Я вошел в кабинет Государя. Государь, протянув мне руку, сказал: "Вы приехали мне представиться по случаю назначения московским градоначальником?"
   Эти слова меня очень смутили, и я не сразу нашелся. Я извинился и доложил Государю все мои сомнения, а также и то, что Кристи уходит и освобождается должность губернатора, каковые обязанности я исправляю уже три месяца.
   Государь сказал: "А разве Кристи уходит? Я не знал. В таком случае, конечно, вам лучше быть губернатором, и я предпочитаю вас видеть на этом посту. Мне было бы обидно, если б вы совсем отказались, а раз вы охотно идете на должность губернатора, я очень рад, поезжайте к графу Витте и скажите ему от моего имени, чтоб он заготовил указ о вашем назначении губернатором".
   Я был очень счастлив таким удачным оборотом дела, вернулся в Петербург и проехал прямо с вокзала к П. Н. Дурново и графу Витте, оба были очень довольны результатом.
   2 ноября я выехал обратно в Москву, успокоенный и довольный. Как только я приехал в Москву, то получил от губернатора Г. И. Кристи очень характерное письмо за No 13775, где он официально писал: "Ввиду возвращения Вашего в Москву имею честь покорнейше просить Вас, милостивый государь, вступить в исполнение обязанностей по должности губернатора". Из этого письма видно, как упорно со дня начала беспорядков Г. И. Кристи не хотел путаться в происходящем хаосе. Я ничего против этого не имел, так как за эти три месяца, что я исправлял должность губернатора, я уже успел изучить губернию и войти вполне в курс дела.
   Г. И. Кристи и П. П. Дурново очень остались довольны результатом моей поездки.
   В тот же день, когда я вернулся в Москву, ко мне позвонил градоначальник барон Медем, прося его принять. Я сейчас же почувствовал, что, очевидно, до него дошло известие, что мне предлагали его место. Действительно, оказалось так. Генерал-губернатор П. П. Дурново взболтнул, и это поставило барона Медема в очень глупое положение. "Значит, меня не хотят оставлять на этом посту", -- сказал мне Медем. Я ничего не мог ему на это ответить, так как это, конечно, было так. Он совсем растерялся и спрашивал моего совета. Я ему посоветовал поехать в Петербург к министру внутренних дел и объясниться, но он моему совету не последовал и оставался на посту градоначальника до конца года, когда его место занял генерал Рейнбот.
   Мне очень было жаль барона Медема, и я негодовал на П. П. Дурново, что он нарушил данное мне слово, проговорившись Медему. Когда я приехал по сему поводу к Дурново, то он мне совершенно откровенно сознался, что поспорил с Медемом, и когда тот стал ему говорить, что он служить с ним не будет, то П. П. Дурново ответил, что его никто и удерживать не будет, так как я уже назначен на его место. При этом Дурново прибавил: "Это я ему нарочно сказал, а то он меня вдруг своим уходом запугивать вздумал".
  
   В это время революционные волны не оставляли в покое ни одного уголка России, а в Петербурге с 13 октября открыл свои действия Совет рабочих депутатов и просуществовал 50 дней, пока 26 ноября не был арестован его главарь Носарь-Хрусталев, а 3 декабря и весь наличный состав Совета в числе около 190 человек. Первое заседание, 13 октября, было посвящено обращению к рабочим, призывавшему к забастовке, и предъявлению политических требований, равносильных для государственности самоуправлению. Второе заседание, 14 октября, состоялось в физической лаборатории Технологического института, на котором обсуждались вопросы о мерах к дальнейшим забастовкам и были произведены выборы. Председателем был выбран помощник присяжного поверенного Носарь, носивший также фамилию Хрусталев. На этом же заседании выработаны были требования для предъявления Петербургской городской думе через особую депутацию, которая и предъявила их 16 октября. В число депутаций вошли и представители Союза союзов и несколько профессоров Технологического института.
   Депутация предъявила требования: 1. Немедленно принять меры для регулирования продовольствия рабочей массы; 2. Отвести помещения для собраний. 3. Прекратить всякое довольствие, отвод помещений, ассигновок на полицию, жандармов и т. д. 4. Указать, куда израсходованы 15 тысяч руб., поступивших для рабочих Нарвского района. 5. Выдать из имевшихся в распоряжении думы народных средств деньги, необходимые для вооружения борющегося за народную свободу пролетариата и студентов, перешедших на сторону пролетариата и т. д.
   Депутации этой не удалось воздействовать на городское управление: когда вслед за рабочими депутатами на думской трибуне вздумали выступать еще и представители от Союза союзов, то гласные не пожелали их слушать, а студенческую депутацию и вовсе не пустили в зал. А так как у подъездов думы стояли усиленные наряды городовых, а на лестнице рота пехоты, то депутация ничего не добилась, так как эта воинская сила, очевидно, подействовала отрезвляющим образом на умы гласных, чего не было в Москве.
   Третье заседание состоялось 15 октября опять в Технологическом институте, число депутатов достигло к этому времени 226. Условлено было собраться на курсах Лесгафта и оттуда направиться закрывать магазины, но это не удалось из-за мер, принятых полицией.
   Четвертое заседание было 17 октября в Вольном экономическом обществе27. Избран был Исполнительный комитет28 в составе 31 [человека]. В этот же день вышел первый номер "Известий Совета рабочих депутатов"29. В пятом заседании 18 октября постановлено было продолжать забастовку в доказательство того, что манифест 17 октября не удовлетворил заданий рабочих масс. В "Известиях", резолюциях, дебатах в заседаниях Совета и районных собраниях красной нитью проводилась мысль о том, что "сила творит право".
   Но либеральные элементы бюрократии получили перевес, и вся администрация, армия и полиция остались во власти государства, поэтому Совету оставалось только организовать анархию и подготовляться к восстанию. Но и тут у них ничего не вышло. 19 октября под влиянием манифеста 17 октября забастовка сама собой стала ослабевать и железные дороги стали постепенно функционировать, поэтому Совет, видя, что забастовка ускользает из-под его рук, постановил прекратить стачку с 21 октября.
   Одновременно начались во всех городах и контрреволюционные выступления, окончившиеся для возбудителей революции плачевно. Это вынудило рабочие массы иметь орудия самозащиты, и на металлических заводах стали спешно выделывать плети, пики, кинжалы и т. п. Из-за границы при участии Женевского революционного комитета30 выписано было оружие, между прочим, один транспорт такового было поручено водворить в Россию священнику Гапону на судне "Крафтон" через Финляндию, но это не удалось. Все же было вооружено до 6000 человек.
   Для того, чтобы обезопасить войска, Совет стал стараться революционизировать их. Закипела работа по распропагандированию их листками, прокламациями и т. д., стали устраивать восстания в войсках и во флоте. 26 октября среди матросов в Кронштадте вспыхнули беспорядки, но они перешли в пьяную оргию и были подавлены 28 октября.
   29 октября Совет в своем заседании постановил установить восьмичасовой рабочий день с захватным правом, на что все рабочие живо откликнулись. Но при первом же осуществлении этого восьмичасового рабочего дня насильственным путем рабочие столкнулись с локаутом: капиталисты, почуяв силу правительства, объединились и твердо начали осуществлять локаут на деле.
   Рабочие поняли, что сила не на их стороне, и престиж Совета был подорван, особенно после того, как Совет, видя неудачу, придумал компромисс: отменить повсеместно проведение восьмичасового рабочего дня, рекомендуя в то же время рабочим "на их страх" немедленно и дружно добиваться возможного сокращения рабочего времени. 12 ноября из заседаний Совета выяснилось полное крушение предложенного рабочим компромисса, так как локауту подверглись десятки тысяч рабочих. 13 ноября разбирался вопрос о защите и поддержке рабочих, подвергшихся локауту, и внесено было предложение реагировать новой забастовкой, но предложение это было отвергнуто. 14 ноября по свидетельству самого Совета рассчитано было уже свыше 100 тыс. рабочих. Исполнительный комитет предъявил было требование капиталистам прекратить локаут, угрожая проведением всероссийской всеобщей забастовки, но это не произвело уже никакого впечатления ни на промышленников, ни на население. Тогда Совет сделал призыв об оказании материальной помощи безработным, но и это практического успеха не имело, собрано было мало, нужды рабочих и их разочарование росли с каждым днем.
   Правительство решило покончить с Советом. 20 ноября арестован был Носарь (Хрусталев), а 27 ноября состоялось избрание в Совете трехглавого президиума31 вместо Носаря, причем внесенное предложение объявить опять забастовку в знак протеста против "взятия правительством в плен товарища Носаря" было отвергнуто.
   2 декабря в 8 либеральных столичных газетах от имени Совета и других организаций был напечатан манифест с приглашением отказываться от выкупных платежей, выбрать вклады из государственных сберегательных касс и т. п. За напечатание этого манифеста в тот же день закрыты были газеты: "Начало" 32, "Новая жизнь" 33, "Сын отечества" 34, "Русь" 35, "Наша жизнь" 36, "Свободное слово" 37, "Свободный народ" 38 и "Русская газета" 39, а на следующий день весь состав Совета рабочих депутатов в числе 190 человек был арестован.
   В виде протеста на это крайние партии призывали к третьей всеобщей забастовке, но в Петербурге это не встретило сочувствия, а нашло себе отголосок только в московском восстании.
   Когда в Петербурге революционная волна благодаря умелым тактическим действиям управлявшего тогда Министерством внутренних дел П. Н. Дурново при содействии графа Витте постепенно входила в берега, в Москве эта волна все разрасталась, находя благоприятную почву как в содействии властей -- генерал-губернатора П. П. Дурново и связанного по рукам в своей деятельности московского градоначальника барона Медема, так и в поддержке революционных стремлений со стороны значительной части интеллигенции и общественных групп, которые в своих противоправительственных выступлениях не знали границ.
   В Московской губернии хотя и было сравнительно спокойно, но волостные и сельские сходы в некоторых уездах под влиянием агитаторов стали выносить приговоры, сводящиеся главным образом к передаче в общую собственность народа государственных, удельных, монастырских и частновладельческих земель, при этом некоторые требовали, другие ходатайствовали.
   Высочайший манифест от 3 ноября о сложении выкупных платежей дал пищу злонамеренным лицам, которые на сходках стали объяснять цель манифеста на свой образец, волнуя крестьян. Поэтому для противодействия этой агитации я обратился к населению губернии 8 ноября со следующим объявлением:
   "Высочайшим манифестом в 3 день ноября сего года дарована крестьянскому населению великая милость, а именно -- Государь император повелел: 1. Выкупные платежи с крестьян, бывших помещичьих, государственных и удельных, уменьшить с 1 января 1906 г. наполовину, а с 1 января 1907 г. взимание этих платежей вовсе прекратить. 2. Дать Крестьянскому поземельному банку возможность успешнее помогать малоземельным крестьянам в расширении покупкою площади их землевладения, увеличив для сего средства банка и установив более льготные правила для выдачи ссуд. О приведении этих мер в исполнение даны Государем императором особые указы.
   Приветствуя сельское население Московской губернии с этой высочайшей милостью и вполне доверяя его чувству благодарности за эту великую заботливость Государя о своем народе, я обращаюсь к населению с просьбой принять этот манифест с должным спокойствием и напоминаю, что причитающиеся к уплате в текущем году до 1 января 1906 г. платежи должны быть исполнены крестьянами. Я уверен, что крестьяне, в ознаменование чувства их глубочайшей признательности к Государю за дарованные милости, не позволят себе в этом случае ни малейшего проявления каких-либо противных закону действий. Я уверен, что крестьяне, напротив, немедленно прекратят теперь все толки о каких-то, якобы возможных для них, захватах чужой земли или леса, все равно, будь то частные владения, удельные или государственные.
   Всякие такие действия, как я уже объявил, повлекут с моей стороны принятие самых решительных мер против виновных в захватах чужой собственности, которая должна быть так же неприкосновенна, как и крестьянская. Свобода, которая провозглашена манифестом 17 октября сего года, прежде всего требует уважения к чужой личности и к чужому имуществу. В особенности прошу не верить являющимся в селения разным лицам, которые побуждают крестьян к захвату земли, леса, к неплатежу повинностей и к неповиновению начальству".
   Фабрики после 17 октября почти все работали, и потому на них было спокойно.
   В городе Москве к этому времени заседали два съезда: Всероссийский крестьянский40 и представителей городов и земств41; оба они своими речами и резолюциями подливали масло в огонь и вместо успокоения вносили свою лепту, далеко не маленькую, в дело революции и надвигавшегося восстания.
   Всероссийский крестьянский (больше по названию) съезд, допущенный попустительством генерал-губернатора П. П. Дурново, заседал в земледельческом училище с 6 по 11 ноября. Делегаты от крестьянских организаций, к которым присоединились и такие элементы, для которых Крестьянский съезд служил боевым революционным оружием, официально говорили, что они съехались с целью рассказать то, что творится в разных уголках России, и обсудить, что надо предпринять, чтобы "осуществить обещанную манифестом 17 октября свободу".
   Собралось около 300 человек. На втором заседании присутствовал писатель H. H. Златовратский, выбранный почетным председателем. Съезд с первого же дня принял крайнее течение, последствием чего явились резолюции чисто революционные. [...]
   Съезд земских и городских деятелей вмещал в себя тогда всю земскую и городскую оппозицию. Он уже собирался в июле месяце сего года, причем уже тогда съезд этот взял на себя функции чуть ли не Учредительного собрания и вынес резолюции не только крайнего, но и революционного характера, вылившиеся в агитационном воззвании "К русскому народу". [...]
   Этот раз съезд собрался в доме графа Орлова-Давыдова и заседал с 6 по 13 ноября. Председателем съезда был Н. И. Петрункевич, товарищами председателя -- А. А. Савельев, Ф. А. Головин и H. H. Щепкин, секретарями -- Н. И. Астров, Т. И. Полнер и В. А. Розенберг. Съезд был многолюдный. Видное место занимали земские и городские деятели, стоявшие во главе оппозиции: князь Долгоруков, князь Голицын, князья Трубецкие, Д. Н. Шипов, Ф. А. Головин, Милюков, граф Гейден, С. А. Муромцев, Стаховичи, Р. И. Родичев, Н. И. Петрункевич, В. Д. Кузьмин-Караваев, князь Г. Е. Львов и др.
   В течение целой недели земские и городские деятели говорили речи более или менее одного оттенка, то сгущая краски, то ослабевая, все сводилось к тому, что манифест 17 октября не дал того, чего хотело общество, что манифест не удовлетворил, так как он хотя и явился бесспорным признанием конституции, но это слово произнесено не было, царь остался самодержцем, а следовательно, в любой момент может отнять все свободы, дарованные манифестом. Это и вызывало и недоверие, и боязнь, что вдруг все отнимут, отсюда вывод -- надо скорее все закреплять, все требовать. Вот Съезд земских и городских деятелей с лихорадочной поспешностью и выступил на путь предъявления правительству целого ряда требований политического, чтобы не сказать революционного, характера, что видно из резолюции съезда, как то: предоставление первому собранию народных представителей "учредительных функций", отмены исключительных положений вообще и специально в Польше -- военного, автономии Польши, введения местных языков (польского, литовского, латышского, украинского и т. д.) в школах, равноправия евреев и т. п. Позже представители купечества, не желая отстать от городской и земской оппозиции, тоже требовали ограниченного самодержавия, среди них С. Т. Морозов дошел до того, что дал крупную сумму революционерам, а когда окончательно попал к ним в лапы, то кончил самоубийством 42 . Одним словом, все общественные группы, а некоторые и сословные, находились в состоянии революционного психоза.
   15 ноября началась забастовка почт, телеграфов и телефона и продолжалась до 29 числа, когда забастовка прекратилась после того, как были арестованы главари -- инженер-электротехник Двужильный, потомственная дворянка А. С. Ракк, почтово-телеграфный чиновник С. М. Гоголев, инженер С. К. Мелодиев, А. А. Роде, Червинский, Л. В. Залуцкий, В. Р. Дьячков и др.
   16 ноября в Севастополе произошел бунт матросов под руководством бывшего лейтенанта флота Шмидта, который был быстро подавлен военной силой. По этому поводу в собрание Московской городской думы 19 ноября поступило заявление от гласных с предложением "представить правительству, что в целях предотвращения междоусобной борьбы виновникам севастопольских событий должно быть оказано милосердие в виде освобождения от смертной казни". Это заявление вызвало острые прения. Гласные А. С. Шмаков, В. С. Баршев, В. С. Новицкий, И. А. Лебедев, П. Н. Сальников и П. М, Калашников протестовали против него, говоря, что не дело думы вмешиваться в дела, ее не касающиеся, дело милосердия к преступникам -- дело Государя. Гласные В. В. Пржевальский, Н. Н. Щепкин, Н. А. Столповский, Л. Г. Урусов говорили в пользу заявления, а В. В. Пржевальский внес еще предложение о ходатайстве отмены вообще смертной казни, к каковому предложению присоединилось еще 19 гласных.
   29 ноября, после весьма страстных прений, обошедшихся не без взаимных оскорблений, дума отклонила одним голосом предложение гласных об отмене смертной казни вообще, предложение же А. И. Гучкова с ходатайством о возможном смягчении участи взбунтовавшихся матросов принято было 43 голосами против 32-х. Затем были отклонены предложения: о выражении благодарности войскам, усмирившим мятеж, а также и об ассигновании 10.000 руб. их семьям. Больным же и раненым воинским чинам постановлено было ассигновать потребную сумму, снесясь по сему поводу с севастопольским городским головой. В этом же заседании оглашено было об утверждении высочайшей властью нового городского головы Н. И. Гучкова, избранного в заседании 17 ноября.
   11 ноября состоялся высочайший указ Правительствующему Сенату о назначении меня исправляющим должность губернатора. Так как я фактически исполнял обязанности, сопряженные с этим званием, уже три месяца, то назначение это не вызвало изменения в моей деятельности, я только переехал в губернаторский дом, как только семья Кристи оттуда выехала. Это было в конце месяца. Вице-губернатором был назначен А. С. Федоров, бывший чиновник особых поручений при покойном великом князе Сергее Александровиче. Назначение это мне было не особенно приятно, так как я считал А. С. Федорова человеком, не привыкшим к работе и ленивым, а между тем губернское правление в то время находилось в хаотическом состоянии, требовавшем очень усиленной работы, и на помощь Федорова я надеяться не мог. Только когда мне удалось пригласить на должность старшего советника П. Д. Шереметевского, бывшего непременного члена Вологодского губернского присутствия, а на должность советника -- П. В. Истомина, этих образцовых, добросовестнейших и знавших отлично дело работников, дела в губернском правлении сразу приняли другой оборот.
   Мне пришлось согласиться на назначение Федорова, так как это было желание А. Г. Булыгина, который из дружбы к семье жены Федорова -- Шереметевым, просил за него П. Н. Дурново. А я тоже был очень близок к этой семье, особенно почитал честнейшего, благороднейшего старика Бориса Сергеевича Шереметева, а кроме того, пойти и против желания А. Г. Булыгина я не мог из уважения к нему.
   Федоров таким и оказался, каким я себе его представлял, и потому у меня всегда было такое чувство, как будто вице-губернатора у меня не было. Во время московского восстания я не мог его никуда командировать, так как он сейчас же заболевал. Впрочем, я убежден, что это последнее происходило не по его вине, а по вине его супруги, а главное, его тещи, Ольги Николаевны Шереметевой, которые обе его боготворили и оберегали больше, чем было нужно. Они же отчасти были и причиной того, что он мало работал, так как удерживали его от работы, находя, что я его эксплуатирую, и боясь, чтобы он не переутомился.
   20 ноября уехал в Петербург московский генерал-губернатор П. П. Дурново, и хотя об его уходе держались упорные слухи и в высших сферах знали об его отрицательной деятельности, но он этим слухам не верил и, уезжая, говорил мне, что вернется через несколько дней, как только ему удастся достигнуть расширения своих прав. Оказалось, что, приехав в Петербург, он на другой день поехал представиться Государю. Его величество с ним очень милостиво разговаривал, расспрашивая о Москве, а когда он от Государя вернулся домой, то нашел записку об увольнении его от должности, подписанную два дня назад.
   Так Москва его больше и не видела, а 25 ноября состоялось высочайшее повеление о назначении генерал-адъютанта Ф. В. Дубасова московским генерал-губернатором. В то время Дубасов находился в Курской или Черниговской губернии, куда был командирован с особыми полномочиями для прекращения аграрных беспорядков. Как рассказывали, Дубасов действовал там очень энергично и держал себя отлично, не вызывая никаких нареканий. Я лично совсем не знал Ф. В. Дубасова, только видел его несколько раз, но никогда с ним даже не разговаривал. Будучи вызван из Курской губернии, он проезжал через Москву, приказ об его назначении уже был, и я поехал его встретить на Курский вокзал. Первое впечатление от свидания с ним было очень хорошее. Он пожелал между поездами проехаться по Москве и пригласил меня с собой. По дороге он меня расспрашивал о положении дел, выказывая мне полное доверие. С Николаевского вокзала, куда я его проводил, он уехал в Петербург, чтобы приехать окончательно 3 декабря.
   Накануне приезда генерал-губернатора были беспорядки во 2-м гренадерском Ростовском полку, к счастью скоро ликвидированные.
   3 декабря на вокзале собрались все начальствующие лица, генерал-адъютант Дубасов прямо с вокзала проехал со мной к Иверской, затем в Чудов монастырь поклониться праху великого князя Сергея Александровича и в Николаевский дворец представиться великой княгине Елизавете Федоровне, оттуда в генерал-губернаторский дом, где принял чинов генерал-губернаторского управления.
   5 декабря состоялся общий прием всех должностных лиц и общественных учреждений г. Москвы в генерал-губернаторском доме. Когда все собрались, вышел генерал-губернатор Ф. В. Дубасов и, сделав общий поклон, обратился к присутствовавшим со следующей речью:
   "С высочайшего Государя императора соизволения я назначен московским генерал-губернатором, и этим почетным назначением мне оказана честь, которою я не могу не гордиться. Москва -- первопрестольная столица России -- всегда была хранительницей самых лучших и самых дорогих заветов русской жизни. Она всегда стояла на страже самых коренных устоев государства, общественного строя России, и потому вполне естественно, что назначение на пост московского генерал-губернатора увенчивало карьеру самых выдающихся слуг Престола и Отечества. Уже потому одному я не мог иметь притязаний на такое почетное назначение, и не имел я этих притязаний еще и потому, что вся служебная деятельность моя протекала в совершенно иной области. Вот почему, если б мое назначение состоялось при обыкновенных нормальных обстоятельствах, я почел бы своим долгом отклонить эту высокую честь. Но это назначение произошло при обстоятельствах совершенно исключительных и можно сказать "чрезвычайных", чрезвычайных, к сожалению, в прискорбном смысле.
   С некоторого времени Москва изменила свой образ. Я не говорю, что она "изменилась", но что она изменила свой образ. В той самой Москве, в которой всегда билось сердце России, билось глубокой и горячей любовью к Родине, свили теперь гнезда элементы самой преступной и самой разрушающей пропаганды. Эта же Москва сделалась сборищем, рассадником мятежников, дерзко поднявшихся на разрушение коренных основ существующего порядка; и в этой же Москве совершилось злодейское убийство, глубоко возмутившее собой не только всех честных людей Москвы, но и всей России. При таких обстоятельствах назначение на пост московского генерал-губернатора приобрело совсем иное значение, и вот почему я без всяких колебаний принял его, как принимают боевой пост. Но есть еще и другие причины, почему я не задумываясь пошел на этот боевой пост.
   Я уже говорил, что Москва изменила свой образ, но я убежден, что Москва не изменилась и что в глубине своего сердца она осталась такою же, какою она всегда была. Я нисколько не сомневаюсь, что все, что произошло и посейчас происходит в стенах Москвы, глубоко возмущает и оскорбляет чувства чести и справедливости лучших людей Москвы и что эти лучшие люди пойдут вместе и заодно со мной в деле, возложенном на меня доверием Государя императора.
   Совершенно уверенный в этом, я призываю вас оказать мне твердую и дружную поддержку в этом святом деле, причем ни на минуту не сомневаюсь, что мой призыв не заглохнет в этих стенах. Я должен сказать при этом, что, по моему глубокому убеждению, победа над крамолой должна быть достигнута не столько штыками и залпами, сколько нравственным воздействием и твердостью лучших общественных сил России, которых я приглашаю объединиться и сплотиться для дружной борьбы с крамолой.
   Но поведение этой крамолы и тон, которым она позволяет себе говорить с законным правительством, предъявляя ему свои дерзкие требования, и обращения к нему с поднятыми кулаками переходят всякие пределы, и я, разумеется, ни на одну минуту не могу допустить этого. Во всех таких случаях я не остановлюсь ни перед какими самыми крайними и самыми суровыми мерами и буду непреклонно применять их так, как мне повелевает долг.
   Призывая вас еще раз к содействию в выполнении возложенной на меня задачи, и я со своей стороны готов всячески облегчить ваш труд, как бы он ни был мал или велик. Для этого я предлагаю вам обращаться ко мне без всякого стеснения и во всякое время, так как при настоящих обстоятельствах я себя считаю на службе день и ночь".
   Речь эта произвела огромное впечатление на всех присутствовавших, все почувствовали, что наконец в Москве водворилась твердая власть, что есть к кому обратиться, все были взволнованы. Впечатление произвели также и величественная фигура генерал-адъютанта Дубасова и тот твердый искренний тон, с которым он говорил.
   После своей речи генерал-губернатор обошел всех присутствовавших и, простившись со всеми, удалился. Много было разговоров. Большая часть уходила успокоенная, довольная, что наконец есть власть, другая же была сконфужена и, может быть, и недовольна, чувствуя себя не по себе после некоторых слов Дубасова, которые они не могли не принять по своему адресу.
   После этого приема губернский предводитель дворянства князь Трубецкой и все уездные предводители посетили меня в губернаторском доме по случаю моего назначения губернатором.
   Надо отдать справедливость, назначение Ф. В. Дубасова нельзя не признать удачным для такого времени, которое мы все тогда переживали. Это был человек с железной волей, это был честный, благородный солдат, он не был администратором, дела он не знал, но у него был здравый смысл и он умел различать честное от нечестного. В душе он был добрым человеком и гуманным, но вспыльчивость его не знала границ, он в эти минуты забывал все и бывал очень неприятен, так как переходил должные границы. Часто эта вспыльчивость бывала от недовольства самим собой, когда ему что-нибудь докладывали, и он не мог схватить сути дела. Тогда он начинал сердиться, и тут ему противоречить нельзя было, так как он выходил из себя. Такими поступками он наводил панику на подчиненных, которые робели, а робости он также не переносил. Благодаря этому случались недоразумения, и он обрушивался иногда совсем несправедливо на кого-нибудь из своих подчиненных. Но это всегда бывало поправимо, так как ему стоило только потом спокойно и прямо доложить, что он не прав, и логически ему это доказать, он сейчас же менял тон и призывал того, на кого он напрасно накричал, и просил у него извинения, сознаваясь в своей неправоте.
   Ко мне лично Дубасов все время относился с исключительным доверием и во время вооруженного восстания, когда ему времени не было заниматься текущими делами по генерал-губернаторскому управлению, передал все эти дела мне на разрешение, дав мне полномочие подписывать бумаги за него, что было даже не совсем законно, но оправдывалось обстоятельствами.
   Во время вооруженного восстания он ни минуты не терялся, сохраняя полное присутствие духа. Его упрекали в излишней жестокости при подавлении восстания, но положение было такое трудное, что вряд ли подобное обвинение можно считать справедливым, а кроме того, ведь надо принять в соображение, что исполнителями его распоряжений были люди, люди разные, понимавшие его тоже по-разному, и, конечно, ошибки, излишества не могли не быть. Одно известно, и это факт, что как только восстание было подавлено, он сейчас же написал Государю, прося судить всех виновных обыкновенным судом, и настоял на этом исключительно благодаря своей твердости, так как управлявший тогда Министерством внутренних дел П. Н. Дурново высказывался за военный суд. Таким образом, подавив восстание, Дубасов считал, что достоинство власти требует не мстить, а разобрать виновность каждого наиболее доступным беспристрастным образом на основании общих законов; благодаря этому ни одного смертного приговора вынесено не было.
   Ниже я буду еще говорить о том, какое участие генерал-адъютант Дубасов принял в оказании помощи семьям жертв восстания.
   6 декабря, день тезоименитства Государя императора, был отпразднован в Москве как всегда, несмотря на тревожное настроение. В Успенском соборе было торжественное богослужение, на котором присутствовали все должностные лица и представители общественных учреждений во главе с генерал-адъютантом Дубасовым, по инициативе которого по окончании службы в Успенском соборе на Красной площади при огромном стечении народа было устроено всенародное моление за царя и Родину, причем порядок был образцовый. Никому и в голову не приходило, что на другой день Москва будет объята восстанием. В театрах везде шли праздничные спектакли, пели гимн, и только в императорском Большом театре вместо традиционной в этот день оперы "Жизнь за царя" была поставлена опера "Евгений Онегин".
   На следующий день, т. е. 7 декабря, начались волнения. Советом рабочих депутатов была объявлена с 12 часов дня общая политическая забастовка, долженствовавшая перейти во всеобщую, так как предполагалось, что днем позже к ней должны примкнуть Петербург и затем вся Россия. Но день прошел, петербургские газеты продолжали выходить, междугородный телефон работал, функционировала и Николаевская ж. д., даже рабочие Путиловского, этого передового завода, продолжали еще работу, об остальных и говорить нечего. Этот индифферентизм Петербурга еще больше озлобил московских забастовщиков и придал им дерзости и энергии для дальнейшей борьбы в надежде, что они одни смогут достигнуть желаемых результатов. Они и не остановились поэтому перед решением начать вооруженное восстание. При этом Совет рекомендовал до начала восстания избегать столкновения с полицией и войсками. Первыми забастовали типографии, потом крупные заводы и фабрики -- Прохоровская мануфактура и большая часть фабрик Пресненского района, затем Замоскворечье, Кожевники, Сыромятники, Лефортовский и Сокольнический районы. Забастовали железные дороги Московского узла, кроме Николаевской. Кое-где собирались митинги забастовавших рабочих. Торговые заведения были в некотором колебании, но понемногу и они стали закрываться.
   Союз инженеров решил присоединиться и забастовать, все технические конторы закрылись. В банках было волнение. Работа не прекращалась, но забастовка была как бы предрешена. На забастовку откликнулись и учебные заведения, куда являлись делегаты от Союза учащихся и требовали прекращения занятий.
   Забастовала Центральная электрическая станция, следствием чего деятельность учреждений, получавших энергию из этой станции, само собой, прекратилась около 3 часов дня. К вечеру прекратилось движение конок. Только водопровод и газовый завод распоряжением главарей забастовки продолжали работать, последний -- ввиду того, что при морозах от чрезмерного накопления газа могли лопнуть газовые трубы и причинить большие непоправимые бедствия помимо воли забастовщиков.
   Начатая забастовка очень скоро утратила мирный характер, и в этот же день произошли первые столкновения забастовщиков с войсками и полицией. Демонстранты, ходившие с красными флагами и требовавшие закрытия магазинов, разгонялись войсками и полицией. Вечером вышел первый номер "Известий Совета рабочих депутатов", отпечатанный в типографии Сытина, где забастовщиками была арестована вся администрация и задержана до окончания печатания этого номера и вывоза отпечатанных номеров из типографии. В этом номере "Известий" было объявлено, что Московский совет рабочих депутатов в союзе с Социал-демократической партией постановил объявить всеобщую забастовку с тем, чтобы перевести ее в вооруженное восстание. Далее указывались условия, при которых забастовка должна быть проведена. Вечером ни в одном театре, как казенном, так и частном, спектаклей уже не было.
   В этот же день в большом думском зале под председательством отставного генерал-майора Аверьянова состоялся митинг забастовавших служащих центрального управления городской управы. На этом митинге было решено организовать для правильного течения забастовки забастовочный комитет и признать, что во всех отделениях управы должны оставаться дежурные, дабы забастовка не отражалась пагубно на делах города; но уже 9 числа Исполнительный совет43 снял с занятий всех без исключения служащих. Примеру городского управления последовала и Московская губернская земская управа, хотя неофициально она все же понемногу работала.
   В этот день генерал-адъютант Дубасов созвал военное совещание для выработки мер при совместных действиях войск и полиции. Совещание это происходило у командующего войсками генерала Малахова, куда прибыл и Дубасов со мной, и градоначальник. Последствием этого совещания явилось первое объявление генерал-губернатора, в котором он объявляет Москву и Московскую губернию в положении чрезвычайной охраны. Одновременно с сим начались аресты. Арестован был весь состав рабочих депутатов, но его тотчас заменил другой состав. Были арестованы также члены Бюро Железнодорожного союза 44: Красов, Переверзев и Богданов.
   Между тем на улицах царило большое оживление, всюду, казалось, было спокойно, магазины то закрывались, то опять открывались, в зависимости от появления демонстрантов, требовавших их закрытия. У многих магазинов с зеркальными стеклами шла спешная работа -- устраивали деревянные щиты для предохранения их.
   В этот день демонстранты уже начали кое-где прибегать к насилиям и пускать в ход оружие. В некоторых частях города были попытки устроить манифестации, полиция и драгуны рассеивали манифестантов. Были случаи самосудов с той и другой стороны. Число бастующих достигло 100 000. Одна биржа устояла и не примкнула к забастовке.
   События начали разыгрываться в ночь на 9 декабря после грандиозного митинга в "Аквариуме", где собралось более 10 000 человек и где настроение было очень возбужденное; речи лились потоками, возбуждая и без того наэлектризованную толпу. На этом митинге, между прочим, было постановление арестовать генерал-губернатора Ф. В. Дубасова. Пока шли дебаты, войска -- казаки, драгуны и пехота -- обложили "Аквариум", заседание было прервано, все бросились к выходу, но тут каждый был подвергнут обыску -- отбиралось оружие; арестовано было не более 100 человек, часть которых по удостоверении личности была отпущена. Полиция упустила при этом из виду, что не особенно высокий забор позади отделял "Аквариум" от переулка. Благодаря этому главарям и большинству "боевых дружин" удалось выбраться из сада через этот забор на свободные от войск улицы. Часть укрылась в Комиссаровском училище. Наутро в саду "Аквариум" было найдено несколько сот револьверов, кинжалов и ножей, брошенных участниками митинга. Конечно, не обошлось без толков об убитых и раненых. Но это была неправда. Это столкновение обошлось без всяких жертв.
   В ночь на 9-е в Москве, если можно так выразиться, разыгрался первый бой с засевшими в реальном училище Фидлера в Лобковском переулке революционерами. В эту же ночь два молодых человека, оставшиеся неизвестными, на лихаче проезжая мимо охранного отделения в Гнездниковском переулке, бросили туда две бомбы, произошел страшный взрыв. Последнее время в училище Фидлера происходили ежедневные многочисленные митинги, а в этот день должна была собраться боевая дружина, которая на рассвете должна была захватить Николаевский вокзал, взяв в свои руки сообщение с Петербургом, другая же боевая дружина должна была завладеть городской думой и Государственным банком, объявив временное правительство.
   Утром 9 числа я, больше из любопытства, так как за порядок в городе, находившемся в ведении градоначальника, не отвечал, поехал посмотреть на результаты обстрела дома Фидлера, а также и последствия взрыва в охранном отделении. Было половина восьмого утра, когда я верхом выехал из губернаторского дома и направился по бульварам в Лобковский переулок. Погода была чудная, легкий мороз, солнце ярко светило, на улицах казалось спокойно, нельзя было предполагать, что через несколько часов начнется восстание. Приехав в Лобковский переулок, я увидел огромные зияющие дыры от снарядов на фасаде дома Фидлера, на улице и во Дворе полнейший хаос, внутри все переломано, исковеркано. В это время дом был оцеплен, судебные власти производили осмотр, никого не пропускали.
   От свидетелей я узнал, что еще в 10 часов вечера вся местность, облегающая реальное училище Фидлера, была оцеплена драгунами Сумского полка, частью Самогитского, городовыми и жандармами. В 12 часов ночи прибыло два орудия конной батареи под прикрытием сумских драгун. Командовал всем отрядом ротмистр Сумского полка Рахманинов. В это время в доме Фидлера находилось несколько сот человек. Когда прибыли войска, то к ним вышел сам директор училища Фидлер. Ему и было предъявлено требование, чтобы участники митинга сдали оружие. Революционеры не согласились, тогда им дан был час времени на размышление, после чего в случае нового отказа, по троекратном сигнале войска откроют огонь.
   За 5 минут до назначенного срока из окон раздались выстрелы, пехота ответила залпом; брошенными из окон бомбами один офицер был убит, другой тяжело ранен. Тогда по дому Фидлера было выпущено из орудий 4 боевых снаряда. Перепуганные участники митинга, видя, что с ними не шутят, стали убегать из помещения через соседние дворы, куда они спускались по веревочным лестницам. Квартиранты соседнего дома задержали трех из них и передали полиции. Другие выбросили белый платок в знак сдачи. Но как только войска вошли в здание, они были встречены одиночными выстрелами. Тогда из орудий выпущено было еще несколько снарядов. Осажденные сдались. Это было около 3 часов утра. Оказалось убитыми 5 и ранеными 15 революционеров, среди них и директор Фидлер. Когда войска и следственные власти вошли в здание, то наткнулись на баррикады, в комнатах найдены были револьверы, ножи, бомбы; в отдельной комнате оказался лазарет с ранеными, которым уже была оказана первая помощь их же санитарным отрядом. Все арестованные, около 120 человек, были отправлены в Бутырскую тюрьму, где я их видел: это была все больше зеленая молодежь.
   Из училища Фидлера я проехал в Гнездниковский переулок, где застал картину полного разрушения, причиненного взрывом. Разрушена была целая часть фасада охранного отделения, причем был убит находившийся внутри здания околоточный надзиратель и тяжело ранен сторож. Начальником охранного отделения был в то время ротмистр Петерсон -- очень нераспорядительный и не соответствовавший занимаемой им должности офицер. Осмотрев разрушенное охранное отделение, я поехал домой.
   Выехав на Страстную площадь, я увидел посреди Тверской улицы разношерстную толпу, некоторые были в высоких папахах (впоследствии оказалось, что это были группы революционеров, собиравшиеся начать вооруженное восстание). Подъехав к этой толпе, я попросил их дать мне дорогу, на что они, как бы неохотно, посторонились, и я шагом доехал до своего дома. Это было около 10-ти утра. Как только кончился у меня доклад правителя канцелярии и я стал разбирать бумаги, раздался звук орудийного выстрела так близко, что все стекла у меня задребезжали, затем грянул следующий. Посмотрев в окно, выходившее на Тверскую, я увидал толпу, бегущую в панике со стороны Страстной площади; когда же эта толпа пробежала, то на панели напротив остались лежать два трупа -- очевидно, шальные пули настигли их. Когда я поднялся наверх, где у меня было окно, из которого видна была Страстная площадь, то моим глазам представилась необычайная картина: на всех углах видны были группы людей в папахах, которые прячась, по одному выбегали за угол и куда-то стреляли. На площади стояли орудия, пехота, стрелявшие в разные стороны.
   В это время раздался телефонный звонок, я узнал голос Ф. В. Дубасова, который меня пригласил сейчас же к нему приехать. Я ответил, что сейчас буду, и приказал как можно скорее подать сани. В это время ко мне вошел околоточный надзиратель, чтобы предупредить меня, что я отрезан от дома генерал-губернатора, так как все переулки вокруг моего дома заняты боевыми дружинами. Очевидно, и Дубасову это было доложено, так как в эту минуту раздался звонок телефона -- Дубасов предупреждал меня, что он высылает для сопровождения меня полуэскадрон драгун. Действительно, через несколько минут мой дом был окружен этим полуэскадроном. Когда я уже садился в сани, директор гимназии, находившейся на Страстной площади, по телефону обратился ко мне с просьбой помочь, говоря, что у них было родительское совещание и что все родители в полной панике, не зная, как пробраться домой. Я ответил, что сейчас приеду, и приказал прямо ехать в гимназию, куда я и подъехал, окруженный драгунами. Расставив драгун цепью, я предложил всем родителям выйти на улицу под охраной драгун и идти скорее на Страстной бульвар, а оттуда по домам.
   Когда я приехал к генерал-губернатору (революционеры, увидав внушительную силу, куда-то попрятались, так что даже не стреляли), то застал у него начальника штаба округа барона Рауш фон Траубенберга, градоначальника барона Медема и управляющего канцелярией А. А. Воронина. Решено было созвать совещание из представителей всех ведомств, общественных и сословных учреждений, чтобы осведомить всех о принятых и принимаемых мерах. Начальник штаба и градоначальник уехали, а я еще остался, чтобы помочь составить список членов совещания. Все это время по телефону поступали донесения от градоначальника, начальников войсковых частей, занимавших разные районы города; донесения эти были все тревожного характера.
   Около 4 часов дня я попросил разрешения генерал-губернатора проехать домой проведать, что творится в губернии, просмотреть донесения, с тем чтобы вернуться к вечеру. Полагая, что теперь революционеры уже оттеснены со Страстной площади, я поехал в своей одиночке без эскорта, но доехав до площади, убедился, что переехать ее не могу -- перекрестный ружейный огонь не прекращался. Тогда я приказал повернуть, надеясь свернуть в переулок и окружным путем проехать к себе. Но как только я въехал в Козицкий переулок, то сразу увидал, что попал не туда -- на подъезде одного из домов развевался флаг Красного Креста и стояла группа в папахах (революционеры устраивали перевязочные пункты во многих улицах и переулках и для обозначения вешали флаги Красного Креста). Поворачивать было поздно, я приказал кучеру ехать полным ходом. Меня не узнали, и я проехал так быстро, что они и спохватиться не успели.
   Выехав на Дмитровку, я хотел повернуть налево, но увидел опять группу в папахах, тогда пришлось взять вправо -- меня заметили, но, очевидно, не узнали, так как послышались крики: "Офицер", и вслед за сим несколько человек, стреляя вдогонку, побежали за моими санями. Пули свистели, но ни одна не попала в меня. Доехав до Столешникова переулка, я повернул в Козьмодемьянский, тут уже стояла цепь полиции, и я благополучно вновь приехал в генерал-губернаторский дом, не имев возможности доехать до своего дома. Только вечером, уже около 10 часов я вернулся к себе, но не один, а в сопровождении взвода драгун. Так прошел для меня первый день московского восстания.
   На другой день генерал-губернатор командировал в мое распоряжение 15 драгун, которые все время беспорядков оставались у меня во дворе для охраны моего дома, сменяясь через сутки. Из числа этих драгун четверо меня всегда сопровождали при моих выездах, а выезжать приходилось ежедневно по нескольку раз; к генерал-губернатору я ездил все время беспорядков по два раза в день, кроме того, приходилось ездить еще и к градоначальнику, и в штаб округа, и в губернское правление, и в Кремль.
   Внутри дома мне пришлось изменить несколько порядок и переехать в комнаты, выходившие во двор, тем более что во многих окнах на улицу не было стекол, они были выбиты от сотрясения воздуха при пальбе из орудий и пострадали от шальных пуль. Эти комнаты ночью охранялись двумя внутренними часовыми, кроме того, стоял пост у ворот с подчаском на случай тревоги. От полиции в моем распоряжении был околоточный надзиратель и 6 чинов жандармского дивизиона, из них два конных для посылок.
   В течение всего 9 числа, первого дня восстания, в разных местах города происходили стычки демонстрантов и революционеров с войсками. Местами начались отдельные нападения на городовых и одиночных военных. Много демонстрантов было арестовано, среди них курсистки и студенты, некоторые с револьверами. У женщин находили револьверы за чулками.
   Первые выстрелы со стороны войск, как оказалось впоследствии, раздались в Москве на Страстной площади по толпе, избившей городового и сделавшей несколько выстрелов по проезжавшим драгунам, причем 2 драгуна, раненные, свалились с лошадей. Было столкновение и у Николаевского вокзала, где большая толпа революционеров пыталась захватить вокзал, чтобы прервать сообщение с Петербургом, но войска энергично рассеяли толпу. В эту же ночь произошло еще одно значительное столкновение на Тверской улице, против Триумфальных ворот, где боевая дружина, сняв провода электрического трамвая, устроила проволочное заграждение, чтобы казаки и драгунские патрули не могли свободно проезжать. Тут же были устроены баррикады из бочек, сорванных с домов вывесок, телеграфных столбов и т. д. При разгроме этих баррикад ночью было немало раненых, большинство увезено было дружинниками на извозчиках, одного извозчика, отказавшегося везти раненого, дружинники убили и завладели его лошадью.
   Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов особыми прокламациями объявил вооруженное восстание на 6 часов вечера 10 декабря, предписав даже извозчикам кончить работу к этому времени. Но вооруженные столкновения начались гораздо раньше этого срока, и 10 декабря восстание с утра уже было в полном разгаре. В этот день участились случаи нападений, разоружения и убийств отдельных чинов полиции и офицеров. На углу Тверской и Газетного переулка толпа напала на проходившего офицера и, сорвав с него погоны, когда тот выхватил револьвер, растерзала его. На Тверской, возле магазина Елисеева, был такой случай: какой-то юный субъект пристал к проходившему офицеру, требуя от него выдачи шашки. Офицер смутился, но в это время из парикмахерской Буланова выскочил какой-то полковник и спросил у пристававшего к офицеру, что ему нужно. Услыхав, что тот требует шашку, и заметив у него револьвер, полковник не долго думая выстрелил и наповал убил революционера. В этот же день по Малой Грузинской улице шел штабс-капитан 98 пехотного Лифляндского полка Горанский, эвакуированный с Дальнего Востока. Его настигли три дружинника и потребовали выдачи оружия, но штабс-капитан Горанский отказал, за что и был тут же убит.
   Число баррикад, несмотря на то, что некоторые из них разбирались чинами полиции, войсками и пожарными, все возрастало и возрастало. Первые баррикады -- у старых Триумфальных ворот, на Брестской улице, по Садовой от Тверской до Кудрина, по Пресне, по бульварам, в некоторых переулках, на Долгоруковской, где баррикады были особенно основательные, на Лесной, где баррикады строили из трамвайных вагонов, на Арбате и т. д. Были и такие баррикады, которые строились инженерами, эти действительно помогли революционерам, так как были построены фундаментально. В этот день уже вся Москва огласилась одиночными и групповыми выстрелами дружинников, которые большею частью стреляли из-за угла и тотчас разбегались.
   На Страстной площади стояли орудия и пулеметы, из этих орудий разбивали баррикады, строившиеся у Триумфальных ворот. Так как из некоторых домов дружинниками производились выстрелы в проходящие войска, то было отдано распоряжение обстреливать эти дома.
   В три с половиной часа удалось сбить баррикады у старых Триумфальных ворот, и войска очистили всю Тверскую улицу и обстреляв затем Садовую, продолжали разбирать баррикады. К 11 часам вечера все стихло. В этот день разграблен был оружейный магазин Торбека на Театральной площади, войскам удалось подоспеть вовремя и арестовать всех находившихся в магазине. Почта и телеграф продолжали работу, но за отсутствием электрического света ночью не принимали депеш.
   11 декабря вся жизнь в городе замерла. С утра вновь загрохотали орудийные выстрелы, главным образом по баррикадам, с целью их разрушить; трещали ружейные залпы и одиночные выстрелы. Драгуны и казаки, без отдыха находясь в седле, на морозе, конечно, были озлоблены. То и дело раздавалась стрельба по толпе, где бы она ни собиралась, при малейшем подозрении, что среди нее находятся дружинники. Последние же совершали партизанские нападения, выскакивали из-за угла и, постреляв, рассеивались и разбегались, желая этими вылазками утомить войска. Революционеры распускали слухи, что это все только начало, что генеральный бой будет тогда, когда из Орехово-Зуева прибудет 30 тысяч вооруженных рабочих, а от латышей прибудет артиллерия; они рассчитывали и что войска Московского гарнизона в решительную минуту перейдут на сторону мятежников, но войска, несмотря на свою малочисленность (половина была на Дальнем Востоке), остались верны правительству, перенося тяжелые условия с редким самоотвержением.
   В этот день произошло большое столкновение в Каретном ряду. Жандармы дивизиона, помещавшегося в казармах по Петровке, были посланы разобрать баррикады у театра "Эрмитаж", но их там окружили дружинники, потребовавшие, чтобы они им сдались. Жандармы ответили револьверными выстрелами. Произошло целое сражение, жандармы одержали верх, открыв сильный огонь, жертв было много.
   Одновременно в разных местах города войска обстреливали ряд домов, из окон которых стреляли по войскам: дом Обидиной на Петровке, меблированные комнаты "Централь" на Дмитровке, трактир "Волна" в Каретном ряду, дом Шугаева, из которого полурота Киевского полка была буквально засыпана пулями, дом Базыкина, откуда революционеры стреляли из английского пулемета. Форменное сражение было вновь у Николаевского вокзала, где упорство революционеров было особенно сильно, но все их усилия были опять разбиты.
   К вечеру после колоссальных усилий войскам удалось освободить баррикады на Садовой и Неглинной, но уже ночью новые баррикады выросли на их месте. Случаи убийств революционерами одиночных [чинов] войск и полиции участились, городовым приказано было снять форму, а в некоторых местах городовые стояли под охраной часовых. По всем улицам ходили патрули, на перекрестках, где стояли пропускные посты и прохожие подвергались обыску, горели костры.
   В 11 часов вечера по приказанию генерал-губернатора были выключены все телефоны, за исключением телефонов должностных лиц, согласно списку, утвержденному генерал-адъютантом Дубасовым. К 12-ти ночи стрельба стала утихать, с Сухаревой башни город стал освещаться огромным прожектором. Ночью были нападения на участки Бутырский, второй Рогожский и Хамовнический.
   По городу было расклеено следующее объявление московского генерал-губернатора от 11 декабря:
   "Упорство, с которым все еще поддерживается мятежническое движение, и тяжесть утомительной службы полиции и войск, непрерывно занятых подавлением этого движения, вынуждают меня принять на время следующие новые охранительные меры:
   1. 1. После шести часов вечера все находящиеся на улицах лица будут подвергаемы обыску, и в случае, если у них окажется оружие, при отсутствии установленного разрешения на ношение такового, такие лица будут задерживаемы и подвергаемы аресту или штрафам в порядке, установленном ранее объявленными постановлениями.
   2. Так как не только собирающиеся на улицах толпы, но и незначительные кучки всегда являются прикрытием для мятежников, стреляющих в полицию и войска, то обыватели предупреждаются, что против всяческой образовавшейся на улице кучки более трех человек полиции и войскам предписано употреблять оружие.
   3. Мятежники, между прочим, сформировали отряды для медицинской помощи своим раненым, именующие себя отрядами Красного Креста и присвоившие принадлежащие этому учреждению внешние отличия. Объявляется обывателям, что мятежникам, раненным в вооруженном столкновении с войсками, медицинская помощь будет оказываема наравне со всеми лицами, нуждающимися в этой помощи, учреждениями, находящимися в ведении законных властей; медицинские же отряды, действующие в соучастии с мятежом, будут везде задерживаемы и подвергаемы законному преследованию, а в случаях, когда они сами действуют оружием (такие случаи уже установлены) или смешиваются с мятежническою толпой, против которой вызваны полиция или войска, они будут обстреливаемы этими войсками.
   4. Напоминается обывателям, что за повреждение телеграфа и телеграфных столбов закон карает: лишением всех особенных прав и заключением в арестантские отделения или лишением всех прав состояния и ссылкой в каторжные работы; в некоторых же важнейших случаях даже и смертною казнью. Поэтому лица, захваченные при указанных повредительствах на месте преступления, будут предаваемы суду; но при затруднительности, а часто и невозможности задержания таких преступников полиции и войскам приказано прекращать всякие покушения на телеграф выстрелами.
   II. В дополнение уже опубликованных в столице обязательных постановлений объявляю, что ввиду все продолжающихся случаев стрельбы по чинам полиции и войскам из засад, а также под прикрытием темноты мною впредь до отмены постановлено:
   1) В местах, где прекращено освещение, с наступлением темноты воспрещается открывать форточки или окна, обращенные на улицы; а стекла таких окон должны быть завешены.
   2) Воспрещается всем, кроме лиц должностных, исполняющих свои служебные обязанности, выходить на улицу от 9 часов вечера до 7 часов утра.
   Настоящие обязательные постановления издаются на основании Правил о положении чрезвычайной охраны, распространяются на г. Москву, вступают в силу сего числа, а виновные в их нарушении подвергаются в административном порядке заключению в тюрьме или крепости на 3 месяца или аресту на тот же срок, или денежному штрафу до 3.000 руб.".
   12 декабря утром было сравнительно спокойно, в центре царила тишина, бой перешел на окраины. Относительное спокойствие в центре позволило торговцам на некоторое время открыть свои магазины и лавки, пока одиночные выстрелы не возобновились и заставили вновь всех спрятаться. Часть Тверской возле дома генерал-губернатора была окружена нарядами и воинскими патрулями -- тут никого не пропускали, также и в Китай-город, и Кремль.
   В этот день на жизнь градоначальника барона Медема, находившегося на улице у своего дома, покушался какой-то субъект с повязкой Красного Креста на руке. Но он не успел даже произвести выстрел, как был арестован с сопровождавшей его женщиной.
   С 4 часов дня город погрузился в темноту, так как хотя газовый завод и работал, но фонарщики перестали зажигать фонари, кроме того, многие фонари пошли на устройство баррикад. Город освещался прожекторами. Весь день по городу сновали кареты, полицейские и больничные, собиравшие раненых и трупы, больницы все переполнились.
   Новое объявление генерал-губернатора, гласившее, чтобы ворота и двери домов и дворов были бы закрыты, причем ответственность за это, а также и обязанность следить, чтобы в домах не хранилось оружие и взрывчатые вещества, возлагалась на домовладельцев и управляющих под страхом секвестра имущества, возымело действие -- домовладельцы уже без войск, собственными силами стали разбирать баррикады и ставить ворота на свои места, а три дня назад эти же домовладельцы, управляющие домами и другие из трусости и малодушия, быть может, сами помогали революционерам и тащили сами свои ворота на баррикады. В этот день стали функционировать отряды добровольной милиции, действовавшей под руководством полицейских офицеров.
   На заседании, бывшем у генерал-губернатора в первый же день начала восстания, князь Щербатов предложил, ввиду малочисленности полиции и войск, организовать из добровольцев "Союза русских людей" 45 особую милицию в помощь полиции, на что Ф. В. Дубасов выразил согласие, но с тем условием, чтобы эта добровольческая полиция была набираема исключительно из лиц с хорошей рекомендацией и чтобы она действовала отнюдь не самостоятельно, а была раздроблена по участкам и всецело подчинена приставам. Это не особенно понравилось добровольцам, так как они хотели быть самостоятельными, и потому на этот призыв откликнулось сравнительно очень небольшое количество добровольцев, да и просуществовали эти отряды недолго.
   Вечером на Пятницкой улице революционеры засели в типографии Сытина, были осаждены войсками, но отказались сдаться. Осада кончилась пожаром, истребившим всю типографию дотла; так и не удалось узнать, кто поджег, сами ли дружинники, чтобы во время суматохи легче спастись, или драгуны.
   Одновременно приехавшими по Казанской дороге революционными дружинами в числе нескольких сот была сделана новая попытка овладеть Николаевским вокзалом. Часть их засела в потребительской лавке против вокзала и стала оттуда обстреливать стоявшие у вокзала войска, которые в свою очередь ответили артиллерийским огнем и разрушили лавку со всем ее содержимым. Дружинники, потеряв многих убитыми и ранеными, отступили на Казанскую дорогу, которая в то время была всецело в их власти. [...]
   13 декабря утром было тихо, не слышно было даже ружейных выстрелов, но с полудня вновь раздались орудийные и ружейные выстрелы. Ввиду того, что револьверы оказались плохим средством защиты для городовых, большинство их снабдили берданками, а оставшихся при револьверах приказано было переодеть в штатское платье.
   Передвижение по улицам по-прежнему сопряжено было с большой опасностью. В этот день меня обстреливали два раза, когда я выезжал из ворот своего дома, чтоб ехать к генерал-губернатору: какой-то субъект, вооруженный маузером, палил при моем выезде из слухового окна дома Шаблыкина, а из-за витрины с фотографиями стреляли другие. Драгуны, выскочив на выстрелы, тотчас на них ответили, а затем бросились к витрине и на чердак, но дружинников, конечно, и след простыл. После этого случая при всех моих выездах драгуны осматривали окружающую местность и выходили, держа наизготовку ружья, в разных направлениях, пока я проезжал через ворота. На Страстной площади в меня стрелял тоже кто-то из форточки 7-й гимназии. К счастью, ни одна пуля не попала в сопровождавших меня драгун, ни в кучера.
   В этот же день на Тверской, недалеко от дома губернатора, революционеры открыли стрельбу из засады по проезжавшему военному обозу. Драгуны из моего дома и войска, сопровождавшие обоз, ответили дружинникам залпами. Сильно пострадала в этот день от выстрелов аптека Рубановского на углу Живодерки. Число жертву зарегистрированных по 13 число, было около 50 убитых и 359 раненых, из коих 30 умерло в больницах. К вечеру началась ожесточенная канонада у Прохоровской мануфактуры, где рабочие, хорошо вооруженные, повели партизанскую войну с городовыми, околоточными и небольшими патрулями войск.
   Все эти дни генерал-адъютант Дубасов, сознавая, что если восстание продлится еще несколько дней, то малочисленный московский гарнизон будет прямо не в силах продолжать дальнейшую борьбу, и может произойти катастрофа, вел усиленные переговоры; по телефону с Петербургом о командировании свежих войск на помощь. В Петербурге не особенно сочувственно отнеслись к этому и потому медлили. Было только сделано распоряжение военный министром о командировании в Москву из Царства Польского, Ладожского пехотного полка. Но прибытие этого полка запоздало, так как революционеры, еще далеко от Москвы, спустили с рельс несколько вагонов поезда, в котором находился один из эшелонов полка. После долгих переговоров и настояний Петербург смилостивился, и в Москву был командирован Лейб-гвардии Семеновский полк и батарея конной артиллерии с прикрытием полуэскадрона Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка. 14 декабря сразу с двух сторон прибыли подкрепления: из Варшавы -- Ладожский полк, из Петербурга -- Семеновский с артиллерией. Генерал-губернатор вздохнул свободно.
   В центре города в это время стало значительно спокойнее открылись лавки, торгующие съестными припасами, на улицах стали появляться любопытные. Но артиллерийская стрельба, к которой обыватели уже несколько привыкли, не прекращалась; из орудий обстреливались некоторые дома в Миуссах, откуда стреляли по войскам, тут же на Лесной расстреливали баррикады около Бутырской тюрьмы.
   Бутырская тюрьма в это время была совершенно изолирована, так как телефонное сообщение было прервано, восстановить его не было возможности, и я ничего не знал, что там происходит. С другими тюрьмами сношение инспекции не прекращалось, и я о них не тревожился. Бутырская же предоставлена была сама себе, правда, конвойная команда, помещавшаяся рядом, приняла на себя охрану как тюрьмы, так и больницы, но это меня не удовлетворяло. Чтобы проникнуть туда и получить сведения, я просил вице-губернатора пройти в тюрьму, пользуясь тем, что его обыватели не знают и примут его за частное лицо, и потому, может быть, ему удастся умело пройти через баррикады. Он мне тотчас ответил, что сейчас отправится, но приехав домой, позвонил мне и сказал, что ему очень нездоровится. Я понял, что жена его не пускает, и обратился тогда в тюремную инспекцию. Помощник тюремного инспектора Козлов вызвался пройти и доложить мне о результатах. Ему удалось пройти через три баррикады, раз его остановили дружинники, но благодаря его находчивости благополучно пропустили.
   Оказалось, что тюрьме пришлось выдержать несколько наступлений революционеров, и только благодаря умелым энергичным действиям конвойной команды под руководством опытного начальника тюрьмы генерал-майора Мецнера тюрьма устояла. Начальник тюрьмы просил прислать провизии и для конвойной команды патронов. Я доложил об этом генерал-губернатору, который и приказал сбить баррикады вокруг тюрьмы и отправить под прикрытием двух рот Таврического полка съестные припасы для тюрьмы и патроны для конвойной команды.
   Между тем случаи убийств одиночных солдат и городовых все увеличивались, в этот день в разных частях города было убито до 20 городовых. Общее же число убитых и раненых с обеих сторон насчитывалось уже до 1000. Эти дни стал замечаться отлив народа из столицы, по шоссейным дорогам в разных направлениях от заставы можно было видеть целые толпы -- это крестьяне, рабочие и извозчики разъезжались по деревням.
   Войска постепенно овладевали находившимися в распоряжении революционеров ближайшими железнодорожными станциями к Москве. Среди рабочих некоторых районов началось движение в пользу прекращения забастовки, нужда давала себя знать. С этого дня строго стало соблюдаться распоряжение генерал-губернатора, по которому движение по улицам, за исключением служебной надобности, разрешалось только до 9 часов вечера, а между 6 и 9 часами все подвергались обыску.
   Частные абоненты городской телефонной сети по-прежнему оставались выключенными по распоряжению Дубасова, также и телеграф предоставлен был только правительственным учреждениям. Отсутствие газет особенно остро дало себя чувствовать, так что когда в этот день появились петербургские газеты, то они раскупались нарасхват, а на Николаевском вокзале произошло даже столкновение между газетчиками, желавшими воспрепятствовать продаже прибывших газет оптовым торговцам.
   Доставка крестьянами в столицу продуктов и припасов почти остановилась, так как на окраинах нападали оборванцы и отнимали припасы.
   Поздно вечером получено было донесение об ужасном по обстановке случае революционного суда над А. И. Войлошниковым -- начальником сыскной полиции. В 6 часов вечера в квартиру Войлошникова в Волковом переулке на Пресне явилось 6 вооруженных маузерами дружинников и под угрозой выломать дверь потребовали, чтобы ее открыли. Направив револьверы на Войлошникова и окружавших его жену и трех малолетних детей, дружинники запретили им двигаться. Был прочитан смертный приговор о расстрелянии, и ему предложено было проститься с родными. Напрасны были мольбы и слезы семьи, Войлошникова вывели на улицу и расстреляли. А. И. Войлошников был очень честный и можно сказать гуманный, благородный человек.
   Такие же приговоры объявлены были и многим другим чинам полиции, агентам сыскной полиции, приставам, околоточным (Сахаров) и др. Иногда эти приговоры не приводились в исполнение, заменялись арестом, некоторых же выпускали под честное слово.
   15 декабря в центре столицы все было спокойно. Количество прибывших войск позволило усилить число и состав патрулей, партизанская война продолжалась больше на окраинах. Число убитых городовых возрастало, в одной Сретенской части было убито 17 городовых. Произведено было много арестов, в доме Толмачева на Тверской улице удалось захватить 10 человек революционеров с адскими машинами, бомбами и важными документами и также переписку, скомпрометировавшую многих видных москвичей.
   В течение дня постепенно разбирались оставшиеся баррикады в районе Садового кольца, работа шла успешно, так как противодействия со стороны дружинников и стрельбы не было. Многие магазины в этом районе открылись.
   Ввиду многочисленных арестов были попытки освобождения арестованных нападением на участки, разгромлены были участки Тверской, Арбатский и один из Сущевских.
   Под Москвой, у станции Перово, войска задержали 2 вагона, груженных оружием -- 3000 винтовок, препровождавшихся из-за границы не без участия германского правительства. Впоследствии в лесу близ Кускова, уже год спустя, найдено было несколько металлических ящиков, зарытых в земле, заграничной укупорки, заполненных совершенно новыми германскими винтовками Маузера и винчестерами. Я их взял к себе и устроил в зале губернаторского дома четыре пирамиды, на которые и поместил эти "трофеи" печального времени с соответствующей надписью. Все, кто бывали у меня, всегда обращали внимание на эти пирамиды с ружьями, стоявшие в зале, они не укрылись от взоров и принцессы Ирины Прусской, супруги младшего брата императора Вильгельма принца Генриха, а также и великого герцога Макленбург-Стрелицкого и принца Генриха Баварского, в разное время удостоивших меня своим посещением.
   16 декабря жизнь столицы, за исключением Пресни, куда отступали революционеры, мало-помалу начала приходить в нормальную колею, открылись магазины, баррикады продолжали разбираться пожарными, которые лихорадочно работали с помощью жителей. Все вокзалы были заняты войсками, и по линиям железной дороги направлены воинские отряды для возобновления железнодорожного движения, особенно сильный отряд был направлен по Казанской дороге, где боевая дружина была полным хозяином и упорно держалась. Пресня же продолжала быть окруженной баррикадами, в ней сосредоточились отступавшие мятежники и находился главный штаб революционеров. Все они, как оказалось впоследствии, были вооружены германскими винтовками Маузера и занимали укрепленные позиции.
   А электрическая станция тем временем заработала, и в 3 часа дня все квартиры осветились электричеством -- обыватели радостно вздохнули. [...]
   Посмотрим теперь, что происходило в эти дни в городской думе, пока генерал-губернатор напрягал все свои силы, чтобы вернуть Москву в русло мирной спокойной жизни. Заседания думы происходили с 13 по 16 декабря ежедневно. В первом заседании 13-го гласные были сильно возбуждены, были прочитаны два заявления очень тревожного характера и написанные в довольно резкой форме, одно от гласного В. В. Пржевальского, другое от Конституционно-демократической партии. Суть заявлений одна и та же: говорится о расстреливании мирных жителей, отрядов Красного Креста и ничего о восстании, как будто войска и полиция сами начали междоусобицу. Оба заявления призывают думу обсудить "невыносимо тягостное положение города". По этому поводу возникли весьма острые прения и дебаты, все гласные разделились на два лагеря, одни защищали действия генерал-губернатора, другие порицали. Председатель, городской голова Н. И. Гучков, очень умело и умно примирял расходившиеся страсти.
   Некоторые гласные говорили удивительные вещи, как, например, А. И. Геннерт, который находил, что "действия революционеров едва ли могут быть остановлены, так как они ведут борьбу из-за идеи", а В. В. Пржевальский, говоря, что "войска при подавлении восстания часто стреляют без надобности", находил, что "расстреливание артиллерией имеет последствием то, что мятежники мнят о себе слишком много" и что "баррикады -- это декорация, которую администрация почему-то дает устраивать, не принимая мер противодействия". В другой же своей речи В. В. Пржевальский, отрицая, что Москва переживает восстание, сказал: "Я не боюсь торжества "его величества пролетариата", в России пролетариат никогда не будет торжествовать над массой народа. В России пролетариата мало, т. е. тех, кто живет личным трудом, вся масса -- собственники. У нас 100 000 000 собственников, и говорить, что пролетариат может торжествовать, -- нельзя".
   Большие дебаты были по поводу слухов об обстрелах и арестах отрядов с повязками Красного Креста. В заседании 14 декабря городской голова доложил о своем разговоре по сему поводу с генерал-губернатором, который заявил, что он может отдать распоряжение о неприкосновенности лиц, носящих повязки Красного Креста, только в том случае, если они будут иметь пропуска и удостоверения от городского головы или городского управления, так как с Красным Крестом было слишком много злоупотребление со стороны революционеров, как то: два лица, снабженные повязкой Красного Креста, подошли к градоначальнику на расстояние 10 шагов и, вынув револьверы, хотели стрелять, но были обезоружены и арестованы. Затем на Арбате из редакции "Гриф", где висел, флаг Красного Креста, обстреливали войска, и таких случаев было много. Предложенный генерал-губернатором порядок и был принят думой, которая и сделала по сему поводу соответствующее распоряжение.
   Гласные Н. М. Кишкин и В. В. Пржевальский требовали учреждения милиции, причем первый позволил себе предложить предъявить генерал-губернатору совершенно неуместные требования: 1. Чтобы был немедленно образован Совет, выбранный городской думой, без совета которого генерал-губернатор не принимал бы никаких мер. 2. Устроить из жителей города милицию, руководимую комитетом, выбранным думой. 3. Разрешить всем жителям подавать помощь раненым и иметь повязки Красного Креста, и чтобы они были неприкосновенны и т. д. Но эти требования H. M. Кишкина так и остались в воздухе, гласные его не поддержали. С. А. Левицкий тоже подал неуместное заявление, говоря, что для прекращения восстания надо "возложить на правительство ответственность за жертвы в московском вооруженном столкновении и созвать Учредительное собрание".
   А. И. Гучков указывал, что положение гораздо опаснее, чем думают гласные В. В. Пржевальский, Н. Н. Щепкин и М. В. Челноков, и обратил внимание гласных на то, что городское управление собственными руками гласных явилось "цитаделью революции", что "во главе революции идут служащие города" и потому, "если бы полиция перешла в наши руки, -- говорит Гучков, -- то во главе ее стал бы генерал-майор Аверьянов, и, вероятно, он и был бы обер-полицеймейстером, а как ни плох нынешний градоначальник, все же он его предпочитает Аверьянову". Далее Гучков предлагал отвергнуть все резолюции, так как считает, что "городское управление все равно при настоящих условиях справиться ни с чем не сможет, и не диктовать ему поэтому надо условия, а помогать". Такой вывод, сделанный Гучковым, вызвал в публике большие аплодисменты.
   В заседании 15 октября {Так в тексте. Правильно: 15 декабря.} отличался, если так можно выразиться, М. В. Челноков. Шли дебаты о воззвании к населению. Он говорил против воззвания, основываясь на том, что "население и так совершенно спокойно", и при этом прибавил: "Вы обращаетесь к населению с просьбой прекратить кровопролитие, но население участвует только в том, что его кровь проливают, революционеров у нас мало".
   В последнем заседании, 16 декабря, городским головой были доложены результаты заседания, бывшего накануне у генерал-губернатора, в котором принимали участие и представители думы. Этот доклад, по-видимому, удовлетворил гласных, так как он разъяснил все бывшие недоразумения и осветил с правильной точки зрения все распоряжения генерал-губернатора, только один H. M. Кишкин не мог успокоиться и протестовал, но поддержки не встретил.
   С этого дня у генерал-губернатора постоянно происходили совещания, на которых докладывались все принятые меры, выслушивались мнения представителей общественных учреждений, а также и доклады губернатора и градоначальника, после чего давались соответствующие директивы.
   Председатель губернской земской управы Ф. А. Головин относился к совещаниям, по-видимому, не особенно сочувственно, так как на первом же заседании предложил генерал-губернатору вопрос: как понимать приглашения на эти совещания, являются ли члены ответственными за все меры, принимаемые для усмирения восставших, или же их только приглашают, чтобы они были в курсе дел. На это генерал-губернатор его успокоил, сказав, что члены совещания ни за какие действия, безусловно, не будут нести ответственности, что приглашает он их, чтобы выслушать мнения каждого и узнать, что происходит в подведомственном члену совещания учреждении, и чтобы на основании этих данных иметь возможность обсудить, как прийти на помощь, если в таковой учреждение нуждается. "Поэтому, -- прибавил Ф. В. Дубасов, -- вы можете быть покойны, никто от вас ответа не потребует, за все неудачи я беру ответственность всецело только на себя, успех же, конечно, я разделю со всеми членами совещания, так как считаю, что каждый присутствующий и высказывающий свое мнение тем самым приносит пользу, помогая мне ориентироваться".
   К 17 декабря, как я говорил выше, остались только два района, занятых революционными дружинами: 1) Московско-Казанская ж. д. от Москвы до Коломны, тот участок, который служил подвозом боевых дружин из окрестностей, и г) Пресня с фабриками Прохорова и Шмидта, где формировались главные боевые кадры мятежников. В эти районы и направлены были войска вечером 16 числа. Для восстановления движения по Московско-Казанской ж. д. и освобождения ее от мятежных элементов было отправлено 6 рот Лейб-гвардии Семеновского полка, 2 орудия Лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады и 2 пулемета 5-й Туркестанской пулеметной роты под командой полковника Римана. Цель и назначение отряда, согласно приказу командира Лейб-гвардии Семеновского полка флигель-адъютанта Мина, были: "захватить постепенно станции Перово, Люберцы и Коломну, уничтожить боевые дружины и восстановить железнодорожное движение".
   Экспедиция эта выполнила задание к 20 декабря, когда весь участок был освобожден от мятежников, водворены законные агенты, восстановлена правильная их служба и открыто правильное железнодорожное движение по расписанию. Полковник Риман выполнил данную ему задачу, но, насколько мне кажется, жестокость его приемов не вполне оправдывалась положением дела. Он расстрелял, насколько мне память не изменяет, 63 человека, причем нескольких собственноручно, что, конечно, было не нужно. Сделал он это очевидно, считая своим долгом показать пример своим подчиненным, но пример, не вызывавшийся обстоятельствами. Мне кажется, что ему следовало назначить военно-полевой суд -- это было бы все-таки известное правосудие, и тогда нареканий не могло бы быть. Но Риман был человеком, понимавшим приказ в буквальном смысле, а в приказе было написано "арестованных не иметь и действовать беспощадно". Но, конечно, это надо было понимать -- в случае сопротивления, а экспедиция Римана сразу навела панику на революционные дружины, и потому сопротивления уже не было. Эта экспедиция Римана и оставила поэтому какой-то неприятный осадок, какую-то черную страницу на общем фоне усмирения мятежа.
   Для выполнения второй задачи -- освобождения Пресни и засевших там боевых дружин -- направлены были 10 рот Лейб-гвардии Семеновского полка, Ладожский пехотный полк, артиллерия и конно-гренадеры. Рано утром в 5 часов означенные войсковые части двинулись к Пресне под общей командой флигель-адъютанта полковника Мина. Артиллерия занимала позицию у Ваганькова кладбища, у Москвы-реки и у Зоологического сада. В задачу входило намерение выбить из частных домов мятежников и, заставив их сосредоточиться в каком-нибудь одном пункте, забрать их всех вместе.
   Как только войска вступили в район Пресни, тотчас из домов -- окон, чердаков и крыш раздались выстрелы. Семеновцы и ладожцы, не перестроившись еще в боевой порядок, были застигнуты врасплох и сразу понесли потери. Мосты Пресненский и Горбатый были забаррикадированы, и их пришлось брать штурмом, при этом был убит фельдфебель роты его величества Основин и несколько нижних чинов. Особенно сильному обстрелу подверглись семеновцы из дома Купчинской, который тоже пришлось брать штурмом. Войска продвигались по Пресне, встречая сильное сопротивление, и приходилось брать один дом за другим.
   Главный контингент революционеров засел на фабрике Шмидта, где и помещался склад боевых снарядов всех дружин, вещевой склад и главная их касса. Фабрику бомбардировали, и она вся погибла под развалинами. Сам Шмидт был арестован в доме Плевако на Новинском бульваре во время происходившего там совещания присяжных поверенных. Кроме фабрики Шмидта пришлось предать огню и несколько других домов, из которых мятежники открывали огонь по войскам. К вечеру широкое огненное зарево от пылающих домов на Пресне освещало весь город. В ночь на 18 декабря часть рабочих Прохоровской мануфактуры пришли к начальнику отряда флигель-адъютанту полковнику Мину с ходатайством не стрелять по жилым помещениям этой мануфактуры, чтобы дать возможность женщинам и детям оставить помещения. Поэтому все военные действия были прекращены на все 18 число.
   Впоследствии выяснилось, что просьба о женщинах и детях была только предлогом для прекращения стрельбы, так как этим воспользовались боевые дружины и бежали на новый сборный пункт, устроенный ими на сахарном заводе в полутора верстах от Прохоровской фабрики. Войскам пришлось брать и этот завод, что и было приведено в исполнение 19 декабря, когда свыше 450 рабочих сдали огнестрельное и холодное оружие. Таким образом, Пресня -- последний оплот революционеров -- была ликвидирована. Раненых чинов полиции и офицеров было 17, нижних чинов 49. У забастовщиков 42 убито и 131 ранено.
   Не могу не упомянуть о весьма прискорбном случае, имевшем место 17 декабря на Пресне, когда в своей квартире был убит доктор В. В. Воробьев приставом 2 участка Тверской части ротмистром Ермоловым. В 12 часов дня Воробьева позвали к раненому в один из домов на противоположной стороне улицы, он пошел, сделал перевязку; потом его позвали к другому раненому. Когда он переходил улицу и шел к своему дому, то в него начали стрелять, он поднял руки в доказательство того, что он безоружен, и благополучно вернулся домой. Едва он успел войти к себе, как на парадной послышался звонок и к нему вошел полицейский офицер с шестью солдатами. Ротмистр Ермолов обратился к нему с вопросом: "У вас Красный Крест?", так как на подъезде висел флаг Красного Креста. "Нет", -- ответил доктор. "Вы сочувствуете революционерам?" -- "Я не сочувствую им, но моя обязанность как врача подавать помощь всем, кто в ней нуждается". -- "У вас есть оружие?" -- "У меня есть револьвер, но я имею разрешение градоначальника". При этом доктор повернулся, пристав же Ермолов вдруг вынул револьвер и выстрелил Воробьеву в затылок. Случай ужасающиий, объяснить его можно только страшным мозговым и физическим переутомлением Ермолова, который буквально не знал отдыха ни днем, ни ночью с самого начала восстания. Это был очень хороший пристав, и зверских наклонностей у него не было, в участке он пользовался симпатиями обывателей, заступался всегда за меньшую братию. Ермолов был предан суду и приговорен к лишению дворянства, чинов, орденов с отдачей в исправительное арестантское отделение на 4 года, а вдове доктора Воробьева суд обязал Ермолова уплачивать по 75 руб. в месяц, а дочери до совершеннолетия по 50 руб. Впоследствии Государь помиловал Ермолова.
   19 декабря была еще маленькая вспышка -- с 3 часов утра началась стрельба со стороны вдовьего дома по расположенным во дворе Пресненского полицейского дома войскам. Дружинники были выбиты из вдовьего дома, причем убито было четыре дружинника, а нижних чинов и полицейских ранено 7 человек.
   Этой вспышкой вооруженное восстание кончилось, и к 31 декабря жизнь на Пресне, так же как и во всем городе, стала входить в колею. В этот день по высочайшему повелению приезжал генерал-адъютант барон Мейендорф благодарить от имени его величества войска за доблестные действия по усмирению мятежников. Вслед за сим генерал-губернатор обратился к жителям с объявлениями. [...]
   В районе Московской губернии за все это время беспорядков в Москве было сравнительно спокойно, даже почти все фабрики работали, только в некоторых уездах были нервно настроены, как, например, в г. Богородске, в Мытищах. Своевременными арестами, а также недопущением в г. Богородск поезда с боевыми дружинами, которые были захвачены благодаря дружному содействию населения, удалось предотвратить боевые столкновения. Особенно долго бастовала фабрика Лямина у станции Яхрома Савеловской ж. д., и хотя там было совершенно тихо, но забастовка упорно держалась даже после того, как в Москве восстание кончилось и жизнь вошла в колею. Ходили слухи, что агитаторы не позволяют встать на работу, терроризируют рабочих и угрожают испортить машины и даже сжечь фабрику, если рабочие начнут работать. Поэтому я решил принять необходимые меры и послать вооруженную силу, дабы парализовать влияние агитаторов. С разрешения генерал-губернатора был отправлен батальон Лейб-гвардии Семеновского полка под командой полковника Римана, вернувшегося из экспедиции на Казанскую ж. д.
   Когда я узнал, что командируется полковник Риман, то я, опасаясь, как бы он не переборщил и не повторилось бы то, что было на Казанской ж. д., дал ему строжайшую инструкцию отнюдь не применять оружие, так как Ляминская фабрика известна была своей патриархальностью, и я не допускал мысли, чтобы рабочие оказали какое-либо противодействие. Я приказал только доставить мне в Москву трех главарей, которые были известны и которые держали всю фабрику в терроре. Как я и ожидал, появление внушительной силы подействовало, и мирные рабочие в тот же день встали на работу, чувствуя поддержку. Фабрика была окружена, и рабочие выдали своих главарей, которые и были доставлены в Москву.
   С возвращением отряда этого в Москву город и губерния вернулись к мирной жизни. Но так как под влиянием Крестьянского союза среди сельского населения не прекращалась агитация, то я решил обратиться к населению с следующим предупреждением:
   "1. Московская губерния находится ныне на положении чрезвычайной охраны, т. е. местная административная власть усилена чрезвычайно и увеличена намного ответственность населения за неисполнение обязательных распоряжений этой власти; могут быть назначены в административном порядке: арест, заключение в крепости, в тюрьме до 3 месяцев, денежный штраф до 3 тысяч руб.; может быть арестовано имущество виновных; в некоторых случаях виновные предаются военному суду и прочее, как подробно указано в законе "Положение о мерах к охранению государственного порядка", в Уставе о предупреждении и пресечении преступлений, изд. 1890 г., и в именном высочайшем указе Правительствующему Сенату 29 ноября 1905 г.
   2. Все толки о возможности отобрания крестьянами в свою пользу чужих земельных и лесных угодий или о каком-то разделе земель совершенно неуместны и бесцельны, потому что всякая собственность в Российской империи, как и во всех государствах, неприкосновенна. Поэтому крестьяне не имеют ни малейшего права завладевать насильно чужой землей или лесом, останавливать рубку или вывозку леса, самовольно рубить лес, препятствовать работам в имениях, касаться владельческих усадеб и тому подобное. Если крестьяне имеют спор с землевладельцем о земле, то могут обратиться в суд, а отнюдь не завладевать самовольно такой землей. Предупреждаю, что правительство не остановится ни перед чем для прекращения подобных противозаконных насильственных действий и в отношении виновных будут приняты самые суровые меры и даже может последовать высылка на места военной силы для подавления беспорядков.
   3. Так как крестьяне подобным образом действуют, очевидно, по наущению членов самозванного Крестьянского союза или других революционных агитаторов, научавших крестьян на так называемых "митингах" идти против законной власти, то крестьяне должны знать, что все деятельные члены Крестьянского союза и агитаторы правительством арестуются, а "митинги" и все сборища обязательным постановлением московского генерал-губернатора ныне воспрещены.
   4. Те противозаконные приговоры или постановления, которые были подписаны крестьянами по предложениям членов Крестьянского союза или других революционных агитаторов, недействительны, и лица, подписавшие их, могут быть привлечены к уголовной ответственности, если не уничтожат эти противозаконные приговоры и постановления.
   5. Крестьяне тех селений, которые позволяют себе отказываться от платежа окладных казенных, земских, продовольственных и других законных сборов, должны знать, что главнейшая обязанность каждого подданного государства -- уплачивать существующие повинности; в случае соглашения крестьян не платить повинности; такие крестьяне подлежат уголовному наказанию по 273 статье Уложения о наказаниях, изд. 1885 г. (т. е. заключению в тюрьму до 1 года и 4 месяцев, а зачинщики и подговорщики -- заключению в тюрьму до 2 лет, с лишением некоторых особенных прав и преимуществ и имущественной ответственности).
   6. Свои нужды крестьяне могут излагать в приговорах сходов, законно составленных; такие приговоры подлежат представлению через местного земского начальника, и я всегда окажу полное содействие к удовлетворению правильных ходатайств крестьян.
   7. О выборах в Государственную Думу крестьяне могут прочитать в изданных на этот предмет законах и правилах и убедиться, что интересы крестьян в Государственной Думе достаточно обеспечены; поэтому крестьяне должны спокойно приступить к выборам на волостных сходах, когда об этом поступит мое распоряжение.
   Предупреждая о вышеизложенном, прошу сельское население Московской губернии обратить самое серьезное внимание на мое объявление. Я надеюсь на благоразумие большинства населения, которое с своей стороны, конечно, приложит все усилия к тому, чтобы не заставить меня прибегнуть к крайним мерам".
   Тотчас по прекращении мятежа генерал-губернатор Дубасов в своем донесении Государю императору просил, как я уже говорил выше, поставить крест и судить всех общим порядком, а затем он же обратился к Государю с ходатайством об отпуске необходимых средств для оказания помощи жертвам восстания, на что последовало высочайшее повеление -- отпустить 100.000 руб., которые и были ассигнованы. [...]
   Приступив к работе по оказанию помощи населению, я как председатель комиссии обратился к населению с нижеследующим объявлением: "Его императорскому величеству Государю императору -- вследствие ходатайства господина московского генерал-губернатора -- благоугодно было повелеть отпустить в распоряжение генерал-губернатора 100.000 руб. для выдачи пособий неимущему населению Москвы, невинно пострадавшему при устранении происходивших беспорядков, и кроме сего для той же цели поступили и продолжают поступать пожертвования от учреждений и частных лиц. Распределение пособий между пострадавшими жителями г. Москвы возложено на состоящую под моим председательством комиссию. Ввиду сего неимущие жители столицы, невинно пострадавшие при восстановлении порядка и нуждающиеся в помощи, могут обращаться ко мне (Тверская, губернаторский дом) с письменными или словесными заявлениями ежедневно от 10 часов утра до 2 часов дня. Вместе с тем покорнейше прошу всех имеющих сведения о пострадавших и нуждающихся в пособии не отказать сообщить мне об этих лицах с указанием их места жительства. Исправляющий должность московского губернатора флигель-адъютант Джунковский".
   Пожертвования полились щедрой рекой, и все, что можно было сделать для облегчения пострадавших, благодаря инициативе Ф. В. Дубасова было сделано. Следующим распоряжением генерал-губернатора было обращено внимание на положение арестованных. Так как несомненно полиции и войскам при арестах в такое время было трудно разобраться и невольно могли произойти ошибки и недоразумения, то Дубасов счел своим долгом приказать немедленно приступить к разбору дел всех, без исключения, арестованных, чтобы поскорее выделить невинно арестованных и освободить их, что видно из следующего объявления:

"ОТ МОСКОВСКОГО ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА"

  
   В видах облегчения родственникам получения сведений о заключенных по "Положению об усиленной охране" в московских губернской и пересыльной тюрьмах и полицейских арестных домах мною установлено, что таковые сведения будут даваться ежедневно, не исключая воскресных и праздничных дней, московским градоначальником от 2 до 3 часов дня и исправляющим должность московского губернатора от 10 до 11 часов утра, куда желающим и надлежит обращаться к дежурному члену наблюдательной комиссии московских мест заключения или лицу, уполномоченному на прием этих заявлений градоначальником и исправляющим должность губернатора. Независимо от сего предложено означенным наблюдательным комиссиям наблюсти за законным и правильным содержанием означенных лиц в местах их заключения, для чего они должны и могут посещать тюрьмы и арестные дома.
   Что же касается до разрешения свиданий, то таковые на основании 42 статьи Положения о содержании политических арестантов могут быть разрешаемы родственникам (супругам, родителям, родным братьям и сестрам) градоначальником или исправляющим должность губернатора, по принадлежности, в зависимости от того, за кем числятся арестованные. При этом свидания будут производиться два раза в неделю, в дни и часы, установленные начальниками мест заключения".
  
   На основании сего объявления я просил существовавшую при Московском тюремном благотворительном комитете наблюдательную комиссию московских мест заключения распределить между членами комиссии работу по тюрьмам, а также и у меня во время приема. Из тюремной инспекции я затребовал списки всех арестованных с указанием, когда, где, кто арестован, по какой причине и за кем числится, так что все сведения находились под рукой, и дежурный член комиссии мог сразу каждому просителю дать соответствующую справку. В помощь дежурному члену комиссии были назначены еще по два из состоявших при мне чиновников особых поручений.
   С раннего утра моя приемная наполнялась народом за справками и за получением разрешений на свидания. Каждый получал просимое в тот же день. Конечно, выдача этих справок и прием посетителей не ограничивались 10 и 11 часами утра, справки выдавали всем, кто только приходил до 11 часов утра, прием затягивался ежедневно до 3_4 часов дня.
   Для облегчения подачи медицинской помощи населению генерал-губернатор 23 декабря отдал следующее распоряжение:
   "Ввиду того, что изданное мною 22 сего декабря обязательное постановление, воспрещающее выход на улицу от 12 часов ночи до 7 часов утра, затрудняет подачу в эти часы медицинской и акушерской помощи, а также получение ночью лекарств, иногда крайне необходимых для больных, я признал возможным предоставить московскому градоначальнику право снабжать по его усмотрению практикующих врачей и акушерок разрешениями на проход и проезд по улицам в течение всей ночи, давая таким образом возможность оказывать помощь больным во всякое время. За получением подобных разрешений следует обращаться в канцелярию московского градоначальника.
   Вместе с тем мною сделано распоряжение о том, чтобы чины полиции оказывали полное содействие к беспрепятственному в ночное время доставлению в родильные приюты рожениц и новорожденных младенцев. Кроме того, полиции предложено оказывать содействие обывателям при вызовах в ночное время врачей для подачи немедленной медицинской помощи, а также к получению ночью необходимых лекарств из аптек. Поэтому во всех тех случаях, когда между 12 часами ночи и 7 часами утра представляется надобность в приглашении врача для подания медицинской помощи или в приобретении из аптеки лекарств, обыватели должны обращаться за содействием в местный полицейский участок или к ближайшему чину полиции".
   25 декабря было обычное торжественное богослужение в храме Христа Спасителя в присутствии должностных лиц и массы молящихся.
   27 декабря хоронили павших семеновцев на Пресне, тела погибших торжественно перевезены были на Николаевский вокзал для погребения в Петербурге, а 30 декабря гвардейский отряд с Лейб-гвардии Семеновским полком во главе, выполнив свой долг, отправился к месту своего расположения в Петербург. Ладожский полк оставался еще некоторое время и тоже возвратился на место своей стоянки.
   Все это время великой княгини Елизаветы Федоровны в Москве не было -- ее высочество выехала из Москвы в начале декабря, чтобы 6 декабря -- день тезоименитства Государя императора -- провести в Царском селе и затем вернуться в Москву. Но начавшееся вооруженное восстание и депеша генерал-губернатора Дубасова на имя Государя с просьбой, чтобы великая княгиня не приезжала в Москву впредь до его уведомления, заставили ее высочество отложить свое возвращение. Когда же мятеж был подавлен, великая княгиня тотчас собралась ехать к себе, но этому помешала вторичная депеша генерал-адъютанта Дубасова с просьбой отложить приезд до января.
   Великая княгиня была крайне огорчена этим. Ее тянуло в Москву, к деятельности, к оказанию помощи нуждающимся, бедствующим. 23 декабря я получил от заведовавшего двором графа Менгдена письмо с просьбой переговорить от имени великой княгини с Дубасовым и убедить его, что она своим приездом нисколько не осложнит работу чинов московской администрации. При этом к письму графа Менгдена было приложено и письмо ее высочества, адресованное ему, письмо, полное самоотвержения и душевного благородства:
   "Я нахожу, что он (Дубасов) кругом не прав -- он ведь не может знать, как и чем я буду заниматься, а в таком случае нет причины, чтобы я не оставалась здесь еще месяцы, так как из-за Думы беспорядки обязательно возобновятся. Революция не может кончиться со дня на день, она может только ухудшиться или сделаться хронической, что по всей вероятности и будет. Я себя чувствую здесь как за границей, я порываю связь с Москвой, а между тем мой долг заняться теперь помощью несчастным жертвам восстания. Я попросту считаю себя подлой, оставаясь здесь, предпочитаю быть убитой первым случайным выстрелом из какого-нибудь окна, чем сидеть тут, сложа руки.
   Я покинула свой пост, как всегда, чтобы принести поздравление 6 декабря, потом было немыслимо вернуться, это было бы глупо и причинило бы властям лишние осложнения. Теперь я должна вернуться 26-го. Я осталась, чтобы встретить праздник Рождества -- это нормально, но дальше не имеет уже смысла, и Москва -- настоящая, не анархисты, -- меня не поймет, если я не вернусь, и будет права; покажите это письмо Джунковскому, он может объяснить Дубасову, что я снимаю с него всякую ответственность. Я принадлежу Москве. Оставаясь еще, как я уже говорила, я порываю нить со своими бедными и закрепляю за собой слово "подлая". Пошлите это письмо Джуну -- человеку долга, который, я думаю, знает Москву. Не надо бояться смерти, надо бояться жить. Я понимаю Дубасова, но он меня не понимает, так как меня не знает. Я благословляю его энергию, его труды. Елизавета. Царское Село, 22 декабря 1905 г." {Перевод В. Ф. Джунковского. В оригинале приведен текст на французском языке и перевод.}.
   Как только я получил это письмо, тотчас переговорил с Дубасовым, который и дал свое согласие на приезд ее высочества. Получив мою депешу, великая княгиня 26 декабря возвратилась в Москву и ушла вся в дела благотворения и помощи ближнему и заботы о раненых, наполнявших устроенный ею лазарет.
   С 24 по 30 декабря генерал-губернатор Дубасов совершил несколько поездок верхом в сопровождении градоначальника и меня и некоторых лиц, состоявших при нем, для осмотра пострадавших от погромов мест и посещения некоторых учреждений. Первая поездка была 24-го по г. Москве в наиболее пострадавшие места, затем Дубасов посетил почтамт и главный телеграф, обойдя все отделения и расспрашивая об успехах работы, затормозившейся забастовкой. В последних числах декабря Ф. В. Дубасов посетил Пресненский район, Прохоровскую фабрику, где говорил с представителями рабочих, а также и Даниловский сахарный завод, и, наконец, последняя поездка была в Петровско-Разумовское, где генерал-губернатор обошел Петровскую сельскохозяйственную академию в сопровождении директора и профессоров, бывших налицо.
   Одновременно в Москве производились обыски в разных домах и учреждениях, где по имеющимся данным хранились боевые припасы и оружие.
   27 декабря было приостановлено издание газеты "Русские ведомости" за то, что они, явно поддерживая мятежное движение, собирали открыто значительные пожертвования в пользу разных забастовочных комитетов, политических ссыльных, борцов за свободу и проч. На собранные же суммы генерал-губернатором был наложен арест.
   Накануне Нового года по городу было расклеено следующее объявление от генерал-губернатора: "Имея в виду, что благочестивая Москва издревле привыкла начинать наступающий Новый год молитвою, для чего во всех церквах столицы совершаются в полночь установленные молебствия, и что при настоящих обстоятельствах всякий православный христианин более чем когда-либо будет стремиться встретить Новый год в молитвенном единении с своими близкими в приходском храме, я признал возможным ради удовлетворения этой духовной потребности жителей разрешить в ночь на 1 января 1906 г. беспрепятственно движение по улицам до 2 часов ночи, о чем и объявляю во всеобщее сведение".
   Так кончился полный тревожных и исключительных событий 1905 год.
   Повергая на воззрение его величества обзор и состояние Московской губернии за минувший год, я в своем всеподданнейшем отчете, докладывая о деятельности земства, не мог, к сожалению, не указать, что оно отступило от целей и задач, положенных в основу деятельности земских учреждений, и обратилось на путь политики. Масса видных земских работников приняла участие в политических партиях, всецело отдалась им, и хозяйственная деятельность остановилась. Я мог указать в отчете только на трех лиц, стоявших во главе земских учреждений и сумевших в это трудное время силой своей воли сохранить должный порядок в земском хозяйстве. Это были председатели управ: Московской -- П. Ф. Рихтер, Можайской -- граф Уваров и Богородской -- граф Ламакин.
  

Глава 2

1906 год

   Новый год. -- 6 января. -- Увольнение барона Медема. -- Производство Мина в генералы. -- Новый градоначальник генерал Рейнбот. -- Съезд дворян. -- Кончина генерал-адъютанта Данилова. -- Назначение Гершельмана командующим войсками. -- Отъезд Дубасова в Петербург. -- Случай с С. И. Четвериковым. -- Увольнение генерала Руднева. -- Земство. -- Государственная Дума. -- Уход правителя канцелярии А. М. Полянского и назначение С. В. Степанова. -- Объезд губернии. -- Выборы в Думу. Предвыборные собрания. -- Выборы в Государственный Совет. -- Выборы в Государственную Думу. -- Правила о собраниях. -- Адрес Ф. В. Дубасову. -- Неправильные действия князя Д. Долгорукова и продовольственные капиталы. -- Убийство Слепцова. -- Поездка моя в Подольский и Клинский уезды. -- Выборы от земства в Государственный Совет. -- Голодовка в Таганской тюрьме. -- Перемены в составе Совета Министров. Уход Витте. -- Покушение на Ф. В. Дубасова. -- Преобразования в морском ведомстве. Основные законы. -- Открытие Думы. -- Празднование открытия Думы в Москве. -- Прием Председателя Государственной Думы в Царском Селе. -- Открытие Государственного Совета. -- Выборы в Государственной Думе. -- Присоединение пригородов к Москве. -- Государственная Дума. -- Государственный Совет. Ответ на тронную речь. -- Государственная Дума. Отклонение депутации. -- Декларация Председателя Совета Министров. -- Отголоски в России. -- Отъезд Ф. В. Дубасова из Москвы и уход с должности генерал-губернатора. -- Агитация членов Думы. -- Разоблачение деятельности Департамента полиции в Государственной Думе. -- Волнения в войсках. -- Моя поездка в Бронницкий и Коломенский уезды. -- Убийство Чухнина в Севастополе. -- Убийство Козлова в Петергофе. -- Празднование пятилетия Московского столичного попечительства о народной трезвости. -- Храм-усыпальница и погребение останков великого князя Сергея Александровича. -- Назначение Гершельмана генерал-губернатором. -- Поездки мои по губернии. -- Государственная Дума. Роспуск. -- Перемена в составе Совета Министров. -- Выборгское воззвание. -- События в Московской губернии после роспуска Думы. -- Убийство Герценштейна. -- Восстания во флоте. -- Политические забастовки в С.-Петербурге и Москве. -- Арест революционной организации во Всехсвятском. -- Поездка моя в Рузский уезд. -- Покушение на Скалона. -- Покушение на Столыпина на Аптекарском острове. -- Убийство генерала Мина. Покушение на генерала Стааля. -- Убийство генерала Вонлярлярского. -- Военно-полевые суды. -- Недоимки и пьянство в Московской губернии. -- Высочайший указ по земельным делам. -- Военно-полевой суд. Мои препирательства с генерал-губернатором. -- Кончина Трепова. -- Съезд кадетов в Гельсингфорсе. -- Совещание у меня по земельному устройству крестьян. -- Отмена правовых ограничений для крестьян. -- Освящение моста в Рузском уезде. -- Ограбление в Петербурге в Фонарном переулке. -- Годовщина 17 октября. -- Поездка в Подольский уезд. -- Покушение на Рейнбота. -- Освящение церкви во 2-й гренадерской артиллерийской бригаде. -- Дежурство мое у Государя. -- Обыск в губернской земской управе. -- Московское уездное земское собрание. -- Уплата повинностей. -- Военно-полевой суд над братьями Кобловыми. -- Похороны убитого городового. -- Выборы в Московском уездном земстве. -- Покушение на Дубасова в Петербурге. -- Чрезвычайное губернское дворянское собрание. -- Губернское земское собрание. -- Убийство генерала Лауница. -- Губернское земское собрание. -- Преследование печати. -- Убийство главного военного прокурора Павлова. -- Обращение к населению по поводу выборов. -- Назначение Драчевского. -- Заключение.
  
   К 1 января Москва поприукрасилась, и только кое-где разрушенные или поврежденные снарядами, с зияющими ранами, дома напоминали о том, что пришлось пережить обывателям в течение последнего месяца минувшего года. На самый день Нового года меня пригласил к себе генерал-губернатор и передал мне высочайше пожалованный мне орден Св. Владимира 3-й степени, при этом Ф. В. Дубасов страшно сокрушался, что все его убедительные просьбы, обращенные к военному министру, а затем и непосредственно к Государю, о производстве меня в генерал-майоры остались безрезультатными. Чувствовалось, как Дубасов действительно был этим расстроен. Я же, со своей стороны, был очень рад, что желание Дубасова не исполнилось, так как производство мое в генералы было бы в то время неслыханной наградой (еще году не было, что я был произведен в полковники, а по правилам надо было пробыть в чине полковника не менее 3 лет), и такое неслыханное отличие возбудило бы слишком много зависти и нежелательных толков. В этом мнении своем я еще больше укрепился, когда представлялся Государю, чтобы благодарить его за награду, его величество мне сказал: "А вы знаете, что Дубасов вас представил к производству в генерал-майоры и усиленно меня просил об этом, но я нашел, что это еще слишком рано, ведь вы только в мае произведены в полковники, а кроме того, вам ведь было бы неприятно, если бы я вас не оставил в Свите".
   А так как Дубасов, мужество и политическая честность которого единственно спасли положение, не получил никакой награды, то мне было бы более чем неловко, если бы меня так выделили. Думаю, что Ф. В. Дубасов был обойден исключительно благодаря интриге Дурново, управлявшего тогда Министерством внутренних дел, к которому Дубасов всегда относился весьма отрицательно, не уважал его и игнорировал. Кроме того, погашение восстания в Москве Дурново хотел приписать себе, хотя был тут ровно ни при чем. В результате и было, что Дурново 1 января произведен был в действительные тайные советники, был утвержден в должности министра внутренних дел, а дочь его назначена фрейлиной.
   Как мне рассказывали потом, на имя Дубасова заготовлен был даже рескрипт с выражением благодарности и назначением его членом Государственного Совета, но под влиянием Дурново, а может быть и Трепова, эта мысль была оставлена, и только 17 января, как бы между прочим, Дубасов был назначен членом Государственного Совета с оставлением в должности генерал-губернатора.
  
   В губернии у меня хотя и не было никаких открытых беспорядков, тем не менее чувствовалось какое-то беспокойство и волнение в крестьянских массах под влиянием агитации членов Крестьянского союза и других агитаторов. Чтобы несколько парализовать эти нежелательные и вредные влияния на крестьянское население и рабочих фабрик и заводов губернии, я принял тактику обращения к населению для разъяснения тех или других вопросов и явлений путем особых объявлений, брошюр, листков, которые составлялись мною и за моею подписью рассылались по всем городам, деревням и селам, где расклеивались на видных местах и раздавались населению. Я считал, что такие меры, когда население получало разъяснение на волнующие его вопросы непосредственно от меня, должны иметь успех, так как парализовывали всевозможные нежелательные толки и слухи, пускаемые в ход агитаторами. [...]
   При этом я всегда старался неукоснительно и со строгой последовательностью проводить в жизнь все вопросы, которых я касался в моих объявлениях, и было заметно, как крестьяне и рабочие постепенно, привыкая к моим обращениям, проникались к ним доверием. Я считал, что главной обязанностью администратора должно [быть] стремление приобрести не популярность, а доверие населения, а для сего прежде всего необходимо внедрить в себе сознание, что не население существует для власти, а власть для населения, а это, к сожалению, многие администраторы у нас не учитывали. Но недостаточно еще проникнуться этим сознанием, надо это сознание суметь передать своим подчиненным, а передать его можно не словами, а делом, надо показать им пример как надо работать, как надо относиться к своим обязанностям. Не строгость, а пример должен, по моему мнению, стоять на первом плане.
   Сейчас же после Нового года возник вопрос о 6 января 1 и связанном с этим днем крестном ходе из Успенского собора на Иордань и крещенском параде. Было устроено частное совещание для обсуждения вопроса, ехать ли генерал-губернатору в собор и сопровождать ли крестный ход. Градоначальник барон Медем представил по сему поводу тревожные данные, указывая на имеющиеся сведения о готовящихся покушениях на генерал-губернатора, и что во время крестного хода представляется особенно трудной его охрана, так как не допустить народ нельзя, а профильтровать его нет возможности. Я всецело поддерживал желание генерал-губернатора участвовать в крестном ходе, находя, что его появление и шествие с крестным ходом, окруженного народом, произведет на всю Москву ободряющее действие и будет учтено в благоприятном смысле благонамеренной частью населения, а на революционно настроенную произведет должное впечатление, между тем как уклонение от участия будет учтено обеими сторонами в обратном смысле. Но дабы не заслужить упрека, что этим я подвожу градоначальника под ответственность, я сказал, что предложу генерал-губернатору поехать со мной в собор и на крестный ход. Эта мысль была потом горячо поддержана женой Дубасова (Александрой Сергеевной, рожденной Сипягиной), весьма почтенной и умной женщиной.
   6 января генерал-губернатор и выехал со мной в открытых санях в Успенский собор, после чего, сопровождая крестный ход, спустился через Тайницкую башню к Москве-реке, где была устроена Иордань. Народу была такая масса, что, казалось, вся Москва праздновала наступление спокойствия в столице. Вернувшись с крестным ходом обратно в собор, Дубасов благополучно вернулся со мной в генерал-губернаторский дом.
   С тех пор, куда бы ни ездил Дубасов, я всегда сопровождал его, то в его экипаже, то в моем. Его жена всегда просила меня об этом, у нее была какая-то уверенность, что со мной ничего не случится. Это очень не нравилось адъютантам, задевая их самолюбие.
   8 января градоначальник барон Медем был произведен в генерал-лейтенанты с отчислением от должности, а на его место назначен казанский губернатор генерал-майор Рейнбот. В этот же день командовавший Лейб-гвардии Семеновским полком во время усмирения московского восстания полковник Мин произведен был в генерал-майоры с зачислением в Свиту его величества.
   Новый градоначальник Рейнбот прибыл в Москву 15 января и тотчас вступил в должность, произведя очень хорошее впечатление на подчиненных своей умной, содержательной речью, с которой он обратился к ним. На другой же день своего приезда Рейнбот успел уже объехать много полицейских участков и пожарных команд. Видно было, что новый градоначальник полон сил и энергии и внесет свежую струю в полицейское дело столицы после патриархального бездействия барона Медема. Рейнбот представлял собой очень умного, энергичного, ловкого администратора, но, к сожалению, это был человек беспринципный, искавший популярности и не стеснявшийся [в средствах] для достижения тех или иных целей, умел показать товар лицом и втереть очки. Первое время Рейнбот, можно сказать, был очень хорошим градоначальником, но постепенно успех его вскружил ему голову, он стал тратить громадные деньги, ни в чем себе не отказывая. Истратив все состояние своей первой жены, милейшей, достойнейшей женщины из простой купеческой семьи, имея двух сыновей, он с ней развелся, чтобы жениться на богатой вдове, Зинаиде Григорьевне Морозовой, вдове фабриканта Саввы Тимофеевича Морозова. После этого ореол Рейнбота стал понемногу падать, ему, как говорится, море стало по колена, он не стал уже так добросовестно относиться к своим обязанностям, свалив большую часть дел на плечи своих подчиненных, из которых не все были на высоте и своими темными делишками компрометировали Рейнбота. Стали распространяться неблагоприятные слухи, и все это постепенно привело к увольнению его от службы и преданию суду после произведенной сенатором Гариным ревизии градоначальства.
   Такой финал Рейнботом все же заслужен не был; как у градоначальника у него было больше положительных сторон, нежели отрицательных, и в первое время своего градоначальствования он, сделал много хорошего. Ревизия была произведена сенатором Гариным более чем пристрастно, со всеми недостойными приемами мелкого сыщика, и все найденные злоупотребления были значительно преувеличены -- Гарин несомненно хотел выслужиться и из кожи лез, чтобы очернить Рейнбота. Этого ему удалось достигнуть благодаря вниманию, которым он пользовался еще со времени могущества Трепова, когда Гарин был его ближайшим советчиком по политическим делам.
   В это время, с 7 по 11 января, в Москве, в помещении Российского благородного собрания заседал съезд губернских и уездных предводителей дворянства под председательством московского губернского предводителя дворянства князя П. Н. Трубецкого. Цель съезда -- дружной работой прийти на помощь стране, переживавшей столь трудные и тяжелые минуты, дабы путем разных выработанных мер способствовать ее умиротворению. В съезде участвовало 106 предводителей. Занятия съезда прошли очень дружно, и после 4 дней работы съезд высказал свои пожелания, каковые просил князя П. Н. Трубецкого довести до сведения Государя. Главные эти пожелания были:
   1. Сильная, твердая, закономерная правительственная власть, проводящая последовательные и разумные меры для подавления революционного движения в ограждение мирного населения от насилия.
   2. Уверенность, что Государственная Дума будет собрана.
   3. Ограждение свободы выборов и законных предвыборных собраний.
   По вопросу об единстве России:
   1. Россия едина и неделима, поэтому интересы отдельно входящих в состав ее народностей должны уступить общегосударственным интересам России.
   2. При широкой веротерпимости во исполнение манифеста 17 октября русский государственный язык и православная вера должны сохранить то первенствующее положение, которое им подобает.
   3. Необходимо представить широкое самоуправление окраинам в хозяйственном отношении, но интересы русского населения должны быть при этом непременно ограждены.
   По аграрному вопросу:
   1. Коренное разрешение аграрного вопроса должно быть поставлено в первую очередь в Государственной Думе.
   2. При разрешении аграрного вопроса должен быть поставлен в основание принцип неприкосновенности частной собственности.
   3. Должно быть дано широкое облегчение свободного перехода от общинного владения к подворному и хуторскому с правом свободной продажи своего участка при переходе к новой оседлости.
   4. Крестьянский банк должен поставить главной задачей своей воспособление и содействие покупкою земли малоземельным и действительно нуждающимся земледельцам, и существующие ныне платежи по ссудам Крестьянского банка должны быть понижены до платежей в Дворянском.
   17 января в Москве в глубокой старости скончался генерал-адъютант М. П. Данилов, председатель Московского отдела Российского общества Красного Креста. Это был чудный, благороднейший старик с детской душой кристальной чистоты, был очень близким человеком покойному великому князю Сергею Александровичу, который его глубоко уважал и почитал. Он был совершенно одинок; за три месяца до смерти он призвал к себе гробовщика и, приказав снять с себя мерку, заказал гроб. Когда гроб был готов и принесен к нему на квартиру, то М. П. Данилову показалось, что он мал. На это гробовщик ему ответил: "Не извольте сомневаться, как раз впору, не угодно ли попробовать". На это старик очень обиделся и сказал: "Дурак, я еще не умер. Отнесите в сарай". Затем он сделал все распоряжения, аккуратно все записал, отложил деньги для похорон и передал все это своему глубоко преданному слуге.
   18 января командующим войсками Московского военного округа назначен был генерал-лейтенант С. К. Гершельман, очень честный, скромный, отлично знающий военное дело и глубоко ему преданный человек; недостатками его были упрямство и сухость.
   21 января по городу было расклеено объявление генерал-губернатора о разрешении беспрепятственного движения по улицам в течение всей ночи, ресторанам разрешено было продлить торговлю до 1 часа ночи. В этот же день Дубасов выехал по делам службы в Петербург, где пробыл до 30 января. На вокзал из предосторожности я его отвез в своем экипаже и несколько кружным путем, так как сведения о готовящихся на него покушениях все еще не прекратились.
   В это время у меня в районе губернии произошел весьма прискорбный случай. В Богородском уезде имелась фабрика Четверикова, рабочие которой были все время настроены весьма оппозиционно, и что особенно было странно, такое оппозиционное настроение среди рабочих поддерживалось отчасти и самим владельцем фабрики С. И. Четвериковым, и, главным образом, его сыном. Поэтому постоянно приходилось иметь наблюдение за этим обширным районом. Как-то в эти дни, в 20-х числах января, приехал на фабрику фабричный инспектор и, узнав, что С. И. Четвериков только что отъехал, просил пристава послать кого-нибудь просить его вернуться. Тот послал конного стражника -- казака. Казак догнал его. С. И. Четвериков повернул сани и поехал к фабрике. В это время, ни с того ни с сего, казак два раза ударил его нагайкой по спине. Как он объяснил потом при допросе, он это сделал не отдавая себе отчета, будучи сильно возбужден против оппозиционно настроенной семьи Четвериковых. Тотчас мне было об этом доложено по телефону. Приказав стражника арестовать, я послал чиновника особых поручений произвести дознание, а сам поехал на квартиру С. И. Четверикова, чтобы лично выразить ему чувство сожаления и извиниться за моего озверевшего стражника. Мне ужасно было неприятно и неловко перед всей семьей Четверикова, который при этом отнесся очень снисходительно к случившемуся с ним, умоляя меня не взыскивать со стражника. Вследствие этого я не предал его суду, а после соответственного взыскания перевел в другой уезд.
   В заседании городской думы этот инцидент был оглашен, но благодаря принятым уже мною мерам дума ограничилась выражением соболезнования С. И. Четверикову как пострадавшему общественному деятелю.
   7 февраля был уволен от службы помощник градоначальника генерал-майор Руднев и покинул Москву. Это был очень достойный, образованный человек, много вынесший на своих плечах, благороднейший, хотя и не без некоторых слабостей. Москва его провожала с чувством искреннего сожаления. Он оставил в сердцах всех знавших его чувство глубокого уважения.
   Февраль месяц был полон инцидентов и волнений в земстве. Как я уже упоминал ранее, среди земских служащих царило весьма революционное настроение, под влиянием которого к концу минувшего года работа в земстве почти остановилась, ее заменила политика. Это не могло не отразиться в больницах -- на больных, в школах -- на учении. Приходилось прибегать к крайним мерам -- к аресту и увольнению служащих. Борьба была очень затруднительна, так как многие председатели управ сами занимались больше политикой, чем делом, и конечно, не только не останавливали служащих, а наоборот поощряли их политиканство.
   Это особенно отражалось на работе губернского земства, председателем управы коего состоял Ф. А. Головин, всецело ушедший в политику. Не могу сказать, чтобы мне было с ним очень трудно; нет, Ф. А. Головин был всегда очень корректен и благороден, и с ним всегда можно было сговориться. Но служащих губернского земства он невольно распустил, так как не считал себя вправе вмешиваться в их политические взгляды, проявляемые ими не только на словах, но и на деле, он этим самым поощрял их в политиканстве в ущерб делам. Благодаря этому учреждения губернского земства, главным образом больницы, раскиданные по всем уездам, представляли собой очаги революционной пропаганды, где врачи и другие служащие за спиной своего председателя вели преступную пропаганду. В уездных земствах эта революционная пропаганда была менее заметна, примеру Московской губернии всецело следовали в то время только три уездные управы -- Рузская с А. М. Цыбульским, Звенигородская с В. Ф. Кокошкиным и Дмитровская с Поливановым во главе.
   Стоявший во главе Московской уездной земской управы Н. Ф. Рихтер держался очень твердой линии, предъявляя служащим неукоснительные требования, сводившиеся к одному -- чтобы врачи занимались своим, непосредственным делом, а не политикой, не оставляли бы без попечения больных, не распускали бы низший персонал в ущерб уходу за больными и т. д.; учителя обучали бы грамоте, не примешивая политики.
   Это не очень нравилось врачам, которые находили требования Рихтера невыносимыми. Они его упрекали еще в том, что он не протестует и недостаточно защищает увольняемых и арестуемых администрацией врачей и других служащих земства. Врачи угрожали, что покинут службу, но Рихтер твердо стоял на своем; тогда врачи исполнили свою угрозу, и 6 февраля целый ряд врачей Московского уезда подали прошения об увольнении. Но и это не смутило Рихтера, он принял прошения и, не уговаривая их остаться, стал приискивать других врачей на их место. Врачи, видя твердость Рихтера и в душе желая остаться на службе, придумали себе такой выход: если Рихтер согласится добиться обеспечения права "несправедливо" уволенного их товарища Смирнова и других и если он согласится заместить уволенных их товарищей не постоянными, а временно приглашенными лицами, то они согласны остаться. Но Рихтер не пошел на эту удочку и ответил: "Это что же, замаскированная поддержка Смирнова? Нет, я на это не пойду".
   В конце концов большая часть врачей ушла, надеясь, что никто не пойдет на их места, но случилось обратное -- заместители появились. Это смутило ушедших врачей, и они снова стали колебаться. Гласные приняли в них участие и обратились к Рихтеру, вызывая его на компромисс. В результате Н. Ф. Рихтер согласился написать письмо гласным относительно врачей в смягчающей форме и с согласием принять обратно на службу двух уволенных врачей. Это письмо удовлетворило как гласных, так и врачей, которые и просили вернуть их отставки -- инцидент оказался исчерпанным.
   18 февраля открылось чрезвычайное Московское земское собрание взамен очередного. По закону очередное должно было быть созвано не позднее 1 февраля, между тем губернская земская управа, благодаря тому что ее служащие занимались больше политикой, чем своим делом, не успела, конечно, подготовить доклады в срока, и управе пришлось просить о разрешении собрания после 1 февраля.
   Министр внутренних дел разрешил собрание на 18 февраля, но не очередное, а чрезвычайное, на котором по закону могли рассматриваться только те вопросы, которые разрешит губернатор. Вот это и дало повод председателю управы Ф. А. Головину по открытии собрания сказать пространную речь, обвиняя министерство и меня в желании стеснить земство, чтобы "свободное слово земского собрания не было бы свободным". Кончил же свою речь Головин следующими словами: "Я затрудняюсь подыскать должное парламентской выражение, чтобы заклеймить нынешний поступок правительства". (Последние слова относились к тому, что мною не были допущено к рассмотрению собрания два тенденциозно составленных доклада: "О правовом положении служащих" и "Об участии земских гласных в съезде городских и земских представителей".)
   На следующий день Головин опять посвятил целую речь на тему об отношении администрации к служащим, говоря, что вмешательство администрации несет чрезвычайно печальные последствия, что наносится непосредственный ущерб, часто материальный, земском делу, когда арестовывают и увольняют ответственных служащих, занимающих хозяйственные и специальные должности. Поэтому Головин от имени управы внес предложение:
   1. Признавая, что увольнение земских служащих по требования администрации, не основанное на решении суда, противоречит смыслу манифеста 17 октября и наносит существенный ущерб земскому делу, и принимая во внимание, что такие требования администрации являются следствием применения закона об усиленной и чрезвычайной охранах, губернское земское собрание заявляет о необходимости отмены исключительных положений.
   2. Уполномочить управу в случае увольнения служащих не по самостоятельному решению управы выдавать уволенным единовременное пособие в размере трехмесячного оклада.
   В ответ на это гласный А. И. Гучков задал Головину вопрос: "Не были ли эти уволенные служащие прикосновенны к революционному движению, и принимала ли управа меры для предотвращения этой прикосновенности служащих к движению?"
   На это Ф. А. Головин заявил, что иметь надзор за убеждениями, служащих управе не к лицу. Это не удовлетворило А. И. Гучкова, и он, продолжая говорить, что страна находится в конце первого периода вспышки революционного движения и в первой его стадии и что центральные органы губернского земства и целый ряд других учреждений примкнули к этому движению, пояснил, какая цель была у этого движения, и потому предложил другую резолюцию:
   "Безусловно осуждая политические забастовки, мы считаем недопустимым участие в них земских учреждений и отдельных служащих и просим управу принять меры к пресечению и предупреждению этих забастовок в земских учреждениях". При этом он еще добавил, что "конечно, управа будет в двойственном положении, так как большинство открыто отстаивало забастовочное движение", а относительно вмешательства администрации сказал, что "ни одно правительство нигде не могло бы примириться с создавшимся положением, и вполне понятно, что оно принимает исключительные меры".
   Во время горячих дебатов, последовавших за сим, H. H. Щепкин, горячо поддерживая забастовки, говорил, что это есть общее европейское могучее оружие в борьбе за свободу, и потому нельзя осуждать земских служащих, принимавших в них участие. В спор Н. Н. Щепкина с А. И. Гучковым вмешался Д. Н. Шипов, который, осуждая чрезвычайную охрану, старался примирить их и, поддержанный Ф. Ф. Кокошкиным, внес новое предложение: "Не давая никаких поручений управе, просто осудить забастовки как средство политической борьбы и признать недопустимыми забастовки в земских учреждениях и для земских служащих".
   В конце концов А. И. Гучков предложил: 1. Выразить несочувствие политическим забастовкам. 2. Указать на допустимость в исключительных случаях исключительных мер, признавая одновременно необходимым безотлагательное издание законов взамен исключительных мер".
   Баллотировкой, большинством голосов предложение управы было отклонено, а предложение А. И. Гучкова -- принято. В результате управа обиделась, и 23 февраля я получил прошения об отставке председателя управы Ф. А. Головина и членов М. В. Челнокова, Ф. Ф. Кокошкина, Е. Д. Артынова и H. H. Хмелева. Только один член управы барон Черкасов прошения об отставке не подал. Получив прошения, приняв их отставки и сделав представление министру внутренних дел, я просил Ф. А. Головина и остальных членов не оставлять занятий в управе впредь до назначения новой управы, так как ввиду остающегося срока полномочий менее года, в силу 123 статьи Положения о земских учреждениях, предстояло на этот срок назначить новый состав распоряжением административной власти.
   27 февраля заседание губернского земского собрания продолжалось. Заслушан был вопрос о выходе в отставку почти всего состава управы, причем от имени 21 гласного прочитано было заявление о возбуждении ходатайства, чтобы на оставшийся срок (менее года) разрешено было произвести выборы вопреки 123 статье положения о земских учреждениях. Гласный же Мануйлов внес предложение просить управу остаться до конца года, чтобы не повредить земскому делу. После прений выяснилось, что главная причина коллективного ухода управы заключается в том, что в предложении А. И. Гучкова, принятом большинством собрания, управа усмотрела возложение на нее обязанности сыска и надзора за служащими. Вследствие этого гласные обратились к А. И. Гучкову за разъяснением, имел ли он действительно это в виду. На следующий день, 28 февраля, А. И. Гучков, обстоятельно изложив свою мысль, разрешил этот вопрос в благоприятном для управы и гласных смысле, почему вопрос оказался исчерпанным. Управа была удовлетворена, и я получил от председателя собрания князя П. Н. Трубецкого письмо с просьбой не давать хода прошениям управы, что мною и было исполнено. По моей депеше министру внутренних дел прошения об отставках были возвращены, и страсти улеглись.
   В это же время произошел инцидент и в звенигородском земстве. Председатель управы В. Ф. Кокошкин и член управы С. М. Матвеев подали в отставку вследствие постановления управы об увольнении от службы врачей Дорфа и Шапиро согласно моего требования на основании 20 статьи Положения об охране за революционные выступления. Получив прошения Кокошкина и Матвеева, я тотчас сделал распоряжение об удовлетворении их просьбы, так как считал Кокошкина как председателя управы вредным для дела элементом.
  
   12 февраля получено было высочайшее повеление о назначении дня открытия Государственной Думы на 27 апреля. По сему поводу я обратился к крестьянскому населению с объявлением, в котором, приветствуя крестьянское население Московской губернии с великой милостью царской, я уведомлял их о назначении на 23 февраля волостных сходов для избрания в установленном порядке по двое уполномоченных от каждой волости для участия в уездных съездах и разъяснял порядок выборов 2. При этом я просил крестьян Московской губернии отнестись с должной серьезностью, рассудительностью и спокойствием к предстоящим выборам и избрать в уполномоченные не крикунов, а людей благоразумных и честных, желающих установления твердого порядка и мира на Родине, и на которых крестьяне действительно могли бы положиться, что они будут соблюдать общие крестьянские интересы, а не свои личные.
   20 февраля опубликован был высочайший манифест о преобразовании Государственного Совета и Государственной Думы согласно высочайшим указаниям после манифеста 17 октября. В этих указах было предусмотрено, как правительство будет поступать при прекращении занятий Государственной Думы, т. е. при ее вакациях. В манифесте было сказано: "Если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость такой меры, которая требует обсуждения в порядке законодательном, Совет Министров представляет о ней нам непосредственно. Мера эта, однако, не может вносить изменений ни в Основные государственные законы, ни в учреждения Государственного Совета или Государственной Думы, ни в постановления о выборах в Совет или Думу. Действие такой меры прекращается, если подлежащим министром или главноуправляющим отдельною частью не будет внесен в Государственную Думу в течение первых двух месяцев после возобновления занятий Думы соответствующий принятой мере законопроект или его не примут Государственная Дума или Государственный Совет". Эта статья вошла целиком в Основные законы, опубликованные в день открытия Государственной Думы 27 апреля, была хорошо всем известна как статья 87, которой покойный П. А. Столыпин не раз пользовался для спешного проведения разных законопроектов3, представлявшихся ему не терпящими отлагательства, или кои, он опасался, не встретят сочувствия в Думе.
  
   25 февраля правитель моей канцелярии А. М. Полянский перешел на службу в Московскую купеческую управу, а на его место назначен С. В. Степанов. С большим сожалением я расстался с А. М. Полянским, которому я многим был обязан -- он был мне верным помощником в делах, и не раз я пользовался его советами и даже указаниями в некоторых делах, с которыми мне пришлось впервые столкнуться по моем назначении губернатором.
   Вновь назначенный С. В. Степанов получил образование в Императорском училище правоведения в Петербурге4, был благороднейший, честнейший человек и отличный, аккуратнейший исполнитель всех моих распоряжений. Я всецело всегда мог положиться на него и чувствовал в нем все время моего губернаторства преданнейшего мне человека и работника, а главное, понимавшего меня и мои требования.
   Наконец, только с марта месяца я мог приступить к объезду и ревизии подведомственных мне учреждений в районе губернии. Начал я свой объезд с Богородского уезда, которому посвятил три дня. Этот уезд -- один из крупных в Московской губернии, с большим фабричным населением. Несмотря на преобладание фабричного населения, тревожные дни конца 1905 г. мало отразились на этом уезде, и даже такая огромная фабрика, как Богородско-Глуховская мануфактура с 12 тысячами рабочих, сохранила полное спокойствие. Работа на ней не прерывалась.
   Но что особенно выделялось в этом уезде, это образцовая деятельность крестьянских учреждений во главе с уездным съездом5, председателем коего состоял уездный предводитель дворянства А. Д. Самарин. Благодаря его превосходному знанию крестьянского дела и той заботливости, которые присущи ему, уездный съезду, ведавший все крестьянские дела, находился в блестящем состоянии. А. Д. Самарин представлял собой достойный подражания образец уездного предводителя дворянства, это была душа уезда, все слои его одинаково уважали, гордились им. Он сумел так объединить деятельность земских начальников6 своего уезда, так умело и с такой любовью к делу руководил ими, что Богородский съезд мог считаться настоящей служебной школой для земских начальников, которые почерпали под руководством своего достойного предводителя как обстоятельные знания для своей служебной практики, так и разъяснения на все вопросы этой практики, покоящиеся на строго законных основаниях. Земские начальники в этом уезде были действительно друзьями населения -- заботливость о нуждах населения и тщательное удовлетворение просителей положены были в основу их деятельности. Они значительную часть своего времени, как я мог заметить, отдавали на помощь населению в виде широкой подачи советов и разъяснений по всевозможного рода делам и вопросам, с которыми население шло к земскому начальнику, оставляя в стороне все формальности. Эта живая сторона их деятельности устанавливала ту нравственную связь между населением и правительственной властью, которая несомненно существовала в Богородском уезде. Такая плодотворная деятельность земских начальников в этом уезде оставила среди крестьянского населения до настоящих дней благодарную память, и уже после революции, когда земские начальники были упразднены и введены были народные судьи, ряд волостей Богородского уезда выбрали народным судьей к себе своего бывшего земского начальника Полковникова. В неоценимую заслугу предводителя дворянства А. Д. Самарина нельзя не поставить также приведение в волостных правлениях 7 в образцовый порядок посемейных списков, имевших столь важное значение при разборе и решении крестьянских дел.
   Все три дня, проведенные мною в Богородском уезде, то повышенное, бодрое, доброжелательное [настроение] всех слоев населения, которое мне всюду сопутствовало, гостеприимство, все это вместе оставило во мне такое чудное впечатление после пережитых в Москве ужасов, что я вернулся в Москву с совсем обновленной душой.
   В этом же месяце я посетил и Серпуховской уезд, который объехал в течение трех дней. Предводителем дворянства был в то время П. Н. Рюмин, очень почтенный старик, но благодаря своей болезненности и некоторым странностям он, конечно, не мог держать уездный съезд на должной высоте и объединить деятельность земских начальников было ему не по силам. Зато городское управление г. Серпухова благодаря деятельному и всеми уважаемому городскому голове Игнатову было поставлено превосходно, и все городские учреждения были в блестящем порядке.
   В течение всего месяца шли усиленные подготовки к выборам в Государственную Думу, происходили предвыборные собрания всевозможных групп и партий. Собрания эти происходили между прочим и в народных домах Попечительства о народной трезвости, находившегося под моим председательством. Везде они проходили очень оживленно и в большом порядке. Я ограничивался исключительно только указаниями и теми или иными разъяснениями, когда я замечал неправильное толкование закона или узнавал о распространении каких-либо ложных слухов. В выборы я отнюдь не вмешивался и не пытался влиять на них, того же я требовал и от своих подчиненных. Когда я узнал, что на фабриках уполномоченные для избрания выборщиков присваивают себе особые права и под влиянием злонамеренных лиц агитируют и вносят волнение, я тотчас обратился к рабочим с особым объявлением. [...]
   18 марта в зале Российского благородного собрания состоялось чрезвычайное Московское дворянское собрание для избрания выборщиков в Государственный Совет 8 от дворянства. Собрание было открыто генерал-губернатором Ф. В. Дубасовым. Обратившись к дворянам с приветственной речью, с пожеланием им успеха в осуществлении поставленной им задачи по выбору дворянских представителей в Государственный Совет, Дубасов сказал: "Действительно, несмотря на то, что над нашим горизонтом кое-где виднеются отдельные тучи, впереди уже занимается светлая и яркая заря будущего; творческое начало везде берет верх над всем остальным, и мы неудержимо близимся к тому новому государственному и общественному строю, который должен увенчать собой великодушные заботы о государственном благе, нисходящие с высоты Престола, и горячие желания и стремления всех лучших людей нашей Родины. Отныне никто и ничто не может помешать этому". Затем генерал-губернатор объявил собрание открытым и оставил зал; дворяне же приступили к выборам, причем избранными оказались Ф. Д. Самарин и князь П. Н. Трубецкой.
   26 марта в том же зале под председательством губернского предводителя дворянства князя П. Н. Трубецкого состоялось губернское избирательное собрание для окончательного выбора членов Государственной Думы. Избранными оказались: от крестьян -- Иван Петрович Павлов, крестьянин Верейского уезда, беспартийный; от рабочих -- Василий Николаевич Чурюков, слесарь, социал-демократ. От остальных групп -- барон Крюденер-Струве, директор Коломенского завода, октябрист; В. С. Баршев, директор коншинской фабрики, торгово-промышленной партии; Я. В. Ильин, островской волостной старшина, монархист, и князь Г. Г. Гагарин, землевладелец Клинского уезда, монархист. Выборы ясно указали на отсутствие оппозиционного настроения в губернии, что мне дало большое удовлетворение.
   Из других событий в марте месяце припоминаю следующие: 4 марта опубликованы были высочайше утвержденные Временные правила об обществах и союзах, а также о собраниях 9. Правила эти давали возможность внести должный порядок в деятельность обществ и союзов и регулировать порядок на собраниях; они явились большим облегчением для администрации при разрешении разных вопросов, касавшихся обществ, союзов и собраний.
   11 марта Ф. В. Дубасову был поднесен адрес от группы домовладельцев с выражением благодарности по восстановлению порядка в городе, причем они выражали и уверенность, что с того времени все обыватели, без различия своих убеждений, получат возможность добиваться своих прав только силой своего разума и будут гарантированы от произвола и насилия. Дубасов их очень благодарил и просил всегда к нему обращаться с теми или иными нуждами просто и открыто.
   16 марта губернское присутствие под моим председательством рассматривало неправильные действия рузского предводителя дворянства князя П. Д. Долгорукова, по инициативе коего съезд роздал 20 000 рублей продовольственного капитала крестьянам без особой их нужды, только по их требованию, сопровождавшемуся угрозами. Дело направлено было в Сенат по обвинению в превышении власти.
   Вообще во всех уездах наблюдалось стремление требовать раздачи по рукам продовольственных капиталов; это происходило вследствие агитации злонамеренных лиц, старавшихся уверить крестьян, что правительство хочет завладеть их продовольственными капиталами. Точно так же среди крестьян шла агитация с целью не платить повинностей, и действительно поступление платежей одно время почти прекратилось. Дабы парализовать эту агитационную деятельность, я обратился к населению губернии с объявлением, которое, к моему удовлетворению, возымело должное воздействие настолько, что во всех уездах вдруг стали усиленно поступать сборы. В этом объявлении я указал, что минувшая война и внутренние смуты, тяжело отразившиеся на экономической жизни России, не могли не повлиять на правильность поступления с населения окладных сборов, и во внимание к затруднительному материальному положению крестьянского населения правительство предоставило населению целый ряд льгот, а высочайшим манифестом 3 ноября 1905 г. выкупные платежи с крестьян были уменьшены наполовину, а с 1 января 1907 г. совсем отменены. Таким образом, за уменьшением наполовину выкупных платежей и за широким применением к лицам, находившимся в исключительно дурном материальном положении, различных податных льгот, оставшиеся в весьма незначительной мере окладные сборы приведены были в полное соответствие с платежными силами населения и должны быть безнедоимочно уплачены в назначенные сроки.
   Затем я разъяснил в своем объявлении, как надо смотреть на уплату повинностей, указав, что нельзя смотреть на это как на тяжелую и неприятную обязанность, а надо смотреть как на свой священнейший долг перед Родиной, выяснив при этом, для чего взимаются подати и на что они идут. В конце моего объявления я указал, что по моим наблюдениям, плохое поступление платежей происходит под влиянием преступной пропаганды, и хотя огромное большинство населения настолько благоразумно, что само справедливо оценило всю ложь противоправительственной пропаганды, все же остаются такие легковерные, которые еще поддаются заманчивым обещаниям злонамеренных людей. Я призывал их не верить этим обещаниям и приступить не медля к исполнению одной из важнейших обязанностей, лежащих на каждом верноподданном, -- уплате повинностей.
   25 марта в Твери был убит губернатор Слепцов, возвращавшийся домой по открытии им земского собрания. Брошенной в экипаж бомбой он был буквально растерзан на части. Убийца оказался юношей 18 лет, Партии социалистов-революционеров.
   В апреле мне удалось совершить две поездки по губернии -- посетить г. Подольск и объехать Клинский уезд. В Подольском уезде предводителем дворянства был А. М. Катков, весьма добросовестно относившийся к своим обязанностям, сумевший объединить деятельность всех органов управления уезда. Заметна была весьма дружная работа всех. Городской староста И. П. Чуркин был человек в высшей степени добросовестный, с полной энергией и заботливостью относившийся к городским нуждам, и потому все городские учреждения были всегда у него в образцовом порядке.
   В Клинском уезде я объехал ряд волостей в сопровождении предводителя дворянства барона Шеппинга. Это был в высшей степени благородный человек, достойный полного уважения и преданный своему делу. К сожалению, болезненное состояние не позволяло ему всецело отдаваться службе и, кроме того, он был слабохарактерен и потому не мог иметь достаточного влияния на членов уездного съезда. В Клинском уезде не было так спокойно, как в первых трех уездах, кои я посетил, и были волости, охваченные революционной пропагандой. На эти волости и было мною обращено главное внимание.
   10 апреля в помещении Благородного собрания состоялось чрезвычайное губернское земское собрание для избрания выборщика от земства в Государственный Совет. Избран был Д. Н. Шипов 47 голосами, против 21. Этим закончились выборы членов как в Государственный Совет, так и в Думу от Московской губернии.
   Перед их отъездом в Петербург я пригласил их к себе в губернаторский дом, где в домовой церкви был отслужен напутственный молебен, после чего состоялся завтрак, за которым я их приветствовал с пожеланием счастливого пути и полного успеха в их ответственной работе на пользу Родине. После завтрака в зале губернаторского дома приглашенным фотографом была снята группа. Депутат от рабочих, социал-демократ Чурюков, держал себя очень скромно и присматривался во время завтрака к другим. Уходя, он обратился ко мне с просьбой, если я буду рассылать им группы, то нельзя ли ему прислать ту, на которой он снят сидящим. Я ему пообещал прислать обе.
   В это время, 19 апреля, в Таганской тюрьме заключенные объявили голодовку. Причина этому -- когда выставили зимние рамы и открыли окна, то арестованные стали петь и переговариваться через окна. Никакие уговоры надзора не действовали, когда же они оказали еще сопротивление закрытию окон, то начальник тюрьмы лишил их свиданий на месяц. В результате -- голодовка.
   На 4-й день голодовки я приехал в тюрьму и, собрав политических, заявил им, что приехал по просьбе их взволнованных и обеспокоенных родных, чтобы поговорить с ними и просить прекратить голодовку. Я заявил им, что могу разрешить открыть окна, если они мне обещают, что не будут петь и переговариваться через окна, но могу это сделать только тогда, когда жизнь в тюрьме придет в норму, т. е. прекратится голодовка. Что касается других заявлений -- об удлинении прогулок, о бане, я сказал, что это находится в связи с наличным числом арестованных, количеством надзора и пр., но что возможно -- будет сделано. Одно заявление, которое я нашел вполне законным, чтобы рабочим давались свидания с родными в воскресные и праздничные дни, взамен вторника и пятницы, я разрешил тотчас же. На этом я уехал, вечером мне было доложено, что голодовка прекратилась. Я приказал открыть окна и разрешить свидания.
  
   22 апреля высочайшими рескриптами на имя графа Витте и П. Н. Дурново граф Витте был освобожден от должности Председателя Совета Министров, а П. Н. Дурново -- от должности министра внутренних дел. Оба рескрипта были изложены в весьма милостивых выражениях. Графу Витте [был] пожалован орден Св. благоверного великого князя Александра Невского с бриллиантами, и в конце рескрипта, перед подписью, рукою Государя было приписано: "и искренно благодарный". П. Н. Дурново [был] пожалован статс-секретарем.
   Вместо графа Витте назначен был Председателем Совета Министров И. Л. Горемыкин, министром внутренних дел -- П. А. Столыпин (саратовский губернатор). Затем были назначены: министром иностранных дел -- Извольский, финансов -- В. H Коковцов, юстиции -- И. Г. Щегловитов, народного просвещения -- Кауфман, путей сообщения -- Шауфус, Государственным контролером -- Шванебах, главноуправляющим землеустройством и земледелием -- Стишинский и обер-прокурором Синода -- князь А. А. Ширинский-Шахматов. Министры: военный -- Редигер, морской -- Бирилев и торговли -- Федоров остались на своих местах. Таким образом, перед открытием Думы все министры, за исключением трех, были новые. Думаю, что для дела это имело скорее отрицательное, нежели положительное значение. Думаю, что этот шаг, особенно с назначением Председателем Совета Министров И. Л. Горемыкина, подлил масла в огонь и способствовал только полевению и без того левой Думы.
   23 апреля Москва омрачилась злодейским покушением на жизнь генерал-губернатора Ф. В. Дубасова. Это был день тезоименитства Государыни императрицы Александры Федоровны, и потому генерал-губернатору предстояло ехать в Успенский собор на торжественное богослужение. Хотя накануне Ф. В. Дубасов мне ничего не сказал о поездке с ним в собор, я тем не менее, полагая, что, быть может, он это сделал из деликатности, в 10 часов утра на всякий случай приехал к нему, чтобы, если он пожелает, поехать с ним. Но как только я вошел, его ординарец граф Коновницын поспешил меня предупредить, сказав: "Адмирал сказал, чтобы я ехал с ним". Видно было, как граф Коновницын был счастлив, что наконец генерал-губернатор поедет с ним, и увидя меня встревожился, как бы я своим приездом не отнял у него эту честь. Я подождал, пока генерал-губернатор отъехал с графом Коновницыным, и поехал вслед с управляющим канцелярией генерал-губернатора А. А. Ворониным. По окончании богослужения Дубасов с графом Коновницыным заехал в Кремле к заведовавшему тогда дворцовой частью графу А. В. Олсуфьеву, а я вернулся прямо домой.
   Как только я переоделся, то услыхал страшный взрыв -- я сразу подумал, не несчастье ли с Дубасовым, и, накинув пальто, на первом попавшемся извозчике поехал в генерал-губернаторский дом. Подъезжая, увидел наряды полиции, не пропускавшие никого к подъезду, и на мостовой, почти у самого подъезда, труп убитого своим же, брошенным им, снарядом злоумышленника. Оказалось, что посидев минут 10 у графа Олсуфьева, Дубасов возвращался домой по заранее установленному по соглашению с градоначальником маршруту -- через Троицкие ворота по Никитской улице и Чернышевскому переулку. Когда коляска Дубасова поравнялась с воротами генерал-губернаторского дома, которые были открыты и куда ожидался приезд генерал-губернатора, и кучер хотел повернуть, граф Коновницын вдруг (от себя ли, или по приказанию Дубасова -- это не выяснилось) крикнул кучеру: "Прямо, с большого подъезда". Коляска и выехала на Тверскую, где при повороте к подъезду какой-то человек в морской форме бросил в коляску коробку от конфект с приколотым к ней букетиком. Раздался страшный взрыв, которым Дубасов был выброшен из коляски на мостовую, но мог сам подняться и дойти до подъезда, где и упал на руки подбежавших слуг, у него только связки на ноге оказались вытянутыми. Граф Коновницын взрывом был убит, также и бросивший снаряд неизвестный. Оба они лежали тут же, на мостовой. Кучер Птицын был сброшен с козел, получил рану в лоб и ушиб правой руки. Коляска с провалившимся кузовом, без кучера, с мчавшимися лошадьми, была остановлена только в Кисельном переулке на углу Рождественки.
   Дубасова положили в постель, у него, кроме ушиба ноги, заметно было потрясение всего организма, но это не мешало ему казаться совершенно спокойным, и только одно его волновало -- предстоящее свидание с графиней Коновницыной, вдовой убитого ординарца, за которой поехали его товарищи, чтобы подготовить ее к ужасной вести и привезти в генерал-губернаторский дом, куда было внесено тело ее мужа и положено на катафалке в церкви.
   Дубасов получил массу приветственных телеграмм. Первая телеграмма была от Государя императора, затем от Государыни императрицы Марии Федоровны и прочих особ императорской фамилии и от разных лиц со всех концов России. Особенно трогательные депеши были от вдовствующей императрицы: "Нет слов, достаточно сильных, чтобы выразить Вам и Вашей супруге все, что я испытываю за Вас. Благодарю Всевышнего, спасшего Вас столь чудесным образом. Усердно молю Бога всегда оказывать Вам свою священную защиту. Мария". И спустя несколько дней: "Всегда думаю о Вас. Надеюсь, что Вы чувствуете себя лучше и менее страдаете от Ваших ран. Очень желаю иметь вести о Вас. Не зная лично бедную графиню Коновницыну, прошу Вас передать ей выражение моего глубокого сочувствия в постигшем ее ужасном горе. Мария".
   26-го состоялись торжественные похороны графа Коновницына, тело которого предали земле на кладбище Ново-Девичьего монастыря.
  
   24 апреля опубликован был рескрипт на имя морского министра Бирилева о преобразовании морского ведомства и учреждении Управления Морского генерального штаба для заведования стратегической и мобилизационной частями ведомства.
   В этот же день были опубликованы Основные законы, выработанные Советом Министров под председательством графа Витте, но с некоторыми несущественными изменениями, как то: ограничено право Государя императора издавать указы, и все указы Государя должны были скрепляться Председателем Совета Министров или подлежащим министром; кроме того, веротерпимость (статья 39) несколько сужена.
   Наконец наступило 27 апреля -- день торжественного открытия первого созыва Государственного Совета и Государственной Думы. За несколько дней перед тем я обратился к населению с нижеследующим объявлением, оповещая об открытии Думы с предупреждением относительно могущих быть демонстраций:
   "27 апреля состоится в Петербурге торжественное открытие Государственной Думы. Это высокорадостное событие является несомненным народным праздником, а потому считаю долгом своим объявить жителям Московской губернии, что они могут в день открытия Государственной Думы украсить свои дома национальными флагами, но вместе с тем призываю жителей губернии к соблюдению в этот день полного порядка и спокойствия, чем единственно и может быть достойно выражена радость по поводу дарованных великих прав народу и благодарность возлюбленному монарху. Никакие демонстративные шествия с красными флагами, сборища и беспорядки допущены быть не могут, и я твердо верю, что население губернии своим спокойным и достойным поведением отметит великий исторический день и не омрачит его беспорядками, малейшее проявление которых будет прекращено властями, хотя бы для этого пришлось применить силу. Флигель-адъютант его императорского величества Джунковский".
   В самый день открытия Думы Государь император с Государыней императрицей Александрой Федоровной и великим князем Михаилом Александровичем в девять с половиной часов утра отбыли из Петергофа на яхте "Александрия". Прибыв в Петербург и пересев на паровой катер "Петергоф", направились в Петропавловскую крепость, а оттуда в Зимний дворец, где согласно особого высочайше утвержденного порядка состоялся высочайший выход в Георгиевский тронный зал, где уже были собраны Государственный Совет и Государственная Дума.
   После торжественного молебствия Государь, вступив на трон, произнес с высоты престола следующую речь: "Всевышним промыслом врученная мне власть побудила призвать выборных людей к содействию законодательной деятельности. Побуждаемый пламенной верой в светлое будущее России, приветствую в вашем лице тех лучших людей, которых я повелел избрать своим возлюбленным подданным. Вам предстоит трудная и сложная работа, но я верю, что любовь и воодушевление помогут вам разрешить трудные задачи. Я же обещаю сохранить непоколебимыми установления, дарованные мною народу. Я верю, что вы посвятите все силы выяснению нужд любезного нашему сердцу крестьянства, просвещению и благосостоянию Родины, памятуя, что для духовного возрождения нужна не одна свобода, но и порядок на основании права. Я буду счастлив передать своему наследнику государство крепкое и просвещенное. Да поможет мне Господь Бог осуществить мои желания в единении с Государственным Советом и Государственной Думой. Да будет нынешний день знаменовать день обновления нравственного облика и возрождения лучших сил России".
   Громовое "ура" было ответом на тронную речь, после чего Государь в сопровождении всей царской семьи проследовал из Георгиевского зала во внутренние покои.
   Из Зимнего дворца все депутаты направились в Таврический дворец, где в 4 часа в думском зале было отслужено молебствие, а в 5 часов депутаты заняли свои места в зале заседаний. Весь состав министров во главе с Горемыкиным поместился в ложе министров, члены Государственного Совета -- в своей ложе.
   На председательскую трибуну вошел статс-секретарь Фриш и заявил, что Государем императором на него возложено почетное поручение открыть Государственную Думу. Государственный секретарь барон Икскуль фон Гильдебрант прочел высочайший указ от 24 апреля о порядке открытия Думы, после чего статс-секретарь Фриш произнес краткую приветственную речь и объявил заседание открытым. Затем предложил выслушать текст торжественного обещания членов Государственной Думы, подписать его и приступить к избранию Председателя. Подавляющим большинством (426 против 10) избран был С. А. Муромцев. Э. В. Фриш ему низко поклонился и уступил председательское место.
   С. А. Муромцев, не отвечая на приветственную речь, произнесенную Э. В. Фришем, и как бы игнорируя его, предоставил слово члену Думы И. И. Петрункевичу, который и выступил с резким словом, требуя амнистии. Затем слово взял С. А. Муромцев и обратился к Думе с следующей речью: "Благодарю за высокую честь избрания, но теперь не время благодарностей. Предстоит великое дело, воля народа впервые получила возможность деятельно участвовать в законодательном устроении России. Впереди великие подвиги. Дай Бог, чтобы у членов Государственной Думы хватило сил. Сохраняя должное уважение к прерогативам конституционного монарха, мы и призваны использовать всю силу и ширину прав избравшего нас народа".
   Так открылась Государственная Дума, с первых слов председателя коей чувствовалось, что Дума эта не удовольствуется поставленными ей рамками, в самом законе об ее учреждении указанными, и выйдет из них на путь оппозиционный.
   День открытия Думы праздновали во всех городах России. В Москве было торжественное богослужение в Успенском соборе, царило праздничное настроение. В городской думе состоялось торжественное собрание, посвященное этому знаменательному для России дню. Председателем оглашен был текст приветственной депеши на имя Государственной Думы: "В великий день, когда избранники народа приступают к высшей государственной деятельности, когда истомленная и измученная страна видит наконец осуществляемым начало великой реформы, которая одна только может вывести Pocсию на путь мирного развития, древняя Москва приветствует избранников народа. Да будет благословен их труд на благо и счастье Родины. Да послужит он животворной силой, которая создаст новый строй великой, обновленной и свободной России. Москва полна веры, что великий подвиг, принятый на себя представителями народа, одухотворенный горячей любовью к России, внесет в жизнь страны мир и будет оплотом торжества законности и свободной гражданственности. Пусть избранники народа бодро идут к этой цели путем созидающего труда, памятуя, что в их великом служении народу поддержка страны будет всегда за ними. Да воссияет над Россией свет правды".
   Большинством голосов 41 против 25 текст телеграммы был принят. Гласные Н. Н. Щепкин, В. В. Пржевальский, А. А. Мануйлов, граф С. Л. Толстой, Д. И. Тихомиров, H. M. Кишкин, С. А. Левицкий и Г. А. Мейнгард остались при особом мнении, находя текст депеши не соответствующим времени и настроению.
   28 апреля Председатель Государственной Думы С. А. Муромцев был принят Государем.
   В этот же день состоялось открытие преобразованного Государственного Совета. После молебствия, отслуженного митрополитом Антонием, все члены Государственного Совета заняли свои места, и государственный секретарь барон Икскуль фон Гильдебрант прочел высочайшие указы: о назначении почетным Председателем Государственного Совета великого князя Михаила Николаевича, Председателем -- графа Д. М. Сольского и вице-председателем -- Э. В. Фриша.
   Приветствуя собравшихся членов Государственного Совета, граф Сольский, указав, что в течение 100 лет своего существования Государственный Совет был ближайшим советником и пособником российских монархов, сказал: "С введением в Совет выборных членов Государственный Совет войдет в тесную связь с жизнью населения, что даст ему новую силу, и хотя учреждение Государственной Думы изменяет его отношение к законодательному делу, но ему отводится видное в этом деле участие. Ему предстоит блюсти согласие преобразовательной деятельности с вековыми устоями Русской земли, с лучшими заветами ее истории и с условиями здорового роста государства". Кончил свою речь граф Сольский словами: "Открывая первое заседание, твердо уповаю, что мудрость русских людей, призванных на дело благоустройства отчизны, успешно поборет все препятствия и приуготовит России светлое будущее". Затем все члены Государственного Совета подписали присяжные листы.
   29 апреля в Государственной Думе произведены были выборы товарищей Председателя и других должностных лиц. Товарищами Председателя избраны были: князь Долгоруков и Гродескул, секретарем -- князь Шаховской.
  
   30 апреля в Москве состоялось присоединение в полицейском отношении к градоначальству пригородов и образование в них полицейских участков. Для меня как губернатора это было большим облегчением, так как при малочисленности уездной полиции крайне трудно было сохранять порядок в этих пригородах, густо населенных и представляющих собой продолжение города с чисто городами населением. Таким образом к градоначальству в полицейском отношении отошли: Марьина роща, Алексеевское-Богородское, Черкизово, Благуша, Андроновка, Хохловка, Кожухово, Шелепиха и другие места. Это дало мне возможность усилить состав полиции в сельских местностях и дачных поселках Московского уезда, где особенно нуждались в этом в летнее время.
  
   Первые дни мая месяца в Государственной Думе шли горячие прения по поводу ответа на тронную речь Государя, 4 мая текст адреса был принят Думой. Адрес Думы показывал ясно, что она не желает работать в рамках, предоставленных ей законом, а посягает даже на прерогативы верховной власти. Дума в своем адресе указала:
   "1) что спокойная и правильная работа Государственной Дума может быть только при условии ответственности всех без исключения министров перед народным представительством и что прежде всего необходимо освободить Россию от действия чрезвычайных законов;
   2) что весь народ с истинною силою и воодушевлением будет выполнять творческое дело обновления жизни только тогда, когда между ним и Престолом не будет стоять Государственный Совет, составленный из назначенных сановников и выборных от высших классов населения, и когда никакими особыми узаконениями не будет положен предел законодательной компетенции народного представительства;
   3) что условием плодотворной работы Дума считает изданий точных законов о неприкосновенности личности, свободе слова, союзов, стачек и т. д., а также обеспечение за гражданами права обращаться с петициями к народному представительству;
   4) что исходя из убеждения, что ни свобода, ни порядок не могут быть прочно укреплены без установления равенства всех граждан перед законом, Дума полагала бы необходимым выработать закон о полном уравнении всех граждан, независимо от их национальных привилегий и пола, и прежде всего закон об отмене смертной казни навсегда. "Ныне же, -- говорилось в адресе, -- страна ждет приостановления Вашей, Государь, властью исполнения всех смертных приговоров";
   5) что "наиболее многочисленная часть населения страны -- трудовое крестьянство -- с нетерпением ждет удовлетворения своей острой нужды в земле, и первая русская Государственная Дума не исполнила бы своего долга, если бы она не выработала закона для удовлетворения этой нужды путем обращения на этот предмет земель казенных, удельных, кабинетных, монастырских и церковных и принудительного отчуждения земель частновладельческих";
   6) что считает необходимым: а) выработать законы о равноправии крестьян и охране наемного труда, б) выработать закон о всеобщем бесплатном обучении, в) обратить внимание на справедливое распределение налогов и г) коренным образом преобразовать местные управления и самоуправления на началах всеобщего избирательного права;
   7) что "Государственная Дума озаботится укреплением в армии и флоте начал справедливости и права";
   8) что "Государственная Дума считает неотложным удовлетворение давно назревших требований отдельных национальностей";
   9) что страна ожидает амнистии, "распространенной на все предусмотренные уголовным законом деяния, кои вытекали из побуждений религиозных или политических, а также и аграрных". При этом заключительными словами были: "Государь, Дума ждет от Вас полной политической амнистии как первого залога взаимного понимания и взаимного согласия между царем и народом".
   В это же время, 5 мая, в Государственном Совете также был принят текст адреса Государю, но в нем по поводу амнистии было сказано:
   "В течение веков знаменательные в жизни Российского государства события запечатлевались в памяти народной актами царской милости к узникам и впавшим в преступления. Относясь с глубоким негодованием к непрекращающимся доныне злодеяниям, совершаемым в увлечении политической борьбы, Государственный Совет, во внимание к чрезвычайной важности переживаемого времени, решается повергнуть на великодушное воззрение Вашего императорского величества участь тех, кои в неудержимом стремлении к скорейшему достижению желанных свобод или в борьбе за охрану порядка нарушили грани законных постановлений, но не посягнули при этом на чужую жизнь и имущество, а также не вовлекли в эти преступления неразвитых и слабых".
   Государственная Дума, приняв 4 мая текст адреса, постановила просить о принятии Государем депутации от Думы, которая и вручила бы адрес, но такая просьба была отклонена, и Председателю Думы предложено было препроводить Государю адрес при всеподданнейшей записке. Это весьма задело самолюбие членов Думы, которые и выступили по сему поводу с соответствующими речами, но в конце концов, дабы не создавать конфликта, приняли нижеследующую смягченную форму перехода к очередным делам: "Дума, признавая содержание адреса более важным, нежели форму его передачи, постановила предоставить Председателю, по его усмотрению, каким он найдет возможным способом передать адрес и переходит к очередным делам".
   В ответ на этот адрес Председатель Совета Министров И. Л. Горемыкин выступил в заседании Думы 13 мая с заявлением от имени Совета Министров. И. Л. Горемыкин сообщил, что Совет Министров, полагая в основание своей деятельности соблюдение строгой законности, выражает [готовность] оказывать полное содействие разработке всех вопросов, возбужденных Государственной Думой, которые не выходили бы из пределов предоставленного ей законодательства. Сказав это, И. Л. Горемыкин перешел к затрагиваемым Думою вопросам в отдельности:
   "1. Изменению избирательного права правительство несомненно окажет содействие, но сейчас оно находит этот вопрос преждевременным, так как Дума только что приступила к законодательной работе и не могла поэтому еще успеть выяснить себе потребность в изменении этого права и форму.
   2. К удовлетворению насущных нужд сельского населения, к вопросам о равноправии крестьян, начальном образовании, налоговой системе и преобразовании местного самоуправления правительство отнесется с особым вниманием.
   3. Изданию законов о неприкосновенности личности, свободе собраний, союзов и т. д. правительство также придает большое значение; но при выполнении этих законопроектов ставит необходимым условием вооружение административной власти действительными способами к тому, чтобы при действии законов, рассчитанных на мирное течение государственной жизни, власть эта могла бы предотвращать злоупотребления дарованными свободами и противодействовать посягательствам, угрожающим обществу и государству.
   4. Земельный вопрос -- на основаниях, предложенных Думою, правительство считает недопустимым, так как начала неотъемлемости и неприкосновенности собственности являются во всем мире краеугольным камнем народного благосостояния и общественного развития, без коего немыслимо существование государства. Не вызывается предлагаемая Думой мера, по мнению правительства, и существом дела, так как земельный вопрос может быть разрешен успешно без разложения самого основания нашей государственности .
   5. По вопросам об установлении ответственности перед народным представительством министров и упразднении Государственного Совета правительство находит, что эти вопросы касаются коренного изменения Основных государственных законов, не подлежат рассмотрению Думы.
   6. По вопросу об установлении начал справедливости и права в войсках армии и флота правительство заявляет, что в войсках его императорского величества начала эти с давних пор установлены на незыблемых началах. Ныне же заботы державного вождя и императора направлены к улучшению материального быта армии и флота, а вот изыскание средств составляет одну из главных задач прежних властей и вновь установленных законодательных учреждений.
   7. По вопросу об устранении действий исключительных законов и незаконных деяний отдельных должностных лиц правительство находит, что это вопросы государственного управления, и в этой области полномочия Государственной Думы ограничиваются в праве запросов министрам и главноуправляющим. Что касается исключительных законов, то правительство считает себя обязанным ограждать спокойствие всеми ныне существующими законными способами, пока не будут изданы другие гарантирующие законы.
   8. Относительно общей политической амнистии Совет Министров находит, что настоящее смутное время не отвечало бы благу помилования преступников, участвовавших в убийствах, грабежах и насилиях".
   В конце своего слова И. Л. Горемыкин подробно коснулся предположений Совета Министров в области законодательной.
   Государственная, обоснованная речь Председателя Совета Министров не удовлетворила Думу, возбудив весьма бурные прения. Чувствовалось, что атмосфера все больше и больше сгущается. При этом газеты все время подливали масла в огонь, некоторые прямо натравливали. 13 мая в Думе были произнесены весьма резкие речи против действий правительства. Дума прямо требовала отставки всех министров. Все это действовало возбуждающе, особенно в провинции. Со всех концов России приходили вести о беспорядках, погромах, убийствах административных и должностных лиц. Казалось бы, с открытием Думы должно было бы наступить успокоение, между тем произошло как раз обратное -- под влиянием отчетов думских заседаний, расходившихся по всей России, с властью перестали считаться, посыпались всевозможные жалобы в Думу на действия должностных лиц, большею частью несправедливые или преувеличенные. В Думе на основании этих жалоб предъявляли запросы министрам и главноуправляющим -- время тратилось по пустякам. Происходила какая-то неразбериха. В Московской губернии было сравнительно спокойно, но в некоторых уездах все же чувствовалось брожение.
   10 мая всем губернаторам была послана министром внутренних дел П. А. Столыпиным циркулярная депеша с весьма ценными руководящими указаниями. Вследствие этого предложения министра я циркулярно обратился к земским начальникам и начальникам уездной полиции, а к населению с особым объявлением, предостерегая население не верить злонамеренным слухам, подстрекавшим к сопротивлению власти, беспорядкам и насилиям. [...]
  
   23 мая генерал-губернатор Ф. В. Дубасов, оправившись после произведенного на него покушения, выехал в Петербург. Перед своим отъездом он много говорил со мной как о служебных делах, так и о своих личных, и сказал мне, что решил просить Государя об увольнении его от должности генерал-губернатора, что он чувствует потребность отдохнуть и полечиться, так как организм его сильно расшатался, а брать долгосрочный отпуск в такое тревожное время он не считает себя вправе. При этом Дубасов спросил мое мнение -- кого ему назвать Государю, если бы его величество на его просьбу об увольнении спросил бы, кто же бы мог его заместить. Подумав, я ответил, что мне кажется, для пользы дела хорошо было бы назначить С. К. Гершельмана -- командующего войсками, который уже успел несколько ознакомиться с Москвой; а кроме того, объединение в одних руках и гражданской, и военной власти имеет свои положительные стороны, что я знаю Гершельмана как очень честного человека долга. Потом я очень раскаялся в своей рекомендации, так как как генерал-губернатор он оказался не на должной высоте -- об этом я буду говорить ниже. Мне лично было очень трудно с ним служить.
   Дубасов со мною согласился и действительно рекомендовал Гершельмана как могущего его заместить. Государь сочувственно отнесся к этой мысли. Я узнал это из письма, которое получил от Дубасова перед его отъездом за границу. В начале июля Гершельман был назначен генерал-губернатором с оставлением в должности командующего войсками. До этого же времени обязанности генерал-губернатора были распределены между мною и градоначальником по принадлежности.
  
   19 мая во многих газетах появилось воззвание 14 членов Государственной Думы к рабочим с призывом к борьбе с правительством. Опасаясь, как бы это воззвание не имело печальных последствий, я счел долгом обратиться к рабочим с разъяснительным объявлением. [...]
   8 июня в Думе князем С. Д. Урусовым была произнесена речь с разоблачением незаконной деятельности Департамента полиции, a 19 июня во время выступления военного прокурора Павлова в ответ на запрос Думы ему не дали говорить и заставили его сойти с кафедры.
  
   В последних числах мая месяца и в начале июня стали учащаться случаи волнений и беспорядков в войсках. Революционная пропаганда проникла и в казармы. Этого не избег и Лейб-гвардии Преображенский полк, в котором я начал службу и будучи губернатором продолжал числиться в 4-й роте полка, привыкши всегда гордиться полком, имеющим репутацию выдающегося и по своему праву занимавшим первое место среди гвардейских полков.
   12 июня, когда полк находился в Петергофе, в резиденции Государя, среди нижних чинов 1-го батальона началось брожение, перешедшее в неповиновение начальству, к счастью не дошедшее до открытых беспорядков. Батальон был изолирован и отправлен в Петербург, после чего высочайшим повелением все офицеры батальона и все нижние чины были арестованы и под конвоем отправлены в село Медведь Новгородской губернии, где и были размещены в казармах. Батальон был лишен прав гвардии и переименован в особый батальон. Офицеры и нижние чины преданы суду.
   Кара постигла и высшее начальство -- высочайшим приказом главнокомандующему войсками Петербургского военного округа великому князю Николаю Николаевичу поставлен на вид недостаточный внутренний порядок и дисциплина в 1-м батальоне Лейб-гвардии Преображенского полка, командиру гвардейского корпуса генерал-адъютанту князю Васильчикову объявлено замечание с отчислением от должности, командующий дивизией Свиты генерал-майор Озеров уволен в отставку, командиру 1-й бригады генерал-майору Сирелиусу объявлен выговор, и командир полка Свиты генерал-майор Гадон уволен от службы.
   Такая исключительная строгость, очевидно, была применена к Преображенскому полку, так как этот полк, в котором по традиции все Государи начинали свою военную службу, пользовался всегда и исключительным их вниманием, а потому, естественно, должен был служить примером всем другим полкам гвардии, и малейшее отступление от дисциплины являлось для него уже тяжким преступлением. Так грустно окончилось недостойное поведение чинов 1-го батальона полка. Я, как числившийся в 4-й роте, был переведен в 8-ю.
   Только 18 августа 1-й батальон был вновь сформирован, и я был вновь переведен из 8-й в 4-ю роту, в которой и числился до производства моего в генералы в декабре 1908 г. По сформировании 1-го батальона, 21 августа, совершено было торжественное молебствие в помещении роты его величества, по окончании которого была послана Государю императору за подписью командира полка генерал-майора Драгомирова депеша. [...]
  
   В июне месяце мне удалось совершить поездку по губернии в Бронницкий и Коломенский уезды, с 11 по 14 июля. В Бронницком уезде предводителем дворянства и председателем земской управы был А. А. Пушкин, внук великого поэта. Это был очень хороший человек, я с ним был очень близок, так как мы были одного выпуска из Пажеского корпуса. В деловом отношении он был несколько слабоват по своей слабохарактерности, а кроме того, ему приходилось очень трудно, так как он сильно нуждался, будучи стеснен в средствах. Вообще состав должностных лиц этого уезда заставлял желать лучшего, зато настроение среди крестьянства было хорошее, этот уезд мне никогда не причинял беспокойств, и огромная фабрика в Раменском также выделялась тем, что никаких революционных выступлений на ней никогда не было.
   В эту мою поездку, доехав по железной дороге до Люберец, я на лошадях проехал до г. Бронницы, останавливаясь попутно в волостных правлениях, в коих к этому времени собирались сельские должностные лица селений, находившихся в трехверстном оттуда расстоянии. Пока я вел беседы с крестьянами и выслушивал их нужды, непременный член губернского присутствия производил ревизию волостного правления, по окончании которой тут же докладывал мне о результатах, на основании коих я давал соответствующие указания. Попутно я осматривал и больницы и школы. В Бронницах по осмотре всех местных учреждений я обедал у предводителя дворянства А. А. Пушкина и, переночевав, рано утром выехал дальше, направляясь в Коломенский уезд и заезжая по дороге в волостные правления, школы, больницы. Пришлось проехать и через историческое место -- погост Спасо-Заворово, где Дмитрий Донской получил благословение на Куликовскую битву от преподобного Сергия Радонежского. На этом месте был монастырь, в то время уже упраздненный, от него уцелел только деревянный забитый храм.
   Везде, где я останавливался, собирались толпы крестьян, с которыми приходилось беседовать, давать ответы на волновавшие их вопросы, разъяснения. Благодаря этому я прибыл в Коломенский уезд с большим опозданием. По дороге я заехал к старику М. П. Щепкину, весьма почтенному земскому деятелю, сыновья которого -- старший был председателем Коломенской земской управы, очень работящий, деловой и умный, с ним было очень приятно иметь, дело; другой исполнял в то время при мне обязанности чиновника особых поручений, был очень умен и приятен во всех отношениях. К Щепкиным прибыл и коломенский уездный предводитель дворянства Д. А. Бутурлин. Этот последний принадлежал к левому крылу дворян, прошел в уездные предводители не за свои таланты, которых у него не было, а исключительно благодаря тому, что настроение дворян Коломенского уезда было оппозиционное и Д. А. Бутурлин им казался самым подходящим кандидатом, как довольно безличный и примыкавший к левым.
   От Щепкиных я направил свой путь на Озеры, крупное село на берегу Оки, заезжая по пути в волостные правления. Но так как меня повсюду задерживали и я не уезжал ниоткуда, не дав населению на все вопросы исчерпывающих ответов, то везде приходилось заставлять себя ждать, что было всегда неприятно. В этот день моя разговоры особенно везде затянулись, и в Верховлянское волостное правление я прибыл вместо 6 часов вечера в 11 часов, так что меня уже перестали ждать, и я застал только старшину и старост. В следующем селе -- Бояркине -- я был в 1 час ночи, а в Горах -- в 3 часа утра. Тут меня уже совсем не ждали; я посетил больницу и волостное правление. В Озеры я приехал в 4 часа утра и ночевал в высланном для меня вагоне на станции железной дороги.
   Озеры большое село, чисто фабричное, с двумя крупными фабриками: Щербакова и Моргуновых. Расположено оно на берегу Оки, местность очень красива. Уже в 7 часов утра ко мне явились депутаты от рабочих фабрики Т-ва Моргуновых, которая в то время не работала, будучи закрыта со времени забастовки самим товариществом, правление которого было не меньше в этом виновато, чем и сами рабочие. Рабочие набросали мне яркую картину постигшего их от закрытия фабрики бедствия и просили моего содействия. Я обещал переговорить с правлением и обсудить положение дела и сообщить им о результатах. Переговорив с ними, я отправился на фабрику Щербакова, осмотрев по дороге вновь сооруженный на средства В. М. Моргунова понтонный мост через Оку, соединяющий Московскую губернию с Рязанской. Это грандиозное сооружение было выстроено за какие-нибудь полгода и заменило собой жалкое деревянное суденышко-паром, на котором до открытия моста совершалась переправа. Нечего и говорить о том громадном значении, которое этот мост приобрел и для всего населения, и для промышленности. Кроме того, тут же Моргуновым была выстроена и оборудована спасательная станция. На фабрике Щербакова рабочие находились в хороших условиях и ни с какими ходатайствами ко мне не обращались. Фабрика была очень хорошо оборудована, школа и больница не оставляли желать лучшего. Но что всего замечательнее -- это была пожарная дружина. Пожарный обоз дружины по своему оборудованию и по роскоши занимал первое место в России. В нем сосредоточены были все последние усовершенствования по пожарному делу, роскошь и красота были доведены до того, что все бочки были полированного дуба, лошади, одна лучше другой, все одной масти.
   Сначала я осмотрел все помещение обоза и пожарной добровольной команды, затем был дан сигнал, и не прошло и пяти минут, как пожарный обоз был готов к выезду, и по второму сигналу холеные, красивые, сильные лошади, как одна мастью, в отличных надежных запряжках, несли в карьер бочки, линейки, паровую машину и прочие приспособления для тушения пожара. Предположено было, что загорелся четырехэтажный корпус фабрики. Надо было видеть, как моментально воздвигнуты были лестницы, по которым на крышу стали стремительно взбираться люди в блестящих касках, таща длиннейшие рукава. В стороне заработала паровая машина и с помощью быстро размотанных рукавов стала обдавать мнимо горевшее здание обильной водой. Все это делалось среди полной тишины, по сигналам, исходившим от брандмейстера Михаила Федоровича Щербакова -- он же и владелец фабрики. Будучи хорошо знаком с работой пожарных команд Москвы и Петербурга, я никак не ожидал встретить такую отважную работу и в добровольной дружине из фабричных рабочих.
   По осмотре фабрики я произвел смотр полусотне 34-го Донского казачьего полка и, простившись со всеми и поблагодарив их, выехал по железной дороге на станцию Голутвин для осмотра Коломенского машиностроительного завода. Завод в это время работал полным ходом и производил огромное впечатление. Переходя из одного отделения мастерских в другое, можно было видеть, как постепенно из стали и железа делались части паровозов, а затем из этих частей возникал и паровоз. Осмотрев завод, я на лошадях проехал г. Коломну, в собор, а оттуда в городскую управу. Городским головой был Посохин, имевший большую слабость к крепким напиткам, что не могло не отражаться и на делах городского управления. Этот Посохин при посещении Коломны Государем императором, поднося его величеству по коломенским традициям вместо хлеба-соли пастилу местного приготовления, вместо приготовленной речи, которую от смущения он забыл, сказал: "Ваше императорское величество, -- помолчав немного, опять: Ваше императорское величество,-- и опять помолчав: Я городской голова... а вот и пастила..." Государь улыбнулся и взял пастилу из рук совсем растерявшегося Посохина.
   После городской управы я посетил земскую управу, мужскую гимназию, уездные присутственные места и в ночь выехал по железной дороге в Москву.
  
   18 июня в Севастополе был убит адмирал Чухнин в тот момент, как собирался сесть в катер. Это была очень большая потеря для флота. Чухнин был выдающийся моряк и честнейший человек.
   3 июля в Нижнем саду в Петергофе в 10 часов вечера на глазах многочисленной публики был убит генерал-майор Козлов. Убийца, социал-революционер, объяснил, что принял его за Трепова. На последнего это произвело очень тяжелое впечатление.
  
   1 июля Московское столичное попечительство о народной трезвости праздновало пятилетие со дня своего основания. По сему поводу я как председатель обратился к членам комитета со следующими словами: "Сегодня -- день первого пятилетия существования Московского столичного попечительства о народной трезвости. Я счастлив, мои дорогие сотрудники, что все еще состою в ваших рядах, и, поздравляя вас с пятилетием существования всем нам родного дела, особенно приветствую тех, кто служит с первого дня его существования. Тот факт, что созданное нашими общими трудами дело просуществовало пять лет и за эти истекшие годы не умалилось, а беспрерывно росло, дает нам отраду думать, что мы не напрасно трудились, и дело, которому мы отдавали силы и время, оказалось делом небесполезным и для нашей Родины. Пусть же это сознание даст каждому из нас силы и впредь бодро и честно нести свои обязанности при служении делу Попечительства. Сложные обязанности по исполнению должности московского губернатора не дают мне теперь возможности по-прежнему работать среди вас; но расстаться с вами мне было бы больно, потому что короткая по времени работа над делом Попечительства -- это мой лучший отдых в настоящее время, в ней все до мелочей мне знакомо, все создавалось и росло на моих глазах. Но если я сохраняю возможность не прерывать с вами, то этим я обязан тому обстоятельству, что все вы так же усердно, так же добросовестно продолжаете работать, как и в те дни, когда я имел возможность постоянно входить в близкое общение со всеми вами на почве интересов нашего общего дела. Примите же все вы, мои дорогие сотрудники, благодарность Попечительства за ваши труды, и да растет и процветает дело Попечительства на благо нашей дорогой Родины".
  
   В начале июля месяца было закончено устройство храма-усыпальницы, сооруженного по мысли великой княгини Елизаветы Федоровны и на ее средства как место вечного упокоения останков убиенного великого князя Сергея Александровича.. Сооружен он был в нижнем покое Чудова монастыря, представлявшем две палаты под храмом святителя Алексия, который сохранился доныне в том самом виде, в каком он был при его создании в 1680--86 гг. Храм-усыпальница устроен был по предположениям художника П. В. Жуковского, сына известного поэта, строителем был академик Р. И. Клейн.
   Когда приступили к работам, обе палаты имели вид сараев с земляными насыпными полами, кирпичными избитыми стенами и таковыми же сводами; в них хранились дрова, доски и т. п. предметы, и в какой-нибудь год с небольшим этот сарай превратился в роскошный художественный храм благодаря неусыпным заботам великой княгини, вложившей в это сооружение всю свою беззаветную чудную светлую душу.
   Усыпальница занимала помещение, состоящее из центрального -- с низко начинающимся сводом, посередине достигающим, однако, довольно значительной высоты. К этому центральному помещению примыкала слева от входа большая полукруглая ниша, заложенная золотой мозаикой, ниша, в которой помещалось мраморное белое надгробие -- саркофаг.
   Алтарь помещался в узкой и длинной нише, заканчивающейся абсидой. Алтарная ниша была вполне закрыта мраморным иконостасом, не достигавшим свода. Затем, направо от входа -- дверь, ведшая в Николаевский дворец, и еще правее окно, проделанное в толще стены; оно одно освещало всю церковь несильным, но достаточным светом. Вся нижняя часть стены (ниша-саркофаг) обложена была мозаичной панелью с архаическими украшениями, изображающей драпировку со складками.
   Мраморный иконостас сплошь был покрыт иконами. Иконы были многофигурны и составляли для глаз нечто такое красочное, которое в сопоставлении с холодным по тону мрамором еще сильнее привлекало глаз и удовлетворяло создавшееся религиозное настроение, сосредоточивая благочестивое внимание молящихся. Посередине иконостаса -- Царские врата были из темной бронзы, низкие и имели вид крещатой решетки. Местные иконы Спасителя и Божьей Матери были оправлены в мраморные рамы. Над Царскими вратами помещены были обе части "Евхаристии", исполненные по московским письмам XVII в.
   Мраморное надгробие и впадина в стене над ним производили глубокое впечатление своей изящной простотой. Очертания впадины были сделаны по мысли П. В. Жуковского, а рисунок надгробия исполнен был Р. И. Клейном.
   Все иконы писаны были московскими иконописцами под наблюдением академика Кл. Петр. Степанова, который сам лично написал четыре местных иконы. Все иконы написаны были древним приемом, известным у наших иконописцев под названием письма "вапами", заключавшимся в том, что живопись производилась тем же способом, как пишут водяной краской, с прибавлением к краске незначительного количества желтка, растворенного водой, а затем, когда живопись готова, то она поливалась олифой или вареным маслом, которыми и пропитывался наложенный живописью слой краски, и наконец после некоторого времени снимался, давая ей наивысшую степень прочности, которой нельзя было бы достигнуть никаким другим способом. Красота красок икон была поразительна.
   4 июля храм-усыпальница был освящен во имя преподобного Сергия Радонежского, в тот же день вечером, после парастаса (заупокойной всенощной) в Андреевском храме, в присутствии великой княгини Елизаветы Федоровны, августейших детей великого князя Павла Александровича -- великой княжны Марии Павловны и великого князя Дмитрия Павловича, прибывших особ императорского дома {К этому дню съехались в Москву: королева эллинов Ольга Константиновна с сыном королевичем Христофором, великий князь Борис Владимирович, великий князь Алексей Александрович и великий князь Константин Константинович с великой княгиней Елизаветой Маврикиевной. (Примеч. В. Ф. Джунковского.)} и других лиц, гроб был поднят и отнесен в Алексеевский храм. После краткой литии у раки Святителя Алексия гроб перенесли чрез Николаевский дворец, Царскую площадь и ворота Чудова монастыря в храм-усыпальницу чрез его западные двери. По совершении литии гроб был отнесен в склеп, который после этого закрыли и заделали отверстие в полу.
   Это было в одиннадцатом часу вечера. Был тихий, чудный вечер. Из Андреевского храма подняли и несли гроб великие князья и приближенные почившего, прислуга держала концы длинных полотнищ, пропущенных под гроб, впереди шел взвод киевских гренадер. На площади развернутым строем стояла рота ее высочества Киевского гренадерского полка. Все шли со свечами, которые не гасли, так как ни малейшего ветерка не было. Это шествие производило сильное впечатление, когда под сенью дивного очертания колокольни Ивана Великого и кремлевских соборов приносили на вечный покой останки великого князя, принявшего мученический венец в стенах священного Кремля. Скромное своим порядком, но трогательное и внушительное благодаря обстановке, шествие это навсегда запечатлелось в памяти присутствовавших.
   5 июля состоялся высочайший приказ о назначении генерал-лейтенанта С. К. Гершельмана московским генерал-губернатором с оставлением в должности командующего войсками Московского военного округа.
   В течение июля месяца я совершил две поездки по губернии: 1) в Клинский и Волоколамский уезды и г) в Можайский и Верейский уезды. В Клинском уезде я посетил несколько волостей, между ними и Круговскую волость, где среди крестьян замечалось некоторое брожение и недовольство. Особенно это сказывалось в деревнях и селениях, примыкающих к обширному майоратному имению князя Меньшикова-Корейш (24 000 десятин земли). В этих деревнях и селах крестьяне имели насущную потребность в увеличении земельного надела, и соседство такого колоссального владения, в земельных угодьях которого они нуждались, действовало на них возбуждающим образом. Князь Меньшиков-Корейш выражал полную готовность продать крестьянам нужное им количество земли, но так как это был майорат, то он не имел права этого сделать без высочайшего на то соизволения. После продолжительной беседы с крестьянами мне удалось их успокоить, и они мне обещали, что будут спокойно ждать разрешения их больного вопроса, лишь бы только он был удовлетворен.
   В Клинском уезде я посетил одну из крупных фабрик с 5 000 рабочих при деревне Некрасино Т-ва Высоковской мануфактуры. Я обошел всю фабрику, беседовал с рабочими, которые своим настроением произвели на меня очень хорошее впечатление, никаких жалоб на администрацию фабрики заявлено мне не было, если не считать двух незначительных претензий, которые тут же были разрешены мною совместно с директором.
   Из Клинского уезда я проехал в Волоколамский, где настроение крестьян отличалось более возбужденным состоянием вообще и особенно среди населения Марковской, Кульпинской и Яропольской волостей, где агитационная пропаганда достигла большого успеха.
   Предводителем дворянства в этом уезде был князь С. Б. Мещерский, высокоблагородный человек с душой кристальной чистоты. Кроме того, князь Мещерский был глубоко предан своему делу предводительства и свято хранил светлые традиции дворянства, был человек глубоко и сознательно преданный идее царя.
   Объехав сначала волости более спокойные, я направился в самую революционно настроенную -- Марковскую. Я нарочно поехал в сопровождении одного только исправника. Из этой волости, где крестьянство было хорошо обеспечено и землей, и заработками, вышел ряд приговоров революционного содержания. Уездный съезд, рассмотрев в связи с этими приговорами деяния волостного старшины Рыжова, постановил удалить его от должности. Рыжов отказался исполнить постановление съезда и сдать должность. Кроме того, на данное мною ему письменное приказание явиться ко мне в г. Волоколамск ответил отказом. Подъезжая к марковскому волостному правлению, я увидел толпу крестьян, занимавшую всю площадь перед правлением. Толпа эта стояла в большом порядке, впереди волостной старшина Рыжов с хлебом-солью. Остановившись и не выходя из экипажа, я сказал, что не желаю разговаривать с ними и отказываюсь принять их хлеб-соль. Сказав это, я приказал кучеру ехать дальше и направился к предводителю дворянства князю Мещерскому в его имение Лотошино. Это имение известно по своему сыроварению и старинному барскому дому, оно принадлежало боярину Морозову, времен царя Алексея Михайловича.
   Крестьяне были очень озадачены и прислали ко мне в Лотошино депутацию с просьбой объяснить, почему я их обидел, не заехав к ним. Я ответил, что они сами должны чувствовать почему, и что я приеду к ним только тогда, когда их старшина исполнит постановление съезда и сдаст свою должность на законном основании кандидату, а крестьяне явятся ко мне с сознанием своей вины.
   От князя Мещерского я вместе с ним выехал в Кульпинскую волость, тоже революционно настроенную. Когда я подъехал к волостному правлению, меня поразило отсутствие народа, меня встретили волостной старшина и старосты, а крестьян почти не было. Войдя в правление, я начал ревизию его. По мере того, как я рассматривал книги, народ стал прибывать -- я сразу заметил царившее возбуждение. Стали ломиться в правление, где я сидел. Приказав им выйти и прислать ко мне только выборных, с которыми я и буду разговаривать, я сказал, что с толпой говорить не буду. Толпа подалась, благоразумные стали уговаривать не лезть, выступили выборные, я начал с ними говорить, но толпа не унималась, начала снова наседать, многие были выпивши, держали себя развязно, стали задавать вопросы вызывающим тоном, волнение все увеличивалось; говорить уже нельзя было, и я решил уехать, убедившись, что дальше все будет хуже и хуже. Сказав им: "Раз вы меня не слушаете и продолжаете наседать, то я сам от вас уйду, дайте сейчас же дорогу". Послышались недовольные голоса, выкрики, но тем не менее толпа несколько расступилась, и я мог, хоть и с трудом, выйти на крыльцо и вместе с князем Мещерским сесть в коляску. Кругом стояла такая толпа, что коляска и лошади были прямо облеплены, не было возможности двинуться вперед. Тут начали мне предлагать разные вопросы, я отвечал, стараясь быть спокойным, пьяные все прибывали. Тогда, видя, что медлить уже не имеет смысла, я встал во весь рост в коляске и обратился к толпе со словами: "Видно, что сегодня разговаривать с вами нельзя, вы слишком возбуждены и сами не сознаете, что говорите; но я прощаю ваше поведение, так как приписываю это Казанской (было 8 июля). Очевидно, вы чересчур усердно ее попраздновали". В ответ на это послышались голоса: "Верно, верно, Казанская", и раздался хохот. Воспользовавшись минутной переменой настроения, я крикнул толпе: "Так дайте дорогу!" Коляска моя двинулась, народ расступился.
   Приехав в село Ярополец, в котором бывал и работал наш поэт А. С. Пушкин, я застал в волостном правлении много народа, и хотя крестьяне и вели себя приличнее, но выражали мне свои нужды и претензии в весьма вызывающем и крайне несдержанном тоне, причем заметно было раздражение к соседним помещикам.
   Вернувшись в Москву под впечатлением настроения этих трех волостей и опасаясь аграрных беспорядков, я сделал распоряжение о расквартировании в селе Ярополец сотни 1-го Казачьего полка, приказав арестовать всех лиц, замеченных в агитации среди крестьян. Одновременно с сим я разослал для расклейки по Волоколамскому уезду нижеследующее мое обращение к населению этого уезда:
   "Сделав на этих днях объезд многих местностей Волоколамского уезда, я убедился, к большому прискорбию, что настроение крестьянского населения далеко не имеет того мирного характера и спокойствия, которые столь необходимы и столь желательны в народной жизни и без которых немыслимо никакое улучшение ее. Я убедился, что многие крестьяне Волоколамского уезда, волнуемые людьми, которым не близки и не дороги крестьянские интересы, проявляют неповиновение местным властям, делают попытки к захвату чужой собственности и вообще питают несбыточные и неосновательные надежды своими силами и средствами устроить свою жизнь.
   Оберегая всеми мерами спокойствие и мирную жизнь населения высочайше вверенной мне Московской губернии, я не могу допустить никакого проявления своеволия со стороны кого бы то ни было, никакого покушения на частную собственность, ни малейшего неповиновения властям. А потому, убедившись в отсутствии должного порядка в жизни крестьянского населения некоторых волостей Волоколамского уезда, я должен буду обратить все свое внимание на водворение этого порядка и не остановлюсь ради этого ни перед какими законом мне предоставленными средствами.
   Но крестьяне Волоколамского уезда должны понять, что подавление беспорядков и своевольства будет всегда сопряжено с тяжелыми, часто непоправимыми жертвами для них самих, и в своих интересах, ради своих семейств, не должны вынуждать власть к принятию строгих необходимых мер. Поэтому я призываю крестьянское население Волоколамского уезда обратиться на путь мирной жизни, порядка и закона. Насилием и самоуправством никогда и ничего достигнуть нельзя, и выступление крестьянства на этот путь неминуемо задержит, если не остановит вовсе, введение в крестьянскую жизнь улучшений в земельном владении и в других отношениях, предначертанных Государем императором и уже недалеких от осуществления.
   Пусть верят и знают крестьяне, что все законные желания их будут исполнены мною и подчиненными мне властями, и интересы их, как и всякого другого сословия, будут строго охраняться. Я лично готов всегда выслушать каждого крестьянина и помочь ему во всяком правом деле. Но пусть крестьяне помнят постоянно, что ни своеволие, ни неповиновение властям мною допущены не будут.
   В заключение я должен указать, что благоразумная часть крестьянства Волоколамского уезда открыто высказала мне свое неодобрение тем насильственным и самоуправным действиям, которые позволяют себе некоторые селения. Зная исконную преданность русских крестьян царю и существующему государственному порядку, я особо надеюсь на эту благоразумную часть крестьянства и призываю ее прийти ко мне на помощь, вразумить заблуждающихся односельчан и обратить их на путь порядка и закона".
   С прибытием сотни и арестом нескольких главарей арестован был и Рыжов -- марковский волостной старшина; сразу же настроение среди этих волостей изменилось, и ко мне явилась депутация от Марковской волости с выражением полного повиновения законному порядку.
   Потом уже, спустя некоторое время, я узнал, что в Марковской волости Рыжов устроил мне такую торжественную встречу с тем, чтобы когда я войду в правление, окружить меня, предъявив ряд требований революционного характера, и не выпускать меня, пока я не дам согласия. В Кульпинской же волости, когда узнали, что я проехал мимо марковского волостного правления, и полагая, что я то же самое проделаю у них, крестьяне устроили засаду в версте от деревни на дороге, по которой мне предстояло проехать, когда буду ехать из Лотошина, намереваясь меня окружить и заставить приехать в Кульпинское волостное правление. Оттого и не было народа в Кульпине, когда я подъехал к правлению. Таким образом, расчеты крестьян как в Маркове, так и в Кульпине не оправдались, и из затеянных ими планов ничего не вышло. Впоследствии Марковская волость стала одной из исправнейших.
   В конце июля я совершил поездку в Можайский и Верейский уезды -- в этих уездах, особенно в последнем, настроение было очень хорошее. В Можайском уезде -- этом историческом уезде, где под Бородином в 1812 г. сошлись две великие армии, Александра I и Наполеона I, покрыв себя неувядаемой славой, -- волости Осташевская и Глазовская выделялись своим несколько повышенным и возбужденным характером, но после моей продолжительной беседы с крестьянами настроение их как будто смягчилось, и никаких репрессивных мер принимать не пришлось.
   При посещении мною Глазовской земской больницы, находившейся в ведении губернского земства, я обратил внимание, что в тифозной палате с тремя мужчинами была помещена четырнадцатилетняя девушка. Приказав немедленно перевести ее в другую женскую палату, я запросил по сему поводу объяснение от губернской земской управы, на что получил от Ф. А. Головина ответ, что этот порядок был временный.
   В Верейском уезде я посетил в Наро-Фоминском большую фабрику с 6 000 рабочих В. В. Якунчикова, застав там забастовку на экономической почве. После беседы с рабочими и разъяснения обстоятельств, послуживших причиной забастовки, удалось убедить их в преувеличенности некоторых из их требований, выходивших из пределов возможного, и на другой день рабочие стали вступать на работу.
   В Верейском уезде предводителем дворянства был А. А. Шлиппе, очень почтенный человек, относившийся к своим предводительским обязанностям весьма добросовестно и аккуратно. Председателем земской управы был П. А. Тучков, мой товарищ по Пажескому корпусу, одного со мною выпуска, человек весьма правых убеждений, добросовестный работник, но не всегда достаточно серьезный, нетерпеливый и потому хватавший больше верхи, не углубляясь в суть дела.
   Верейский уезд был одним из наименьших и бедных уездов губернии, и потому земской деятельности в нем было отведено весьма небольшое место, но все учреждения -- больницы, особенно школы, которые мне удалось посетить, -- все были на должной высоте.
   В Можайском уезде как предводитель дворянства А. К. Варженевский, так и председатель земской управы граф Ф. А. Уваров оба принадлежали к крайне правым группам. А. К. Варженевский был очень почтенный старый предводитель дворянства, жил постоянно в своем имении, так что был отлично знаком с жизнью уезда, относился к своим предводительским обязанностям с особенным вниманием. Это был большой любитель и знаток садоводства, у него были чудные оранжереи, которые славились, главным образом, своими орхидеями.
   Граф Ф. А. Уваров также жил постоянно в деревне, все свое время отдавая земству, благодаря чему все земские учреждения были всегда в порядке, все работали добросовестно, политика не имела места. Если и были какие-либо недоразумения, то только благодаря не совсем уживчивому и нетерпимому характеру графа Ф. А. Уварова.
   Пока я объезжал Волоколамский уезд, а именно 7 июля, в Государственной Думе в Петербурге принят был текст воззвания к народу по аграрному вопросу с указанием, что Дума не отступила от принятых на себя задач и выработала закон о принудительном отчуждении частновладельческих земель в пользу крестьян.
   Последствием этого шага Думы было высочайшее повеление о роспуске ее. Роспуск Думы последовал по настоянию И. Л. Горемыкина, который, как он сам этого не отрицал, был с докладом у Государя, как только текст обращения к народу прошел в Думе. Государь дал согласие на роспуск и подписал манифест. Горемыкин, приехав домой, тотчас послал указ в Сенат для опубликования. Исполнив это и, вероятно, опасаясь, как бы Государь под влиянием Трепова и кадетской партии, с которой этот последний вел переговоры, не изменил своего решения, лег спать и не приказал себя будить ни в коем случае. Ночью, как рассказывали, действительно Горемыкин получил высочайшую записку с повелением указ задержать, но так как он приказал себя не будить, то записку прочел только утром, когда указ уже был напечатан. [...]
   Одновременно с роспуском Думы И. Л. Горемыкин уволен был от должности Председателя Совета Министров, а на его место назначен П. А. Столыпин с оставлением в должности министра внутренних дел. Петербург и Петербургская губерния объявлены были в положении чрезвычайной охраны, а Киевская губерния -- на военном положении 10.
   Назначение Столыпина было приветствуемо всеми хорошо его знавшими, я лично за краткое время знакомства с ним -- до назначения его министром внутренних дел с ним знаком не был -- успел проникнуться к нему как государственному деятелю глубоким уважением. Докладывать ему о делах было удовольствием, он моментально все схватывал и практически, умно разрешал все вопросы, будучи далек от формальностей. Поэтому я лично всей душой приветствовал это назначение. Кроме того, я считал, что назначение Столыпина, который и в Думе сумел приобрести уважение, и уход Горемыкина, которого Дума не переваривала, ослабят несколько остроту вопроса роспуска Думы.
   Роспуск Думы вопреки ожиданиям не вызвал в столицах никаких революционных выступлений. Были приняты экстренные меры на случай беспорядков, но как в Петербурге, так и в Москве спокойствие не нарушилось.
   С уходом Горемыкина были уволены Стишинский и князь Ширинский-Шахматов; главноуправляющим земледелием был назначен князь Васильчиков, обер-прокурором Синода -- Извольский, брат министра иностранных дел. Рассказывали, что увольнение Стишинского последовало для него совершенно неожиданно. Он долгое время после своего назначения не решался переезжать на казенную квартиру, наконец 8 июля, думая, что его положение уже упрочилось, переехал и, встав на другое утро, позвал к себе экзекутора и стал с ним говорить о ремонте, какой он намерен сделать в квартире. Тот слушал его и улыбался, а потом не выдержал и показал ему номер "Правительственного вестника"11, где уже был напечатан указ о его увольнении.
   После роспуска Думы депутаты, в числе 180-ти, выехали в г. Выборг, с президиумом во главе, устроив в гостинице "Бельведер" совещание, которому они хотели придать характер продолжения законной думской сессии. Из посторонних был только Милюков. Первой задачей этого совещания было выработать воззвание к народу, что и заняло у них все время. Подписав это воззвание, написанное в революционном духе, с приглашением крестьян и рабочих протестовать против роспуска Думы, не давать ни копейки в казну, ни солдат в армию и т. д., депутаты спешно разъехались, предупрежденные губернатором.
   Граф Гейден, Стахович и 6 членов Думы "Польского коло" 12 хотя и присутствовали, но от подписи этого воззвания отказались. Таким образом, воззвание подписали только представители левых групп думских, более же умеренные не приняли участия, а большинство депутатов из крестьян немедленно уехали на родину.
   Многие участники Выборгского митинга не могли не сознавать всей беспочвенности своей затеи, рассчитанной на сочувствие революционных элементов русского общества, со стороны же большинства русского населения их выходка не могла встретить одобрения. Своим воззванием к русскому народу, получившим название "Выборгского", они лишний раз подтвердили непонимание ими народной психологии, и этот призыв несомненно лег тяжким бременем на их совесть.
   В Московской губернии роспуск Думы не отразился на спокойствии, но я все же в противовес Выборгскому воззванию, которое стало распространяться по губернии, со своей стороны обратился к народу с объявлением, в котором указал, что бывшие члены Государственной Думы, распущенной по воле Государя, составили преступное воззвание к народу, которое стараются распространить среди населения и в котором приглашают стоять за них, не давать рекрутов, не платить податей и т. п. В объявлении своем я предостерегал население Московской губернии не поддаваться внушениям, которые делают бывшие члены Государственной Думы в своем воззвании, так как это воззвание имеет явно мятежный характер и направлено против священной царской власти, так как они, лишенные по воле Государя, на основании 105 статьи Основных законов, своих полномочий, призывают русский народ к открытому противлению царю и закону и готовят этим явную гибель Родине.
   В конце объявления я снова призывал население к сохранению порядка, подтверждая то, что говорил раньше в прежних объявлениях, что все "обещанное монархом будет исполнено и не может быть не исполнено", что надо только прийти на помощь к царю, а это можно сделать только терпеливым ожиданием, исполнением закона, повиновением властям и отнюдь не поддаваясь никаким внушениям, призывающим к беспорядкам и смуте.
   18 июля в Териоках совершено было гнусное убийство Герценштейна, бывшего члена Государственной Думы. Покойный шел с женой и дочерью по дороге, недалеко от своей дачи, как вдруг из-за забора выскочил неизвестный и выстрелил два раза по направлению к нему. Пуля попала в сердце. Одной из пуль была ранена дочь в руку. Преступник скрылся.
   19 июля началось восстание в Свеаборге, к которому присоединились четыре только что прибывшие из Ганге военных судна с офицерами, в полной боевой готовности. Восстание это отразилось на Кронштадте, где также вспыхнул бунт среди матросов трех экипажей, помещавшихся в одном здании. Одновременно на броненосце "Память Азова", стоявшем в 20 милях от Ревеля, матросы, убив командира Ловинского и вахтенного начальника Заборовского, подняли мятеж. К счастью, все эти мятежи были скоро ликвидированы войсками, не изменившими присяге. В Свеаборге восстание было подавлено к 21 июля, в Кронштадте мятеж был прекращен на другое же утро, 20 июля, а на "Памяти Азова" бунт прекращен частью команды, не примкнувшей к мятежникам.
   23 июля, в целях поддержания волнений, вспыхнувших в Финляндии, Кронштадте и других флотских командах, была объявлена всеобщая политическая забастовка в Петербурге и продолжалась три дня; кое-где произошли столкновения.
   В Москве забастовка, объявленная на 24-е, не удалась, так как среди партийных организаций произошел раскол. На забастовке настаивали только социал-демократы, представители же различных профессиональных союзов и Партии социалистов-революционеров высказывались против. Бастовало всего 20 000 человек из 200 000 рабочих в Москве. Принятые градоначальником Рейнботом энергичные предупредительные меры также значительно помешали осуществлению забастовки. В районе губернии не было даже попыток к забастовкам.
   28 июля в селе Всехсвятском уездной полицией обнаружен был типографский станок, на полном ходу, с тремя наборами прокламаций к войскам, и четвертая прокламация в черновике, писанном писарем штаба Гренадерской дивизии. Когда полиция и жандармы оцепили дом Козлова, в нем оказался только один студент Крылов, который успел выйти из дома и спрятаться в болоте, где он и был обнаружен. При дальнейшем обыске была найдена печать Военной организации Социал-демократической партии и план движения на случай вооруженного восстания. Этим арестом типографии и захваченными документами установлено было, что в доме Козлова находился главный комитет Военной организации. Были обнаружены и бомбы и шимозы {Шимоза (яп.) -- взрывчатое вещество; другие названия: мелинит, лиддит.} последнего типа.
   В начале августа я совершил поездку в Рузский уезд. Должность предводителя дворянства исполнял за уходом князя П. Д. Долгорукова профессор Н. Ю. Зограф, бывший до того кандидатом предводителя. Н. Ю. Зограф очень тяготился ролью предводителя, дела он не знал и имел вид совершенно растерянный. Председателем управы был А. И. Цыбульский, принадлежавший к кадетской партии и старавшийся всегда щегольнуть своей оппозицией по отношению к правительству, когда на него смотрели его избиратели, в кабинете же губернатора, с глазу на глаз, его взгляды менялись.
   Когда я приехал в Рузу и принимал всех должностных лиц в помещении съезда, то Цыбульский, очевидно для популярности перед своими левыми друзьями, встретил меня не в мундире, как полагалось должностным лицам и как были одеты все, а просто в статском неформенном сюртуке. Я, конечно, сделал вид, что не замечаю этой некорректности, так как считал, что он не столько виноват передо мной, как неприличен по отношению к другим должностным лицам, явившимся в мундирах, о чем я ему и высказал, пригласив его приехать ко мне через несколько дней по делам службы. В Рузском уезде я пробыл два дня, успев объехать пять волостей, где беседы с крестьянами доставили мне большое удовлетворение.
   5 августа получено было известие о покушении на варшавского генерал-губернатора генерал-адъютанта Скалона -- брошено было 6 бомб, когда он проезжал в коляске. Убит был околоточный надзиратель и посторонний. Ранено несколько человек. Скалон остался невредим.
   17 августа совершено было неслыханное по своей дерзости и бесчеловечности покушение на жизнь П. А. Столыпина. В тот же день эта ужасающая весть достигла Москвы. Оказалось, что в этот день, во время приема на даче министра на Аптекарском острове, к даче подъехало открытое ландо, в котором сидело трое -- двое в офицерской форме и один статский. Запись на прием уже окончилась, и потому швейцар не хотел пускать посетителей, из которых один силой хотел войти в приемную, но, будучи остановлен, обронил портфель, находившийся у него в руках, а может быть, нарочно бросил его. Раздался взрыв неимоверной силы, от которого разворочены были стены прихожей, дежурной комнаты, приемной и подъезд и снесен балкон второго этажа. Министр принимал в это время посетителей у себя в кабинете. У него сидел симбирский предводитель дворянства Поливанов и председатель Симбирской управы Беляков. Дети находились на балконе верхнего этажа, который был снесен силой взрыва. У несчастной дочери министра, Натальи, оказались раздробленными обе ноги с переломом голени правой и открытием суставов, у малолетнего сына Аркадия -- перелом правого бедра и рваная поверхностная рана на голове.
   К вечеру доставлено было в Петропавловскую больницу 28 трупов и 24 раненых. Среди убитых-- генерал Замятин, С. А. Хвостов, А. А. Воронин, управлявший канцелярией московского генерал-губернатора, с оторванной головой, князь Накашидзе, князь Н. В. Шаховской, старик швейцар Клементьев, прослуживший более 40 лет при 16 министрах, чины полиции, жандармы и другие. Некоторые из находившихся в совершенно разрушенной приемной остались по какой-то счастливой случайности невредимы, так например, вице-губернатор Крейтон стоял и разговаривал с генералом Замятиным. Этот последний был убит, прямо разорван на части, а Крейтон даже не был ранен.
   Столыпин не потерял присутствия духа, и несмотря на постигшее его несчастье, несмотря на страшные страдания и мучения, которые переносили его дети, он держался бодро, и никто не услышал от него никакой жалобы.
   13 августа, на другой же день, новое злодейское покушение -- в Новом Петергофе, на перроне вокзала, пятью пулями был убит командир Лейб-гвардии Семеновского полка, Свиты генерал-майор Мин. Стрелявшая в него женщина из Партии социалистов-революционеров, Коноплянникова, была тут же арестована, у нее в руках была найдена еще бомба. Стрелявшую схватила за руку жена покойного Мина.
   В тот же день, в Петергофе же, в Нижнем саду, во время музыки было совершено покушение на жизнь генерала Стааля. Какой-то неизвестный хотел бросить взрывчатый снаряд, но вовремя был схвачен агентом охранного отделения и арестован. Генерал Стааль имел большое сходство с генералом Треповым, на жизнь которого и было направлено это покушение.
   15 августа в Варшаве был убит военный губернатор генерал Вонлярлярский тремя пулями каким-то злоумышленником, вскочившим на подножку его экипажа и затем скрывшимся.
   Эти возмутительные покушения, одно за другим, не могли не приводить в ужас и негодование самого хладнокровного обывателя. Даже противники Столыпина замолкли перед столь ужасающим по обстановке покушением на его жизнь; со всех уголков России посыпались телеграммы сочувствия. По высочайшему повелению Столыпину предоставлено было помещение в Зимнем дворце, куда он и переехал с семьей 15 августа.
   Последствием всех этих злодейских покушений на должностных лиц, а также и вооруженных ограблений (с 1 января по 30 августа 1906 г. наиболее выдающихся проявлений революционного движения было: покушений на жизнь должностных лиц -- 37 и вооруженных, наиболее крупных, грабежей -- 11) явилось постановление Совета Министров "Об учреждении военно-полевых судов", высочайше утвержденное 19 августа 1906 г.
   Об учреждении военно-полевых судов Совет Министров полагал:
   "I. На основании статьи 87 Свода Основных государственных законов, изд. 1906 г., постановить: в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, генерал-губернаторам, главноначальствующим или облеченным их властью лицам предоставляется в тех случаях, когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду с применением в подлежащих случаях наказания по законам военного времени для суждения в порядке, установленном нижеследующими правилами:
   1. Военно-полевой суд утверждается по требованию генерал-губернаторов, главноначальствующих или лиц, облеченных их властью, в месте по их указанию, начальниками гарнизонов или отрядов и главными командирами и командирами портов по принадлежности в составе председателя и четырех членов из офицеров от войска или флота.
   2. Распоряжение генерал-губернаторов, главноначальствующих или лиц, облеченных их властью, должно следовать безотлагательно за совершением преступного деяния и по возможности в течение суток. В распоряжении этом указывается лицо, предаваемое суду, и предмет предъявляемого обвинения.
   3. Суд немедленно приступает к разбору дела и оканчивает рассмотрение оного не далее как в течение двух суток.
   4. Разбирательство дела производится при закрытых дверях присутствия по правилам, установленным в отделении пятом главы третьей раздела IV Военно-судебного устава.
   5. Приговор по объявлении на суде немедленно вступает в законную силу и безотлагательно и во всяком случае не позже суток приводится в исполнение по распоряжению военных начальников, указанных в статье первой настоящих правил.
   II. Поручить военному и морскому министрам по принадлежности безотлагательно выработать и представить в установленном порядке на высочайшее утверждение однородные с указанными в отделе I правила относительно учреждения военно-полевых судов для чинов военного и военно-морского ведомств.
   На сие положение Совета Министров Государь император 19 августа 1906 г. высочайше соизволил".
   Эти суды не оправдали тех ожиданий, которые Совет Министров на них возлагал, думаю даже, что они принесли больше вреда, чем пользы, так как способствовали произволу, увеличивая кадр недовольных, и часто предание такому суду зависело от характера и взгляда отдельных лиц. Некоторые генерал-губернаторы стали предавать этому суду не только за выдающиеся покушения на должностных лиц, но и за простые вооруженные грабежи. Между тем военно-полевой суд, составленный не из юристов, а из заурядных строевых офицеров, не стесненный никакими рамками, мог вынести по однородным совершенно делам совершенно разные приговоры, что и случалось не раз -- все зависело не от статей закона, а от характера и взглядов случайных членов суда. Кроме того, мне кажется, что введение военно-полевых судов имело характер какой-то мести, а такое чувство для правительства недостойно. Военно-окружной суд являлся, по моему мнению, вполне достаточной гарантией.
   В Московской губернии в это время хотя и было спокойно, но недоимки все росли, население очень плохо вносило платежи, а между тем тайная торговля вином все больше и больше распространялась, и пьянство среди населения заметно увеличивалось. Вследствие этого я решил обратиться к населению с объявлением, наглядно указав ему, сколько им выбрасывается денег на вино:
   "Во время поездок моих по губернии в течение нынешнего лета я неоднократно слыхал жалобы крестьян на обременительность для них уплаты повинностей и вообще на тяжелое их материальное положение. Между тем из сведений, полученных мною от губернского акцизного управления, оказывается, что потребление вина в губернии (не считая г. Москвы) за первую половину сего года значительно превысило потребление его за то же время прошлого года (на 150 000 ведер). Из этого надо заключить, что материальное состояние населения не так уж плохо, если оно имело возможность только за полгода выбросить на вино 1 200 000 руб. лишних против прошлого года.
   Имея в виду, что на крестьянах Московской губернии числится в настоящее время недоимок всех сборов, как государственных, так и земских, около 1 070 000 руб., ясно, что излишне против прошлого года израсходованные только за полгода деньги на вино покрыли бы с избытком все недоимки окладных сборов. Эта сумма может покрыть с начала 1907 г. весь годовой оклад сборов всякого рода с крестьян, так как за сложением по высочайшему повелению с 1 января 1907 г. выкупных платежей, общая сумма сборов не превысит 1 200 000 руб. в год.
   Из этого видно, какие громадные деньги истрачены населением в первую половину текущего года на вино совершенно излишне, непроизводительно и с явным вредом для себя; этими деньгами не только можно было покрыть все сборы и этим выполнить свой гражданский долг, но также и значительно улучшить свое хозяйство, так как всем известно, что хозяин, излишне употребляющий алкоголь, уже не может работать и вести хозяйство с таким успехом, как его ведет человек трезвый.
   Но не один только материальный ущерб несет население от неумеренного употребления спиртных напитков. Значительное увеличение числа проступков и беспорядков всякого рода стоит всегда в связи со страшным людским пороком -- пьянством, и можно смело сказать, что было бы много меньше беспорядков и проступков, если бы меньше пили вина..."
   24 августа последовал высочайший указ о предоставлении в пределах Европейской России свободных казенных земель для обеспечения нуждающихся в земле крестьян.
   В конце августа в Москве состоялся первый военно-полевой суд над студентом Мазуриным, а затем над Зверевым; они обвинялись в организации систематических покушений на жизнь городовых. По этому поводу у меня возник целый конфликт с генерал-губернатором, который приказал отправить их в губернскую тюрьму после объявления приговора для приведения его там в исполнение. Я протестовал против этого, находя, что тюремный двор не создан для производства казни, что по закону казнь должна быть совершена распоряжением полиции, т. е. градоначальника. Но генерал-губернатор Гершельман остался на своем решении, которому пришлось подчиниться.
   Когда 4 сентября, опять по приговору военно-полевого суда, были казнены 6 человек за вооруженное нападение на контору Франка в Кисельном переулке в Москве, то я уже не допустил этой казни во дворе губернской тюрьмы, и их казнили на месте огородов исправительной тюрьмы, где 12 сентября был казнен также и некто Грачев за вооруженное нападение на лавку. Это была последняя казнь в подведомственных мне местах заключения. Мое представление с протестом о незаконности требования генерал-губернатора приводить в исполнение приговоры о казнях в тюрьмах, на имя министра юстиции, возымело действие, и следующие за тем казни стали приводиться в исполнение распоряжением градоначальника, как начальника полиции в Москве.
   В начале сентября от разрыва сердца скончался Д. Ф. Трепов. Последнее время он был очень нервен, мнителен, ему все казалось, что за ним следят, что дом, где он жил, окружен революционерами; он доходил, как говорят, до галлюцинаций, особенно после покушения на генерала Стааля, которого злоумышленник принял за него. Он совсем не выходил из дому и не мог уже сопровождать Государя в шхеры, куда их величества уехали в конце августа. На его место дворцовым комендантом был назначен генерал Дедюлин, бывший в то время начальником штаба Корпуса жандармов. Дедюлин был очень честный и хороший человек, весьма приятный в обращении, но он сразу подпал под влияние своих подчиненных и потому ничем не проявил себя за все семь лет, что был дворцовым комендантом. Ничего дурного он не сделал, но и хорошего тоже. Влияния никакого не имел.
   24 сентября в Гельсингфорсе состоялся съезд кадетской партии. По прошествии некоторого времени, просматривая журнал "Ниву" 13, я увидал группу кадетов, снятую в Гельсингфорсе, и среди них Ф. А. Головина. Так как он состоял председателем губернской земской управы, а по закону председатель губернской земской управы обязан для отлучек испрашивать разрешение губернатора, то я, усмотрев в данном случае нарушение закона, запросил письмом Ф. А. Головина, действительно ли он снят на группе в Гельсингфорсе, и если да, то какими мотивами он руководился, уехав в отпуск, не испросив на то моего разрешения.
   На это я получил ответ, что на группе действительно снят он, а что уехал он на съезд не испросив моего разрешения, то поступил он так, уверенный, что я ему разрешения на поездку в Гельсингфорс на кадетский съезд не дам. Через некоторое время я узнал, что М. В. Челноков, бывший членом губернской земской управы, ездил на этот съезд также без разрешения. Запросил я его и получил очень оригинальный ответ, что он на службе уже 15 лет и за это время много раз путешествовал по России, бывал даже за границей и никогда не испрашивал разрешения, да и губернаторы -- князь Голицын, Сипягин, Булыгин и Кристи -- никогда не возбуждали этого вопроса. Он и считал поэтому установившимся обычаем, чтобы служащие в земстве пользовались такою свободой.
   По рассмотрении в губернском по земским и городским делам присутствии, куда я внес вопрос об ответственности Головина и Челнокова за нарушение закона, присутствие постановило: представить министру внутренних дел об объявлении Головину выговора, а Челнокову замечания, на что и последовало согласие министра. Оригинально то, что председатель окружного суда В. Н. Давыдов, который, казалось бы, должен был стоять на страже закона, в качестве члена присутствия подал отдельное мнение, не согласившись с присутствием.
   28 сентября я устроил у себя совещание, пригласив предводителей дворянства и председателей земских управ для обсуждения вопроса по земельному устройству крестьян. Совещание приняло возбужденные мною вопросы очень близко к сердцу и признало необходимым организовать землеустроительные комиссии. Главными задачами этих комиссий совещание признало содействие крестьянам при покупке ими земель от частных владельцев и Крестьянского банка, при обмене земельных участков и уничтожении чересполосиц, а главное -- содействовать правильному отграничению владений. Последняя задача, по мнению совещания, должна была быть поставлена на первом плане, так как большинство возникавших среди крестьян недоразумений вызывалось всегда вследствие неопределенности границ.
   5 октября последовал высочайший указ об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц других бывших податных состояний. Этим указом права крестьян и мещан уравнивались с правами остальных сословий; отменена была подушная подать и круговая порука в уплате сборов; предоставлено было крестьянам, обладающим установленным цензом помимо надельной земли, участвовать во вторых земских избирательных съездах независимо от участия их в выборах от сельских обществ уезда14, отменено было правило об утверждении губернатором земских гласных от сельских обществ; установлено, что уездные съезды могут отменять приговоры по представлениям земских начальников только в тех случаях, когда эти приговоры составлены несогласно с законом, а никак не по существу, и пр.
   6 октября я ездил в Рузский уезд, где состоялось освящение моста через Москву-реку на шоссе между станцией Шелковка Московско-Брестской ж. д. и городом Рузой. Мост был сооружен губернским земством и представлял собой грандиозное сооружение. После молебствия через мост открыт был свободный проезд и проход.
   14 октября в Москве было получено известие о грандиозном ограблении, имевшем место в Петербурге на углу Фонарного переулка и Екатерининского канала. В 11 часов утра на этом месте появилась карета Экспедиции заготовления государственных бумаг, эскортируемая конными жандармами и городовыми. В это время два молодых человека, выскочившие из ворот, бросили две бомбы. Лошади забились, карета остановилась, несколько жандармов и городовых были ранены, другие бросились за убегавшими бомбометателями. В это время из соседнего дома выскочили несколько человек и бросились к карете, которую, пользуясь суматохой, ограбили; украдено было около 600 000 рублей. Часть преступников была поймана.
   Это дерзкое ограбление среди дня произвело удручающее впечатление, оно лишний раз доказало, что военно-полевые суды не устрашили и не оправдали ожиданий Совета Министров.
   17 октября Москва, как и остальные города России, праздновала годовщину манифеста о даровании населению гражданских прав. За несколько дней до этого празднования я обратился к населению с особым объявлением, разосланным по всем городам и селениям. В этом объявлении, приглашая отпраздновать годовщину издания высочайшего манифеста о даровании населению гражданских прав, я призывал население Московской губернии украсить свои жилища флагами и мирно отпраздновать годовщину 17 октября, решительно предостерегая его от всякого нарушения порядка, сборищ, манифестаций и т. п. Я просил население соблюдением порядка показать всем достойный пример сдержанности, спокойствия и подчинения закону.
   На другой день после 17 октября я выехал в Подольский уезд для объезда волостей, так как в последнюю мою поездку я посетил только город Подольск и осматривал городские учреждения. Эта поездка оставила во мне прекрасное впечатление; везде, в волостных правлениях, в школах, больницах я нашел полный порядок, а главное, меня очень порадовало, что налоги после моего последнего обращения к населению стали поступать очень исправно. В Спас-Купле я был поражен ответами учеников церковно-приходской школы, а также и количеством наглядных пособий. Ученики держали себя отлично, отвечали бойко и осмысленно. В этом же селе я посетил вдову убитого крестьянина Галдилкина, который так трагически покончил жизнь, бросившись на поимку разбойников, совершивших вооруженное нападение на дом купца Ломтева. После Галдилкина осталась вдова с восемью детьми.
   В селе Троицком я обошел постройки грандиозной окружной психиатрической больницы, только что отстроенные, на 2000 больных. Эта больница, выстроенная на средства Министерства внутренних дел, должна была обслуживать не только Московскую губернию, но и соседние. В такой больнице давно чувствовалась крайняя нужда, так как во многих деревнях можно было встретить психических больных, находившихся в ужасных условиях -- бывали случаи, что некоторых буйных держали на цепи. И все это было за неимением мест в больницах. Постройкой этой больницы вопрос этот был отчасти разрешен. В то время больница эта еще не была готова и в ней было много дефектов, о которых я буду говорить ниже. Недалеко от этой больницы помещалась также больница губернского земства при селе Мещерском, тоже психиатрическая, на 600 больных. Я обошел ее, посетив все палаты. Произвела она на меня очень хорошее впечатление своим устройством. В 1905 г. и в начале 1906-го эта больница давала мне немало хлопот -- революционным настроением своих служащих.
   В деревне Мисайлове я посетил бывшего члена Думы Я. В. Ильина -- местного старшину Островской волости. Царившая в его доме патриархальная обстановка переносила к древнему допетровскому укладу русской жизни.
   30 октября Москва омрачилась новым злодейским покушением. Когда градоначальник А. А. Рейнбот шел пешком по Тверской, направляясь к церкви Василия Кесарийского на освящение школы и богадельни, в него была брошена бомба, которая, по счастливой случайности, перелетев через него, упала на мостовую и взорвалась, не причинив никому вреда. Преступник был схвачен, но в эту минуту успел еще сделать несколько выстрелов из револьвера, тоже никого не задевших. Рейнбот выстрелил преступнику в голову, что, конечно, было лишнее и произвело неприятное впечатление, так как преступника в это время уже держали. Градоначальник продолжал свой путь и только после молебствия вернулся домой, показав стойкое хладнокровие.
   6 ноября в Павловской слободе, где квартировала 2-я гренадерская артиллерийская бригада, состоялось освящение вновь устроенной церкви бригады в казармах. По приглашению командира бригады генерал-майора Глазенапа я присутствовал на освящении, после чего в офицерском собрании состоялся завтрак, на котором командир и офицеры проявили самое дружеское широкое гостеприимство.
   10 ноября я выехал в Петербург по делам службы и для дежурства при Государе императоре 13 числа. Его величество проявил ко мне большое внимание и после приема пригласил меня к завтраку. Завтрак был исключительно в семейной обстановке: их величества, августейшие дочери и я. Наследник-цесаревич был еще мал и завтракал отдельно, в конце завтрака его привели в столовую, и императрица посадила его возле себя. Государь во время завтрака много расспрашивал о московских делах, о покушении на Рейнбота, о настроении. Не помню как, но разговор зашел о Самарине. Я тотчас этим воспользовался и, конечно, рассказал, какой он прекрасный предводитель дворянства, как он относится к делу, выделяясь между всеми предводителями, и как желательно было бы для примера его выделить, между тем его даже нельзя представить ни к какой награде к 6 декабря: к званию камергера -- как не достигшего чина статского советника, а произвести его в статские советники Танеев отказал, так как Самарину не хватало для этого чина двух лет. Государь все это выслушал, но ничего не сказал, мне даже стало неловко, я подумал, не сделал ли я какой бестактности.
   После завтрака как обыкновенно пили кофе в будуаре императрицы, после чего Государь отпускал. Отпуская меня, его величество сказал: "Сегодня в 6 часов вечера у меня будет с докладом Танеев -- принесите мне к этому времени памятную записку о производстве Самарина в статские советники вне правил, на 6 декабря". Я очень был растроган таким вниманием и, конечно, с особым вниманием заготовил памятную записку. Около 6 часов записка эта была мною вручена камердинеру его величества для немедленной передачи Государю. В 6 часов ровно приехал Танеев, я его встретил в приемной, Государь его принял, я остался ждать окончания приема. Когда отворилась дверь из кабинета Государя, я сразу заметил в руках Танеева мою памятную записку. Танеев, очень недовольный, показывая мне записку, сказал: "Это ваша записка. Вы просили. Это невозможно, невозможно нарушать правила, но что же делать, вы меня подвели. Государь категорически приказал это исполнить". Я вернулся к себе в дежурную комнату; не прошло и получаса, как явился скороход и доложил о приглашении меня на обед к Государю. Я был тем более счастлив таким новым вниманием, что этим мне представлялась возможность лично поблагодарить Государя. Обед был накрыт в кабинете императрицы, августейшие дочери не обедали, было всего три прибора. Я, конечно, первым делом поблагодарил Государя за его более чем милостивое отношение к Самарину и к моей просьбе. Государь спросил: "А что, Танеев вам ничего не сказал?" Я рассказал, как он на меня наткнулся. Государь засмеялся и сказал: "Да, он и меня хотел уверить, что это совершенно невозможно". 6 декабря, к моему большому удовлетворению, Самарин был произведен в статские советники и пожалован званием камергера.
   В мое отсутствие из Москвы 17 ноября в помещении губернской земской управы чинами полиции по приказанию генерал-губернатора был произведен обыск, причем в шкапу найдено было 8 ружей и 12 штыков. Когда я узнал об этом, то мне это было крайне неприятно. Генерал-губернатор предоставил мне распорядиться по своему усмотрению. Левые группы земства были возмущены вторжением администрации в помещение управы, но так как обыск был с результатами, то им оставалось только сконфузиться.
   20 ноября состоялась очередная сессия Московского уездного земского собрания под председательством П. А. Базилевского. По открытии заседания оглашено было заявление гласных-крестьян: "Мы, нижеподписавшиеся гласные от крестьян Московского уезда, вступая впервые в состав Московского уездного собрания по свободному выбору, считаем своею первейшею обязанностью предложить Московскому уездному собранию повергнуть через министра внутренних дел к стопам его величества, нашего премилостивейшего Государя, выражение воодушевляющих нас чувств глубокой признательности и благодарности за дарованные им нам милости и заботы о нас, крестьянах, проявившиеся [как] в законах 5 октября и 9 ноября с. г., так и в передаче казенных и удельных земель для наделения ими малоземельных наших братьев-крестьян".
   Прочтя это, Рихтер сказал пространную речь, поддерживая это заявление и прося собрание присоединиться. В ответ на это поднялись бурные прения. М. В. Челноков, поддержанный П. А. Каблуковым и К. К. Мазингом, протестовал, говоря, что все эти милости не касаются земства, что дано все это крестьянам, а не земству, за что же земское собрание будет благодарить, что надо просто передать адрес по назначению от имени крестьян. После долгих дебатов 30 гласных ушли из зала, не желая участвовать в баллотировке этого вопроса, а остальные гласные присоединились к заявлению крестьян.
   25 ноября мне опять пришлось обратиться к населению с воззванием по поводу уплаты повинностей, так как в некоторых сельских местностях все еще повторялись упорные отказы от платежа. К этим отдельным неисправным плательщикам я и обратился с особым объявлением. Я напомнил им их серьезные податные обязанности перед государством и предупредил, что не потерплю малейшего уклонения от этих обязанностей. Я говорил, что тот, кто действительно нуждается вследствие постигшего его какого-либо бедствия и не в состоянии уплатить лежащие на нем повинности, тот или уже получил необходимые податные льготы, или получит их по представлению местной власти, самовольная же отсрочка платежей недопустима. В конце объявления я заявил, что приведу упорных неплательщиков к повиновению закону и для этого не остановлюсь пред самыми суровыми мерами, но что я искренно желаю, чтобы мне не пришлось к ним прибегнуть.
   27 ноября военно-полевой суд рассматривал дело о двух братьях Кобловых по обвинению их в убийстве городового в Павловском Посаде. Суд приговорил их к бессрочной каторге. Генерал-губернатор Гершельман нашел, что приговор немотивирован и в нем не было необходимых ссылок на закон, и поэтому приказал не приводить его в исполнение, передав это дело на новое рассмотрение суда в другом составе. 28 числа суд приговорил их к смертной казни через повешение.
   Так как это убийство совершено было в пределах губернии, убит был городовой уездной полиции, то, конечно, это дело близко меня касалось. Я находил, что раз военно-полевой суд приговорил к бессрочной каторге, то никто не имеет права отменять это постановление. Статья 5 раздела 1 Положения о военно-полевых судах говорила: "Приговор по объявлении на суде немедленно вступает в законную силу и безотлагательно приводится в исполнение". Кроме того, Совет Министров издал еще в октябре циркуляр, коим повторил закон, что "приговоры военно-полевого суда не могут быть ни в каком случае отменены, а потому передача завершившихся сими приговорами дел на вторичное рассмотрение военно-полевого суда или другого судебного места недопустима".
   Я долго уговаривал Гершельмана не отменять приговора, приводя эту статью и циркуляр, но он, будучи упрям и не желая ни с чем считаться, как только со своим личным мнением, несмотря на мои горячие протесты, все же сделал по-своему. Затем, когда открылась Дума второго созыва, то Дума единогласно после речи члена Думы В. А. Маклакова приняла запрос по этому делу к Председателю Совета Министров о незакономерных действиях Гершельмана. 30 апреля 1907 г. в ответ на этот запрос выступили министры: военный -- Редигер, юстиции -- Щегловитов и товарищ министра внутренних дел Макаров. Все они говорили в защиту Гершельмана, но весьма неубедительно, особенно Щегловитов и Макаров приводили весьма шаткие доводы. После дебатов и новой речи В. А. Маклакова Дума большинством против 8 голосов нашла, что незакономерные действия Гершельмана установлены и что объяснения министров неудовлетворительны.
   На этом деле я окончательно разошелся с Гершельманом, подумывал даже уйти, и наши отношения остались натянутыми. Но это было последнее столкновение мое с ним. Гершельман был вызван в Петербург, после чего его отношение к передачам дел в военно-полевой суд значительно изменилось, и ряд последующих дел уже в декабре месяце направлены были в военно-окружной суд.
   30 ноября состоялись похороны убитого городового в Павловском посаде. Я ездил на похороны, в которых принимал участие весь город. В этот день в Московском уездном земском собрании состоялись выборы -- председателем управы выбран был Фирсов, членами -- Месснер, князь Оболенский и Ржевский.
   2 декабря получено было известие о новом злодейском покушении на бывшего московского генерал-губернатора Дубасова в Петербурге. В 12 часов дня Ф. В. Дубасов вышел из своего дома на прогулку в Таврический сад, но не успел сделать и 50 шагов, как неожиданно три молодых человека -- юноши, из них один был в студенческой форме, сделали ряд выстрелов по направлению к Дубасову. К счастью, ни одна пуля не попала. Потом один из них бросил бомбу. Дубасов упал, но тотчас поднялся и, упираясь на палку, подошел к покушавшемуся на него, которого уже держали агенты, и стал его рассматривать. У Дубасова оказалась неопасная рана на левой ноге.
   Весть эта глубоко взволновала всех знавших Дубасова, в Москве она передавалась от одного к другому. Поехав в Петербург к 6 декабря, ко дню тезоименитства Государя императора (в этот день Рейнбот был зачислен в Свиту), я на другой день посетил Дубасова, который как всегда был бодр, но сокрушался, что казнили этих юношей, которые на него покушались. Он говорил, что когда смотрел на того юношу, который стрелял в него, то видел такие испуганные глаза, что видно было, что он сам испугался, что стрелял. Дубасов находил, что таких невменяемых юношей нельзя убивать, и писал даже Государю, прося судить юношу общим порядком, но его просьба не была уважена.
   15 декабря состоялось открытие чрезвычайного губернского дворянского собрания под председательством П. А. Базилевского. Собрание открыто было генерал-губернатором Гершельманом, который обратился к дворянам с приветствием. Первый вопрос, поднятый на собрании, -- о выходе в отставку губернского предводителя дворянства князя П. Н. Трубецкого и о предложении депутатскому собранию поместить его портрет в предводительском зале и образовать одну или несколько стипендий в одном из учреждений московского дворянства, вызвал заявление одного из членов собрания дворянина Андреева. Он сказал, что так как одним из главнейших достоинств князя Трубецкого было умение примирять различные течения среди дворян и избегать возникновения раздоров, то лучшим способом почтить его память было бы снять с обсуждения вопрос о Выборгском воззвании, которое может вызвать рознь в дворянстве. В зале послышались голоса неодобрения, с ним не согласились и перешли к вопросу о Выборгском воззвании и отношении дворян к лицам, его подписавшим.
   Собрание предводителей и депутатов полагало, что московское дворянство должно громко присоединить свой голос к голосу тех дворянских обществ, которые в подобных же случаях устраняли виновных от участия в их собраниях. Поступив таким образом, московское дворянство не только исполнит свой долг, но в то же время протянет руку тем дворянским обществам, которые назвали настоящим именем поступок лиц, подписавших Выборгское воззвание, и тем самым последует делу объединения русского дворянства.
   Дело шло о Ф. Ф. Кокошкине, которого депутатское собрание полагало устранить от участия в выборах и прочих действиях собраний дворян, как губернских, так и уездных, предоставив ему через предводителя своего уезда представить собранию для своего оправдания объяснения, какие он найдет нужным, дабы вопрос о решительном его исключении обсуждался бы на следующем губернском дворянском собрании. По этому вопросу возникли горячие прения -- В. Н. Мартынов предлагал отложить обсуждение до более благоприятного времени, когда можно будет хладнокровно судить обо всем этом; князь Е. Н. Трубецкой также хотел говорить, но П. А. Базилевский, ввиду отсутствия у него ценза, не допустил его, чему выразил протест Ю. А. Новосильцев.
   Н. В. Давыдов (председатель окружного суда) сказал, что пока суд не вынес своей резолюции, дворянам рано говорить об этом, тем более что многие не знают сути дела. Он, например, не читал воззвания и не знает, что в нем написано. К этому присоединился и Андреев. Граф Хребтович-Бутенев соглашался, что воззвание отвечает понятиям "явного и бесчестного", но что все же лучше подождать решения суда. А. Д. Самарин решительно высказывался против откладывания. Он полагал, что самый факт внесения предложения об исключении дворянина указывает, что единомыслия в дворянстве нет, да и быть не может. По его мнению, дворяне виноваты уже тем, что и так долго молчали. "Пусть же мы обрисуемся, -- сказал он. -- Пусть все знают, каковы мы", -- прибавил он. Он говорил далее, что вот советуют отложить до окончания следствия, но ведь неизвестно, вдруг дело прекратят, тогда придется опять собираться. Он удивлялся, что Н. В. Давыдов, будучи председателем суда, не знает содержания воззвания, что странно не знать воззвания, которым усыпали улицы в провинции. "Всякий знает о воззвании, -- говорил Самарин, -- и потому надо рассмотреть немедленно". Князь А. Г. Щербатов поддержал Самарина и добавил: "Поезжайте в Рузу, и вы увидите, что там сделано, наше осуждение будет не осуждением лица, а целого явления. Из Рузского уезда выслано много, а главарь там". На голоса: "Кто?" -- "Князь П. Д. Долгоруков", -- ответил князь А. Г. Щербатов. M. M. Щепкин, Семенкович и Д. Н. Шипов присоединили свои голоса к отложению дела. А. Д. Самарин, возражая им, опять сказал, что "наш суд не карает, а охраняет сословие".
   Баллотировкой 180 голосами против 87 постановлено было рассмотреть не откладывая. После последовавших за сим прений предложение депутатского собрания было поставлено на баллотировку и 192 голосами против 80 было принято.
   18 декабря открылось губернское очередное земское собрание под председательством исправляющего должность губернского предводителя дворянства П. А. Базилевского. По открытии заседания Базилевский доложил собранию полученные им от меня предложения об отстранении от исполнения обязанностей гласных М. А. Комиссарова и С. А. Муромцева как привлеченных к суду по 129 статье Уголовного уложения, и В. В. Пржевальского, и графа С. Л. Толстого как вступивших в число гласных в качестве кандидатов, которых в земском собрании законом не предусмотрено. Последнее мое предложение вызвало ряд весьма острых прений. Многие из гласных находили мое распоряжение незаконным, говорили, что в прошлой сессии был точно такой же случай, когда гласные Осетров и Столповский вступили в качестве кандидатов и это не было опротестовано. В конце концов председатель собрания поставил вопрос на баллотировку, признает ли собрание для себя обязательным мое предложение об удалении из состава гласных В. В. Пржевальского и графа С. Л. Толстого. Большинством 36 против 32 голосов собрание нашло его необязательным. После этого собрание было отложено до следующего дня. Узнав о таком незаконном постановлении собрания, я экстренно созвал губернское по земским и городским делам присутствие, которое, опираясь на ряд сенатских разъяснений, нашло необходимым удалить из состава гласных как Пржевальского и графа Толстого, так и Осетрова и Столповского, вошедших в качестве кандидатов в прошлую сессию.
   19 числа губернское земское собрание возобновилось, и председатель П. А. Базилевский, прочтя постановление присутствия, предложил поименованным гласным оставить собрание. После этого возникли прения, как быть, ввиду того, что город сразу лишился в собрании четырех своих представителей. Решено было сделать перерыв на три дня, в течение которых город успеет провести новые выборы.
   В этот промежуток времени в Петербурге совершено было злодейское покушение на жизнь градоначальника Лауница после торжественного открытия отделения по кожным болезням в Институте экспериментальной медицины, находившемся под покровительством принца Ольденбургского. После молебна, когда он сходил с лестницы, в него выстрелил революционер-анархист, явившийся на торжество элегантно одетый, во фраке, с пригласительным билетом. Лауниц был убит наповал.
   21 декабря губернское земское собрание возобновилось. Накануне в заседании городской думы были произведены выборы гласных, которые, допущенные к исполнению своих обязанностей градоначальником по соглашению со мной, явились в собрание. Выбранными оказались В. В. Пржевальский, Н. А. Осетров, П. А. Столповский и Н. К. фон Вендрих.
   Собрание началось с горячих прений по поводу того, обжаловать ли в Сенат постановление присутствия об изъятии гласных, вступивших в качестве кандидатов, или нет. Председатель губернской земской управы Ф. А. Головин, гласные В. В. Пржевальский, Д. Н. Шипов, А. И. Цыбульский и другие горячо поддерживали вопрос об обжаловании. Н. Ф. Рихтер не находил достаточных данных для обжалования, барон Н. Г. Черкасов -- также. После долгих споров вопрос об обжаловании 42 голосами против 28 был отвергнут. В. В. Пржевальский не успокоился и заявил, что подаст жалобу в Сенат лично от себя за попранные его права.
   После этого гласный граф П. С. Шереметев внес на рассмотрение собрания предложение 37 гласных о посылке депеши Тверскому губернскому земскому собранию с выражением сочувствия и негодования по поводу убийства графа А. П. Игнатьева, который был убит в Твери 9 декабря, находясь на земском собрании. Текст депеши, предложенный графом Шереметевым, гласил: "Московское губернское земское собрание, в душе возмущенное убийством гласного Тверского губернского земского собрания графа А. П. Игнатьева, явившегося в земское собрание мирно потрудиться на пользу родной губернии, считает своим нравственным долгом выразить тверскому земству свое искреннее и глубокое сожаление по поводу этого ничем не оправданного убийства. Московское губернское земское собрание твердо верит, что скоро под влиянием общего негодования подобные гнусные способы борьбы станут невозможными".
   Предложение графа Шереметева вызвало большие резкие прения сначала по существу, а потом и относительно текста депеши, который особенно не понравился князю П. Д. Долгорукову, и он внес предложение об изменении текста, но после дебатов большинством 40 голосов против 30 текст графа Шереметева был принят.
   В это же время, в течение декабря, мне пришлось прибегнуть к строгим мерам по отношению к печати. В Московской губернии впервые, а именно в Богородске, появилась газета (в то время газеты появлялись явочным порядком) "Богородская жизнь" под редакторством Суходрева, человека весьма неуравновешенного и оппозиционно настроенного, принадлежавшего к левому крылу кадетской партии. После первого же номера газету пришлось закрыть и конфисковать ее номера, так как она представляла собой чисто агитационный листок с революционной пропагандой. Как только я закрыл эту газету, Суходрев выпустил точно такую же под заглавием "Богородская неделя", а по закрытии и ее -- "Богородские известия". Эту последнюю газету Суходреву не удалось даже и выпустить, так как я приказал конфисковать все номера, как только их вынесут из типографии. Я должен был прибегнуть к такой строгости, опасаясь, что распространение газеты такого вредного направления в провинции может вредно повлиять на некультурные массы. Богородский же уезд представлял собой крупный фабричный центр.
   П. А. Суходрев был крайне возмущен таким моим к нему отношением, подавал ряд жалоб и долго не мог успокоиться. В настоящее же время, когда я пишу эти строки, он, по-видимому, сильно изменил свои взгляды, так как недавно он сказал одному моему знакомому, с просьбой передать мне, что я его "слишком мало драл в свое время, следовало больше".
   27 декабря Петербург вновь омрачился дерзким покушением на жизнь главного военного прокурора генерала Павлова. Он был убит шестью револьверными выстрелами, произведенными в него несколькими нападавшими, когда он ехал в карете по Мойке, направляясь в Главный военный суд.
   В последних числах декабря, согласно высочайшего повеления о созыве Государственной Думы второго призыва на 20 февраля 1907 г., надлежало приступить к выборам, почему я и обратился как к крестьянам, так и к рабочим с объявлениями, в которых подробно изложил весь порядок выборов.
   В конце года петербургским градоначальником назначен был генерал-майор Драчевский, бывший до того градоначальником в Ростове-на-Дону. Первое время он хорошо повел дело, но выдержки у него не хватило, и последние годы его деятельности были довольно печальны. Ему пришлось оставить должность; я был в то время товарищем министра внутренних дел и, должен сознаться, способствовал его уходу.
   Так окончился 1906 г., унесший много жизней лиц, занимавших высокие посты. В своем всеподданнейшем отчете я не мог не указать, что несмотря на то, что в Московской губернии было сравнительно спокойно, тем не менее общее положение России не могло не отразиться и на Московской губернии -- губернии прежде всего торгово-промышленной. Эта торгово-промышленная деятельность не могла еще оправиться от потрясений последних лет и в 1906 г. продолжала идти на сокращение, выразившееся в том, что 351 фабрика прекратила свое существование, а действовавшие сократили свои обороты почти на 13 миллионов рублей, что, конечно, весьма неблагоприятно отразилось на торговле. Коснувшись земского дела, я отметил в отчете, что 1906 г., так же как и 1905-й, пришлось считать в земской жизни потерянным, так как при почти полном отсутствии созидательной деятельности и равнодушии к интересам местного населения, революционном настроении земских служащих, некоторые уездные земства, а главное, губернское, стремились все время к отрицанию закона и власти. Только к концу года общая усталость от политических треволнений и созданная ими явная необеспеченность жизни и имущества заставила умеренную часть земских людей сделать крутой поворот в сторону порядка, в земских собраниях получили преобладание более консервативные элементы, и развращающее влияние на население со стороны земских служащих было до известной степени обуздано, так что к новому 1907 г. в земстве стало обнаруживаться деловое отношение. Говоря о деятельности предводителей дворянства, я не мог не отметить, что они, будучи отвлечены делами, как сословными, так и своими хозяйственными, не всегда могли отдавать занятиям в уездных съездах столько времени, сколько того требовал успех дела, и что только люди с выдающимися способностями и трудолюбием, как богородский предводитель Самарин, могли поставить деятельность уездного съезда на должную высоту. Прочтя это, Государь сделал собственноручную заметку: "Искренно благодарю Самарина".
   В конце своего отчета я коснулся все увеличивавшегося пьянства в связи с тайной продажей вина и указал на ряд неблагоприятных условий, в которые поставлена была тогда казенная продажа. Государь дважды отчеркнул это место, вследствие чего Советом Министров было запрошено объяснение от министра финансов, который был очень недоволен высказанным мною мнением, но все же внес некоторые изменения в дело продажи вина в одни руки.
  

Глава 3 1907 год

   Катастрофа в Быкове. -- Назначение Дикова морским министром вместо адмирала Бирилева. -- Покушение на Сандецкого. -- Губернское земское собрание. -- Убийство пензенского губернатора Александровского. -- Покушение на графа Витте. -- Выборы в Думу. -- Покушение на жизнь великого князя Николая Николаевича. -- Увольнение в отставку Г. А. Рачинского. -- Открытие Государственной Думы. -- Открытие Государственного Совета. -- Представление Головина Государю. -- Выборы Президиума в Думе. -- Покушение на жизнь Неплюева и Думбадзе. -- Катастрофа в Таврическом дворце. -- Декларация Столыпина. -- Кончина Победоносцева. -- Поездка в Серпуховской уезд. -- Государственная Дума. -- Поездка в Звенигородский уезд. -- Государственная Дума. -- Назначение Климовича. -- Чрезвычайное губернское земское собрание. -- Назначение Акимова Председателем Государственного Совета. -- Государственная Дума. -- Отмена военно-полевых судов. -- Закладка храма на Ходынском поле в память погибших при исполнении служебных обязанностей. -- Пожар в деревне Третьяково. -- 6 мая в Царском Селе. -- Распоряжения по тюрьмам. -- Заговор против особы Государя. -- Государственная Дума. Аграрный вопрос. -- Съезд врачебно-санитарных организаций. -- Аресты на квартире врача Елеонского. -- Государственная Дума. Отклонение законопроектов. -- Ограбление в Звенигородском уезде. -- Закладка памятника Н. В. Гоголю. -- Государственная Дума. Об амнистии. -- Взыскание с Челнокова 33 руб. 33 коп. -- Государственная Дума. Социал-демократы. -- Роспуск Второй Думы. -- Новый избирательный закон. -- Роспуск Думы. Впечатления в Москве. -- Общеземский съезд. -- Покушения, готовившиеся на мою жизнь. -- Выборы в Звенигороде. -- Слухи по поводу роспуска Думы, волнения. -- Открытие губернской землеустроительной комиссии. -- Закладка Сергиево-Елизаветинского убежища. -- Ограбление в Подольском уезде. -- Свидание монархов в Свинемюнде. -- Моя поездка в Красное Село и Коломну. -- Освящение храма Воскресения в С.-Петербурге. -- Общеземский съезд. -- Пожар в Ильинском. -- Авария в шхерах с яхтой "Штандарт". -- Закладка памятника на месте убиения великого князя Сергея Александровича. -- Открытие виадука Московско-Брестской ж. д. -- Выставка птицеводства в Острове. -- Назначение Харитонова государственным контролером. -- Съезд общеземской организации. -- Закладка памятника первопечатнику Федорову в Москве. -- Кончина В. А. Грингнмута. -- Объезд школ в Московском уезде. -- Прибытие принца Шведского, жениха великой княжны Марии Павловны. -- Чрезвычайное губернское дворянское собрание. -- Поездка в Дмитровский уезд. -- Новый закон о выборах. Выборы. -- Убийство Максимовского. -- Холера. -- Освящение Московской окружной лечебницы. -- Пожар Солодовниковского театра. -- Открытие Третьей Думы. -- Настроение в народе. -- Прием Председателя Думы в Царском Селе. -- Выборы в Президиум Думы. -- Назначение генерала Экка. -- Мое путешествие на Кавказ. -- Юбилей И. Е. Забелина. -- Государственная Дума. Вопрос об адресе. -- Декларация Столыпина. -- Покушение на жизнь Гершельмана. -- Георгиевский парад. -- Приговор по делу социал-демократической фракции Думы второго созыва. -- Законопроект об упразднении Попечительства о народной трезвости. -- Кончина Философова. -- Ревизии в Рузском и Звенигородском уездах. -- Отчисление Рейнбота от должности. -- Приговор по делу Выборгского воззвания. -- Кончина старообрядца Фортова. -- Кончина В. С. Самариной. -- Заключение.
  
   Новый 1907 г. начался с ужасной катастрофы, случившейся недалеко от Москвы, в Бронницком уезде близ села Быкова, в имении Ильиной, где заживо сгорели во время пожара шесть человек. В одном из домов этого имения проживал управляющий удельным ведомством Бронницкого уезда граф Н. А. Толстой, племянник графа Л. Н. Толстого, с женой Татьяной Константиновной, рожденной Шиловской, по первому браку Котляревской, известной певицей цыганских романсов. 2 января на дачу к Толстым приехал С. С. Перфильев -- старший советник губернского правления, В. К. и А. К. Шиловские -- братья графини Толстой, А. А. Попов, сын бывшего председателя Московской судебной палаты, граф Никита Толстой и барышня Кодынец.
   В 12 часов ночи, поужинав, пошли спать, А. К. Шиловский уехал к себе. В шестом часу утра графиня Толстая проснулась от стука и дыма, увидала огонь. Лакей Кудинов пытался его потушить. Графиня бросилась во второй этаж и на лестнице столкнулась с гостями: все проснулись и бежали к выходу. В это время граф Н. Толстой крикнул, что у него в железном сундуке 10 000 руб. казенных, и побежал за ними. С. С. Перфильев тоже вспомнил о своем кошельке и побежал за ним. Графиня Толстая успела захватить свои бриллианты из шифоньерки и, взяв Кодынец за руку, тащила ее, но та от испуга вырвалась и бросилась назад. Лестница в это время была уже в огне. Графиня Толстая, разбив раму, выбросилась из второго этажа, упала на крышу террасы, откуда соскочила на землю. В этот момент рухнула крыша и погребла всех под собой; дом превратился в пылающий костер. Сгорели все, спаслись только А. А. Попов и граф Никита Толстой.
   Тотчас дано было мне знать по телефону, и я немедленно выехал на место катастрофы. Приехав, я застал груду обгорелых обломков и еще дымившегося пепла. При мне начались раскопки, вынимали из-под пепла обуглившиеся трупы и части трупов. Зрелище было ужасающее. Нашли и железный сундук, из-за которого, быть может, все и погибли; бумаги и бумажные деньги истлели, монеты оказались в целости. С места пожарища я проехал в село Быково, на дачу Шиловского, куда спаслась графиня Толстая, чтобы ее навестить. Она лежала в постели, обе ноги у ней были поранены, она их порезала стеклами при падении, возле нее я застал ее первого мужа, Котляревского, с которым она недавно разошлась, чтобы выйти замуж за графа Н. А. Толстого. Ее наружное спокойствие меня очень поразило, казалось, она еще не отдает себе отчета в том, что произошло, и говорила со мной без всякого волнения, только то, что она курила одну папиросу за другой, выдавало ее нервное состояние. Первый ее муж, Котляревский, очень трогательно заботился о ней; по-видимому, он ее очень любил и не переставал любить и после замужества.
   В этот самый день, 3 января, в ресторане "Метрополь" должен был состояться обед, который он заказал в честь "молодых" -- графа и графини Толстых, пригласив друзей и знакомых своей бывшей жены, что, конечно, было довольно оригинально. Рассказывали, что когда он заказывал меню обеда, то буфетчик выразил удивление, что он заказывает блины -- блюдо, подходящее для поминального стола, а никак не для новобрачного. Котляревский ответил, что это ничего, что это любимое блюдо его бывшей жены.
   Вернувшись в Москву, я взял на себя тяжелую миссию подготовить бедных жен В. К. Шиловского и С. С. Перфильева и сообщить им о трагической их кончине, 7 января в Москве состоялось погребение всех жертв катастрофы.
   11 января последовало увольнение адмирала Бирилева с поста морского министра с назначением его членом Государственного Совета и назначение морским министром старого адмирала Дикова, человека весьма порядочного, но совершенно не подходящего к такой должности ни по своим годам, ни по своим способностям, тем более в такое время, какое переживал наш флот после Цусимы. Назначение это было случайное, как я узнал это от Дубасова, с которым был в переписке, а когда бывал в Петербурге, то постоянно к нему заезжал. От Дубасова я и узнал, что когда ушел Бирилев, Государь его вызвал и предложил ему занять пост морского министра. Адмирал Дубасов, сославшись на свое здоровье, отклонил от себя это предложение; но главной причиной его отказа была та дезорганизация морского ведомства, с которой, как казалось Дубасову, он не справится вследствие существовавших в то время посторонних влияний, с которыми бороться было бы невозможно и благодаря коим ушел и Бирилев 1.
   Когда Дубасов отказался, Государю мелькнула мысль о назначении адмирала Алексеева, и он спросил по этому поводу мнение Дубасова. Дубасов, как прямой и честный человек, будучи самого отрицательного мнения об Алексееве, имя которого он хладнокровно не мог слышать, считая его роль на Дальнем Востоке позорной, конечно, высказал Государю весь ужас, представлявшийся ему от этого назначения. Искренний и решительный тон Дубасова, очевидно, повлиял на Государя, последствием чего и был назначен Диков, а не Алексеев.
   В этих же числах генерал Сандецкий, бывший командиром Гренадерского корпуса, чуть было не сделался жертвой готовившегося на него покушения. Генерал Сандецкий пользовался репутацией человека весьма строгого, как начальника даже жестокого, хотя я должен сказать, эта репутация им не была заслужена. Это был грубый человек, но честнейший и с благороднейшей душой, это был солдат, строгий к себе до мелочей; таким же он был и относительно своих подчиненных, снисхождения он не понимал и поблажек никому не давал, а так как Гренадерский корпус был распущен донельзя, то, конечно, "подтяжка" командира корпуса, который не считался ни с какими протекциями, не нравилась ни начальствующим лицам, ни офицерам, ни солдатам.
   И вот к Сандецкому на прием явилась одна девушка, на которую пал жребий его убить. Явилась она с прошением, ее пропустили, и она села против Сандецкого на предложенный ей стул. Сандецкий сразу заметил какое-то ее смущение, когда она начала нескладно объяснять ему свое дело; он заметил, что она что-то перебирает в муфте. Получая постоянно угрозы, ему явилось подозрение, и он заметил ей: "Отложите вашу муфточку, вам неудобно с ней". Тут она отложила муфточку, в которой был револьвер, не выдержала, разрыдалась и... рассказала ему все; про весь ужас ее окутанной ложью жизни, про муку, испытанную ею, когда она решилась на "подвиг" -- сделаться убийцей. Сандецкий ее выслушал, успокоил, открыл ей дверь и, проводив ее, отпустил ее домой, не спросив даже ее фамилию. Так благородно поступил тот, кого считали зверем. Я лично всегда его глубоко уважал; последний раз я его видел в 1919 г. в Бутырской тюрьме, когда его оттуда неожиданно взяли, чтобы больше уже не вернуть.
   15 января выборы в председатели губернской земской управы в возобновившемся после праздничного перерыва губернском земском собрании окончились довольно позорно. Записками был предложен Н. Ф. Рихтер, получивший 41 записку от 79 бывших налицо гласных. Остальные кандидаты получили всего по нескольку записок. Рихтер поблагодарил и выразил желание баллотироваться. Когда начали считать шары, оказалось 39 избирательных против 40 неизбирательных. Таким образом, Рихтер был забаллотирован -- три гласных поступили не особенно благородно. Рихтер отнесся к своему провалу спокойно, поблагодарив этих трех неизвестных гласных за то, что они избавили его, быть может, от многих неприятностей, которые ему могли предстоять. Так как никто больше не пожелал баллотироваться на должность председателя, то решено было отложить выборы до экстренной сессии, предположенной к созыву в марте месяце. Но затем, когда на выборах в Государственную Думу второго созыва в члены Думы были избраны Ф. А. Головин и М. В. Челноков, бывшие председателем и членом губернской земской управы, то решено было созвать чрезвычайное губернское земское собрание раньше, чтобы успеть избрать состав управы до открытия Думы.
   16 февраля и состоялось чрезвычайное губернское земское собрание под председательством П. А. Базилевского, исправлявшего должность губернского предводителя дворянства. По открытии собрания Базилевский предложил гласным обсудить в частном совещании, может ли Н. Ф. Рихтер баллотироваться в председатели, будучи забаллотирован в очередной сессии, так как в законе нет на это прямого указания, и вопрос этот спорный -- считать ли чрезвычайное собрание продолжением очередного или нет; в законе говорилось только, что нельзя забаллотированному баллотироваться вновь в том же собрании.
   Когда частное совещание окончилось, то П. А. Базилевский заявил, что он из обмена мнений в частном совещании вывел заключение, что ему, ввиду разноречивых разъяснений Сената, надлежит руководствоваться статьей 119 Земского положения, не допускающей вторично баллотироваться только лицам, не утвержденным администрацией, но не говорится о невозможности вновь баллотироваться лицу, забаллотированному на ранее бывшем собрании. Ввиду этого он своей властью допускает Рихтера к баллотировке. На это Д. Н. Шипов от имени 30 гласных заявил особое мнение, ссылаясь на указ Сената от 27 марта 1902 г. за No 2775; определенно указывавший, что "под земской выборной сессией, в течение коей не допускается перебаллотировка забаллотированных в ту же сессию лиц, следует разуметь совокупность заседаний, необходимых для замещения посредством выборов всех открывшихся в то время вакансий", но прибавил, что он подчиняется воле председателя, заявляя, что ими будет подана жалоба в Сенат.
   На это заявление Д. Н. Шипова публика огласила зал рукоплесканиями. П. А. Базилевский в ответ на это предложил публике оставить зал заседаний, на что часть гласных протестовала, указывая, что статья 190 Земского положения говорит, что публика может быть удалена только тогда, если после предупреждения она будет продолжать себя вести несоответствующим образом. П. А. Базилевский остался при своем решении, тогда Ф. А. Головин со словами "Я не остаюсь в зале и ухожу" демонстративно ушел, за ним Челноков, Шипов и др. Публика в это время кричала: "Черная сотня" и свистела. Гласных осталось 49, собрание решило продолжать занятия, так как кворум не был нарушен. В это время из соседней залы послышались новые свистки -- оказалось, что удаленная публика не могла найти выход.
   По улажении и этого инцидента собрание продолжалось. По баллотировке Н. Ф. Рихтер оказался избранным в председатели управы 43 голосами против 4 и еще одного голоса гласного, не удалившегося из собрания, но отказавшегося принять участие в баллотировке. Членами управы были избраны А. Е. Грузинов -- 44, А. А. Выборни -- 42, М. А. Норожницкий и М. М. Людоговский -- по 40 и С. К. Родионов -- 27 голосами.
   17 февраля в собрании были оглашены два заявления, поданные группой гласных -- Ф. А. Головина, Д. Н. Шипова, М. В. Челнокова и др.; первое с протестом за незаконное удаление публики из залы заседаний 16 февраля, и второе о допущении Н. Ф. Рихтера к баллотировке. В результате все выборные члены управы были утверждены, а Н. Ф. Рихтер, дабы не создавать прецедента, был не утвержден министром внутренних дел, а назначен на должность председателя высочайшим приказом. Это было неожиданно, так как я представил Н. Ф. Рихтера к утверждению, ссылаясь на указ Сената от 10 апреля 1906 г., в коем ясно было указано о законности выборов, имевших место в Харьковской губернии по совершенно аналогичному случаю.
   25 января в Пензе при выходе из городского театра был убит губернатор Александровский; злоумышленник, спасаясь от преследования, убил еще помощника полицеймейстера Зарина и одного городового, после чего застрелился сам. Александровский недавно был назначен губернатором, это был толковый, гуманный администратор.
   29 января было обнаружено готовившееся покушение на жизнь графа Витте в его доме по Каменноостровскому проспекту в Петербурге. Истопник, собираясь затопить печь, заметил в ней конец веревки, потянув которую вытащил ящик, оказавшийся адской машиной, действовавшей посредством часового механизма. По осмотре всего дома оказалось, что машина эта была спущена по трубе сверху, так как на крыше были обнаружены свежие следы на снегу от крыши соседнего дома Лидваля. На другой день при осмотре всех труб в доме графа Витте обнаружена была и вторая адская машина в другой трубе. Покушение это, не доведенное в своем расследовании до конца, осталось загадкой. Охранное отделение, во главе которого стоял тогда известный Герасимов, а одним из офицеров отделения тоже небезызвестный провокатор ротмистр Комиссаров, вело себя как-то странно, судебные же власти тоже не проявили в этом деле должной энергии. Все это вместе взятое наводило подозрения весьма прискорбного свойства, что дело это не обошлось, пожалуй, без участия некоторых членов "Союза русского народа" 2.
   В течение января и первой половины февраля происходили выборы выборщиков в избирательные собрания для выборов в Государственную Думу второго созыва. Вторая Дума зарождалась при мрачных ожиданиях, ей предрекали разгон, опасались выступлений левого блока. Действительно, выборы сопровождались большой агитацией со стороны политических партий крайнего направления, особенно левого, которые ничем не стеснялись для своих целей, явно извращая действия и намерения правительства. Это вынудило меня обратиться к населению с особым объявлением, которое я и привожу здесь полностью:
   "Наблюдая за ходом выборов по Государственной Думе в Московской губернии, нельзя не заметить, что некоторые политические партии крайнего направления в целях склонения в свою сторону избирателей не только распространяют среди населения свои воззрения и программы, но явно извращают действия и намерения правительства, с тем, чтобы провести в Думу лиц, враждебно относящихся к властям. Отнюдь не оказывая давления на совесть избирателей и не считая возможным вмешиваться так или иначе в борьбу политических партий, особо ярко выражающуюся в период выборов, я как представитель правительственной власти в губернии считаю своим долгом громко заявить населению Московской губернии, что политика и намерения правительства в отношении улучшения народной жизни остаются и теперь такими же неизменными, как и ранее, несмотря на все усилия врагов порядка подорвать в народе доверие к правительственной власти.
   Злонамеренные люди распространяют слухи о намерении правительства созвать Думу с тем, чтобы распустить ее и возвратиться к прежним порядкам, осужденным Государем императором. Это ложь. Созываемая вторично по воле Государя Государственная Дума встретит в правительстве живейшее и искреннейшее стремление к совместной работе в целях создания крепких государственных устоев и порядка, которые только одни могут обеспечить спокойное проведение в жизнь реформ, но само собой разумеется, что правительство неуклонно будет держаться существующих законов, так как лишь строгим исполнением их оно и Дума могут сохранить монаршее доверие, без которого невозможна никакая плодотворная работа. Правительство сознает всю трудность разработки многих вопросов по преобразованию государственного строя и в согласованной с Думой работе видит залог удачного разрешения этих вопросов. Оно искренно готово выслушать от Думы критику своих предположений и отдаст все свое внимание обсуждению проектов Думы.
   Я считаю необходимым перечислить кратко те предположения правительства, которые оно внесет на обсуждение Думы.
   1. Одним из первых и наиболее важных вопросов признается правительством улучшение земельного быта крестьян. Оно желает не только создать земельный запас с тем, чтобы передавать его крестьянам на посильных и справедливых условиях, но и предоставить каждому трудолюбивому работнику возможность создать свое хозяйство, не нарушая чужих прав, на законно приобретенной земле.
   2. Не менее важным является предположение правительства о создании на местах мелких земских органов в виде всесословных волостей, с целью дать возможность большему кругу мелких собственников принять участие в земских делах, не ограничивая притом круг этих дел, но значительно его расширяя и усилив средства земств и городов передачей им некоторых казенных доходов.
   3. Предполагается введение местных выборных судей и объединение административной власти в уезде и губернии.
   4. Обращено самое серьезное внимание на улучшение положения рабочего класса.
   5. Предполагается введение всеобщего обучения.
   Из этого краткого перечня видно, что все заботы правительства ныне направлены к укреплению и установлению тех благих начинаний, кои возвещены Государем императором, и что всякое противодействие работе правительства только отдалит введение реформ во вред самому населению. Вот почему я призываю население Московской губернии твердо верить, что все намерения правительства клонятся ко благу и только ко благу народа, и помочь осуществить эти намерения избранием в Думу людей разумных и покойных, способных в согласованной работе с Государем поставленными властями исполнить волю его о создании лучшего строя жизни.
   Только такая работоспособная и стоящая на страже порядка Государственная Дума создаст счастье народа, только такая Дума нужна русскому народу, а стало быть, надо отнюдь не допускать, чтобы в нее были избраны нарушители закона и порядка, люди, возбуждающие народ против властей. Избрание таких людей ляжет на голову самих избирателей. Насилием и беспорядком не создается народное благо. Счастья можно достичь только миром и дружной общей работой. Пусть же население губернии пошлет в Думу лучших людей своих, одушевленных стремлением к миру, порядку и неустанной закономерной работе на благо Родины.
   Флигель-адъютант его императорского величества Джунковский. Января 18-го дня 1907 г.".
   В результате из 108 выборщиков по Московской губернии оказалось правых и левых одинаковое число, по 54, на окончательных же выборах левые всецело взяли верх; избранными оказались: М. В. Челноков и Ф. А. Головин -- оба Партии народной свободы (кадетской), А. Е. Кимряков, Афанасьев, И. А. Губарев и И. П. Морев -- все крайние левые. От г. Москвы в Думу прошли исключительно кадеты: князь Павел Долгоруков, А. А. Кизеветтер, Н. В. Тесленко и В. А. Маклаков.
   Перед открытием Думы выяснилось, что левые группы значительно преобладали, а именно: правых одна треть всего состава, левых -- две трети. Такой результат сказался, несомненно, благодаря особенностям избирательного закона, который давал явное преимущество левым элементам, проявившим притом крайнее напряжение предвыборной своей агитационной деятельности, которая не останавливалась перед самыми неблаговидными приемами и средствами ради привлечения на свою сторону избирательных голосов. Умеренная же и положительная часть населения не проявила в данном случае достаточной энергии и оказалась побежденной.
   1 февраля раскрыто было покушение на жизнь великого князя Николая Николаевича. Против входа в императорский павильон Царскосельской железнодорожной ветки, на пути, по которому должен был пройти императорский поезд с великим князем Николаем Николаевичем, была положена бомба. Это было замечено главным кондуктором поезда, который, быстро сбежав на полотно, успел схватить неизвестного, одетого в форму железнодорожного машиниста; но тот вырвался и убежал, оставив снаряд, оказавшийся большой разрывной силы.
   В начале февраля советником губернского правления был назначен Истомин, бывший до того земским начальником в Верейском уезде. Он заменил собой Г. А. Рачинского, который вследствие болезни не мог продолжать службу и в то время находился на излечении в г. Риге. Как с советником я расстался с Рачинским без сожаления, так как он совершенно не подходил к этой должности и дело у него весьма страдало, но как человек это был благороднейший и честнейший, очень умный и весьма образованный, начитанный. Когда я окончательно решил с ним расстаться и откровенно написал ему об этом, прося прислать прошение об отставке, то в ответ получил от него письмо, которое привожу здесь целиком, так как в нем чувствуется его душа, полная благородства:
   "Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Федорович.
   Сердечное Вам спасибо за Ваше дружеское, прямо братское письмо и за Ваши хлопоты о моей судьбе. Я никогда не сомневался в Вашем душевном ко мне расположении, меня волновала мысль, что неопределенность моего положения тяжело отзовется на здоровье моей, и без того измученной душой и телом, жены. Мне пишут, что она бодра и спокойна: большой она молодец; вообще она и ее сестры -- образцовые жены. Это у них наследство от матери, недаром ее так любил покойный великий князь Сергей Александрович. Уж что другое, а любвеобильность, честность и прямоту в людях он чуял как редко кто. Недаром его не обманула холодная маска А. Г. Булыгина. Я глубоко понимаю и ценю ту честь, которая мне будет оказана отставкой с мундиром. Еще раз убеждаюсь в Вашем понимании меня и уважении ко мне. Раз идет речь о пенсии, да еще усиленной, так, конечно, и говорить нечего об уплате мне лишнего содержания. Прошение прилагаю, а свидетельство о болезни вышлю на днях: сейчас у Соколовского инфлуэнция, и я не хочу его беспокоить. Очень буду рад поздравить Петра Владимировича с назначением в советники; дай ему Бог пойти в отца, понадобится и трудоспособность, и политика. Шереметевского я помню хорошо по губернскому правлению: он очень неглуп, трудолюбив, в типе покойного И. И. Сергиевича, но значительно менее воспитан и образован, чем последний. Впрочем, Сергиевич как чиновник был величиной на редкость. Степа Перфильев был в общем малый хороший и по-своему благородный и честный, но невыносим, как старая дева, обидчив и несчастен в семейной и личной жизни. Он терзал и мучил меня; искренно полагая, что уважает и понимает меня. Его самоуверенность и честолюбие были в значительной мере привитые. Христос зачтет ему и страдания и мученическую смерть. Губернское правление всегда жило на моей памяти в Москве по инерции. Но одни ушли, другие сошли в могилу, старики вроде Святославова выдохлись и устали. А ведь какой был чиновник лет пятнадцать назад. Материал наличного губернского правления, конечно, ниже всякой критики: Багриновский -- еще жив; Падурову, который работает усердно, но без всякого интереса, я за десять лет не мог втолковать элементарной теории сложных процентов, Пиленков -- отличный фактор типографии, но нимало не чиновник, что как умный человек знает сам; Полонский -- лучше других, когда соберет свои мысли. Остальные... да, впрочем, Вы все это знаете не хуже меня. Что касается меня самого, то менее пригодного на должность советника губернского правления человека я еще не встречал; удивительная судьба Рачинских -- вечно они попадают не на свои места. Здоровье мое теперь недурно, только очень я устал душевно и телесно. Зато и лечат меня на славу, приеду со штемпелем: "Made in Germany" {Сделано в Германии (англ.).}. Поступил в кафедральный собор на клиросное послушание, читаю Часы, Апостол3 и всенощную, протоиерей мною доволен. Дальнейшее в руках Божиих и воле епископов. На душе мир, не тот, который мир дает, а который дает Он. Если Бог приведет послужить родной Церкви, то с радостью приду на Тверскую в домовую церковь московского губернатора.
   Еще раз душевное Вам спасибо: Вы отпустили меня с любовью и миром, да будет и с Вами всегда и навеки любовь и мир.
   Глубоко уважающий Вас и сердечно преданный Григорий Рачинский. 6 февраля 1907 г. Рига".
   20 февраля в Петербурге последовало открытие Государственной Думы второго созыва в Таврическом дворце. В аванзале было молебствие, на котором присутствовал, кроме депутатов, весь состав Совета Министров во главе с Председателем П. А. Столыпиным, все они были в сюртуках. Впереди их стоял товарищ Председателя Государственного Совета статс-секретарь Голубев, в мундире, с александровской лентой через плечо. Ему было высочайше повелено открыть Думу.
   После молебствия и исполненного гимна депутаты заняли свои места в зале заседания, министры поместились в министерской ложе, а статс-секретарь Голубев занял председательское кресло. Раскланявшись на все стороны, статс-секретарь Голубев произнес: "Возложив на меня почетное поручение открыть заседание Государственной Думы в составе избранников от населения в 1907 г.-- членов ее, Государь император повелел мне прочесть от высочайшего его имени членам Думы его пожелания: "Да будут с Божьей помощью труды ваши в Думе благотворны для блага дорогой России".
   Как только правые услышали слова "Государь император", то поднялись с мест, центр же и вся левая [сторона] остались сидеть -- это была первая демонстрация оппозиции. По окончании слов статс-секретаря Голубева в рядах правых раздалось: "Да здравствует Государь император!" и крики "Ура!". Социал-демократы отсутствовали и вошли, когда стали подписывать присяжные листы.
   После этого состоялись выборы Председателя. Избран был Ф. А. Головин 356 голосами против 102. Заняв председательское кресло, Ф. А. Головин обратился к Думе с приветственною речью: "Воля Государственной Думы для каждого из ее членов закон. Памятуя это, я без колебания принимаю на себя обязанности Председателя Думы. Велика честь, оказанная вами, господа, мне, велика моя к вам признательность. Сделаю все, что могу, чтобы оправдать ваше ко мне доверие. Несмотря на различие мнений, нас разъединяющее, нас объединяет одна цель. Эта цель -- осуществление на почве конституционной работы блага страны. Стремясь к беспристрастному ведению прений и охране свободы слова, я почту своим долгом неуклонно заботиться о поддержании достоинства Думы. Мы все хорошо знаем, с каким нетерпением ожидает наша страна от Государственной Думы облегчения своих страданий. Прямой путь к осуществлению этой трудной задачи намечен Первой Государственной Думой и остается таким же и в настоящее время. Проводить в жизнь конституционные начала, возвещенные манифестом 17 октября, и осуществлять конституционные законодательства -- таковы две великие задачи, поставленные на очередь Первой Государственной Думой. Сделаю все, чтобы они осуществились Второй Государственной Думой. Могуче народное представительство. Раз вызванное к жизни, оно не умрет. В единении с монархом оно неудержимо проведет в жизнь волю и мысль народа. Господа, согласно закона, Председатель Думы имеет представить Государю императору о состоявшемся избрании, ввиду чего объявляю настоящее собрание закрытым, а о следующем заседании господа члены Думы будут оповещены особыми повестками".
   В Государственном Совете в тот же самый день, после открытия Думы, собрались все члены Государственного Совета и Совета Министров в полном составе. После молебствия статс-секретарь Фриш занял председательское кресло, а государственный секретарь барон Икскуль фон Гильденбрандт прочел указ о закрытии и открытии второй сессии Совета, список членов и умерших за время вакации. Член Государственного Совета граф Олсуфьев предложил послать сочувственную депешу семье убитого графа А. П. Игнатьева. Статс-секретарь Фриш предложил послать депеши семьям всех умерших, что и было принято. Затем члены Государственного Совета расписались на присяжных листах.
   21 февраля Ф. А. Головин был принят Государем в Большом Царскосельском дворце в продолжительной аудиенции. Во дворце его встретил обер-церемониймейстер граф Гендриков.
   23 февраля в Государственной Думе были избраны товарищи Председателя -- H. H. Познанский, примыкающий к кадетам, и М. Е. Березин -- трудовик; секретарем избран был М. В. Челноков.
   В феврале были получены известия о двух террористических актах: 21 февраля в Севастополе брошена была бомба в проезжавшего генерала Неплюева, который был ранен, так же как и городовой и случайно проходившие женщина и ребенок. 26 февраля в Чукур-ларе, близ Ялты, брошена была бомба в коляску полковника Думбадзе, который получил легкое поранение; при этом тяжело были ранены два офицера и двое солдат; злоумышленник застрелился.
   2 марта в Таврическом дворце, как раз в зале заседаний, в 6 часов утра, к счастью, когда никого в зале не было, обвалилась часть потолка. Произошел большой переполох; говорили о бомбах, злоумышлении и т. д., но выяснилось, что это произошло просто от непростительного технического недосмотра. В Думе перебывали все власти, как только узнали об этом, приезжали дежурный при особе Государя и министр императорского двора. Пришлось на время перенести заседания в другое помещение, пока обрушившийся потолок не был восстановлен.
   6 марта Столыпин прочел декларацию правительства как в Государственной Думе, так и в Государственном Совете. В начале своей речи он сказал, что перед началом совместной с Государственной Думой деятельности считает необходимым с возможной полнотой и ясностью представить законодательному собранию общую картину законодательных предположений, которые министерства решили представить высокому вниманию Думы, но что раньше этого он не может не остановить внимания Думы на положении, которое займет правительство по отношению вносимых им законопроектов, т. е. существа и порядка их защиты. Затем Столыпин коснулся законопроектов, кои им были проведены по 87 статье 4, объявив те причины, которыми руководилось правительство при издании их; после этого он перешел к детальному перечислению законодательных предположений и законопроектов, осветив мысли правительства, вложенные в них. В заключение Столыпин сказал: "Я не выполнил бы своей задачи, если б не выразил уверенности, что лишь обдуманное и твердое проведение в жизнь высших законодательных учреждений новых начал государственного строя поведет к возрождению великой нашей Родины. Правительство готово в этом направлении приложить величайшее усилие. Его труд, его добрая воля, накопленный опыт представляются в распоряжение Государственной Думы, которая встретит в качестве сотрудника правительство, сознающее свой долг хранить исторические заветы России и восстановить в ней порядок и спокойствие, т. е. правительство стойкое и чисто русское, каковым должно быть правительство его величества".
   Речь произвела, как говорили, очень хорошее впечатление своей деловитостью и искренним доброжелательным тоном. Но социал-демократы, конечно, не были удовлетворены, и сейчас же за Столыпиным выступил член Думы социал-демократ Церетелли и произнес длинную речь в резком тоне, говоря "о полевых судах", "о старой крепостнической России", "о помещиках, высасывающих соки из трудового народа" и т. д. Крупенский и Пуришкевич (правые) стучали при этом по пюпитрам, кричали: "ложь" и разные другие слова. После Церетелли говорили и другие ораторы, все больше крайнего левого блока, делая выпады по адресу правительства и как бы вызывая Столыпина на ответ. Он и решил выступить вторично, чтобы ответить нападающим.
   "Господа, -- сказал Столыпин, -- я не предполагал выступить вторично, но тот оборот, который приняли прения, заставляет меня просить вашего внимания. Я хотел бы установить, что правительство во всех своих действиях, во всех своих заявлениях Государственной Думе будет держаться исключительно строгой законности. Правительству желательно было бы отыскать ту почву, на которой возможна была бы совместная работа, найти тот язык, который был бы одинаково понятен. Я отдаю себе отчет, что такой язык не может быть языком злобы и ненависти. Я этим пользоваться не буду. Возвращаюсь к законности. Я должен заявить, что о каждом нарушении ее, о каждом случае, не соответствующем ей, правительство обязано будет громко заявлять: это его долг перед Думой и страной. В настоящее время утверждаю, что Государственной Думе, волею монарха, не дано права выражать правительству неодобрение, порицание или недоверие. Это не значит, что правительство бежит от ответственности. Безумием было бы предполагать, что люди, которым вручена власть во время великого исторического перелома, во время переустройства государственного устоя, не испробовали тяжести, взяв на себя ответственность".
   Далее Столыпин, коснувшись волнений и беспорядков в стране и подавления их, сказал: "Ударяя по революции, правительство, несомненно, не могло не задеть частных интересов; борясь с исключительными средствами в исключительное время, правительство вело и привело страну во Вторую Думу. Я должен сказать, и желал бы, чтобы мое заявление было слышно далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни суда, ни обвиняемых, что эти скамьи (показывая на скамьи министров) -- не скамьи подсудимых, а места правительства. За наши действия в эту историческую минуту, действия, которые должны вести не к взаимной борьбе, а к благу Родины, мы, точно так же как и вы, дадим ответ перед историей".
   Далее Столыпин говорил, что правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение каких бы то ни было неустройств и злоупотреблений, так как людям всяким свойственно ошибаться, увлекаться и злоупотреблять властью. "Пусть эти злоупотребления, -- продолжал Столыпин, -- будут разоблачаться, пусть они будут судимы и осуждены, но иначе должно правительство относиться к нападкам, ведущим к созданию настроения в атмосфере, которая должна готовить открытое выступление. Этими нападками рассчитывают на то, чтоб вызвать у правительства, у власти паралич воли и мысли. Все они сводятся к двум словам, обращаемым к власти: "Руки вверх!". На эти слова, господа, правительство с полным спокойствием сознания своей правоты может ответить только два слова: "Не запугаете". Под бурные аплодисменты справа Столыпин после этих слов сошел с кафедры.
   7 марта в Думе были уже оглашены поступившие законопроекты.
   10 марта умер К. П. Победоносцев5 -- честнейший государственный деятель светлой памяти царствования Александра III. С его воззрениями, не соответствовавшими переживаемой эпохе, можно было не соглашаться, но относиться к нему иначе, как с уважением, нельзя было.
   14 марта я совершил двухдневную поездку по Серпуховскому уезду, обревизовав несколько волостей. Всюду был большой порядок и настроение крестьян хорошее, поступление выкупных платежей и других повинностей везде шло успешно, то же было и в других Уездах, о чем меня известила Московская казенная палата 6, к моему большому удовлетворению.
   20 марта в заседании Государственной Думы разбирался бюджет, выступал министр финансов, ему возражал член Думы H. H. Кутлер, который в своей речи сделал выпад по адресу Министерства внутренних дел, обвиняя ведомство, что в то время, когда манифестом 17 октября были дарованы свободы слова и печати, были увеличены оклады начальника Главного управления по делам печати и его помощников. В ответ на это выступил Столыпин и документально доказал, что данные Кутлера не соответствовали действительности, так как никаких прибавок содержания начальнику управления сделано, не было, а помощников у него не было вовсе. Кончил Столыпин следующими словами: "Здесь был нанесен вверенному мне ведомству удар сильный и смелый, но пришелся он, поистине, не по коню, а по оглоблям".
   24 марта я совершил поездку в Звенигородский уезд, посетив г. Звенигород, где обревизовал подведомственные мне учреждения, а по дороге -- волостные правления. В деловом отношении это был один из наиболее слабых уездов в губернии. Кроме уездного города Звенигорода в уезде был еще заштатный город Воскресенск в 20 верстах от Звенигорода. Городское управление в г. Воскресенске было более на высоте, состав городской управы и городской староста были люди дела, тогда как в Звенигороде городской староста занимался больше политикой в ущерб делу.
   Близ этих городов находились чтимые монастыри -- Саввинский близ Звенигорода, на Сторожевской горе, очень древний, основанный в конце XIV в. звенигородским князем Юрием Дмитриевичем, и где покоились мощи первого игумена монастыря преподобного Саввы Звенигородского, открытые в 1652 г. по повелению царя Алексея Михайловича. Другой монастырь, близ г. Воскресенска, называемый Ново-Иерусалимским, где проживал викарный епископ, управлявший монастырем. В этом монастыре, расположенном среди весьма живописной местности, совершалась пасхальная служба по примеру Иерусалима, с пением "Христос воскресе" в течение всего года.
   Предводителем дворянства в Звенигородском уезде в то время был граф Павел Сергеевич Шереметев, принадлежавший к разряду тех предводителей дворянства, которые, будучи отвлекаемы своими личными делами и разными посторонними увлечениями, не могли отдавать достаточно времени для добросовестного исполнения служебных обязанностей, сопряженных с деятельностью предводителя дворянства, и были всегда заняты разными своими делами в ущерб своих прямых обязанностей. Граф П. С. Шереметев по свойству своего характера не мог работать так, как этого требовал долг службы предводителя, и потому ко всем своим обязанностям, сопряженным с этой должностью, кроме сословных, относился небрежно и с большим попустительством. От этого, конечно, и дела уездного съезда и всех присутствий, председателем коих он состоял, были запущены. Он постоянно отсутствовал из уезда и даже манкировал председательствованием в воинском присутствии при наборе новобранцев. Это был единственный из предводителей, с которым у меня вышла неприятность за все время моего губернаторства за 9 лет.
   После того, как он два года подряд отсутствовал при наборе новобранцев, я решился написать ему письмо с напоминанием его обязанностей. В ответ на это я получил от него письмо, написанное в совершенно неуместном тоне. Это вынудило меня обратиться к губернскому предводителю дворянства А. Д. Самарину с письмом, в коем, изложив суть дела, я просил его "взять на себя труд в товарищеском кругу предводителей дворянства обсудить этот печальный инцидент и помочь мне достойным образом покончить его, не прибегая к постановке дела на официальную почву, что было бы для меня крайне нежелательным из чувства уважения к дворянству". Последствием сего граф Шереметев явился ко мне с губернским предводителем дворянства, в присутствии которого принес мне извинение, выразив сожаление происшедшему инциденту -- это было в 1909 г.
   Председателем уездной земской управы в то время, после политикана В. Ф. Кокошкина, был князь А. В. Голицын, врач по профессии, державшийся оппозиционного направления, при этом весьма слабохарактерный, легко подпадавший под дурное влияние крайних групп. Естественно, что он благодаря этому ничего хорошего в деловом отношении сделать не мог, углубил только среди земских служащих оппозиционное направление.
   27 марта пришли вести из Петербурга о первом разногласии Столыпина с Государственной Думой. П. А. Столыпин написал письмо Ф. А. Головину -- Председателю Думы -- о незаконности приглашения в думские комиссии сведущих лиц, находя это "недопустимым", а в заключении письма просил сообщить ему о мерах, кои Ф. А. Головин намерен принять к недопущению этого явления.
   Головин ответил, что по точному смыслу закона законодательные учреждения призваны следить за закономерными действиями исполнительной власти и что законом не дано министрам права делать запросы Государственной Думе, почему Государственная Дума и не находит возможным сообщить, на каких основаниях Дума приняла совершенно правильное решение о приглашении в комиссии компетентных лиц.
   29 марта Столыпин в свою очередь ответил, что так как участие этих лиц не предусмотрено законом и так как Председатель Думы отказывается с своей стороны принять какие-либо меры к недопущению их, то он отдает распоряжение заведующему охраной Таврического дворца не допускать в стены дворца никаких посторонних лиц, за исключением указанных в утвержденных 18 февраля с. г. правилах. Одновременно с сим в частном письме Столыпин написал Головину, что в Думе он не может допускать посторонних, так как это было бы нарушением Учреждения Государственной Думы, а вне Думы, конечно, могут происходить какие угодно совещания с приглашением посторонних. В конце концов после обоюдных уступок инцидент был улажен.
   30 марта в Государственной Думе были очень резкие выпады по поводу привлечения к суду депутатов Кубстас, Кузнецова и Геруса, обвинявшихся по 126 и 127 статьям Уголовного уложения в принадлежности к преступному сообществу и в речах, направленных к ниспровержению существующего строя.
   31 марта в Москве помощником градоначальника назначен был полковник Климович. До этого назначения Климович был начальником Московского охранного отделения. Климович представлял из себя выдающегося по уму администратора. Отлично знал секретно-агентурное и розыскное полицейское дело, это был честный человек и отличный семьянин, благодаря чему был человеком нравственным. В то же время это был большой ловкач, не без хитрости и себе на уме, карьерист, но не в ущерб делу. Как помощник градоначальника был вполне на месте, был головой выше своего начальника генерала Рейнбота, но умел себя так поставить, что это никому и в голову не приходило. Я лично очень ценил его способности и считал его выдающимся для полицейской службы человеком, поэтому в бытность мою товарищем министра выдвинул его в серьезную минуту на пост московского градоначальника, и не ошибся в нем.
   9 апреля в Государственной Думе правыми депутатами был внесен на обсуждение Думы вопрос о порицании политических убийств, вызвавший весьма резкие дебаты. В результате большинством голосов порицание политическим убийствам было отклонено; этим самым те, которые голосовали против, оправдывали эти убийства. Таков был грустный результат голосования. Он придал только больше смелости террористам-революционерам, которые сделались наглее, и это, конечно, легло на совесть депутатов.
   10 апреля в Москве состоялось чрезвычайное губернское земское собрание по поводу избрания гласных в землеустроительные комиссии. В этом заседании группа гласных, в числе 16-ти, во главе с Д. Н. Шиповым подала заявление с отказом от участия в этих выборах, мотивируя свой отказ тем, что они не хотят участвовать в решении аграрного вопроса, когда таковой разбирался в то время в Думе. Вообще во всех земских собраниях, где преобладали оппозиционные элементы, наблюдалась тенденция об отказе от участия в этих выборах, хотя цель землеустроительных комиссий вовсе не преследовала решение аграрного вопроса в его полном объеме и ничего не предрешала; землеустроительные комиссии являлись только органом содействия крестьянам в их острых земельных нуждах -- восстановлении границ, уничтожении чересполосиц и содействии при покупке частных земель.
   Оппозиционные группы в то время боялись всякого начинания правительства, клонившегося к улучшению быта крестьянского населения, так как начинания эти парализовали то враждебное настроение, которое оппозиционные элементы все время старались поддерживать в крестьянстве против правительства. За отказом 16 гласных в участии в выборах, выборы все же состоялись. Благодаря этой демонстрации землеустроительная комиссия только выиграла, так как оппозиционные элементы, тормозившие всякое, даже самое благое, намерение правительства, в нее не попали.
   В Звенигородском уездном собрании протест против выборов в землеустроительную комиссию пошел еще дальше. Председатель земской управы князь А. В. Голицын произнес целую речь против этих комиссий, подговаривал гласных отказаться от участия в выборах, вследствие чего выборы и не состоялись вовсе. Усмотрев в деяниях председателя управы князя А. В. Голицына подговор гласных в официальном собрании к неисполнению закона, я передал это его деяние на рассмотрение губернского по земским и городским делам присутствия, которое нашло его виновным в подговоре и постановило представить министру внутренних дел на предмет удаления князя Голицына от должности.
   15 апреля скончался Председатель Государственного Совета статс-секретарь Фриш, и на его место назначен был М. Г. Акимов -- это было первый раз, что столь почетное назначение досталось человеку хотя безукоризненно честному и достойному всякого уважения, но не сановнику и не имевшему за собой большого государственного опыта, что не помешало ему в роли Председателя проявить много твердости и самостоятельности.
   16 апреля состоялось закрытое заседание Государственной Думы по вопросу о контингенте новобранцев. Заседание это кончилось большим скандалом, когда депутат Зурабов позволил себе оскорбить армию, сказав, что [при] самодержавии русская армия способна сражаться с внутренним врагом, внешним же, на Западе и на Востоке, она была и будет бита. Поднялись крики, шум, депутаты правого крыла повскакали с мест. Головин -- Председатель Думы -- проявил большое малодушие, он не хотел согласиться, что Зурабов оскорбил армию, и даже вступил на защиту его, говоря, что его слова не так были поняты. Депутаты не могли успокоиться: крики, ругательства заставили сделать перерыв. Во время перерыва Головину доказали, что оскорбление было нанесено, и тогда по возобновлении заседания он заявил, что ознакомившись со стенограммой он видит в словах Зурабова оскорбительные по адресу армии выражения, поэтому объявляет ему замечание. Такое снисходительное отношение Председателя снова подняло шум и протесты -- правые, умеренные, октябристы и беспартийные крестьяне оставили зал заседания в знак протеста, ушли также все представители Военного министерства. После вмешательства Столыпина и переговоров его с Головиным последний, очевидно, понял свое малодушное поведение как Председателя Думы и решил загладить свой промах. Он был лично у военного министра, чтоб выразить сожаление по поводу случившегося печального инцидента, и обещал на первом же заседании Думы особой манифестацией дать удовлетворение армии.
   18 апреля в заседании Думы Ф. А. Головин сказал: "Вчера мы были свидетелями печального инцидента в Государственной Думе. По отношению к нашей доблестной армии было высказано здесь мнение, которое, конечно, должно быть признано для нее обидным. Я считаю, что наша армия всегда отличалась своей самоотверженностью в исполнении тяжелого долга, всегда отличалась высокой дисциплиной и непоколебимой преданностью Отечеству и своему верховному вождю. Такие достоинства армии признаны всеми и конечно заслуживают похвалы и уважения, и очевидно, Государственная Дума, без сомнения, протестует против тех выражений по отношению к русской армии, которые были высказаны здесь одним из членов Думы". После криков "Да здравствует доблестная русская армия! Ура!" конфликт, возникший было между Думой и военным министром как представителем армии, был улажен.
   20 апреля закон о военно-полевых судах был отменен, и они перестали существовать.
   Утром митрополитом Владимиром в Алексеевском храме Чудова монастыря была отслужена панихида по великом князе, после чего из Кремля двинулся крестный ход на Ходынское поле 7. Был чудный летний солнечный день. По прибытии крестного хода началось молебствие в присутствии генерал-губернатора С. К. Гершельмана, лиц бывшей свиты великого князя и представителей города и военных частей. В конце молебствия состоялась закладка: первый камень положил митрополит, затем генерал-губернатор и другие лица. По окончании закладки Гершельман обратился с краткой речью к войскам, выстроенным вокруг места закладки, провозгласив здравицу за верховного вождя, пропустил войска церемониальным маршем. Крестный ход тем временем двинулся обратно в Кремль.
   В тот же день в деревне Третьяково Клинского уезда произошел пожар, истребивший 65 дворов; только несколько изб уцелело. Крестьяне этой деревни были трудолюбивый зажиточный народ, никогда никаких неприятностей в этой деревне не было, все лежавшие на них повинности крестьяне платили добросовестно и аккуратно, поэтому я особенно близко принял участие в постигшем их несчастии. Так как я ехал в Петербург, будучи назначен дежурным при Государе на 6 мая, то, конечно, не мог лично приехать на место пожарища, поэтому я командировал туда непременного члена губернского присутствия, чтобы произвести обследование пострадавших от пожара крестьян, выяснив нужду каждого, дабы по возвращении прийти к ним на помощь.
   По приезде моем в Петербург я 6 мая утром выехал в Царское Село и, проехав прямо в Александровский дворец, вступил на дежурство при Государе. По случаю дня рождения его величества в этот день состоялся высочайший выход в церковь Большого Царскосельского дворца. Выход открывал обер-церемониймейстер граф Гендриков, затем шли первые чины двора: обер-егермейстеры Балашов, граф С. Д. Шереметев, Линдер и обер-гофмаршал князь Долгорукий, который предшествовал Государю.
   Государь в мундире своих лейб-гусар шел с императрицей Марией Федоровной. За Государем следовали: министр императорского двора, генерал-адъютант барон Фредерике, дворцовый комендант Свиты генерал-майор Дедюлин и дежурство: генерал-адъютант Дубасов, Свиты генерал-майор князь Оболенский и я как дежурный флигель-адъютант.
   Императрица Александра Федоровна шла с великим князем Михаилом Александровичем. Далее великий князь Владимир Александрович с великой княгиней Ольгой Александровной {За Государем, императрицей и великими княжнами следовали камер-пажи. (Примеч. В. Ф. Джунковского).} и прочие особы императорского дома. За высочайшими особами шли придворные дамы и фрейлины. По пути шествия стояли военные чины, государева Свита и др.
   Церковь была наполнена высшими государственными сановниками, министрами, был и Председатель Государственной Думы Головин и члены Государственного Совета по выборам. После обедни и молебствия шествие в таком же порядке проследовало во внутренние покои, после чего состоялся высочайший парадный завтрак в Большом золотом зале и в двух смежных залах того же дворца. Были накрыты круглые столы, на 10 приборов каждый, в общем более чем на 400 человек. Все столы были убраны цветами, было очень торжественно и нарядно. Во время завтрака играл придворный симфонический оркестр. После завтрака я вернулся в дежурную комнату Александровского дворца, затем принимал просителей, явившихся с прошениями на имя Государя.
   Вечером пришел ко мне скороход (это была особая должность при высочайшем дворе, на их обязанности было исполнять разного рода поручения внутри дворца; они были непосредственно подчинены гофмаршалу, их было всего четверо, и они дежурили по очереди как при дворце Государя, так и вдовствующей императрицы Марии Федоровны; одеты они были как камер-лакеи высочайшего двора, только фалды ливреи были короче и на голове при исполнении ими придворных обязанностей они имели шлем особой формы со страусовыми перьями государственных цветов). Скороход мне сообщил о приглашении меня к высочайшему обеденному столу к 8 часам вечера.
   Такое внимание Государя меня глубоко растрогало, и ровно в 8 часов я был в гостиной императрицы, куда внесен уже был небольшой стол с тремя приборами. Так как это был день рождения его величества, то обед был несколько параднее обыкновенного, было несколько больше закусок, пять блюд вместо четырех и подавали шампанское. Официанты, подававшие к столу, были в белых чулках и парадных красных с золотым шитьем ливреях. Их величества держали себя так просто, так были радушно гостеприимны, что то волнение, которое невольно охватывало в первую минуту среди такой интимной обстановки, быстро сменялось чувством восторженности и особого благоговения. Государь был очень в духе в этот день и разговорчив, расспрашивал о Москве, о настроении среди крестьян. Докладывая, я упомянул и о пожаре в деревне Третьяково, случившемся как раз перед моим выездом из Москвы, и рассказал, как особенно жаль этих крестьян, живших так хорошо, исправно вносивших все повинности и потерявших сразу все свое трудами накопленное добро. Государь проявил большое участие, вдаваясь в подробности пожара. После обеда перешли в кабинет императрицы пить кофе. В одиннадцатом часу их величества милостиво простились со мной, и Государь при этом, обратившись ко мне, сказал: "Принесите мне завтра утром памятную записку о пожаре с указанием количества сгоревших дворов". Я не знал, как благодарить его величество за такое внимание, ушел к себе в дежурную комнату взволнованный и растроганный. На другой день в девять с половиной часов я передал записку камердинеру Государя для передачи его величеству.
   Вечером я сидел дома у своего друга Э. Р. Зейме, у которого в Петербурге всегда останавливался. Раздалcя звонок, оказалось, что приехал фельдъегерь и привез мне от высочайшего имени конверт с пятью тысячами рублей, пожалованных Государем императором в пособие погорельцам деревни Третьяково. Легко себе представить, как я был счастлив такому монаршему вниманию и заботе, не говоря уже о сумме. На такое пособие каждый домохозяин мог поставить себе хороший сруб.
   По возвращении в Москву я отвез эти деньги в деревню Третьяково, где после молебствия лично роздал их всем пострадавшим домохозяевам поровну. Для крестьян такая щедрая царская милость была совершенно неожиданной. Они устроили мне торжественную встречу, пригласив священника отслужить благодарственный молебен за здравие Государя. Место для молебна было очень красиво убрано русскими вышитыми полотенцами, которыми была устлана вся площадка. При входе же на нее сооружена была арка с надписью: "Дорогому гостю". Когда я сказал несколько слов крестьянам, то у многих появились слезы, все были взволнованы, просили телеграфировать Государю, благодарить.
   Ровно через год после этого вся деревня уже отстроилась и никаких следов от пожарища не осталось. Пожар, благодаря царскому дару, способствовал украшению, избы были выстроены гораздо лучше тех, кои были раньше.
  
   В конце апреля участились случаи проноса родственниками политических заключенных разных недозволенных предметов в тюрьмы, поэтому я вынужден был сделать распоряжение, изложенное в нижеследующем объявлении: "За последнее время участились случаи проноса в вещах и припасах, передаваемых заключенным, различных запрещенных предметов, до оружия включительно. Несмотря на неоднократные предупреждения, родные и знакомые заключенных продолжали такую незаконную передачу и, помимо этого, на личных свиданиях приносили с собой недозволенные вещи: пилки, стамески, ножи, револьверы, водку, спирт, газеты и пр. Ввиду злоупотребления оказанным мною доверием с 1 мая сего года мною более не будут даваться разрешения на свидания без решеток и отдано распоряжение по Тюремной инспекции допускать передачу лишь в пределах, указанных законом, т. е. исключительно чаем и сахаром (параграф 44 Правил о содержании в тюрьмах политических арестантов, утвержденных министром юстиции 1 ноября 1904 г.)".
  
   7 мая в Государственной Думе оглашен был запрос к Председателю Совета Министров по поводу заговора против особы Государя императора, за подписью 34 членов Думы. В ответ на этот запрос Столыпин огласил как в Государственной Думе, так и в Государственном Совете правительственное сообщение о том, что в столице образовалось преступное сообщество, поставившее ближайшей целью своей деятельности совершение ряда террористических актов. Установленным наблюдением обнаружен был круг лиц, как вошедших в состав указанного сообщества, так и имевших с членами его непосредственные сношения. Сношения эти происходили на конспиративных квартирах, постоянно менявшихся, в условиях строгой таинственности, и были обставлены паролями и условными текстами в тех случаях, когда сношения были письменные. Круг лиц прикосновенных, в числе 28 человек, был задержан 31 марта. Выяснилось, что преступное это сообщество поставило себе целью насильственное посягательство на изменение в России образа правления.
   Предварительным следствием установлено было, что из числа задержанных лиц значительное число изобличалось в том, что они вступили в образовавшееся в составе Партии социалистов-революционеров сообщество, поставившее целью посягательство на священную особу Государя императора и совершение террористических актов против великого князя Николая Николаевича и Председателя Совета Министров, причем членами этого сообщества предприняты были попытки к изысканию способов проникнуть во дворец Государя, но попытки эти успеха не имели.
   Дума единогласно (отсутствовали социал-демократы, социал-революционеры, народные социалисты и трудовики) постановила принять следующую формулу перехода к делам: "Охваченные чувством живейшей радости по поводу счастливо избегнутой опасности, грозившей его императорскому величеству, и относясь с глубоким негодованием к обнаруженному преступному замыслу, Государственная Дума переходит к очередным делам".
   В Государственном Совете по поводу сообщения Председателя Совета Министров председательствующий Голубев произнес следующую речь: "Каждый из нас возмущен проявлениями политической, экономической и классовой борьбы посредством убийств, грабежей, взрывов, мятежных подстрекательств юношей и войска и всяческих преступных насилий. Ныне же мы узнали, что образовалось сообщество для насильственного изменения образа правления, для злодейских покушений на представителя исполнительной власти и на члена императорского дома и даже для дерзновенного посягательства на священную особу Государя императора. Буду выразителем воодушевляющих Совет чувств, сказав, что готовящиеся злодеяния вызывают глубочайшее негодование, и мы преисполнены беспредельной радостью, что они были предупреждены. Осталась безуспешною даже попытка злодеев приблизиться к священной особе императора. Да пребудет всегда всемилостивейший Государь император под святым покровом Всевышнего, да продлится на многие годы его царствование для счастья дорогой России".
   Речь Голубева покрыта была единодушным "ура" и гимном, исполненным всеми присутствовавшими. От Совета была послана всеподданнейшая телеграмма Государю с выражением одушевляющих Совет чувств.
   От московского дворянства после молебствия, совершенного 1 мая в зале Дворянского собрания, послана была Государю следующая телеграмма: "Благодарение Богу, предотвратившему от русского многострадального народа этот новый позор и тягчайший удар. Да сохранит Господь неисчерпаемою милостию своей драгоценные Дни Ваши, Государь, на счастие и благо Родины. Исправляющий обязанности московского губернского предводителя дворянства Базилевский". Подобные же депеши были посланы и от городской думы и других сословных учреждений с разных концов России.
   Дело о заговоре по окончании следствия было передано на рассмотрение Военного окружного суда, который приступил к слушанию его 7 августа под председательством генерал-майора Мухина. Как выяснило следствие, обвиняемыми оказались: 1. Отставной лейтенант Никитенко, сын коллежского советника Наумов (Пуркин), Мария Прокофьева и Анна Пигит в том, что вступили в Боевую организацию при Центральном Комитете Партии социалистов-революционеров, поставившей себе целью посягательство на жизнь Государя и изменение образа правления в России имевшимися средствами для взрывов и складом оружия. Устроив конспиративные квартиры, они собирали сведения как для совершения цареубийства, так и для лишения жизни главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, выработали текст условных депеш, которыми извещали членов о предстоящих проездах главнокомандующего, и подговаривали других лиц лишить жизни Государя посредством кинжала или разрывного снаряда. Они заручились согласием Наумова, принявшего на себя исполнение цареубийства, снабжая его деньгами для обучения пению на предмет поступления певцом в придворную капеллу, чтобы указанным способом дать ему возможность осуществить цареубийство, и с тою же целью приобрели план Баболовского парка как места обычных прогулок Государя и план Царскосельского дворца с указанием внутреннего пути на нем, где под кабинетом его величества предполагали бросить снаряд. Осуществить не успели, так как были арестованы 31 марта.
   2. Дворянин Колосовский, присяжный поверенный Тарасов, Ольга Тарасова, присяжный поверенный Феодосьев, Софья Феодосьева, Антония Эмме, Вера Педькова, крестьянка Бибергаль и Булгаковский в том, что, вступив в вышеназванное общество, они, находясь в постоянных сношениях с главными руководителями Боевой организации, обсуждали с ними план цареубийства и план лишения жизни главнокомандующего, исполняли разные поручения и т. д.
   3. Воспитатель Александровского лицея Эмме, присяжный поверенный Чибаров, Завадский и Брусов в том, что, не принадлежа к составу преступного сообщества, но зная о нем, они для подготовления указанных преступлений и содействия Боевой организации предоставляли членам ее свои квартиры, куда можно было проникнуть по определенным паролям.
   В результате после девятидневного разбирательства суд вынес следующий приговор: Никитенко, Синявский и Наумов как виновные в приготовлении посягательства на жизнь Государя приговорены были к смертной казни; Нигит, Бибергаль, Рогальский и Колосовский к каторжным работам, первые три на 8, а последний на 4 года; Прокофьева, Педькова, Тарасов и двое Эмме к ссылке на поселение; остальные оправданы.
   10 мая в Государственной Думе шли прения по аграрному вопросу, выступали представители всех партий, прения приняли весьма страстный характер, большинство стояло за принудительное отчуждение земель в пользу малоземельных крестьян. Выступил Столыпин с блестящей речью, он решительно высказывался против разрушения собственности, против проекта социалистов. Он допускал отчуждение только в случае необходимости обеспечения для крестьян свободного прохода, прогона для скота, пастбища; он находил, что отчуждение должно быть "качественного", а отнюдь не "количественного" характера. Он говорил о стремлении уничтожить общину и сделать всех собственниками. Кончил он свою речь следующими словами: "Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения -- нам нужна великая Россия". Речь Столыпина произвела сильное впечатление, она особенно подкупала искренностью своего тона.
   10 мая в Москве, в помещении Московской губернской земской управы, открылся 16-й очередной съезд членов врачебно-санитарных организаций Московской губернии под председательством Н. Ф. Рихтера как председателя губернской земской управы. Съезд этот созван был согласно Нормального устава, утвержденного в 1901 г., съехалось до 200 человек. Такой съезд уже собирался в 1902 г.
   Согласно Нормального устава могли принимать участие в съезде только те гласные, кои были уполномочены на то своими земствами, т. е. специально избранные для участия в съезде; между тем съезд выбрал в председатели К. К. Мазинга, который хотя и состоял губернским гласным, но права участия в съезде не имел, не будучи на то уполномочен какой-либо земской управой или собранием. Я сообщил письмом, что по вышеизложенным причинам утвердить Мазинга председателем съезда не могу. Это произвело большое смущение, и съезд постановил отправить ко мне депутацию в составе Н. Ф. Рихтера -- председателя губернской земской управы, И. В. Попова -- председателя санитарного бюро, и А. Н. Мазинга, ссылаясь на традиции земских съездов, на которые всегда допускались все гласные.
   Я ответил, что в моем требовании нет нарушения закона, что иначе я поступить не мог, так как для чего-нибудь же издан Нормальный устав, и если его не соблюдать, то он, значит, и не нужен, что же касается традиций, то откуда они могли взяться, когда это всего второй съезд после утвержденного Нормального устава.
   Депутация ничего не могла мне возразить и, возвратившись в заседание съезда, доложила о моем решении. Председатель санитарного бюро врач И. В. Попов не мог при этом не подлить еще масла в огонь, начав говорить о притеснениях медицинского персонала, произволе администрации и т. п., предлагая даже закрыть съезд, но большинство участников решило произвести новые выборы. Выбрали князя А. В. Голицына -- врача по профессии, председателя Звенигородской земской управы. Князь А. В. Голицын, так же как и Мазинг, не имел права участвовать на съезде в качестве члена, так как не состоял ни членом, ни председателем санитарного совета и не располагал полномочиями своего уездного земского собрания. Ясно было, что выбор Голицына представлял собой демонстрацию, так как всего месяц назад мной было сделано представление в Министерство внутренних дел об удалении его со службы за подговоры к неисполнению закона. Конечно, я опять должен был ответить отказом в утверждении Голицына, сославшись на несоблюдение Нормального устава, не дававшего права Голицыну быть избранным.
   Съезд обиделся и решил прекратить занятия, вынеся по предложению врача Попова следующее постановление: "16-й губернский съезд представителей и членов врачебно-санитарных организаций московского земства, выслушав предложение губернатора о неутверждении избранного в председатели съезда председателя Звенигородской уездной управы князя А. В. Голицына и усматривая в толковании губернатора, вопреки сущности дела и точному пониманию устава, полное стеснение коллегиальной работы и изолирование земского медицинского персонала от представителей земств, признает невозможным плодотворно работать при наличии таких стеснений и отсутствии представителей земств. Не видя возможности в настоящее время устранить такие препятствия, вносящие в земское врачебное и санитарное дело полный разрыв с прошедшим, и не видя со стороны управы содействия к устранению таких препятствий, 16-й губернский съезд оказывается вынужденным, несмотря на всю неотложность обсуждения серьезных практически важных врачебно-санитарных вопросов и готовность с своей стороны заниматься, прекратить работы 16-го съезда".
   Таким своим решением съезд себя выдал и подтвердил предположение, что большинство собралось на съезд не для дела, а исключительно для политики и агитации.
   15 мая на квартире земского врача Измайловской земской больницы Елеонского арестовано было больше двадцати лиц, принадлежавших к социал-демократическому Крестьянскому союзу. При обыске и аресте в квартире было найдено много сожженных бумаг, брошенных в печь в момент входа полиции.
   11 мая Государственная Дума отклонила закон, представленный министром юстиции о наказании за восхваление преступных деяний в речи или печати, а также и законопроект о дополнении воинского устава новой статьей -- о порядке исполнения воинской повинности лицами, привлеченными к дознанию по государственным преступлениям или состоящими под гласным надзором полиции.
   22 мая Дума отклонила законопроект Министерства юстиции "О предохранительных связках" (наручниках) для воспрепятствования побегу при поимке преступников, а также и об усилении ответственности за агитацию в армии.
   25 мая близ г. Звенигорода в имении бывшем Медведниковых во время богослужения в местной церкви имел место ужасающий случай. Во время богослужения вошли в храм грабители с целью похитить чудотворную икону в ризе, стоимостью 40 000 руб. Во время пения "Херувимской" они внезапно выхватили револьверы, обратившись к священникам и публике со словами "Не трогаться с мест". Один грабитель заставил священника отступить в алтарь и запер его там, псаломщик вздумал вступиться, его тотчас убили. Другой грабитель бросился к иконе и молотком хотел разбить стекло, но не успел, так как по набату стал сбегаться народ. Грабители, боясь быть окруженными, бежали из храма, отстреливаясь, и не успев ничего захватить, скрылись в соседнем лесу. Ранеными оказались вдова священника и 6 крестьян. Так и не удалось напасть на следы грабителей.
   27 мая состоялась закладка памятника Н. В. Гоголю на Пречистенском бульваре в Москве. Торжество было очень скромное, как бы семейное, приглашены были кроме чинов Комитета по сооружению памятника очень ограниченное число лиц, даже гласные городской думы не были приглашены. Среди приглашенных были градоначальник Рейнбот, попечитель учебного округа Жданов, ректор Императорского Московского университета Мануйлов, председатель Общества любителей российской словесности А. Е. Грузинский. Я был в качестве члена Комитета. Присутствовал и художник-скульптор М. А. Андреев, автор памятника.
   После молебствия спустились в фундамент, где и заложили доску с соответствующей надписью. Н. И. Гучков, городской голова, в двух словах передал историю постройки памятника, напомнив присутствовавшим, что первая мысль о сооружении памятника пришла А. А. Потехину в торжественный день открытия памятника А. С. Пушкину, 8 июня 1880 г. В том же году, спустя два месяца, последовало высочайшее соизволение на открытие всероссийской подписки, а через 10 лет учрежден был и самый Комитет по сооружению памятника. В прошлом, т.е. 1906 г., выбрано было место, удостоившееся высочайшего утверждения.
   После Гучкова говорил А. Е. Грузинский, а поэт Гиляровский прочел стихотворение, написанное им к этому дню. После закладки все отправились в ресторан "Прагу" на завтрак. Художник Андреев приготовил очень интересное, художественно выполненное меню с изображением гоголевских типов. Самое меню было составлено из любимых блюд гоголевских персонажей.

1907 год 27 мая

Фриштик {Фриштик -- испорч. нем. frЭshtЭck -- завтрак.}

   Закуски: грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с маком, припекой с творогом, припекой со сняточками и невесть что -- со стола Коробочки.
   Грибки с чабрецом, с гвоздикой и волошскими орехами, грибки с смородинным листом и мушкатным орехом -- из кладовой Пульхерии Ивановны.
   Колбасы и окорока, искусно приготовленные Гапкой из бурой свиньи, съевшей прошение Ивана Никифоровича.
   Лабардан от купца Абдулина, по заказу А. Ф. Земляники.
   Арбуз в семьсот рублей, всякие солености и иные возбуждающие благодати.
   Водки: на персиковых листьях, на черемуховом цвете, на золототысячнике, на вишневых косточках -- из хозяйства Пульхерии Ивановны. Бутылки-толстобрюшки от купца Абдулина. Рябиновка, имеющая совершенный вкус сливок, из погреба г. Ноздрева. Горилка Тараса Бульбы, чистая, пенная. Горилка с выдумками, с изюмом и всякими вытребеньками, и другие.
   1. Кулебяка на четыре угла, от П. П. Петуха.
   2. Суп в кастрюльке прямо на пароходе из Парижа.
   3. Осетр -- произведение природы, с полицеймейстерской кухни.
   4. Бараний бок, от Собакевича.
   5. Вареники, от Пацюка.
   Вина: Херес, портвейн, губернская мадера от купца Абдулина.
   Бурдашка из погреба штабс-ротмистра Поцелуева.
   Бургиньон и шампаньон вместе, из погреба г. Ноздрева.
   Клико-матрадура с ярмарки, привоза его же, г. Ноздрева.
   За завтраком было очень оживленно, много было остроумных речей, очень хорошую речь произнес Рейнбот по адресу городского управления.
  
   28 мая в Государственной Думе разбирался вопрос об амнистии и для дальнейшей разработки передан был в комиссию. По этому вопросу выступал министр юстиции И. Г. Щегловитов, речь его сводилась к тому, что Дума не вправе принимать такой законопроект, что этим она берет на себя прерогативы верховной власти. Дума с этими доводами не согласилась.
  
   30 мая в губернской земской управе получена была интересная бумага с взысканием с С. В. Челнокова 33 руб. 33 коп. Дело заключалось в следующем: когда Челноков 16 лет тому назад поступил на службу по земству и занял должность, сопряженную с правами государственной службы, то ему предстояло внести в фонд Александровского комитета о раненых сумму, равную части получаемого им оклада. Челноков отказался внести эту ничтожную сумму, говоря, что он не желает пользоваться правами государственной службы и заранее отказывается, и на будущее время, от чинов и орденов. Началась переписка, дошедшая до Сената, который и разъяснил, что лицо, отказывающееся от прав государственной службы, раз занимает таковую должность и получает содержание, должно и платить, поэтому и постановил взыскать причитающиеся с Челнокова деньги.
  
   1 июня было полно тревог для Государственной Думы, так как в этот день от правительства было внесено в Думу следующее заявление: "5 мая полиция получила сведения, что помещение члена Государственной Думы Озоля, в котором происходят фракционные заседания членов думской Социал-демократической партии, посещают члены военно-революционной организации. Сведения эти подтвердились арестами некоторых членов указанной организации, и это послужило поводом для производства обыска у Озоля. Обыском этим было установлено, что 55 членов Думы, составляющие социал-демократическую фракцию Государственной Думы, образовали преступное сообщничество для насильственного ниспровержения государственного строя путем народного восстания и осуществления демократической республики. В лице одного из своих членов -- члена Государственной Думы Геруса 29 апреля того года в С.-Петербурге они, руководимые одной из организаций названного преступного сообщества, приняли наказ от частей войск Виленского и С.-Петербургского гарнизонов, приняли депутацию от войск, имели фальшивые паспорта для снабжения ими подпольных агентов и т. д. Эти 55 членов Думы на основании вышеизложенных данных привлечены в качестве обвиняемых и в силу закона подлежат временному устранению от участия в собраниях Думы, a 16 из них, наиболее видных, подлежат взятию под стражу".
   Для обсуждения этого заявления в тот же день, 1 июня, назначено было в Думе закрытое заседание. По открытии его выступил Столыпин и решительно, открыто, категорически требовал немедленной выдачи обвиняемых депутатов. Дума не решилась на это и постановила передать рассмотрение этого вопроса в комиссию из 22 лиц, среди них 12 кадетов, с тем, чтобы комиссия высказалась по этому вопросу не позднее как через сутки. Это не удовлетворило правительство, и оно решило реагировать на эту оттяжку Думы роспуском ее.
   2 июня заседание Государственной Думы открылось как обычно, и Председатель Головин предложил перейти к обсуждению основных положений о местном суде, стоявших на повестке дня. Член же Думы Церетелли внес предложение перейти к вопросам о бюджете и аграрному, а когда Головин ему заявил, что этого нельзя, так как этих вопросов нет на повестке дня, то Церетелли дерзко заявил: "Когда мы на пороге государственного переворота, то все формальности должны быть отброшены", а в конце речи сказал: "Правительство поставило штыки на повестку дня". Предложение Церетелли было отклонено Думой, и начались прения о местном суде. Этими прениями и закончились занятия Второй Думы, и на следующий день, 3 июня, Дума была уже распущена.
   Ночь на 3-е чувствовалось большое напряжение, тревога. В 3 часа ночи Столыпин выехал в Петергоф к Государю с докладом о роспуске, вернулся на рассвете и немедленно сдал в сенатскую типографию манифест и указ о роспуске Думы, а в типографию "Правительственного вестника" -- текст нового избирательного закона. В 10 часов утра уже все было отпечатано и расклеено по улицам. Особого впечатления все это не произвело, так как все уже были подготовлены к такому финалу. [...]
   Вслед за опубликованием манифеста и указов о роспуске Думы произведены были аресты. Первым был арестован Церетелли, за ним и другие, согласно постановлению судебного следователя по важнейшим делам. [...]
   Оба наказа эти производили какое-то странное впечатление. Да и во всей формулировке обвинения, предъявленного к 55 членам Государственной Думы, чувствовалась какая-то натяжка и неискренность. Несомненно, конечно, что привлеченные в качестве обвиняемых члены Думы стремились к ниспровержению государственного строя, поставив себе это целью, но развить это дело путем установления связи с войсками вряд ли бы им удалось, если бы им в этом отношении не пришло на помощь охранное отделение путем провокации, в чем я убедился в бытность мою товарищем министра внутренних дел, когда случайно всплыло наружу дело Шорниковой, привлеченной вместе с вышеназванными 55 членами Думы в качестве обвиняемой. Дело ее как скрывшейся было приостановлено впредь до розыска, вместе с делом и 17 членов Думы, также скрывшихся.
   Эта Шорникова оказалась жертвой охранного отделения. Она была замечена в политической неблагонадежности, была арестована, и охранное отделение, во главе которого стоял тогда небезызвестный полковник, впоследствии генерал, Герасимов, запугало ее так, что ей не оставалось другого выхода как согласиться сделаться орудием охранного отделения для спровоцирования членов Думы социал-демократической фракции. Она попала всецело в лапы охранников и принуждена была действовать по их указке; по их же указке она проникла в Центральный Комитет Социал-демократической партии, завязала с ними сношения, приобрела доверие и взялась установить связь социал-демократической фракции Думы с военной организацией. Для сего она взялась доставить во фракцию наказ от войск С.-Петербургского гарнизона, наказ этот был сочинен охранным отделением, Шорникова его переписала, затем ознакомила с ним несколько солдат, с которыми завела знакомство, и уговорила их отнести этот наказ во фракцию. Когда охранное отделение арестовало всех участников этой затеи, то, конечно, дало Шорниковой возможность скрыться, снабдив ее соответствующим паспортом, с которым она и жила нелегально до 1913 или 1914 г., когда она сама явилась местным властям и разоблачила себя. Это произвело большой переполох как в Департаменте полиции, так и в Министерстве юстиции, где боялись, что Шорникова, которой уже терять было нечего, выведет на свет Божий все, что с ней проделало С.-Петербургское охранное отделение, всю провокацию в деле социал-демократической фракции Второй Думы, члены коей находились уже на каторге в Сибири. Поднялась переписка, все, кто были замешаны в этом грязном деле, чувствовали себя не особенно хорошо.
   Это сказалось в переписке министра юстиции со мной. К сожалению, у меня она не сохранилась, и потому я боюсь быть неточным, если начну ее приводить. Суть была в том, что Щегловитов, отлично зная подкладку дела, так как процесс социал-демократов Второй Думы был при нем, ставил вопрос так, что он ничего не знает, но по делу видит, что Шорникова укрылась от суда, а потому ее дело надлежит поставить на суд, а ее взять под стражу; вместе с сим видно было, что он сам этого не хочет.
   По сему поводу Председателем Совета Министров Коковцовым было созвано частное совещание министров для решения вопроса, как быть с этим делом. Я тоже был приглашен на это заседание, так же как и прокурор Петербургской судебной палаты Камышанский, захвативший с собой все судебное дело о членах Второй Думы. Помню два заседания, которые были у Коковцова на даче на Елагином острову. Больше всех волновался сам Коковцов, так как ему как Председателю Совета Министров пришлось бы выступать в Думе и давать объяснение, если бы дело получило огласку, а между тем он в этом деле решительно был ни при чем и, конечно, был им глубоко возмущен. Министр юстиции Щегловитов держал себя строго официально и все время стращал тем, что если Министерство внутренних дел не предпримет само каких-нибудь мер, чтобы затушить это дело, то надо будет дело поставить на суд, а тогда, ввиду новых данных, весь процесс придется пересмотреть, возвратить осужденных депутатов и т. д.
   Видно было, что Щегловитов хочет умыть руки и предоставить все министру внутренних дел. Остальные министры больше молчали. Меня очень возмутило поведение Щегловитова, и я попросил слова. Я сказал, что Шорникова является жертвой правительства, что она была у меня, я ее видел, говорил с ней, что это совершенно конченая женщина, комок нервов, ее всю дергает, она не собирается ни мстить, ни разоблачать, на это у нее и сил больше нет, она просит ее судить, как будет угодно, лишь бы только легализоваться, так как жить так, как она жила эти 7 лет, она не в силах -- от социал-демократов она должна скрываться, от правительственных властей также, это ей свыше сил.
   Поэтому я находил, что судить ее и осудить тому же правительству, которое ее привело в такое состояние, недостойно, и в данном случае правительство является виновным перед ней, а не она. Я настаивал, что ее надо так устроить, чтобы она могла остаток дней своих прожить спокойно, надо ее вознаградить за все перенесенное, за все нравственные страдания, которые тяжелее физических, а перенесла она их благодаря правительству. А как это сделать, как достойным образом ликвидировать это дело -- это уже дело министра юстиции. Я был горячо поддержан министром земледелия Кривошеиным, а также Харитоновым. Коковцов обратился к Щегловитову, но тот опять уклонился и стал говорить о необходимости все дело социал-демократов Второй Думы пересмотреть, ввиду новых обнаруженных обстоятельств. Тогда я задал ему вопрос: "Если бы Шорникова вовсе не фигурировала бы в этом деле, то были бы виновны социал-демократы в посягательстве на ниспровержение государственного строя и были бы они осуждены так, как были осуждены?" Щегловитов ответил, что были бы. Этот ответ министра юстиции склонил всех на мою сторону, и Совет Министров поручил Щегловитову, как он там знает, но обставить это дело достойным для правительства образом.
   В конце концов дело Шорниковой назначено было к слушанию в распорядительном заседании Сената на предмет его прекращения. В это заседание была вызвана Шорникова и я, как представитель Министерства внутренних дел, для засвидетельствования о том, что она принимала участие в деле социал-демократической фракции. Распорядительное заседание Сената и постановило -- дело прекратить и освободить Шорникову от дальнейшего преследования. Вслед за сим я приказал ее снабдить заграничным паспортом и выдать ей железнодорожный и пароходный билеты для следования в Америку, куда она выразила желание ехать, и еще 500 руб. на расходы.
   Уже после революции, во времена Керенского, Чрезвычайная комиссия по расследованию незаконных действий министров под председательством Н. К. Муравьева, наткнувшись при разборе дел Департамента полиции на дело Шорниковой, вызвала меня с фронта для дачи объяснения. Комиссия признала мои действия правильными, удивившись только моей скупости, что я дал Шорниковой такое ничтожное пособие.
   Меня всегда интересовало, по инициативе кого прибегло охранное отделение к провокации, дабы ускорить падение Думы. Сомневаюсь, чтоб П. А. Столыпин участвовал в этом деле, не допускаю даже мысли, слишком он мне представлялся всегда чистым с нравственной точки зрения. Допускаю, что на это мог решиться С. Е. Крыжановский -- товарищ министра внутренних дел, автор нового выборного закона, или И. Г. Щегловитов -- министр юстиции, и что с молчаливого согласия их Герасимов -- начальник охранного отделения -- привел этот план в исполнение при поддержке директора Департамента полиции и с ведома товарища министра, заведовавшего тогда делами этого Департамента. Во всяком случае, вся эта история является печальной страницей за время министерства Столыпина, так как недостойно для правительства, себя уважающего, прибегать к провокации, в чем бы таковая ни выражалась.
  
   Возвращаюсь, однако, к 1907 г. Как я уже говорил выше, одновременно с роспуском Думы был опубликован и новый избирательный закон. Закон этот сохранил общие основания действовавшего избирательного закона. Выборы, как и прежде, должны были производиться особыми собраниями выборщиков от тех же слоев населения, которые избирали и ранее. Ни один класс, ни одно лицо, имевшие избирательные права, не были лишены участия. Отличие нового закона заключалось в том, что он обеспечивал каждому классу населения известный обязательный минимум представительства. С другой стороны, новый закон давал преимущество культурным и устойчивым в общественном отношении классам, увеличивая число выборщиков от них в избирательных собраниях по сравнению с представителями некультурных классов, перевес коих в Первой и Второй Думах имел следствием переполнение Думы депутатами, совершенно неподготовленными к пониманию дел государственного управления. Наконец, новый закон сократил число представителей от тех окраин государства -- Польши и Кавказа, которые не настолько еще слились с империей, чтобы депутаты их могли проникнуться пониманием общности их интересов с интересами коренного русского населения. На окраинах же, совершенно неразвитых в гражданском отношении, в Туркестане, степных областях и Якутской области, выборы были приостановлены. Одним словом, новый закон должен был дать в Думу представителей, имеющих уже опыт местного самоуправления и привыкших к мирной и спокойной работе.
   В Москву весть о роспуске Думы пришла рано утром, принята была спокойно и не произвела сенсации, даже летучки о роспуске продавались туго. В рабочих сферах тоже наблюдалось полное спокойствие. Назначенный одновременно новый срок выборов действовал успокаивающим образом. На бирже наблюдалась даже тенденция к повышению. 4 июня я объехал верхом ряд подмосковных деревень и фабричных мест, чтобы лично убедиться, как население реагировало на роспуск; везде наблюдалось полнейшее спокойствие. Течение жизни нигде не было нарушено, настроение превосходное.
   С 10 по 18 июня в Русской палате "Славянского базара" заседал Общеземский съезд; прибыло около 120 членов; председателем съезда избран был М. В. Родзянко. Направление съезда было правое, прения все шли главным образом вокруг избирательного закона, никаких инцидентов не было, держались строго деловой стороны.
   В последнем заседании получена была весть о кончине графа П. А. Гейдена -- крупного земского деятеля, пользовавшегося большим уважением во всех кругах. Н. Ф. Рихтер по сему поводу сказал несколько прочувствованных слов, была отслужена панихида, а семье почившего послана депеша с выражением соболезнования. Граф П. А. Гейден скончался 67 лет от роду. Он был заметной величиной в Первой Думе и, несмотря на свои годы, был живой, энергичный. По политическим взглядам принадлежал к умеренным прогрессивного направления, никогда не боялся высказывать свои мысли и умел самые резкие из них облекать в безусловно корректную форму, даже изящную. Им руководили всегда чистые мотивы высшего порядка. Всякий, кто имел с ним общение, не мог не относиться к нему с уважением. 17 июня состоялся вынос его тела из гостиницы "Метрополь" на Виндавскую ж. д. для погребения в селе Глубоком Псковской губернии в родовой его усадьбе.
   В это самое время я получил предупреждение из Департамента полиции, что, по имеющимся сведениям, на меня готовится покушение, и что потому им даны соответствующие указания Московскому охранному отделению для принятия мер к охране моей личности. Вслед за этим я получил письмо от товарища министра внутренних дел, заведовавшего делами Департамента полиции, с просьбой на некоторое время ограничить, насколько возможно, мои выезды и избегать выезжать на своей лошади, дабы меньше обращать на себя внимание. От охранного отделения я получил по нескольку экземпляров фотографий с нескольких лиц, на коих выпал жребий совершить покушение на мою жизнь. Фотографии эти рекомендовалось раздать дежурным при мне чиновникам особых поручений. Одновременно с сим охранное отделение командировало в мой дом для присутствия во время приемов двух агентов. Эти агенты смешивались с просителями, причем один из них всегда садился и брал газету и делал вид, что читает, а сам наблюдал за входящими, проткнув для сего пальцем газету, что было довольно комично.
   Помню, на первый же день получения мною письма с предупреждением, я как раз собирался ехать к "Яру" обедать с несколькими друзьями. Меня отговаривали ехать, но я все же поехал, поехал на трамвае, чтоб не выезжать на своей лошади. Чрез некоторое время градоначальник мне сообщил, что один из злоумышленников арестован рано утром на улице, это был швейцарский подданный Виктор Брудерер, прибывший из Парижа месяц тому назад, как он сам объяснил, чтобы совершить покушение на мою жизнь, и что он намеревался привести это в исполнение у меня на приеме.
   Вслед за сим был также арестован и другой -- Ваня Коломийцев, совершенно случайно. При ликвидации группы максималистов был арестован некто Нил Ковальский, согласно его паспорта. Когда же на другой день его вымыли, так как он был крашеный, и смерили голову, то он оказался Ваней Коломийцевым. Об этом мне сейчас же сообщил градоначальник, прислав мне и новую его фотографию.
  
   10 июня в г. Звенигороде состоялись выборы на должность председателя земской управы на место удаленного от должности князя А. В. Голицына. Избран был Ю. Г. Карпов, человек очень хорошего направления, но, к сожалению, не дельный и неустойчивого характера, почему ему трудно было совладать с оппозиционными элементами звенигородского земства и у него далеко не все шло гладко.
   Между тем в губернии стали ходить разные слухи по поводу роспуска Думы и нового избирательного закона, который злонамеренные агитаторы старались всеми силами изобразить в невыгодном свете, призывая к бойкоту его. Дабы парализовать эти слухи, я обратился к населению со следующим объявлением:
   "3 сего июня Государь император повелел распустить Государственную Думу, указав срок созыва новой Думы на 1 ноября сего года. Новые выборы будут произведены по высочайше утвержденному того же 3 июня положению, в котором за всеми слоями населения сохранены избирательные права.
   Между тем люди, стремящиеся к водворению в стране смуты и беспорядков, а также и некоторые газеты стараются распространить среди населения слухи, что новым положением о выборах в Государственную Думу нарушаются права населения и что даже самый роспуск Второй Думы не вызывался необходимостью. Такие слухи могут распространяться только крамольниками.
   Государственная Дума второго созыва была распущена, как это объявлено в высочайшем манифесте 3 июня, за дело неслыханное. Судебного властью был раскрыт заговор целой части Государственной Думы против государства и царской власти. Когда же правительство потребовало временного, до окончания суда, устранения обвиняемых в преступлении этом пятидесяти пяти членов Думы и заключения наиболее уличаемых из них под стражу, то Государственная Дума не исполнила немедленно законного требования властей, не допускавшего никакого отлагательства.
   Для каждого из нас вполне понятно, почему Дума второго призыва не могла более существовать и почему Государь император в неустанных заботах о благе народа должен был изменить способ призыва выборных от народа в Думу таким образом, чтобы каждая часть населения имела в ней своих действительных избранников и радетелей о нуждах народа, а не сеятелей смуты и заговорщиков против царской власти.
   По новому положению о выборах ни одна часть народа не только не теряет своих избирательных прав, но напротив, эти права распределяются между различными группами населения более справедливо, нежели это было ранее. Крестьяне, рабочие, горожане, и землевладельцы по новому положению обязательно выбирают из своей среды по одному члену Думы, что дает им возможность иметь действительных представителей их интересов в Думе, и уже одно это имеет громадное преимущество перед старым порядком выборов, при котором, благодаря преобладанию числа выборщиков от какой-либо одной части народа, в Думу не могли проходить представители от всех слоев населения.
   Я убежден поэтому, что население Московской губернии встретит новое положение о выборах в Государственную Думу с твердой верой в его благотворность и приложит все меры и все старание, чтобы выполнить при предстоящих выборах волю Государя императора об избрании членов Думы, достойных этого звания и тех надежд, которые возлагаются на них населением и которые, к великому сожалению, не были оправданы прежними избранниками народа. Прежний опыт слишком тяжел и достаточно поучителен для того, чтобы при новых выборах население не сознало всю важность лежащей на нем задачи. Не люди, преследующие преступные политические цели, не враги законной власти должны быть посланы в Думу, а приверженцы порядка и закона. Только они могут, работая рука об руку с правительством, создать счастье страны.
   Я приглашаю население Московской губернии серьезно и вдумчиво отнестись к предстоящим выборам, не верить никаким злонамеренным толкам и принять все меры к сохранению порядка и спокойствия как во время выборов, так и до них. Лично я готов всеми силами содействовать населению в достижении этого, и как всегда дом мой открыт для всякого желающего получить от меня совет и разъяснение. Но самовольные нарушители порядка, подговорщики и все, действующие путем насилия и произвола, терпимы быть не могут. По силе данной мне власти, по долгу службы и в интересах всех благомыслящих граждан, я не остановлюсь даже пред самыми крайними мерами, чтобы сохранить спокойствие во вверенной мне губернии.
   Флигель-адъютант его императорского величества Джунковский".
   22 июня у меня в губернаторском доме открылась губернская землеустроительная комиссия 8 под моим председательством в составе: вице-губернатора, непременных членов губернского присутствия и уездных землеустроительных комиссий, представителей земских собраний, инспектора сельского хозяйства, управлявшего казенной палатой и представителей других ведомств. После молебствия в домовой церкви приступлено было к занятиям. В первую очередь решено было собрать и систематизировать все крестьянские приговоры о малоземелье, чересполосице и приобретении земель. Из уездных землеустроительных комиссий к тому времени уже функционировали Можайская, Звенигородская, Волоколамская, Подольская, Клинская и Богородская.
   Выяснилось, что в земельный фонд поступило 13 000 десятин казенной земли, 12 000 десятин удельных и 7 000 десятин частно-владельческих в Крестьянском поземельном банке. Решено было, что все ходатайства крестьян должны быть направлены в уездные земле-устроительные комиссии, в их же распоряжение должен поступить и земельный фонд, кроме того, высказано было желание, чтобы уездные комиссии занялись бы также поднятием крестьянской земледельческой культуры, содействием к возникновению сельскохозяйственных обществ, кредитных товариществ и разных экономических мероприятий.
   Благодаря тому, что состав землеустроительных комиссий не оставлял желать лучшего, что все непременные члены были люди дела, знающие, трудолюбивые, а некоторые прямо талантливые, работа с первых же шагов пошла очень успешно, и население Московской губернии, преимущественно фабричное и кустарное, мало интересовавшееся сельским хозяйством, постепенно прониклось интересом к нему, и не прошло и двух-трех лет, как все пустыри стали засеваться, крестьяне стали дорожить каждым клочком земли, поднимать культуру, появились кредитные товарищества, сельские общества, крестьяне стали переходить на отруба, появились хутора и т. д. Работа по землеустройству закипела, несмотря на отсутствие содействия со стороны земства.
   Одновременно с открытием землеустроительных комиссий мною было обращено внимание и на улучшение межевой части в губернии. Для сего применены были две меры: 1. Увеличение личного состава чертежной, каковой состав был доведен до 16 человек межевых техников вместо 5, кроме того, по специальному делу землеустройства 37 селений бывших государственных крестьян на пространстве 16 000 десятин в Рогачевской волости Дмитровское, го уезда было особо командировано 10 землемеров. Я мог это сделать благодаря отзывчивости Управления межевой части и его начальника Н. А. Чаплина, на редкость предупредительного и достойнейшего человека. Число исполненных дел возросло до 150 вместо обычных 50--75, и процент успешности поднялся с 50 до 88. 2. Распространение среди населения, путем печатных объявлений, сведений о порядках возбуждения и исполнения межевых дел. Опыт показал, что мера эта во многих случаях подвигала частных владельцев и крестьянские общества на принятие мер к упорядочению своих поземельных и пограничных отношений.
   5 июля состоялась закладка Сергиево-Елизаветинского трудового убежища для увечных воинов Русско-японской войны, устроенное и обеспеченное средствами, завещанными великим князем Сергеем Александровичем. На молебствии и закладке присутствовали великая княгиня, генерал-губернатор С. К. Гершельман, А. А. Рейнбот, помощник командующего войсками генерал Глазов, почетный опекун А. А. Пушкин (сын поэта), я и много других. После молебствия и закладки все были приглашены великой княгиней на чай, сервированный в палатке.
   В этот день, среди бела дня, в Подольском уезде было совершено дерзкое ограбление Сухановского волостного правления во время раздачи крестьянам деревни Калиновки денег за землю, отошедшую под Рязано-Уральскую ж. д. Когда крестьяне, получив деньги, отправились пить чай, а в правлении осталось всего несколько человек, появился неизвестный и с ним еще несколько с револьверами в руках. Крикнув: "Руки вверх!", они бросились к кассе, забрали 3500 руб., и стреляя по крестьянам, бросившимся за ними, скрылись; только одного толпа поймала, и начался самосуд. Подоспевшим властям с трудом удалось прекратить расправу и отправить грабителя, еле живого, в тюрьму.
  
   21 июля состоялось свидание Государя императора с императором германским Вильгельмом в Свинемюнде, куда прибыли две эскадры -- германская и русская во главе с императорами. В течение 4 дней происходили торжества, смотры, маневры эскадр, завтраки, обеды то на германских, то на русских судах. Встреча была весьма сердечная. 27 июля Государь благополучно вернулся в Петергоф.
   В начале августа я ездил в Петербург на полковой праздник Преображенского полка 6 августа. Полк был в лагере под Красным Селом, где и состоялся церковный парад в высочайшем присутствии, после чего все офицеры и начальствующие лица были приглашены к высочайшему завтраку в красносельской дворцовой палатке. Вечером я в полку не оставался, так как должен был ехать в Москву. Приехав в Москву, я в тот же день выехал в Коломну, в окрестностях коего города были маневры в присутствии генерал-губернатора С. К. Гершельмана.
   20 августа в С.-Петербурге состоялось торжественное освящение храма Воскресения Христова на месте, где было совершено 1 марта 1881 г. покушение на жизнь царя-освободителя Александра II, когда он мученически скончался. На освящении присутствовал Государь, прибывший для сего на яхте из Петергофа. По Марсовому полю от набережной и до храма выстроены были шпалерами войска, среди коих и проехал Государь, восторженно приветствуемый войсками и народом. Освящение храма совершал митрополит Антоний. Великий князь Владимир Александрович, председатель комитета по постройке храма, и генерал-адъютант граф Татищев, его помощник, удостоились получения всемилостивейших рескриптов. Я, к сожалению, не мог быть на освящении, мне это тем более было досадно, что в 1883 г. я присутствовал на закладке храма, командуя взводом строевой роты Пажеского корпуса.
   25 августа в Москве в помещении "Славянского базара" состоялся Общеземский съезд под председательством М. В. Родзянко. Съезд был очень малолюдный, кончился он 29 числа, главным ооразом обсуждался вопрос о мелкой земской единице 9. Прошла формула графа Уварова, чтоб мелкая земская единица по ее законодательном утверждении вводилась только соответственно ходатайств губернских земств. М. В. Родзянко остался при особом мнении.
   30 августа в 5 часов утра мне было доложено по телефону, что в Ильинском большой пожар. Решив тотчас ехать, я позвонил по телефону московскому бранд-майору Гартье, прося его не отказать поехать со мной. Он очень любезно согласился, и мы на автомобиле очень скоро добрались до Ильинского, куда прибыли в начале седьмого часа утра в самый разгар пожара. Горели деревянные службы у скотного двора и конюшни, огонь легко мог перекинуться на дворцовые постройки, которые все были деревянные. Мы застали на пожарище великую княгиню, которая ободряла служащих, потерпевших от пожара. Дружными усилиями пожарных частей из соседних деревень и пожарной команды Ильинского под руководством опытного Гартье огонь скоро был локализован и опасность миновала. В 10 часов утра я уже возвратился в Москву.
   В это самое время в Финском заливе произошло очень печальное событие, к счастию обошедшееся без жертв. Во время плавания Государя императора в финляндских шхерах яхта Государя "Штандарт", огибая остров Гроншер, наскочила на подводный камень, не обозначенный на карте, и плотно села посредине. Удар был настолько силен, что котлы сдвинулись с мест. Государь с Государыней и августейшими детьми перешли на посыльное судно "Азия", на котором и провели ночь. На другой день прибыла яхта "Александрия", на которой их величества и продолжали плавание. Сначала предполагали, не было ли какого покушения, но затем скоро убедились, что это был просто несчастный случай. Виновным, конечно, был флаг-капитан его величества генерал-адъютант Нилов, который по своей должности являлся ответственным лицом во время плавания. Это был очень хороший человек и один из преданнейших Государю лиц; Государь в свою очередь очень любил Нилова, ценил его преданность и весьма снисходительно относился к его слабости к спиртным напиткам. Нилов постоянно сопровождал Государя везде, не только на море, но и на суше. Говорили, что финляндские лоцманы предупреждали, что на такой большой яхте, как "Штандарт", плавание в шхерах является небезопасным, но на это не было обращено внимания. Только через 10 дней удалось снять "Штандарт" с камня и отвести в док для капитального ремонта.
   4 сентября в Москве состоялась закладка памятника в Кремле на месте злодейского убиения великого князя Сергея Александровича в присутствии великой княгини Елизаветы Федоровны, лиц ближайшей свиты и высшей администрации. Покоем к месту закладки был выстроен 1-й батальон 5-го гренадерского Киевского полка, шефом коего был покойный великий князь. Памятник -- простой металлический крест древнерусского стиля по рисунку известного художника В. М. Васнецова, на небольшом фундаменте. Под звуки "Коль славен" была заложена доска с соответствующей надписью.
   9 сентября в Москве торжественно открыт был виадук над путями Московско-Брестской ж. д. шириной 20 саженей. Это грандиозное сооружение соединило Тверскую улицу с Петербургским шоссе.
   Я не был на этом открытии, так как ездил в Островскую волость Подольского уезда на выставку птицеводства, устроенную крестьянами. Выставка была очень интересна. В этой волости птицеводство было весьма развито и крестьяне особенно успешно занимались разведением особой породы кур, помеси французских пород с туземными. Здесь же, в селе Остров, я посетил два духовных приюта, устроенные епархиальным ведомством, открытые в 1871 г. Число призреваемых ко дню моего посещения было 400, из них на долю приюта слабоумных и эпилептиков, открытого в 1901 г., приходилось 40 мест. Приюты эти были отлично оборудованы, и призревавшиеся обставлены были прекрасным уходом и заботами.
   12 сентября последовало увольнение государственного контролера Шванебаха и назначение на его место Харитонова. Харитонова я знал хорошо, познакомившись с ним на заседаниях Совета Министров в бытность мою товарищем министра внутренних дел, когда мне приходилось принимать участие в так называемых заседаниях Малого Совета Министров, которые происходили под председательством Харитонова. Мне он казался человеком умным, хорошо знающим все дела, отлично вел заседания и как председатель был очень приятен. Я лично, кроме хорошего, от него ничего не видел и вспоминаю его всегда с очень хорошим чувством и большим уважением.
   14 сентября в помещении губернской земской управы состоялось открытие съезда общеземской организации. Съезд был многолюдным, из 34 земских губерний отсутствовали председатели только 10 губерний. Председатель князь Г. Е. Львов в небольшой речи обрисовал краткую историю возникновения общеземской организации и как она развивалась постепенно в течение 4 лет своего существования и остановился на главной деятельности организации по оказанию помощи голодающему населению.
   Затем съезд подробно разбирал вопрос о переселенческом деле 10 и о желательности общеземской организацией прийти на помощь этому делу, тем более что и Столыпин, и князь Васильчиков, Председатель Совета Министров и министр земледелия, выразили желание, чтобы съезд обратил свое внимание на этот вопрос государственной важности. Князь Г. Е. Львов развернул при этом яркую картину постановки переселенческого дела во всей его грандиозности и со всеми неприглядными и даже ужасными сторонами этого дела и представил съезду, как мало нужно денег для того, чтобы обеспечить здоровую и спокойную доставку переселенцев на новые места -- по его мнению, достаточно было бы иметь всего два лишних вагона в каждом поезде для кухни и для больнички. После небольших прений съезд единогласно пришел к заключению взять на себя оказание помощи по переселенческому делу.
   22 сентября в Москве состоялось скромное торжество закладки памятника первопечатнику русскому Ивану Федорову в сквере у Китайской стены, близ Третьяковского проезда. Инициатива сооружения этого памятника принадлежала Императорскому московскому Археологическому обществу, главным образом его энергичному председателю -- глубокоуважаемой графине П. С. Уваровой. На торжестве присутствовали представители города и Археологического общества, градоначальник Рейнбот и секретарь Общества истории и древностей российских В. К. Трутовский. Положенная доска была с характерной, выдержанной старинным стилем надписью:
   "Изволением Отца и споспешением Сына и свершением Духа, при благочестивейшем самодержавнейшем Государе императоре Николае Александровиче, в первопрестольном граде Москве подвиги и тщанием Императорского московского археологического общества, председателем онаго графиней П. С. Уваровой, Императорского общества истории и древностей российских, книжных ревнителей и доброхотных дателей, труды же и снисканием ваятеля С. М. Волнухина, зодчего И. П. Машкова и литерщика фрязина Ребенки создался памятник сей первому дела печатных книг мастеру диакону Ивану Федорову Москвитину в летох от создания мира 7415 от воплощения же Бога Слова 1907, месяца сентября в 21 день. Наше, убо есть, еже со смиренномудрием просити и начинати, Божие же еже миловати и совершати, тогох благодатию и человеколюбием, да пребудет всем грядущим по нас родам в память и вразумление. Аминь". Надпись эта была выдержана в стиле послесловия первопечатника Ивана Федорова к напечатанному им "Апостолу" 11.
   28 сентября скончался председатель монархических партий в Москве и редактор издания "Московские ведомости", публицист и общественный деятель В. А. Грингмут. Это был яркий представитель самого крайнего консерватизма, человек безусловно образованный. Он происходил из евреев, принял православие и сделался ярым юдофобом, что не соответствовало его наружности -- был он определенного еврейского типа. В Москве он сначала был преподавателем классических языков в Катковском лицее и сотрудничал во времена Каткова в "Московских ведомостях", помещая статьи в защиту классического образования. Затем он был директором лицея, а впоследствии, когда умер редактор "Московских ведомостей" С. А. Петровский, то на его смену явился Грингмут. 1 октября состоялись его похороны. Отпевание происходило в церкви епархиального дома в Лиховом переулке, была масса духовенства во главе с митрополитом и очень много народа, преимущественно "союзники"12. Погребение состоялось на кладбище Скорбященского монастыря.
   В конце сентября месяца я совершил ряд объездов школ Московского уездного земства. Объезды эти я делал верхом совершенно один, никого никогда не предупреждал, куда еду, поэтому мои посещения всегда были большой неожиданностью для учительского персонала. Во многих школах обнаружены были мною большие непорядки, что для меня не было неожиданностью -- московское земство по своему направлению было одно из либеральнейших, а такие земства занимались всегда политикой в ущерб делу. Припоминаю следующие найденные мною непорядки. В селе Спасском, в 20 верстах от Москвы, я нашел в учебные часы школу закрытой. Учительница объяснила мне, что занятий нет, так как в этот день была получка жалованья и все учителя поехали в земскую управу. В Мневниках, в 8 верстах от Москвы, оказалось, что занятия в младшем классе еще не начинались, так как парты и учебные пособия не были еще доставлены из управы. В Хорошеве, в 6 верстах от Москвы, учительница не могла мне предъявить классного журнала, заявив, что таковой не получен еще из управы, а также и письменные приборы и учебники.
   Вернувшись с объезда школ, я затребовал объяснение от Московской уездной земской управы, так как находил, что снабжение школ необходимыми пособиями должно было быть окончено к началу занятий, т. е. не позже 1 сентября. На мое предложение управа мне ответила пространной бумагой, приводя разные доводы, совершенно не заслуживавшие уважения, что вынудило меня предложить Московскому уездному земскому собранию рассмотреть неправильные действия управы и принять меры к восстановлению порядка в школах. Земское собрание ограничилось "принятием к сведению" моего заявления. Тогда я перенес этот вопрос в губернское земское собрание.
   6 октября в Москву прибыл августейший жених великой княжны Марии Павловны принц Вильгельм Шведский, герцог Седерманландский. На вокзале была торжественная встреча. Эта предстоявшая свадьба была близка моему сердцу, так как моя сестра состояла при великой княжне с шестилетнего ее возраста. Естественно поэтому, что судьба великой княжны очень интересовала и мою сестру, и меня. Принц Вильгельм представлял из себя большого роста, худого, юного молодого человека, в нем было очень мало мужественного, производил он впечатление человека малообразованного и недалекого, но хорошо воспитанного; он был всегда вежлив и предупредителен. Мне лично он сразу не понравился, и я ничего хорошего от этого брака не предвидел. Мне казалось, что великой княжне, живой, образованной и всем интересовавшейся, скажу также, и избалованной жизнью, будет скучно с ним, безличным, ничем не интересовавшимся, а это чувство скуки в брачной жизни до хорошего никогда не доводит. Так оно и вышло -- через несколько лет они развелись.
   8 октября открылось чрезвычайное губернское дворянское собрание, в коем главным образом обсуждался вопрос о реформе местного самоуправления. Собрание было открыто генерал-губернатором С. К. Гершельманом, после чего в зале Дворянского собрания был отслужен молебен по случаю избавления царской семьи от опасности при аварии "Штандарта". Генерал-губернатор и я были приглашены остаться на молебен. После молебна послана была от собрания верноподданническая депеша и приступлено было к прениям по делам местного самоуправления.
   В результате, после долгих споров и страстных дебатов, собрание присоединилось вполне к мнению Ф. Д. Самарина, восторжествовавшему в собрании предводителей и депутатов дворянства, и выразило пожелания, чтобы реформа местного управления произведена была не путем одновременного коренного переустройства на новых началах всех тогдашних учреждений, а путем постепенно вводимых в действие частичных поправок и изменений, так как коренная ломка всех местных учреждений ввиду исключительных обстоятельств, которые переживала тогда наша Родина, признавалась несвоевременной, а предполагавшаяся реформа сельского управления, по мнению собрания, не могла бы достигнуть той цели, ради которой она предпринималась, и потому могла бы вызвать только целый ряд неудобств и существенных затруднений. Из всех мер, кои были предложены правительством, собрание находило полезным и даже необходимым в тех сельских населенных пунктах, которые тогда были лишены какой бы то ни было организации или по своему типу приближались к посадам, образование особой общественной организации, по своему характеру приближавшейся к городскому общественному устройству.
   8 октября я выехал в Дмитровский уезд для ревизии подведомственных мне учреждений и ознакомился с уездом. Я начал с г. Дмитрова, где мною были осмотрены все, как правительственные, так и общественные, учреждения. Предводителем дворянства в то время был граф М. А. Олсуфьев, милейший человек, проживший большую часть времени в уезде и весьма аккуратно относившийся к своим обязанностям; у него не хватало только знания дела, оно у него было поверхностное, и потому руководить деятельностью земских начальников он не мог, они были предоставлены сами себе. Его в уезде все глубоко уважали, врагов у него не было, и я думаю, никто про него никогда не сказал дурного слова, он себя держал очень скромно и был ко всем весьма доброжелателен. С земством у него тоже были налаженные хорошие отношения. Председатель земской управы Поливанов оставлял желать лучшего. Я не скажу, чтобы он плохо работал -- он очень усердно и добросовестно относился к своим обязанностям, но это был человек чересчур молодой, совершенно безличный, и он всецело подпадал под влияние служащих в земстве, влияние нехорошее, так как большинство их было весьма оппозиционно настроено, и земская деятельность в уезде была далеко не на должной высоте.
   Крестьянское население в уезде было хорошо настроено, при объезде мною волостей никаких особенных прошений мне подано не было, и беседы мои с крестьянами доставили мне большое удовлетворение. При проезде моем по деревням в районе 2 стана случился небольшой инцидент: пристав этого стана Снытко, очевидно желая мне доставить удовольствие, старался приготовить мне встречу со стороны местного населения. Следуя перелесками из одной деревни в другую, я увидал на прогалине группу крестьян, как оказалось, вышедших ко мне навстречу из соседней деревни, через которую мой путь не лежал. Я остановился, расспросил их, как они живут, нет ли жалоб, прошений. Переговорив с ними и простившись, я приказал кучеру ехать дальше. В эту самую минуту я услыхал возглас за толпой: "Кричите ура, черти!" Толпа загалдела, я обернулся и увидел за толпой пристава Снытко. По возвращении в Москву в приказе по полиции я обратил внимание исправника Грибовского на бестактные действия пристава и дал по сему поводу соответствующие указания всем исправникам. Мой приказ, очевидно, произвел впечатление и обратил на себя внимание, так как был переведен и напечатан в Берлине в "Berliner Tagesblatt" {"Берлинский ежедневный листок" (нем.).} в виде особой корреспонденции из России под заглавием "Empfange Ю la Potemkin" {Прием в духе Потемкина (нем.).}.
   Бедный старик Грибский, дмитровский исправник, был в отчаянии, что его подчиненный сделал такую глупость. Сам Грибский был честнейшим и благороднейшим человеком, все в уезде его уважали, это был уже старик, ему было за 6о, и конечно, в его годы трудно было ему держать своих подчиненных в руках; я нашел довольно много дефектов в канцелярии полицейского управления.
   В уезде я посетил и фабрику Лямина в Яхроме с пятью тысячами рабочих, обошел все мастерские, квартиры рабочих, школу, больницу. По устройству быта рабочих это была одна из лучших фабрик в губернии. Многие рабочие так сроднились с фабрикой, что работали из поколения в поколение. Я видел там много рабочих, которые уже 30 и более лет работают на фабрике. Беседа с рабочими доставила мне большое удовольствие.
  
   Теперь постараюсь вернуться к 3 июня с. г., ко дню роспуска Второй Думы и обнародованию нового закона о выборах. Как я уже говорил, новый закон о выборах значительно изменял состав народных представителей, давая предпочтение буржуазным элементам. Автором этого закона был С. Е. Крыжановский, весьма талантливый, умный, бывший в то время товарищем министра внутренних дел и правой рукой Столыпина. Крыжановский отлично знал все слабые стороны характера Столыпина и очень умело и ловко ими пользовался для достижения тех или иных целей. По уму он был выше Столыпина, все смелые законопроекты, все распоряжения, как-то: закон 3 июня, земства в Западных губерниях, ограничения евреям и т. д. -- все они инспирировались Крыжановским, который был их автором, но провести эти законы Крыжановский бы не мог, у него на это не хватило бы храбрости открыть забрало. Столыпин же, если так можно выразиться, был на это ходок, он был храбрый, смелый человек, открытый, и проводил он все эти "страшные" законы со свойственной ему настойчивостью. Таким образом, Крыжановский являлся ему незаменимым подручным.
   К сожалению, Крыжановский, будучи по уму на голову выше Столыпина, по нравственным своим качествам стоял неизмеримо ниже. Он пользовался часто некрасивыми приемами, компрометировавшими Столыпина. Например, при выборах в Третью Думу Крыжановский как автор нового закона, не желая себя скомпрометировать, старался принимать всевозможные меры для того, чтобы большинство нового состава Думы получилось бы из людей, преданных правительству, с которыми легко было бы работать. Он старался воздействовать на губернаторов, вызывая их в Петербург и давая соответствующие указания сообразно местным условиям. При этом он не останавливался и перед подкупом на казенные средства, дабы провести в Думу желательных кандидатов.
   Дело было так: в бытность мою в Петербурге я был приглашен к Крыжановскому, который мне стал говорить о подготовке к выборам по новому закону, спрашивая мое мнение, как я думаю сорганизовать предварительные съезды, какого размера ценза я буду придерживаться при подразделении съездов и т. д. После довольно долгого обмена мнений Крыжановский стал мне говорить, что Москва и Московская губерния являются как бы выразительницей мнения России, а потому особенно желательно, чтобы они дали желательных выборщиков, и что министр очень надеется, что Рейнбот и я примем все меры, чтоб достигнуть желательных результатов. Я ответил, что Московская губерния даже в Первую Думу дала умеренных депутатов, и потому я не вижу оснований опасаться, чтобы прошли нежелательные элементы. Тогда он меня спросил, не надо ли мне денег на расходы по выборам, что он может мне дать любую сумму, лишь бы только достигнуть результатов. Я был очень удивлен такому предложению, так как не привык к такой щедрости Министерства внутренних дел. Обыкновенно даже на самые неотложные нужды приходилось без конца писать, клянчить, чтобы отпустили хотя бы ничтожную сумму. Подумав и сообразив, что на делопроизводство по выборам и на печатание разных объявлений у меня совсем мало средств, я поблагодарил и сказал, что это будет не лишнее.
   Он при мне открыл железный шкаф, вделанный тут же в стене его кабинета, и я увидел обе полки, туго набитые пачками кредитных билетов. Он вынул несколько и предложил взять 15 000 руб., если это не мало. Я ответил, что такая большая сумма мне не нужна (я не подозревал, что мне хотят дать денег для подкупа, я даже не допускал этой мысли), и сказал, что мне достаточно несколько тысяч. "Ну возьмите пять, -- сказал Крыжановский. -- Если будет мало, вы всегда можете получить еще". Затем он просил меня дать расписку и сказал, что эти деньги даются бесконтрольно на выборы и что отчетность по ним надлежит доложить ему лично. Я написал на листке, что получил 5 000 руб., и уехал в Москву.
   Благодаря этим деньгам я мог широко развить переписку по выборам, печатать, не стесняясь средствами, объявления населению и т. д., приобрел даже, как мне помнится, пишущую машину, одним словом, поправил несколько скудные средства канцелярии, накупив бумаги и разных канцелярских принадлежностей. Щедро расходуя эти деньги на делопроизводство и пригласив даже лишнего писца на эти средства, я не мог все же израсходовать более 2000 руб. с сотнями. По окончании выборов я составил перечень расходов, приложил оправдательные документы и отвез в Петербург вместе с оставшеюся у меня суммой. Не застав Крыжановского (он был в отъезде), я отдал оставшиеся деньги и отчет директору Департамента общих дел, прося его по возвращении Крыжановского передать ему от моего имени, и в тот же день уехал в Москву.
   Когда я приехал в Петербург опять и поехал к Крыжановскому, то он обрушился на меня, что я не соблюл конспирацию и передал эти деньги и отчет чрез Департамент, когда об этих деньгах никто не должен был знать. Из полунамеков я понял, что расходовал их не для тех целей, для которых они были отпущены. Тут я только стал понимать, что эти деньги были для подкупа, потом же я окончательно в этом убедился после разговора моего с Рейнботом, который получил сумму значительно более крупную, чем я.
   Хочу думать, что Столыпин в этом деле был ни при чем, он не решился бы на такой шаг, хотя, говорят, в западных государствах правительства при выборах всегда прибегают к подкупам.
   Итак, еще в июне месяце я начал подготовительные работы по выборам в Думу, так как новый закон требовал самой тщательной подготовительной организационной работы по выборам в Думу. 17 июля я созвал под своим председательством совещание из уездных предводителей дворянства, председателей Московской губернской земской управы и Подольской и непременных членов. На этом совещании были разрешены вопросы относительно подразделения предварительных съездов в каждом уезде в зависимости от характера участников в каждом из них. Затем совещание определило в каждом уезде ту долю ценза, с которой участники съездов должны были быть выделены в отдельную группу, а также и те уезды, где избирателей необходимо отделить и по роду ценза.
   После этого совещание признало необходимым в Московском уезде, имевшем громадное число избирателей, образовать четыре съезда и еще один для крупных землевладельцев, в Богородском два съезда. Все эти постановления были затем сообщены в уезды, куда я командировал для разъяснения непременного члена M. H. Оловенникова, выдающегося, способного, неутомимого работника, умного и тактичного.
   Ознакомив таким образом с производством выборов по новому закону все инстанции на местах, наступило время и выборов. Весь сентябрь месяц происходили предварительные съезды: выбирали выборщиков, а 14 октября произведены были и окончательные выборы в Государственную Думу, давшие следующий результат: M. В. Челноков -- кадет, барон Н. Г. Черкасов -- правый, барон Е. Е. Тизенгаузен -- октябрист, барон А. А. Криденер-Струве -- октябрист, крестьянин Спирин -- правый, рабочий Захаров -- социал-демократ. От г. Москвы 19 октября избраны были: Ф. А. Головин, В. А. Маклаков, А. И. Гучков и С. Ф. Плевако.
   Таким образом, выборы в Третью Думу дали перевес правым партиям. Этому способствовало изменение избирательного закона, уменьшившее превалирующую роль неблагонадежных общественных элементов; но и помимо этой причины действовало и настроение обывателей, клонившееся в сторону порядка -- революционная деятельность Первой и Второй Дум заставила встрепенуться людей порядка и объединила их, обеспечив удовлетворительный исход выборов.
   15 октября в Петербурге пал жертвой террора начальник Главного тюремного управления Максимовский. Он был убит молодой девушкой 18--20 лет, Рагозниковой, которая явилась к нему под предлогом хлопот об облегчении участи брата ее мужа Новоселова, содержащегося в пересыльной тюрьме, прося разрешения заменить ему тюремный стол домашним, ввиду его болезненного состояния. Чиновник особых поручений посоветовал ей обратиться к инспектору тюрем Огневу, который ее и принял, удовлетворив ее просьбу. Но она, тем не менее, настаивала на приеме ее Максимовским и осталась в приемной. Как только Максимовский вышел в приемную, то Рагозникова выстрелила в него в упор из браунинга. Максимовский скончался чрез несколько минут. У убийцы найден был на теле мешочек, начиненный экстра-динамитом чрезвычайно разрушительной силы. Если б она успела дернуть за шнурочек, то от дома остались бы одни развалины. Оказалось, что она в июле месяце сбежала из дома для душевнобольных, где находилась на испытании, будучи арестованной по политическому делу.
   Осенью в приволжских и других городах России стали появляться случаи холерных заболеваний, а в начале октября в Коломенском уезде обнаружено было два подозрительных по холере заболевания. Я был очень встревожен этим и потому обратился к населению с нижеследующим предупредительным объявлением:
   "В приволжских и других губерниях, находящихся в недалеком расстоянии от Московской, появились отдельные случаи заболевания холерой. Отнюдь, конечно, не желая преувеличивать той опасности, которою может грозить Московской губернии появление холеры на Волге, я тем не менее, по мудрой народной пословице "береженого Бог бережет", считаю необходимым предупредить население Московской губернии, что возможно и у нас ждать появления холеры ввиду постоянных сношений столицы с указанными местностями, в особенности теперь, когда происходят непрерывные сообщения с Нижегородской ярмаркой по железной дороге и по реке Москве. А если возможно ждать появления холеры, то конечно, необходимо теперь же, заблаговременно, принять все зависящие от нас меры к тому, чтобы предотвратить его и не допустить распространение болезни. Земские и городские управы по моему предложению уже делают все необходимые приготовления к тому, чтобы по возможности не допустить появления холеры в губернии. Полиции мною приказано строжайшим образом следить за чистотою в городах и селениях и в местах большого скопления народа -- на фабриках, заводах и проч. Но все усилия мои и общественных учреждений не принесут никакой пользы, если само население не примет решительных мер оберечь себя от заразы.
   Для этого прежде всего необходимо отнюдь не противиться беспрекословно исполнять все распоряжения врачей и полиции по санитарной части, а также изданные земством и городами обязательные санитарные постановления. Следует соблюдать самую тщательную чистоту в домах и на дворах, а в особенности в отхожих местах, которые в наших уездных городах и селениях находятся в ужасном виде. Затем надо обратить внимание на пруды и колодцы, теперь же вычистить их и привести в полную исправность, потому что зараза легче всего передается через воду, а следовательно, чистая вода есть необходимое условие при борьбе с холерой. Сырые овощи и плоды следует употреблять в возможно небольшом количестве. Неумеренного употребления вина следует всячески избегать, так как замечено, что холера прежде всего поражает людей, предающихся пьянству.
   К владельцам фабрик, заводов, гостиниц, съестных лавок и других подобных заведений я обращаюсь с просьбою в точности исполнять изданные, на предмет содержания сих заведений, губернским земством обязательные постановления, дабы не принуждать меня применять к владельцам заведения тех взысканий, кои определены московским генерал-губернатором за нарушение санитарных правил обязательным постановлением его от 26 сего августа, а население прошу помогать сим лицам соблюдением чистоты в упомянутых заведениях и вообще в местах большого скопления людей.
   При таком соблюдении разумных санитарных мер, при исполнении всех требований врачей и полиции и при умеренном образе жизни я уверен, что с Божьей помощью холера минует Московскую губернию или ограничится самыми ничтожными единичными случаями".
   Одновременно с сим я обратился с циркулярным предложением в Московскую уездную земскую управу и в другие, чтобы в больницах были отделены особые места на случай холерных заболеваний. Московская уездная земская управа ответила мне, что не может исполнить моего предложения, так как все места в больницах заняты госпитальными больными. Я был крайне возмущен таким ответом и предложил в ближайшем земском собрании обсудить такое недопустимое отношение управы к прямым своим обязанностям при таком серьезном положении вещей, когда каждый день можно ожидать появления холеры по течению Москвы-реки, а если даже ее и не будет теперь, то для встречи ее к весне надо быть готовыми.
   24 октября состоялось освящение Московской окружной лечебницы для душевнобольных, состоявшей в ведении Министерства внутренних дел. Больница эта была построена при селе Троицком в Подольском уезде. Мысль о создании этой лечебницы возбуждена была еще в 1867 г. московским губернатором. Основной задачей больницы предположено было обслуживать Московскую и 9 прилегающих губерний, призревая главным образом иногородних по отношению к Москве больных, а равно поступавших по требованию судебных и административных властей. В 1900 г. население обслуживаемого округа исчислялось в 13 000 000 человек, а количество душевнобольных среди них 20 000 человек, из коих около 30 % составляли "больные с затяжными формами душевного расстройства, по характеру своих болезненных припадков представлявшие, вне специального призрения, безусловную опасность для окружающих, для самих себя". Призрение этой категории больных признано было лежащим на обязанности государства. Эта категория больных имела также особое значение для государства, так как в ряду этих больных чаще всего встречались преступники, освобожденные судом от наказания по невменяемости, испытуемые по распоряжению суда и воинских присутствий и, наконец, помещаемые для пресечения их вредного влияния на окружающую их среду.
   В план устройства лечебницы для такого рода больных и вошла широкая постановка дела не только лечения, но и общего воспитания больных, в смысле так называемого "дисциплинирования", т. е. выработки в них общительности, доверчивости и привычки к труду.
   Место, выбранное для Окружной лечебницы, по моему мнению, было неудачно: во-первых, ближайшая железнодорожная станция "Столбовая" была не узловой станцией, к которой можно было бы без пересадки доставлять больных из разных мест; во-вторых, от станции до больницы было 10 верст частью шоссированной, а частью грунтовой дороги, и способ доставки больных был очень неудобен; в-третьих, отдаленность лечебницы от крупного рынка должна была отразиться на стоимости всего потребляемого населением лечебницы.
   Перед открытием лечебницы, еще за полгода, по моему настоянию Министерством внутренних дел была назначена ревизионная комиссия, а через три месяца -- приемочная; в обе комиссии вошли и мои представители во главе с состоявшим при мне Г. И. Апариным, человеком, которому я безусловно доверял и считал очень опытным в строительном деле. Согласно актов этих комиссий все дефекты, найденные мною год тому назад и о которых я доносил министерству, подтвердились. От этого, конечно, было не легче, так как многие дефекты исправить уже нельзя было, как например, отсутствие помещений для персонала низших служащих на 300 приблизительно человек, а с семьями и до 1500. Уже после заключения этой комиссии главный медицинский инспектор действительный статский советник Малиновский поднял вопрос о переделке под квартиры для служащих части совершенно неприспособленных подвальных помещений, которые проектировались и строились нежилыми.
   Вообще, к сожалению, пришлось констатировать факт необычайного легкомыслия, с каким решалось и осуществлялось дело постройки такого крупного сооружения, как эта лечебница. Из ознакомления с возражениями главного инженера по поводу моего заключения, а также и с авторитетными отзывами со стороны председателя медицинского совета тайного советника Рагозина и бывшего главного медицинского инспектора тайного советника фон Анрепа можно было вывести одно заключение: дабы парализовать впечатление, произведенное моим заключением по поводу упущения и ошибок в производившейся в то время постройке лечебницы, было пущено в ход все -- от отрицания со стороны главного инженера фактов, которые вновь были констатированы работами последней комиссии, до перенесения центра тяжести на почву чисто личную.
   Усилия высших представителей медицинского надзора увенчались успехом, и поднятый мною вопрос о немедленном принятии мер, могущих гарантировать правильное выполнение строительных работ, был признан возбужденным без достаточных оснований и потому был в то время погребен, и делу постройки лечебницы предоставлена была полная возможность идти прежним путем. Когда же постройка была уже почти закончена, то конечно, никакие комиссии уже не смогли исправить сделанного, а могли только констатировать упущения и ошибки. Досадно было то, что если бы за полтора года до открытия лечебницы сторона, наиболее заинтересованная в целесообразном сооружении лечебницы -- ведомство Медицинского департамента, пришла на помощь посильным моим стремлениям и обстоятельно потрудилась бы над выяснением истинного положения дела, то никто не был бы вправе сказать, что высшие представители медицинского надзора в лице тайных советников Рагозина и фон Анрепа виновны наравне с главным инженером в том, что центр России, давно и настоятельно нуждавшийся в лечебнице для душевнобольных, будет иметь ее не удовлетворяющую современным научным требованиям.
   Директором лечебницы назначен был доктор медицины Колотинский -- человек, по-видимому, очень хороший, добросовестный, опытный и весьма ретиво принявшийся за дело. Но условия были так трудны, что надо было удивляться, как он еще справлялся с делом. Входя в его положение, я всячески старался ему прийти на помощь и дал ему разрешение обращаться ко мне постоянно во всякое время по телефону.
   30 октября в Москве произошел грандиозный пожар -- сгорел Солодовниковский театр, одно из лучших театральных зданий. Пожар возник в четвертом часу утра. В суматохе забыли пустить так называемый "дождь", не воспользовались пожарной сигнализацией и не опустили железного занавеса.
   1 ноября в Петербурге было торжественное открытие Государственной Думы третьего созыва. В 11 часов в думском зале митрополитом Антонием отслужен был молебен в присутствии действительного тайного советника Голубева, Кабинета Министров и членов Думы. После молебствия -- гимн, исполненный три раза, подхваченный громкими криками "ура!" Затем депутаты разместились по своим местам, и действительный тайный советник Голубев в мундире, с александровской лентой через плечо взошел на кафедру и произнес следующую речь: "Государь император, удостоив меня высокого поручения, повелев мне при открытии заседания Государственной Думы третьего созыва передать от монаршего имени, что его императорское величество всемилостивейше приветствует вновь избранных членов Государственной Думы и призывает благословение Всевышнего на предстоящие труды Государственной Думы для утверждения в дорогом Отечестве порядка и спокойствия, для развития просвещения и благосостояния населения, для укрепления обновленного государственного строя и для упрочения великого нераздельного государства Российского. По указу его императорского величества открываю первое заседание Государственной Думы".
   Речь действительного тайного советника Голубева была выслушана стоя, покрыта громкими криками "ура!", два раза она была прерываема возгласами "Да здравствует Государь император! Ура!".
   После речи представителя Государя было приступлено к выборам Председателя. Председателем Думы избран был Н. А. Хомяков 371 голосом. Голубев уступил председательское кресло Хомякову, низко ему поклонившись. Н. А. Хомяков обратился к членам Думы с следующими словами: "Вам угодно было, господа, возложить на меня обязанности Председателя Государственной Думы. Я не должен отказаться от этой великой чести, несмотря на то, что чувствую свое бессилие, недостаточное знание, недостаточный опыт. Я всхожу на эту эстраду с недоверием к себе, но я должен принять ваш приговор, ибо я вошел сюда, на эту эстраду, с другой верой, верой в светлую будущность великой и нераздельной России. С непоколебимой верой в ее Думу, с верой в вас, господа. Я верю, нет, я знаю наверно, вы все пришли сюда, чтобы исповедать ваш долг пред государством. Вы пришли сюда, чтобы, умиротворив Россию, покончить вражду и злобу партийную. Вы пришли сюда, чтобы уврачевать язвы нестрадавшей Родины, осуществляя на деле державную волю царя, зовущего к себе избранных от народа людей, чтобы осуществить тяжелую и ответственную государственную работу на почве законодательного государственного строительства. Бог вам в помощь, господа. (Бурные аплодисменты.) Следующее заседание будет назначено своим порядком, и о нем будет объявлено особо повестками. Заседания не может быть до представления избранного вами Председателя Государственной Думы его императорскому величеству. Объявляю заседание закрытым".
   Открытие Думы ничем не отозвалось на настроении народном. В Петербурге царило некоторое оживление на улицах, главным образом на прилегающих к Думе, в Москве этот день ничем себя не проявил.
   2 ноября Председатель Думы был принят Государем императором в Царском Селе, прием был весьма милостивый.
   5 ноября в Государственной Думе состоялись выборы Президиума. Товарищами Председателя оказались избраны князь Волконский -- правый, он же и заместителем Председателя, и барон Мейендорф -- октябрист. Секретарем избран Сазонович -- правый. Состав Третьей Думы резко отличался от составов Первой и Второй Думы. Представитель социал-демократической фракции Покровский в одном из первых заседаний Думы назвал Думу третьего созыва "Думой 3 июня, Думой контрреволюции", за что был неожиданно награжден оглушительными аплодисментами правых.
   5 ноября командиром Гренадерского корпуса в Москве вместо генерала Сандецкого назначен был генерал-лейтенант Экк. По своему характеру это была совершеннейшая противоположность Сандецкому. Экк представлял собой воплощение деликатности и благожелательности. Строгий к себе, скромный, красивый, представительный, он был обворожителен в обращении своем с равными и подчиненными, с начальством держал себя с достоинством. Офицеры и солдаты после строгости и грубости Сандецкого вздохнули свободно. К сожалению только, Экк был чересчур добр и доверчив, и находились люди, которые этим доверием злоупотребляли.
   8 ноября я получил отпуск и выехал на Кавказ к моему брату, который в то время был членом Совета наместника в качестве представителя Министерства финансов и торговли. Наместником на Кавказе был граф Воронцов-Дашков -- этот благороднейший, чудной души человек, весьма обаятельный в обращении. Долгое время он был министром императорского двора во все время царствования Александра III и в первые годы царствования Николая II.
   Так как в то время на Кавказе только-только начинало восстановляться спокойствие, и сообщение по Военно-Грузинской дороге сопряжено было еще с известным риском, а мне непременно хотелось проехать от Владикавказа до Тифлиса в экипаже, то для безопасности я взял с собой, кроме моего камердинера, еще одного стражника, казака Терской области из бывших конвойцев, семья которого проживала на родине близ Владикавказа. Прекрасно и со всеми удобствами, в отдельном вагоне, предоставленном мне благодаря любезности и предупредительности начальника Московско-Курской ж. д. инженера Добровольского, я доехал до Владикавказа.
   По выходе из вагона я был приветствован помощником наказного атамана Терского казачьего войска генералом Орбелиани. Оказалось, что граф Воронцов-Дашков, узнав от моего брата, что я еду в Тифлис, сделал распоряжение, чтобы мне было оказано содействие к благополучному проезду по Военно-Грузинской дороге. Такая предупредительность меня глубоко тронула. Почтовая коляска, запряженная четверкой, стояла уже у подъезда станции. Поговорив с Орбелиани, который был товарищем по Пажескому корпусу и по Гусарскому полку с моим двоюродным племянником князем Хилковым (толстовцем) и большим его другом, поблагодарив его очень за любезность, я с моими спутниками сел в коляску и двинулся в путь, заехав с визитом к начальнику Терской области. Когда я от него отъехал, направляясь на Военно-Грузинскую дорогу, проехав мост через Терек, я услыхал за собой топот копыт. Обернувшись, я увидел лихо и красиво мчавшихся казаков-терцев. Когда они поравнялись с коляской -- их было 6 казаков, то старший мне доложил, что прислан наказным атаманом сопровождать меня. Мне это было не особенно приятно, так как стесняло меня, но нарушить распоряжение я был не вправе, и пришлось подчиниться. Всю дорогу до самого Тифлиса меня конвоировало от 4 до 6 казаков, сменяясь каждые 10--15 верст. Кроме того, что это было стеснительно, оно и было накладно, так как каждому казаку я давал по серебряному рублю, а старшим -- по три. Оказалось, что власти весьма опасались нападения горцев, два почти года почтового сообщения по Военно-Грузинской дороге не было, я был первый пассажир, который проехал по этой дороге после восстановления почтовых станций. Я никогда не забуду того, скажу потрясающего, колоссального впечатления, которое на меня произвело это путешествие. Как мал и ничтожен я казался себе перед представившимся моему взору величием природы.
   Целый день мы ехали безостановочно, меняя лошадей на каждой станции, погода была теплая, проехали станции Балта, Ларе с Дарьяльским ущельем, замок Тамары, приехали на станцию Казбек, где остановились, чтобы позавтракать. Как раз против станции высился Казбек со своей снежной вершиной, но удивительно, он не производил впечатления своей громадой. Утро было чудное, и лучи солнца играли и переливались на укутанной снегом вершине. Трудно было оторваться от этого зрелища. Позавтракав шашлыком из "карачаровского барашка", выпив хорошего кавказского вина, я двинулся дальше. От Казбека температура постепенно понижалась, воздух стал делаться реже, прозрачнее, на дороге появился снег. Около станции Коби его было уже много, а по мере подъема его все прибавлялось, по сторонам расчищенной дороги кое-где были устроены высокие стены из снега против метелей, а на более открытых местах -- деревянные туннели. На самой высшей точке, Крестовой горе, между Коби и Гудауром весь видимый горизонт был покрыт снежной пеленой, ни одного деревца, ни одной темной точки не было видно, все вокруг бело, а над этим снегом ярко-синее небо; солнце светило так ослепительно, что на снег невозможно было смотреть. С этого места начался спуск к Гудауру, где было еще 8® мороза. От Гудаура шел крутой спуск к Млетам, дорога шла извилинами. Станция Млеты видна была сверху, она казалась маленькой точкой. Тринадцативерстный спуск до Млет мы сделали на паре лошадей. Привычные лошади очень ловко удерживали на крутых спусках экипаж. Снег быстро стал исчезать, таял, и когда мы приехали в Млеты, то и следов снега уже не было, было 5® тепла.
   Млеты -- это очень комфортабельная станция, и на ней обыкновенно все ночуют, но так как я совершил переезд этот неимоверно быстро и было еще совсем светло, то решил для выигрыша времени проехать еще одну станцию и прибыл в Пассанаур. Там меня ждали только на следующее утро, ничего не было приготовлено, и пришлось кое-как устроиться в плохонькой комнатке на сомнительном по чистоте диване. В Пассанауре было совсем тепло. Воздух был мягкий, странным казался этот резкий переход от зимы к лету. Переночевав кое-как, рано утром двинулись дальше, проехали станцию Ананур, красивую Душетскую долину, Мцхет с древним монастырем. В Мцхете меня встретил мой брат, и оставшиеся 20 верст мы сделали вместе. Я долго был под впечатлением величия природы Военно-Грузинской дороги, оно было гораздо сильнее того, которое я испытывал при переезде чрез Альпы. В Тифлисе я прожил у брата около двух недель и вернулся в Москву в конце ноября, проехав обратный путь по железной дороге, кружным путем, через Баку.
  
   За время моего отсутствия Москва оказалась свидетельницей редкого празднества. 12 ноября И. Е. Забелин, хорошо известный Москве своими многочисленными историческими трудами на пользу отечественной истории, профессор-историк, товарищ августейшего председателя Императорского исторического музея, праздновал 70-летие своей государственной службы. Маститый юбиляр, несмотря на свой преклонный возраст, был еще довольно бодр и продолжал всем интересоваться и работать на пользу истории. Исторический московский музей всецело обязан Забелину своим существованием, он явился организатором его и создателем. Все слои московского общества чтили, уважали и гордились им -- это ясно сказалось на юбилее, когда со всех уголков России маститый юбиляр получил бесчисленное количество приветствий, когда вся Москва перебывала у него в этот день. Государь император почтил И. Е. Забелина следующей милостивой депешей: "В день 70-летней годовщины столь плодотворной деятельности Вашей на поприще отечественной истории от души приветствую Вас, уважаемый Иван Егорович, и сердечно желаю Вам силы и здоровья для продолжения столь полезной службы Вашей великой России. Николай".
  
   В Государственной Думе за время моего отсутствия работа стала налаживаться. 13 ноября в Думе разбирался вопрос об адресе Государю императору в ответ на царский привет, причем на обсуждение предложен был нижеследующий текст, выработанный октябристами: "Всемилостивейший Государь! Вашему императорскому величеству благоугодно было приветствовать нас, членов Государственной Думы третьего созыва, и призвать на предстоящие нам законодательные труды благословение Всевышнего. Считаем долгом выразить Вашему императорскому величеству чувства преданности верховному вождю Российского государства и благодарность за дарованное России право народным представителям упрочить основные законы империи. Верьте нам, Государь, мы приложим все наши силы, все наши познания, весь наш опыт, чтобы укрепить обновленный манифестом 17 октября Вашей монаршей волей государственный строй, успокоить Отечество, утвердить в нем законный порядок, развить народное просвещение, поднять всеобщее благосостояние, упрочить мощь нераздельной России и тем оправдать доверие к нам Государя и страны".
   Предложенный текст вызвал горячие дебаты: трудовики протестовали, требуя повторения адреса Первой Думы, кадеты требовали упомянуть слово "конституция", правые -- вставки слова "самодержавного". Особенно красивую, яркую речь произнес член Думы Плевако, защищая текст адреса. Оратор призывал к миру и успокоению: "Перед монархом нет ни пасынков, ни париев. Есть русские граждане, и долг их сказать монарху, уделившему права народным представителям, что они будут беречь эту храмину гражданской свободы. Прошли 2 года, и до сих пор еще не пришло русское спасибо к подножию трона. Спасибо за великую победу, одержанную Государем: он победил соблазн власти и от своего могущества уделил часть народу своему".
   Обращаясь к кадетам, Плевако сказал: "Вы требуете внесения слова "конституция". Но это слово не вошло еще в жизнь, и вы сами это отлично поняли, переименовав Конституционно-демократическую партию в Партию народной свободы, ибо слово "конституция" только трещит в ушах, и услышав это слово, какой-нибудь крестьянин скажет своему соседу: "Много я слышал мудреных слов от господ кадет, но что к чему, мне знать не дано".
   Затем он обратился к правым: "С кем спорите? С самим главой государства. До 17 октября был такой порядок, что учитель физики писал законы, заставляя жизнь их исполнять, а теперь жизнь будет диктовать законы, а дело учителя -- их записывать и замечать. Поймите это, поймите, что монарх не поймет вашего обращения. Он скажет: "Я признал вас взрослыми, я надел на вас тогу мужей, а вы просите детскую рубашку". И я вам скажу: не прикасайтесь к помазаннику Божьему, не возражайте против его воли и подчиняйтесь его царственной воле. Я знаю, теперь в ваших сердцах образуется некоторая пустота, сквозь щели, заполненные страхом перед власть предержащими. Я скажу вам -- наполните эту пустоту истинной любовью к нашей Родине". После речи Плевако текст адреса был принят большинством Думы.
   16 ноября Председатель Совета Министров выступил с декларацией правительства. Столыпин говорил громко, внятно, подчеркивая отдельные слова и выражения. Он наметил правительственную программу в общих чертах, говорил о необходимости совместной правильной работы правительства и Думы и сказал, что правительство внесет свои законопроекты, в общем те же, что были внесены во Вторую Думу, но прибавил при этом, что с тех пор обстоятельства изменились: "1. Для всех ясно, что разрушительное движение, вызванное в стране крайними левыми партиями, перешло в открытое разбойничество, разоряющее мирное население и развращающее молодое поколение. Этому движению можно противопоставить только силу (взрыв аплодисментов центра и крайних правых). Одновременно с сим, видя спасение в силе, правительство все же находит необходимым скорейший переход к нормальному порядку. 2. Правительство не допустит, чтобы его агенты своей политической деятельностью проявляли бы свои личные политические взгляды (аплодисменты справа). 3. Правительство потребует внутренней дисциплины в школах, несмотря на изменившиеся условия (аплодисменты справа). 4. Правительство ждет от Думы обличения незаконных действий администрации, в чем бы они ни выражались -- в превышении ли власти или в бездействии. 5. Спокойное внутреннее устроение, -- говорилось в декларации, -- недостижимо без улучшения быта коренных земледельческих классов. Улучшение это правительство находит возможным достигнуть только старым земельным законом, изданным уже в порядке 87 статьи. В издании этого закона правительство видит исполнение своего долга, оно допускает, что Дума подвергнет его критике, но надеется, что она его санкционирует".
   Затем Столыпин, коснувшись судов, высказал от имени правительства пожелание, чтоб оно не было доведено до необходимости, хотя бы временно, ограничить судебную несменяемость. Это последнее вызвало после декларации большие протесты со стороны кадетов. В заключительных словах Столыпин призывал Думу к совместной работе, обеспечивающей "прочный правовой уклад", заявляя при этом, что у нас существует новый "представительный" строй. Это слово он повторил дважды, как бы подчеркивая его. Но вместе с тем Столыпин говорил и об "исторической самодержавной власти". По мысли Столыпина, нормальный порядок в обновленной России являл представительный строй, и только в минуты исторических потрясений верховная власть, во имя блага страны, проявляет свою самодержавную волю.
   В ответ на декларацию выступили представители всех партий: от октябристов -- А. И. Гучков внес формулу простого перехода к очередным делам. От правых умеренных -- граф Бобринский заявил, что Первая Дума шельмовала правительство, Вторая осаждала, а Третья будет содействовать правительству. От крайних правых -- Марков 2-й обратился с приветом к правительству "самодержца всероссийского" и находил программу правительства правильной, говоря, что если правительство наполовину все выполнит, то и тогда Россия воссияет. От социал-демократов -- Покровский напомнил своей речью речь Церетелли во Второй Думе, но без той смелости; он говорил, что социал-демократическая фракция будет работать в Думе, урывая у большинства какую-либо уступку для рабочего люда, будет разоблачать народных начальников и т. д. От Польского коло -- Дмовский говорил о разорении культуры окраин и насильственном политическом обрусении, и что если и впредь правительство будет вести такую же политику, то поляки не помирятся с положением граждан второго сорта. От кадетов -- В. А. Маклаков говорил, что декларация вызовет глубокое чувство скорби и печали. "Пароксизм революции кончился, и наступило время реформ, а между тем там все признаки революции, все то же, и ни малейшего желания поставить силу на твердую почву права. Только люди, которые не любят правды, могут выступать с апологией силы". Затем он протестовал против угроз нового ограничения независимости судей и сказал, что трудно ожидать осуществления манифеста 17 октября от тех, кто хотел бы этот манифест ликвидировать.
   В ответ на эти обвинения Столыпин выступил вторично. Он защищал акт 3 июня: "В этом акте проявилось право Государя спасать вверенную ему Богом державу", и прибавил по адресу правых, что Государь даровал представительный строй, "обязательный для всех". Отвечая Маклакову, сказал, что правительство не грозит отменить несменяемость судей, но при теперешних политических условиях судебный аппарат иногда может оказываться слишком тяжеловесным. Что касается партийности чиновников, то правительству необходим совершенный исполнительный аппарат. "Напрасно, -- говорил Столыпин, -- обвиняют правительство в желании стиснуть страну в тисках произвола. Мысль правительства -- поднять население до возможности разумно пользоваться гражданской свободой, а для этого надо поднять культуру, создать мелкую собственность, поднять благосостояние". Отвечая Дмовскому, Столыпин сказал: "Правительство не против демократизации местных самоуправлений, но эти учреждения должны явиться национальной силой. Поляки должны сплотиться общим цементом с русским населением. Имя русского гражданина должно быть для них дорого, и на все их последние разрушительные попытки правительство скажет им: "Нет".
   При дальнейшем обсуждении, когда с резкой критикой правительства выступил член Думы Ф. И. Родичев, произошел небывалый скандал. Заговорив о попрании суда, палладиуме правосудия, Родичев сказал: "В чем ваш палладиум? В этом? -- и нервным движением руки изобразил, как вздергивают человека на виселицу. -- Вот ваш палладиум. Пуришкевич назвал его муравьевским воротником, а смотрите, скоро его назовут столыпинским галстухом".
   Бурные и неудержимые вопли протеста послышались на эти слова. Все повскакали с мест, бросились к трибуне с поднятыми кулаками, угрозы, проклятия слились в один гул. Столыпин и все министры покинули зал. Хомяков оставил кресло Председателя и ушел, Дума была предоставлена сама себе.
   Родичев стоял бледный как полотно и, по-видимому, хотел что-то сказать, но ему не давали говорить; он сошел с кафедры и, окруженный своими товарищами по партии, вышел из зала. Все разошлись по фракциям для обсуждения инцидента. Родичев был вызван в министерский павильон, где после разговора с уполномоченными от Столыпина Щегловитовым и князем Васильчиковым он принес извинения Столыпину.
   Через час заседание Думы возобновилось. Хомяков предложил исключить Родичева на 15 заседаний, применив к нему таким образом высшую меру. По наказу Родичев имел право дать объяснение. Он сказал: "Я беру свои слова обратно, личные свои извинения я уже принес господину Председателю Совета Министров, а теперь только прошу, чтобы слова мои были точно воспроизведены в стенограмме. Тогда вы убедитесь, что то, что я говорил, было искренно и соответствовало объективной правде". Большинством голосов против 96 Родичев был исключен на 15 заседаний. На кафедру после этого вошел член Думы Крупенский и предложил выразить Столыпину волнующие их чувства. В это время в ложу вошел Столыпин, гром аплодисментов встретил его.
   17 ноября получена была резолюция Государя на адрес Думы: "Готов верить выраженным чувствам. Ожидаю плодотворной работы".
   21 ноября в Москве произошло покушение на жизнь генерал-губернатора Гершельмана, когда он ехал в санях со своим адъютантом князем Оболенским, направляясь в военный госпиталь на празднество 200-летия со дня основания госпиталя. Когда генерал-губернатор поворачивал с Хапиловской улицы в Госпитальный переулок, то какая-то женщина, сидевшая на скамейке у ворот какого-то дома с корзиной, наполненной рыбами, вскочила и быстро что-то бросила по направлению к саням. Раздался страшный взрыв. Когда дым взрыва рассеялся, то представилась следующая картина -- слева от саней стоял генерал-губернатор и рядом с ним князь Оболенский, с земли невдалеке поднимался кучер, раненые лошади бились в агонии, около них ничком лежала женщина.
   Гершельман с князем Оболенским взяли извозчика и доехали на нем до госпиталя, кучера доставили туда же в приемный покой, он был легко ранен и скоро оправился. Преступница была жива, у ней был вырван один глаз, разбита часть черепа и повреждена нога. В карете "скорой помощи" ее отвезли в Басманную больницу; оттуда, после перевязки, -- в тюремную. Она потом оправилась, ее судили, имени ее так и не узнали, приговорена была она к смертной казни.
   Генерал-губернатор приехал в госпиталь совершенно спокойный, как будто ничего особенного не произошло, все его приветствовали. Началось торжество, молебствие, после чего Гершельман сказал несколько слов, что Государю императору благоугодно было в ознаменование 200-летия существования Московского военного госпиталя, долгое время бывшего первой и единственной в России школой медицинских знаний, присвоить наименование "Московский генеральный императора Петра I военный госпиталь", а несущим службу в оном дать права ношения особого нагрудного знака и шифра на погонах с инициалами державного основателя.
   Начальником госпиталя в то время был генерал-майор Синельников, которого я не могу не вспомнить добрым словом. Это был редкой души человек, необыкновенной, христианской кротости и смирения, очень строгий к себе и снисходительный к другим. Он долгое время был штаб-офицером комендантского управления (плац-майором) и тогда еще стяжал себе славу гуманнейшего и справедливейшего. Офицерство, которое ему многим обязано, всегда будет вспоминать его с признательностью.
   Я вернулся в Москву с Кавказа 24 ноября, узнав о покушении на Гершельмана в вагоне; по приезде я вместе с представителями подведомственных мне губернских учреждений был у генерал-губернатора, и в память чудесного спасения его жизни мы поднесли ему икону святого ангела-хранителя от имени всех чинов губернаторского управления.
   Гершельман получил массу депеш, приветствий. От Государя императора: "Приветствую Вас от души с явлением над вами милости Божией. Продолжайте служить в полном сознании честного исполнения долга передо мной и Родиной. Николай". От великой княгини Елизаветы Федоровны: "Мои мысли и молитвы всем сердцем с Вами и Вашей женой. Надеюсь, Ваше здоровье хорошо. Елизавета".
   26 ноября я присутствовал на параде георгиевских кавалеров в Манеже. Было очень красиво и торжественно. Парад принимал генерал-губернатор Гершельман -- кавалер ордена Св. Георгия. После молебствия все представители частей Московского гарнизона проходили церемониальным маршем. Были также и подведомственные мне чины уездной полиции, конной стражи и тюремного надзора, имевшие георгиевские кресты или медали. Когда они проходили церемониальным маршем, я шел на фланге головного отделения подведомственных мне частей.
   1 декабря Особым присутствием Правительствующего Сената с участием сословных представителей вынесен был приговор по делу социал-демократической фракции Государственной Думы второго созыва. Рассмотрение дела о названном преступном сообществе в Особом присутствии Сената началось 22 ноября и закончилось 1 декабря. По открытии судебного заседания после вступительного опроса первоприсутствующим всех обвиняемых подсудимые Серов и Церетелли объявили о своем желании сделать Особому присутствию заявление, на что первоприсутствующий объявил им, что в настоящий момент процесса стороны не могут делать заявлений. Тогда один из защитников заявил Особому присутствию, что предметом заявления подсудимых является их ходатайство об открытии Дверей судебного заседания. Объявив защитнику, что вопрос этот уже был рассмотрен в распорядительном заседании Особого присутствия, причем, в видах сохранения общественного порядка и обеспечения правильного хода судебных действий, постановлено слушать дело при закрытых дверях присутствия, первоприсутствующий распорядился огласить списки вызванных по делу свидетелей, но обвиняемые нарушили своими криками порядок судебного заседания, почему первоприсутствующий приказал судебным приставам удалить из зала заседания подсудимых, нарушавших порядок. По удалении из зала заседания 30 подсудимых, которые заявили, что отказываются от защитников, последние также покинули зал заседания, в котором после этого остались 19 подсудимых и их защитники. Затем оглашен был список свидетелей. После доклада о причинах неявки некоторых из них по ходатайству защитников был объявлен перерыв заседания, ибо защитники заявили, что должны обсудить вопрос о значении для дела показаний неявившихся свидетелей. По возобновлении заседания 19 присутствовавших в заседании подсудимых заявили Особому присутствию, что не желают принимать участие в процессе, отказываются от защиты и просят удалить их из зала. По удалении обвиняемых и выходе защитников был прочитан обвинительный акт и заседание было прервано до следующего дня.
   23 ноября перед открытием судебного заседания, по распоряжению первоприсутствующего, приставы обошли в доме предварительного заключения камеры всех подсудимых, опросив, не желают ли они или кто-либо из них присутствовать в заседании. Семеро заявили о своем желании участвовать в процессе, первоприсутствующий сделал распоряжение о приводе в зал семерых подсудимых и об извещении об этом их защитников, из коих некоторые прибыли в тот же день, остальные явились 24-го вместе с подсудимыми, за исключением одного, который 24-го вновь отказался участвовать в процессе, и оставались на заседаниях до окончания дела. Оповещение подсудимых через приставов о ходе процесса и возможности для каждого из них вернуться в зал заседания производилось во все дни заседания ранее их открытия.
   После допроса свидетелей в течение трех с половиной дней производилось оглашение значительного числа документов, приобщенных к делу в качестве вещественных доказательств, найденных при обысках, произведенных 8 мая в помещении думской социал-демократической фракции и 1 июня у 55 подсудимых, принадлежавших к составу фракции. Оглашением документов было установлено, что в апреле 1906 г. состоявшийся в Стокгольме съезд Российской социал-демократической партии, оценивая учреждение Думы как нового представительного законодательного установления в империи, пришел к заключению, что революционная деятельность тайных партийных организаций должна быть направлена к тому, чтобы Думу из орудия контрреволюции обратить в орудие революции 13. С этой целью партийный съезд, отказавшись от бойкота партией выборов в Думу, предложил всем тайным партийным организациям принять участие в выборах и провести в число членов Думы возможно большее число партийных кандидатов, а своему исполнительному органу, Центральному Комитету партии, поручить образовать в Думе из партийных кандидатов, прошедших в члены Думы, фракцию, которая, являясь легальной партийной организацией, действовала бы под руководством и контролем Центрального Комитета, согласно директивам съезда. Вместе с тем партийный съезд 1906 г. указал, что борьба, направленная, чтобы вырвать государственную власть из рук правительства и заменить установленный в империи Основными законами образ правления учреждением в России демократической республики, уже ставила на очередь вопрос о вооруженном восстании и вновь поставит народ перед необходимостью такого восстания, успех которого мыслим только в случае дезорганизации войск и перехода хотя бы части их на сторону восставшего народа. Такая измена части войск возможна, по мнению съезда, лишь по деятельной подготовке путем пропаганды как войск и воспитанников военно-учебных заведений, так и крестьянства и мелкой городской буржуазии, участие которых в восстании может произойти на почве постепенного вовлечения этих слоев населения в активную борьбу с правительством. Поэтому съезд, направляя революционную деятельность партийных организаций, предложил им в качестве директив усилить пропагандистскую организационную деятельность в войсках и военно-учебных заведениях, обострять все конфликты Думы с правительством, сплачивать вокруг социал-демократической фракции все революционные элементы страны; всеми средствами связывать экономические требования крестьян с политическими задачами, агитировать среди крестьян в пользу организации стачек, отказа от платежа налогов, захвата помещичьих полей и хлеба без платежа арендных денег, бойкота правительственных учреждений, замены местных властей выборными, и в то же время приводить массу населения к сознанию невозможности соглашения с царем и его правительством и необходимости вооруженного восстания.
   В числе оглашенных в суде документов оказалась резолюция Центрального Комитета партии, в силу коей до открытия Думы, на началах, указанных съездом, организованы были сначала комитет думской социал-демократической фракции, в который вошли как избранные уже в члены Думы партийные кандидаты, так и члены тайного Центрального Комитета, затем и самая фракция. Определенная съездом подчиненность думской фракции тайному Центральному Комитету не только в ее внедумской деятельности, но и в официальном участии ее в работах нового законодательного учреждения империи была так велика, что даже декларация фракции, прочитанная подсудимым Церетелли в заседании Думы 6 марта 1907г., оказалась составленной не им и даже не комитетом фракции, а одним из членов тайного Центрального Комитета.
   Сверх того, из оглашенных документов, главным образом писем самих подсудимых, выяснилось, что за немногими исключениями они поддерживали тесные связи с тайными революционными партийными организациями в разных местностях империи и писали им, что своей задачей ставят не труды законодательства, а революционную агитацию среди масс населения, хождение на митинги для возбуждения и сплачивания разных групп населения и обращение Думы в главный штаб революции. Авторы этих писем указывали на необходимость сохранить существование Думы как можно долее, ибо чем дольше просуществует Дума, тем успешнее ведется с ее трибуны агитация за народную борьбу и тем более сплачиваются революционные силы.
   В то же время на судебном следствии выяснилось, что социал-демократическая фракция составляла, размножала тайным образом и распространяла письменные обращения как к тайным партийным организациям, так и ко всему населению империи. В обращениях фракция, заявляя, что направляет свою деятельность к революционизированию общественных отношений вне Думы, приглашала население вмешиваться в законодательную деятельность Думы, тенденциозно освещала все возникавшие в Думе вопросы, предлагала населению составлять о своих нуждах наказы и отправлять их в социал-демократическую фракцию и, наконец, в каждом своем обращении призывала население организоваться и сплачиваться, ибо только организованною силою можно будет вырвать власть у правительства и передать ее в руки народа. Результатом этих обращений явились те многочисленные, свыше двухсот, наказы разных групп населения и некоторых войсковых частей, которые были найдены в помещении фракции и у отдельных ее членов. Наказы заключали требования об учреждении в России демократической республики и обещание по призыву Думы силою, с оружием в руках поддерживать ее революционные требования. При этом оказалось, что некоторые наказы, составленные в различных местностях империи, были совершенно тождественны не только по содержанию, но и по форме изложения; что большинство составлено по просьбе членов фракции, которые в одних случаях рассылали образцы наказов, а в других составляли их сами; что почти все наказы составлялись по почину партийных агитаторов и членов местных организаций и что при составлении их, в целях включения в них революционных требований и собрания под ними подписей, агитаторы скрывали от подписавшихся истинный смысл этих требований.
   По тщательном и всестороннем рассмотрении на судебном следствии всех обстоятельств дела и по выслушании прений сторон Особое присутствие Правительствующего Сената 1 декабря признало из числа подсудимых 38 виновными в приписываемых им преступных деяниях и определило: 1) 26 подсудимых: Аникина, Анисимова, Джапаридзе, Ломтатидзе, Егора Петрова, Серова, Церетелли, Чащина, Сомотницкого, Морозову, Субботину, Баташова, Белоусова, Вагжанова, Виноградова, Голованова, Кириенко, Махарадзе, Миронова, Юдина, Архипова, Воробьева, Долгова, Ковалева, Колясникова и Эпштейна лишить прав состояния и сослать на каторгу: первых 11 -- на 5 лет каждого, остальных на 1 года каждого; 2) 12 подсудимых: Белоновского, Вовчинского, Измайлова, Калинина, Лопаткина, Нагих, Ивана Петрова, Приходько, Рубана, Федорова, Попова и Фишера лишить прав состояния и сослать на поселение; 3) Вахрушева, Губарева, Гуменко, Канделаки, Кациашвили, Марева, Рыбальченко, Сахно, Степанова, Фомичева и Краменскова, ввиду недоказанности их виновности, признать оправданными по суду; сверх того, постановило: приговор, по вступлении в законную силу, представить чрез министра юстиции на усмотрение его императорского величества в отношении Белоновского, Джапаридзе, Кириенко и Церетелли.
  
   В начале декабря в Государственном Совете начались прения по представленному 34 членами Государственного Совета во главе с Череванским законопроекту об упразднении попечительства о народной трезвости. Это возбудило весьма страстные прения. В защиту попечительства о народной трезвости и против законопроекта говорил министр финансов, А. Ф. Кони выступил защитником законопроекта против попечительства о народной трезвости.
   Для меня как председателя Московского столичного попечительства, которое основалось и развивалось при ближайшем моем участии, все эти нападки на попечительство весьма больно отражались. Досадно было то, что большинство членов Государственного Совета, подписавших законопроект, недостаточно были знакомы с работой в попечительствах и совершенно голословно обвиняли их. Казалось бы, раньше внесения такого законопроекта не мешало бы авторам его познакомиться на месте с учреждениями попечительств и постановкой дела, хотя бы в таких крупных центрах, как г. Москва, где деятельность попечительства значительно отличалась от деятельности Петербургского городского попечительства. Но ни один из подписавших законопроект не поинтересовался, как это дело поставлено было в Москве. Я разослал всем видным членам Государственного Совета отчеты за ряд лет, чтоб они могли, хотя по ним, ознакомиться с нашей деятельностью. Досадно было еще и то, что во внесении этого законопроекта нельзя было не усмотреть похода против графа Витте, по мысли которого были введены попечительства, вследствие чего объективности быть не могло.
   В отчете за 1907 г. я в моем заключении не мог не коснуться этих нападок, которые в этом году сыпались на голову попечительства как из рога изобилия. Я писал так:
   "Усиленное пьянство за последние годы не может не внушать тревоги за ближайшее будущее русского народа. Экономическое расстройство народных масс, физическое и моральное вырождение их и передача ими этих бед своему потомству -- таков ближайший результат того бедствия, угрожающий рост которого наблюдает сейчас русское общество, наблюдает без видимых попыток борьбы с этим злом.
   Необходимость энергичной и безотлагательной борьбы с пьянством давно сознается всеми, но ничего соразмерного силам бедствия до сих пор не предпринято. От упразднения попечительства о народной трезвости шансы на успешную борьбу, конечно, не увеличатся, наоборот, поставленные правильно и снабженные средствами, соответствующими размерам своей задачи, эти попечительства, несомненно, окажутся весьма полезными в деле борьбы с пьянством. Без этого нельзя ждать сколько-нибудь решительных результатов от разрозненных попыток со стороны отдельных организаций и учреждений.
   Отчетный 1907 г. отличается обилием суровых нападок на попечительства о народной трезвости. За весьма редкими исключениями, попечительства не отвечали на эти нападки, и основанием для этого служило сознание собственного достоинства, не позволявшее отвечать на голословные обвинения, а также и то, что трудно быть праведным судьею в собственном деле. Однако сознание выполненного по мере сил и разумения долга дает деятелям Московского столичного попечительства о народной трезвости право надеяться, что в своих начинаниях оно встретит и прежнее содействие правительственных сфер и сочувственную поддержку всех тех, кто сознает необходимость продолжать деятельность старых органов борьбы с пьянством.
   Как в прежнем, так и в настоящем отчете Московское столичное попечительство с полною объективностью вскрывает недочеты своих учреждений и своей организации, и в этом сказывается его понимание своего назначения совершенствоваться и развиваться и его бесстрашие перед справедливою критикою, в которой нельзя не видеть могучего орудия к усовершенствованию, но, к сожалению, огромный по объему обвинительный материал, коим так богат был прошлый 1907 г., не мог быть утилизирован попечительствами в целях самоусовершенствования, так как в нем, в том материале, можно найти только усилия к разрушению, но там нет материалов для созидания".
   Законопроект в Государственном Совете не прошел, впоследствии правительством был составлен проект о передаче попечительства о народной трезвости из Министерства финансов в Министерство внутренних дел на несколько иных началах. Но его так и не успели провести.
   6 декабря в Петербурге в ложе Мариинского театра во время праздничного спектакля "Жизнь за царя" от разрыва сердца скоропостижно скончался министр торговли Философов, верный сторонник идеи политики графа Витте.
   9 декабря я командировал непременного члена по земским и городским делам M. H. Оловенникова обревизовать звенигородское городское управление и Рузскую уездную земскую праву. В результате дела городского управления найдены были в большом беспорядке, городское хозяйство и отчетность велись неправильно, вследствие чего городской староста Мигачев был мною отстранен от должности. В Рузской земской управе, где я также ожидал встретить недочеты, дела оказались в удовлетворительном виде, замечены были только формальные отступления при ведении денежной отчетности.
   12 декабря последовало отчисление генерала Рейнбота от должности градоначальника, согласно его прошения. Последнее время у него отношения с генерал-губернатором были весьма натянутые. Гершельмана, как безукоризненно чистого с нравственной стороны человека, строгого к себе, скромного, не могло не шокировать ухарское поведение Рейнбота и такое же его отношение к делам, и потому он стал предъявлять ему требования, делать запросы и т. д., что, конечно, Рейнбот, при его самолюбивом и властном характере, переварить не мог. Но не только это заставило его уйти, он сам чувствовал, что зарвался и что если он останется еще, то может кончиться скандалом. Он и ушел, но все же не рассчитал, ушел слишком поздно, без ореола, и от скандала он не избавился -- Гарин со своими приспешниками накинулись как коршуны на добычу и, пользуясь недостойными приемами, вылили ушат грязи на голову Рейнбота. Его уход искренне огорчил городское управление, которое во главе с Гучковым возбуждало хлопоты об оставлении Рейнбота. 23 декабря городское управление поднесло ему прочувствованный адрес. Многие слои населения весьма сожалели Рейнбота.
   18 декабря состоялся приговор по делу Выборгского воззвания. Все бывшие депутаты, участвовавшие в нем, были приговорены на 3 месяца тюремного заключения. Приговор этот, столь снисходительный, произвел благоприятное впечатление -- ожидали приговора гораздо более сурового. Когда Муромцев выходил из зала судебного заседания, его забросали цветами.
   24 декабря в г. Богородске скончался известный во всем старообрядческом мире знаток древнего церковного Знаменного пения И. А. Фортов. Весь круг церковно-певческих книг, изданный Обществом древней письменности, собран его трудами. Он создал также известный во всей России старообрядческий "Морозовский" церковный хор. Им же создан был и Морозовский женский хор при Богородско-Глуховской мануфактуре.
   В конце декабря скончалась в Москве Вера Саввишна Самарина, жена богородского предводителя дворянства, рожденная Мамонтова, дочь Саввы Ивановича. Это была чудная женщина, редкая жена и мать. Я был глубоко потрясен этой преждевременной смертью, она угасла в течение нескольких дней и ушла в другой мир во цвете лет, оставив мужа с тремя малолетними детьми. Это была одна из тех женщин, с которыми, когда поговоришь, то делаешься лучше. Они так счастливо жили вместе, так уютно у них было в Богородске, что невольно, побывав у них, делалось как-то светлее на душе. Хоронили ее в Абрамцеве, в имении С. И. Мамонтова, историческом месте, где жил Аксаков и написал свою "Семейную хронику", где бывал и Гоголь. Я ездил на похороны, мне хотелось отдать последний долг этой необыкновенной женщине, оставившей в моей памяти неизгладимое впечатление. Этим грустным событием закончился для меня 1907 год.
  
   В всеподданнейшем моем отчете за минувший год Государю угодно было обратить особое внимание на мои слова, что потребление вина в губернии не уменьшилось и пьянство приобрело характер бедствия народного, захватив своим влиянием даже женщин и девушек в крестьянской семье, причем из недр самого народа раздавались глубоко скорбные, полные отчаяния голоса, указывавшие на разложение семьи, упадок нравственности, на нищету как на прямое следствие пьянства. Государь против этого места в отчете написал: "Необходимо стать на путь действительной и самой решительной борьбы с этим страшным для России злом". Другая высочайшая отметка, "практично", была написана Государем против того места моего отчета, где я писал о практиковавшемся способе распространения среди населения путем популярных печатных объявлений сведений о порядках возбуждения и исполнения межевых дел, а также и других сведений по земельным делам.
   Кроме того, Государь отчеркнул некоторые места в моем отчете, дабы этим самым обратить внимание соответствующих министров: 1. Где я писал, что борьба с корчемством с помощью репрессивных мер по-прежнему не дала ощутительных результатов и что вряд ли можно рассчитывать на получение их, пока не будет изменена самая постановка казенной продажи питей на местах, тем более что правилами Министерства финансов от 12 сентября 1907 г. допущенное более льготное открытие трактиров 3-го разряда и свободное открытие винных лавок не уменьшили ни тайной продажи, ни пьянства на улицах.
   2. О влиянии матерьяльной необеспеченности земских начальников на понижение института в качественном отношении и о недостатке в руководительстве делами уездных съездов ввиду отвлечения уездных предводителей дворянства занятиями по другим учреждениям.
   Говоря о положении торговли и промышленности, я отметил в отчете, что 1907 г. дал положительные результаты, фабрики и заводы расширили свои обороты, столь сократившиеся за последние 2 года. Этому благоприятствовали не только упорядочение отношений между рабочими и предпринимателями и в связи с этим сокращение забастовок, но до известной степени способствовала и причина отрицательного характера, заключавшаяся в том, что продолжавшиеся забастовки в Западном крае повысили требования на хлопчатобумажный и другой товар московского рынка.
   Коснувшись земских учреждений, я свидетельствовал о благоприятном изменении направления деятельности местных земских учреждений в 1907 г. Я говорил, что губернское земство, оказывающее в Московской губернии громадное воздействие на уездные земства, в течение многих лет находилось в заведовании лиц оппозиционного направления. Бывший долго председателем губернской земской управы Д. Н. Шипов, не принадлежа лично к крайним партиям, систематически предоставлял полную свободу действия громадному служившему по найму земскому персоналу, сорганизовавшемуся в последние годы его службы в сплоченное сообщество, распространившее свое влияние на все уезды и вносившее при помощи гласных крайнего направления дух протеста во все проявления земской жизни.
   Со вступлением на должность председателя управы Головина это оппозиционное направление служащих и некоторых гласных носило уже почти революционный характер, и только к концу 1906 г. в земских собраниях получили преобладание консервативные элементы. После тяжелой борьбы, облекаемой оппозицией даже иногда в форму скандалов, губернскому земству удалось в начале 1907 г. поставить во главе земского управления, может быть, не столь опытную в земских делах, но из умеренных членов, желавших работать вне политики, губернскую земскую управу под предводительством К. Ф. Рихтера -- человека сильного характера, громадной земской опытности, умеренного образа мыслей и полного закономерности. Картина земской деятельности сразу изменилась. Собрания носили уже более деловой характер. В течение года рассмотрено было столько вопросов по земскому хозяйству, сколько их не было разрешено в общем за последние два-три года. На этот путь серьезной работы выступить было тем более трудно, что оппозиционная группа гласных всеми мерами старалась дискредитировать новую управу и новое деловое настроение, стараясь обратить собрание опять на путь политических словопрений; эти гласные не останавливались даже перед бойкотом собрания и управы, удаляясь в большом числе из зала заседания. Но терпение и стойкость умеренной части гласных восторжествовала, земские служащие ("третий элемент"), вносившие тревогу и волнение в земскую жизнь, были поставлены в надлежащее подчиненное положение к земским исполнительным органам, и к новому 1908 г. деятельность земства вошла в нормальные условия.
   Кончил я свой отчет словами, что 1907 год -- это первый из трех лет управления мною губернией, когда чувствовалось наступление победы над смутой и возвращение жизни в прежнее русло.
  

Глава 4.

1908 год

  
   Награда Столыпину. -- Назначение Шварца. -- Губернское земское очередное собрание. -- Прибытие сенатора Гарина для ревизии градоначальства. -- Болезнь великой княгини Елизаветы Федоровны. -- Убийство португальского короля. -- Государственная Дума. Исключение Пуришкевича на 15 заседаний. -- Юбилей 25-летия сценической деятельности А. И. Южина. -- Московское губернское дворянское очередное собрание. -- Чествование С. М. Борденава. -- Обед у меня в честь предводителей дворянства и земства. -- Государственная Дума. Законопроект 180 членов Думы о вспомоществовании пострадавшим от разбойнических деяний и революционных партий и лиц. -- Прием членов Думы Государем императором. -- Пожар в Коломенском уезде. -- Назначение нового градоначальника генерал-майора Адрианова. -- Возобновление сессии губернского земского собрания. -- Обед от дворян и земцев. -- Кончина А. И. Чупрова. -- Анонимные жалобы. -- Кончина генерал-адъютанта О. Б. Рихтера. -- Прибытие Адрианова. -- Мое объявление к населению о трактирах и питейных заведениях. -- Совет по делам местного хозяйства в Петербурге. -- В виду ожидания холеры. -- Чрезвычайное губернское земское собрание. -- Приезд великого герцога Гессенского. -- Празднование 200-летия со дня основания 5-го гренадерского Киевского полка. -- 50-летний юбилей службы в офицерских чинах барона В. Б. Фредерикса. -- Приезд великого князя Владимира Александровича в Москву и освящение памятника-креста на месте убиения великого князя Сергея Александровича. -- Принесение поздравлений великой княжне Марии Павловне по случаю ее бракосочетания представителями разных учреждений в Москве. -- Наводнение в Москве. -- Открытие автомобильного движения между станцией Щелковка и г. Верея. -- Прибытие в Царское Село шведского короля на бракосочетание своего сына с великой княжной Марией Павловной. -- Бракосочетание великой княжны Марии Павловны в Царском Селе. -- Юбилей обер-пастора Дикгофа в Москве. -- Дело Пуришкевича в суде по оскорблению меня как должностного лица. -- Государственная Дума. Речь Коковцова ("Слава Богу, у нас нет парламента").-- Дело по отчуждению земли крестьян села Павшина под Московско-Виндавскую ж. д. -- 6 мая в Царском Селе. -- Оставление кассационной жалобы по делу о Выборгском воззвании без последствий и приведение приговора в исполнение. -- Обед в честь великого князя Дмитрия Павловича. -- Международная автомобильная выставка в Москве и пробег автомобилей Петербург -- Москва. -- Назначение Кривошеина министром земледелия. -- Закладка храма при приюте для раненых воинов на Б. Ордынке. -- Государственная Дума. Законопроект об отпуске 35 000 руб. Комитету попечения о русской иконописи. -- 500-летие Лужнецкого монастыря. -- Убийство экзарха Грузии Никона в Тифлисе. -- I съезд земских начальников для обсуждения закона 9 ноября 1906 г. -- Государственная Дума. Смета Министерства народного просвещения. -- Назначение Модля помощником московского градоначальника. -- Освящение вновь открытого поселка в Новогирееве. -- Кончина М. П. Щепкина. -- Государственная Дума. Сыскные отделения. Дуэль между Марковым и Пергаментом. -- Открытие Московской окружной ж. д. -- Праздник Преображенского полка в Красном Селе. -- Открытие школы в Таганской тюрьме. -- Юбилейная выставка Общества акклиматизации в Зоологическом саду. -- Освящение соборного храма во имя Иверской Божьей Матери при Николо-Перервинском монастыре. -- Появление на озимых улитки, уничтожавшей всходы. -- Открытие Университета Шанявского. -- Московское уездное земское очередное собрание. -- Кончина артиста Малого театра А. П. Ленского. -- Поднятие колоколов на Рогожском старообрядческом кладбище. -- Освящение Сергиево-Елизаветинского убежища во Всехсвятском. -- Кустарные мастерские губернского земства в Сергиевом Посаде. -- Кончина великого князя Алексея Александровича. -- Государственная Дума. Прения по аграрному вопросу. -- 75-летний юбилей графа Д. А. Милютина в офицерских чинах. -- Увольнение Рейнбота от службы. -- Осенняя сессия Совета по делам местного хозяйства. -- Мое последнее дежурство в качестве флигель-адъютанта при Государе и производство в генерал-майоры с зачислением в Свиту. -- Вооруженное сопротивление, оказанное при обыске в местности Лосиноостровская. -- Травля меня "Русским народным союзом имени Михаила Архангела". Прокурор окружного суда Арнольд. -- Землетрясение в Италии. Гибель Мессины. -- Кончина отца Иоанна Кронштадтского. -- Кончина Ф. Н. Плевако. -- Закон 9 ноября и землеустройство в Московской губернии.
  
   1 января при высокомилостивом рескрипте Столыпин был пожалован в статс-секретари его величества с оставлением в занимаемых им должностях.
   В этот же день последовало также назначение А. Н. Шварца министром народного просвещения. Это был весьма достойный старик, очень твердых убеждений, честный, решительного характера. Его считали отсталым, чересчур консервативным, не подходящим к переживаемому времени, а между тем он стремился только к одному -- создать здоровые условия развития здоровой школы.
   На следующий день, 2 января, последовало открытие очередной сессии Московского губернского земского собрания под председательством исправляющего должность губернского предводителя дворянства П. А. Базилевского. Открывая земское собрание, я впервые после двух лет моего губернаторства обратился к губернским гласным с речью: "Господа губернские гласные! Открывая сессию губернского земского собрания в два предыдущих года, я, ввиду малого знакомства с губернией, не признавал еще за собой права обращать внимание почтенных собраний на те стороны громадного земского хозяйства, кои требовали тех или иных улучшений. В настоящее время, объехав все уезды губернии, последовательно ознакомившись с земскими учреждениями и с лицами, стоящими в их главе, я получил ту осведомленность, которая позволяет мне обратиться к собранию с несколькими словами, подсказанными мне также и горячим желанием успеха живому земскому делу.
   Народное образование, врачебно-санитарное и дорожное дело вот те краеугольные камни, твердая и правильная постановка которых только и может обеспечить прочность и красоту земского здания. На обсуждение настоящего собрания будет, между прочим, предложено постановление Московского уездного земского собрания, принявшего только к сведению мое сообщение по поводу некоторых очевидных неустройств школьного дела в уезде и не признавшего нужным принять какие-либо действительные меры к их устранению. Это постановление, отдельно взятое, мало интересовало бы меня как представителя местной власти, но оно глубоко затрагивает принципиальную сторону дела.
   Я думаю, что всякое сообщение, подтвержденное фактами, сделанное земскому собранию в интересах его прямого ведения, от кого бы таковое ни исходило, заслуживает по меньшей мере внимания, но не формального, холодного "принятия к сведению". Вот почему я счел нужным отдать постановление уездного собрания на суд губернского как высшей инстанции, которой закон вверил право суждения о постановлениях уездных земств, носящих в себе признаки прямого нарушения интересов населения. Отнюдь не в защиту своего протеста я позволил себе высказать это, но только и исключительно в видах пользы дела народного образования, столь же мне дорогого, как и вам, господа гласные. Ваше решение по этому делу будет иметь руководящее значение для всей губернии не для одного только школьного, но и для всех областей земского дела.
   Переходя далее к дорожной и врачебно-санитарной части, я позволю себе остановить внимание собрания на крайнюю необходимость хотя бы частичного улучшения путей сообщения в некоторых пунктах губернии, хорошо известных губернской земской управе. Стесненное положение земской кассы не позволяет, конечно, в настоящее время производить крупных расходов на дорожную часть, но, может быть, ожидаемая отсрочка взноса в казну части земского займа на дорожное дело и даст средства выполнить частичные улучшения.
   Возможное появление холеры весной заставляет озаботиться принятием действительных мер предупреждения и борьбы с эпидемией. С этим вопросом связаны не только устройство и оборудование достаточного числа бараков, но главным образом общее улучшение врачебно-санитарной части. Необходимо усилить земский надзор за санитарным состоянием городов, селений, общественных мест, фабрик и пр. Необходимо не только точное исполнение доселе изданных земствами обязательных постановлений, но и издание дополнительных, вызываемых новыми требованиями жизни, в особенности в подгородных подмосковных местностях.
   В заключение я позволю себе засвидетельствовать, что администрация губернии всегда готова идти навстречу всем закономерным начинаниям земства и содействовать силами своего разумения проведению в жизнь земских мероприятий на пользу населения. Идти рука об руку с земством в пределах закона будет всегда составлять мое искреннейшее желание.
   Пожелав вам, господа губернские гласные, полного успеха и дружной работы в предстоящих вам трудах на пользу дорогого земского дела, я на основании статьи 69 Положения о земских учреждениях объявляю Московское очередное губернское земское собрание открытым".
   Открыв таким образом земское собрание и поговорив с некоторыми гласными, я уехал, после чего собрание приступило к своим занятиям, которые и велись до 20 января. Главным предметом занятий было обсуждение доклада финансовой комиссии, которая развернула весьма печальную картину земского хозяйства. Финансовое положение губернского земства за последние годы неудержимо катилось под гору, увеличивая дефицит; в течение 1906 г. недостаток кассовой наличности возрос до 800 000 руб., увеличившись за один только год на 200 000 руб., что неминуемо должно было привести к катастрофе и совершенно нарушить правильное течение земской жизни. Для предотвращения этого финансовая комиссия и наметила ряд систематических постепенных мероприятий, которые и предложила вниманию собрания.
   Доклад финансовой комиссии сильно задел гласных, входивших в состав прежней управы и являвшихся в данном случае виновными, и вызвал большие острые и весьма страстные прения. Гласные эти -- Головин, Челноков и прочие не хотели признать за собой вины и старались свалить все на администрацию, которая плохо, мол, собирает недоимки земских сборов, благодаря чему в уездные земские кассы поступает мало денег, и уездные земства в свою очередь не в состоянии уплачивать свои недоимки в кассу губернского земства. Вследствие этого гласный Д. Н. Шипов и предложил собранию обратиться ко мне с просьбой понудить полицию к более энергичному ее вмешательству в дело взыскания земских сборов с населения.
   Гласный же из крестьян Я. В. Ильин возражал на это, считая несправедливым и несвоевременным принимать чрезвычайные меры к взысканиям с крестьян недоимок. Он находил нормы оценок, установленные "хваленой земской статистикой", преувеличенными и работу статистиков не соответствующей действительности. Он порицал хозяйственные действия прежней управы, говорил о непроизводительных расходах и закончил свою речь словами, что земству следует "по одежке протягивать ножки".
   Д. Н. Шипов и H. H. Щепкин возражали Ильину, но тот никак с ними не соглашался и стал развивать свою мысль, говоря, что "земство дает крестьянам не то, что им нужно" и что для удовлетворения разных земских "затей" крестьянину нередко приходится продавать последнюю овцу и лишать детей молока. Самой непроизводственной "затеей" Ильин считал земские статистические работы, на которые, по его мнению, истрачены были чересчур крупные суммы из народных средств, а между тем эти работы не только оказались не полезными, но и прямо вредными, так как статистики, интересуясь больше политикой, чем делом, умели только заниматься агитацией, к делу же относились халатно; в Московском, например, уезде статистики оценили леса ниже, чем леса в глухих уголках других уездов губернии, и таких примеров, по мнению Ильина, было много.
   Большие дебаты вызвал и другой доклад -- о постановке дела в земском приюте для сирот им. Александра II, причем прения по этому вопросу с очевидностью выяснили, что положение дела в этом приюте было поставлено прежней управой крайне ненормально. За три года сменилось 15 воспитателей, а недавно пришлось уже новой управе отстранить от должности и заведовавшую приютом г-жу Филатову. Докладывая об этом, Рихтер раскрыл ужасающую картину, которую он застал в приюте, посетив его. Это очень задело бывшего члена управы М. В. Челнокова, который выступил в защиту приюта и бывшей начальницы Филатовой, заявив, что эти наговоры несправедливы, что дети всегда себя держали прекрасно и воспитание было поставлено образцово, при этом он протестовал против суровых наказаний, которых будто бы намерена была держаться новая управа. Член новой управы Выборни, возражая Челнокову, говорил, что в приюте невозможная распущенность, детей никогда нельзя собрать для занятий, они разбегаются, воспитатели не в силах с ними справиться, что бывали случаи, когда дети накидывали петли на голову воспитателей и подтаскивали их к столам, был случай, что воспитанник раскаленным железом обжег руки учителю, причем заведовавшая приютом Филатова старалась извинить этот проступок тем, что воспитанник проделал это ради опыта.
   Член управы Грузинов прибавил к этому, что все проступки детей объяснялись всегда их болезненным состоянием, и как только кто-нибудь из воспитанников совершал проступок, ему ставили градусник, чтоб убедиться, не болен ли он. Гласный Я. В. Ильин, присоединяясь к словам Выборни и Грузинова, говорил, что как крестьянин Подольского уезда он хорошо знает приют и может засвидетельствовать, что благодаря прежней управе дело там поставлено так, что питомцы приюта вместо облагораживающего влияния на народ вносят одну заразу, и что пора земству отказаться от этой дорогой и во вред народу затеи земства, что лучше отдавать сирот в крестьянские семьи и оплачивать их воспитание, тогда на те же средства можно было бы с большим успехом воспитывать не 70, а 200 детей.
   Гласные И. Ф. Михайлов, К. К. Мазинг и H. H. Хмелев старались защитить прежнюю головинскую управу и заведовавшую приютом Филатову, которая будто бы отдавала всю душу детям, действуя с редким благородством и энергией. Мазинг говорил, что все дети приюта выдержали экзамен, а потому, значит, дело образования в приюте поставлено хорошо. Но Ильин не находил возможным и с этим согласиться, говоря, что окончание курса в земском училище ничего еще не доказывает, так как он наблюдал, как ученики в первый же год по выходе из школы не могли даже правильно читать.
   Такую же неприглядную характеристику представил собой и доклад по губернскому сельскохозяйственному складу, в котором состояние склада было охарактеризовано "состоянием полного хаоса и беспризорности"; там не велось никакого счетоводства и отчетности, так как прежний заведующий презрительно относился к такого рода "канцелярщине", вел одни только товарные книги, но и те велись им с полной небрежностью, в них было найдено много ошибок. По подсчету валовая прибыль за три года выразилась в сумме 22 000 руб., но оказалось, что это только теоретически, так как вся эта сумма, и еще с превышением, ушла на оплату персонала склада, путевые, почтовые и другие расходы.
   Таким образом, все почти затронутые в этом собрании вопросы дали яркую картину, насколько прежняя управа, увлекшись всецело политикой, мало обращала внимания на деловую сторону земского хозяйства. По упущениям, найденным в делопроизводстве корзиночной мастерской в селе Вяземах, собрание, большинством 24 против 19 голосов, постановило даже произвести расследование в отношении действий прежнего состава губернской земской управы. Левая группа гласных все время старалась подчеркнуть тенденциозное отношение правых к действиям прежнего состава управы и оправдать действия последней, но факты говорили сами за себя, и потому она осталась в меньшинстве.
   Что касается моего предложения о найденных мной непорядках в школах Московского уезда, после очень длинных и страстных дебатов вопрос был рассмотрен в особой комиссии, по представлению которой собрание постановило возвратить дело в Московское уездное земское собрание на предмет нового детального рассмотрения и постановления определения по существу.
   Пока шло земское собрание, в Москву 8 января прибыла сенаторская ревизия под председательством сенатора Гарина для расследования неправильных действий чинов Московского градоначальства. Вместе с Гариным прибыли директор Департамента полиции Зуев, чиновники особых поручений при Министерстве внутренних дел Фрейнат и при дворцовом коменданте А. Н. Тимофеев, представители Департамента Государственного казначейства Н. А. Дмитриев и Министерства юстиции П. А. Гассман и Д. П. Бусло. Последний представлял из себя форменного провокатора и был правой рукой Гарина, почему ревизия и приняла с первых же своих шагов характер не сенатской ревизии, а какого-то мелкого сыска.
   В этот же день великая княгиня, ввиду предстоявшей ей операции, переехала во вновь устроенный ею лазарет для увечных воинов Русско-японской войны. Лазарет этот был устроен в октябре 1907 г. в одном из домов большого владения, приобретенного ее высочеством на Б. Ордынке для устройства совершенно нового благотворительного учреждения в строго христианском духе, получившего наименование "Марфо-Мариинской обители милосердия". Кроме дома, где находился лазарет, было еще несколько домов и большой сад. Вслед за лазаретом через год в одном из других домов открылся кружок детей "Детская лепта". Цель кружка была, чтоб дети состоятельных родителей с раннего возраста помнили, что есть дети, которые нуждаются в самом необходимом, и что помогать этим детям своим трудом и излишком своего имущества есть обязанность каждого христианина.
   При лазарете был небольшой состав сестер милосердия. Операция, достаточно сложная, была произведена профессором Рейном, специально для этого приехавшим из Петербурга, и, к счастью, очень удачно. Великая княгиня, оправившись от болезни довольно быстро, через 6 недель могла вернуться в Николаевский дворец.
   Вся Москва, привыкшая смотреть на великую княгиню как на свою, узнав о болезни и операции, которые явились для всех, даже самых ее близких, большой неожиданностью, с тревогой следила за выпускаемыми бюллетенями. На третий день после операции для ухода за августейшей сестрой прибыла принцесса Ирина Прусская, которая и оставалась при великой княгине до ее выздоровления.
  
   21 января получено было потрясающее известие об убийстве в Лиссабоне португальского короля и его наследного принца. Король с семьей возвращался из виллы Викоза в Лиссабон; когда королевский кортеж приближался ко дворцу, то из рядов публики выдвинулась группа в 15 человек, в длинных накидках, со спрятанными карабинами, и как только расстояние от них до кортежа сократилось до выстрела, они открыли стрельбу.
   Король, приподнявшись в коляске, тотчас упал, сраженный тремя пулями. Наследник, также сраженный несколькими пулями, упал на руки матери -- королевы Амелии, которая только по случайности осталась жива. Второй сын, Дон-Мануэль, был контужен. Диктатор Франк успел выскочить из экипажа и скрыться. На площади поднялась безумная паника и давка, масса людей были раздавлены. Испанец Кордоба -- убийца короля -- был убит конвойным офицером, другой -- полицейским, удалось задержать только троих. На престол вступил Дон-Мануэль.
   В Москве 26 числа в церкви Петра и Павла в Милютинском переулке по короле была отслужена торжественная траурная месса в присутствии принцессы Ирины Прусской, великой княжны Марии Павловны, великого князя Дмитрия Павловича, лиц высшей администрации и сословных учреждений и португальской колонии. В Государственной Думе в Петербурге и в Государственном Совете память убитых почтена была вставанием и посланы были депеши с выражением соболезнования королевскому дому и португальскому народу.
  
   22 января в Государственной Думе обсуждался вопрос о закрытии дверей в заседаниях Комиссии по государственной обороне. Говорил А. И. Гучков, прося от лица Комиссии по государственной обороне разрешения Думы закрывать двери во время заседаний в тех случаях, когда представители ведомств заявят, что та или другая тайна, которую они пожелают сообщить, носит характер военного секрета. Сдержанность и корректность, с которыми Гучков обратился к Думе, очевидно, не понравилась Пуришкевичу, который, войдя на трибуну, протестовал против такой осторожности Гучкова и прибавил: "Если бы я был морским или военным министром (всеобщий хохот) и если бы в эту комнату вошел депутат Милюков, я бы застегнулся на все пуговицы и поднял бы воротник" (шум, возгласы, крики "Долой!" "Вон!").
   Пуришкевич пошел на свое место, крича: "Милюков -- мерзавец, подлец!" Тогда Хомяков, Председатель Думы, обратился к Пуришкевичу: "Член Государственной Думы Пуришкевич, предлагаю вам извиниться перед Думой, иначе я предложу вас исключить на 15 заседаний". Пуришкевич на это отвечал: "Ввиду того, что я себе позволил, как это тут называется, непарламентское выражение, я беру свое слово назад, но заменяю другим, которое начинается с той же буквы, что и имя "Милюков".
   На этот новый вызов Хомяков сказал: "Ввиду того, что член Думы Пуришкевич позволил себе оскорбить одного из наших товарищей, я предлагаю исключить его на 10 заседаний". Пуришкевич, давая объяснение, входя на кафедру, ответил: "Я всхожу на эту кафедру с тем, чтоб повторить то, что имел честь сказать. Я предпочитаю быть исключенным на 10 заседаний и с удовольствием плюну Милюкову..." (шум, звонок председателя). После этих слов Пуришкевича Хомяков предложил исключить его на 15 заседаний, что и было принято Думой.
  
   24 января в Малом театре состоялось редкое торжество: юбилейный спектакль "Отелло" в честь А. И. Южина, праздновавшего свой 25-летний юбилей. Зрительная зала была совершенно полна, много было представителей искусства, печати, группы депутаций, все было нарядно, все, что было в то время в Москве выдающегося, все было в Малом театре. Первое появление дорогого всем в Москве А. И. Южина (Отелло) встречено было шумными аплодисментами. После сцены в Сенате происходило чествование окруженного артистами труппы и депутациями юбиляра. Первым приветствовал его Малый театр, от лица которого А. П. Ленский, впервые появившийся после болезни, прочел следующий адрес: "На этом светлом празднике перед лицом Москвы, с радостным единением собравшейся сегодня в старых стенах нашего театра, чтобы благодарить художника, уже четверть века щедро расточающего перед нею дары своего разностороннего духовного богатства, мы, ближайшие ваши товарищи, счастливы выразить вам, дорогой Александр Иванович, чувства нашего общего уважения и горячей любви. Подчиняясь отличающей вас редкой способности отдавать всего себя интересам того дела, в которое вы раз поверили, вот уже , 25 лет все силы своего ума, своей благородной души и прекрасного таланта вы посвящаете исключительно заботам о благе нашего дорогого театра и стойкой борьбе за художественную независимость актера. Как же нам не любить вас, как нам не гордиться вами, верный рыцарь и неутомимый защитник нашей общей святыни". Адрес вызвал гром рукоплесканий, во время которых юбиляру поднесен был традиционный юбилейный жетон, украшенный бриллиантами.
   За Ленским выступила M. H. Ермолова, появившаяся на сцене также первый раз после целого года отсутствия. Ее приветствовали рукоплесканиями, перешедшими в целую овацию по адресу артистки. Трогательно прочла она письмо от отсутствовавшей маститой артистки Г. Н. Федотовой. Г. Н. Федотова приветствовала Южина как своего товарища-артиста, как свидетельница его первых шагов на сцене, поздравляла благородного, неутомимого защитника актерской семьи от всевозможных "влияний". Это приветствие вызвало целую бурю. Южин, получив письмо, приложил его к губам.
   А. А. Бахрушин прочел прочувствованный адрес от Императорского русского театрального общества и передал папку с адресом. Затем выступал Ф. П. Горев от Александрийской сцены и подал золотой венок. От оперной труппы Тютюнник, Салина, Трезвинский, от балетной Гельцер, Тихомиров и Мосолова. П. Д. Бобрыкин прочел адрес от Общества любителей российской словесности, а Л. М. Лопатин от Театрально-литературного комитета. От Художественного театра в присутствии Станиславского, Самаровой, Москвина и Вишневского В. И. Немирович-Данченко прочел следующий адрес: "Глубокоуважаемый князь Александр Иванович! Двадцать пять лет назад вы вступили на эти подмостки Чацким. Спустя три года сыграли графа Дюпуа и Мортимера и этим помогли Малому театру, имевшему уже свою большую славную историю, найти обновление в репертуаре сильных, красивых произведений романтизма, отмеченных громадным вдохновением и свободной, возвышенной мыслью. Всем собравшимся сегодня приветствовать вас хорошо памятны эти прекрасные страницы Малого театра, на которых ваше имя стоит рядом с именами M. H. Ермоловой и А. П. Ленского. Вы составили блестящее артистическое трио, которое с энтузиазмом благородной мысли и увлекательной убежденности, наперекор враждебным условиям эпохи призывало к героизму и самоотверженности. Тем же отношением широкой искренности, безупречной добросовестности и независимым проявлением индивидуальных черт вашего дара был проникнут и весь ваш 25-летний творческий путь. Художественный театр плохо понимал бы вершины своих стремлений, если бы не счел себя обязанным приветствовать в вас, дорогой Александр Иванович, артиста, который всегда оставался непоколебимым и неизменно верным благородной, культурной миссии театра".
   Затем шли приветствия от провинциальных деятелей сцены -- И. О. Пальмина, который говорил от имени "громады", с лишком 1000 подписей, от театра Корша и от "маленькой Грузии", представитель коей, соотечественник Южина, одетый в национальный костюм, очень остроумно сказал, прощая юбиляру, что он посвятил свои силы не грузинскому театру: "Твоя "Измена" исключает всякую измену", намекая на пьесу князя Сумбатова-Южина. Это вызвало гром аплодисментов.
   По окончании приветствий Южин, обратившись к публике, сказал: "Господа! Сейчас в той роли, которую я сегодня играю, я произнес одну фразу, которую я повторю: "Я груб в речах". Я не умею говорить. Все то, что я встретил сегодня от вас, что нашел в лице массы лиц, приветствовавших меня сотни раз, превосходит мои заслуги, то, что я сделал. Все, чему я обязан сегодняшним днем, поистине великим для меня, это вот этим подмосткам и тем товарищам, тем друзьям, которые были моими учителями и руководителями, и этим священным стенам и кулисам Малого театра. Я до земли кланяюсь и благодарю эти кулисы и эту родную мне сцену, которые привели меня оттуда, с галереи, сюда, на сцену. Господа! Искренно благодарю и низко кланяюсь дорогой, родной мне Москве за этот привет, который она мне сегодня подарила".
   Этим торжество окончилось, но в 1-й картине, при новом появлении Южина, театр опять задрожал от рукоплесканий -- в течение 5 минут ему не давали говорить. Спектакль затянулся за полночь, я уехал, полный впечатлений от этого дружно единодушного чествования маститого артиста.
   В этот же день утром открылось очередное Московское губернское дворянское собрание. В исходе одиннадцатого часа утра в Российское благородное собрание прибыл московский генерал-губернатор С. К. Гершельман со мною и был встречен всеми дворянами во главе с исправляющим должность губернского предводителя П. А. Базилевским. Гершельман проследовал в большой Колонный зал и объявил очередное Московское губернское дворянское собрание открытым, пригласив дворян в Чудов монастырь к слушанию литургии и молебствия и к принесению установленной присяги.
   Генерал-губернатор уехал, а я и все дворяне направились в Чудов монастырь. После литургии была отслужена панихида по великому князю Сергею Александровичу, а затем молебствие. Перед приведением дворян к присяге преосвященный Серафим, епископ Можайский, обратился к дворянам с краткой речью, призывая их твердо держать знамя дворянства и ревностно защищать права и прерогативы верховной власти.
   Вернувшись в собрание, дворяне приступили к занятиям, перед началом коих по предложению П. А. Базилевского послана была приветственная телеграмма великой княгине Елизавете Федоровне следующего содержания: "Помолившись об упокоении души незабвенного великого князя Сергея Александровича, московское дворянство, памятуя всегда милостивое и благожелательное отношение покойного великого князя и Вашего высочества к дворянству, повергает перед Вами чувства неизменной преданности и выражает Вашему высочеству искреннее пожелание скорейшего и полного выздоровления".
   Первые дни собрания были посвящены разным хозяйственным докладам и вопросам, проходившим гладко и без особых прений. 28 же января под влиянием вспышки партийных страстей собрание приняло почти бурный характер. Попытка одного из дворян H. M. Андреева защитить молодое поколение от обвинений в деморализации и развращенности была встречена в собрании шумным протестом, когда он произнес слова, что "молодежь отличается только меньшим лицемерием и ханжеством", а когда он прибавил, что "не русскому дворянству бросать грязный комок в наше молодое поколение, которое во время освободительного движения проявило такое гражданское мужество...", то поднялась целая буря, ему не дали говорить, заглушая всякие его попытки говорить криками и вынудив его, наконец, сесть.
   Инцидент этот произошел при рассмотрении доклада уполномоченных от московского дворянства "О съезде уполномоченных дворянских обществ", происходившем весной 1907 г., когда князь П. Н. Трубецкой, коснувшись вопроса изменения наследственных прав крестьян, заявил, что "каждый из дворян, живущих в деревне, знает, насколько в настоящее время деморализована крестьянская молодежь. В умах молодого поколения в деревне царит полная анархия, которая грозит нашей Родине величайшей опасностью. Об этой полной деморализации и разнузданности молодежи я говорил не раз со стариками, -- продолжал Трубецкой, -- и все указывали на необходимость изменения наследственных прав на началах, уже одобренных московским дворянством. Старики жаловались на чрезмерное вмешательство сельских сходов и волостных судов во всю крестьянскую жизнь, говоря, что такое вмешательство и положило начало деморализации и потому необходимо усиление родительской власти".
   Ф. Д. Самарин, соглашаясь с этим заявлением Трубецкого, находил, что все сказанное им о крестьянском молодом поколении вполне применимо и ко всем остальным сословиям, и потому предлагал вопрос расширить. Он считал первой причиной распущенности молодежи упадок авторитета родительской власти, и потому находил необходимым не только изменение закона о наследовании, а общий подъем власти, укрепление родительской власти и обращение внимания и на духовную сторону, в которой развитие уважения к родителям должно было бы играть главную роль.
   29 января в собрании обсуждался вопрос о решительном исключении из московского дворянства Ф. Ф. Кокошкина, подписавшего Выборгское воззвание. В этот день дворяне явились в громадном числе, их было 352 человека. Все хоры были заняты дворянскими семьями, много публики было и за колоннами. Доклад собрания предводителей и депутатов по делу Ф. Ф. Кокошкина был прочитан секретарем дворянства и прослушан с напряжением. [...]
   Председатель собрания П. А. Базилевский по выслушании доклада заявил, что никаких новых обстоятельств, которые могли бы послужить основанием для пересмотра дела по существу, не имеется, и что никаких объяснений Ф. Ф. Кокошкин звенигородскому предводителю дворянства не представил, а потому собранию предстоит лишь постановить окончательное решение.
   В защиту Ф. Ф. Кокошкина выступили П. А. Столповский, В. В. Пржевальский, князь Е. Н. Трубецкой, Ю. С. Кашкин и князь П. Д. Долгоруков. П. А. Столповский говорил о неправильном применении статей 165 и 166 IX тома, которые гласили, что только дворянин, опороченный судом, может подлежать исключению, а Ф. Ф. Кокошкин хотя и был под судом, но приговор суда еще не вошел в законную силу, и следовательно, он еще не опорочен судом. В. В. Пржевальский говорил, что Кокошкин поступил честно и вполне сознательно, что "пассивное сопротивление" является лишь одной из конституционных мер борьбы и потому-де допустимо.
   Князь Е. Н. Трубецкой, оговорившись, что отрицательно относится к Выборгскому воззванию, все же не усматривал явного бесчестного поступка, так как Кокошкин не преследовал корыстных целей и речь его на суде дышала благородством и искренностью, так как он принес себя в жертву идее.
   Ю. С. Кашкин, в глубоком волнении, говорил, что нельзя драть с одного вола две шкуры, что Кокошкин уже осужден судом и что "не дай Бог, чтобы московское дворянство опозорило себя исключением Кокошкина".
   Князь П. Д. Долгоруков произнес пространную речь и в конце ее сказал: "Помните, что вы судите избранника Москвы в Первую Государственную Думу, и имей он право вновь избираться, он был бы вновь послан той же Москвой и во Вторую и в Третью Думу. И при выборах в Третью Думу с их классовыми перегородками он был бы избран десятками тысяч голосов, при всеобщем же голосовании за него подали бы сотни тысяч, и ему было бы оказано Москвой предпочтение перед всеми нами, находящимися в этом зале. Таким образом, называя Кокошкина бесчестным, вы бросаете всему московскому населению, всей Москве вызов".
   Против Ф. Ф. Кокошкина говорили барон Н. Г. Черкасов, С. С. Бутурлин, Н. А. Жедринский, граф Д. А. Олсуфьев, Ю. П. Бартенев, К. Н. Пасхалов, Ф. Д. Самарин. Барон Н. Г. Черкасов привел пример, как отнеслась Государственная Дума к действиям одного из своих членов, когда он призывал правительство иностранного государства поддержать наш народ и материально помочь ему для борьбы с правительством, и как Дума тогда заявила, что поступок ее члена настолько позорен, что большинство не желает даже присутствовать при объяснениях этого члена, заклеймившего себя позорным словом. Черкасов находил, что поступок Кокошкина хуже.
   С. С. Бутурлин, говоря после Ю. С. Кашкина, заявил в противовес его заявлению, что "не дай Бог, чтоб московское дворянство опозорило себя, не исключив Кокошкина". Н. А. Жедринский в горячей речи, раскрыв весь ужас Выборгского воззвания, если б народ пошел по его стопам, сказал, что постановление московского дворянства об исключении Кокошкина может вызвать ропот только в иудействующей части московского населения, а никак не во всей Москве, как говорил князь П. Д. Долгоруков.
   Граф Д. А. Олсуфьев явился твердым защитником исключения Кокошкина. Ему представлялось странным, что защитники Кокошкина, представители кадетской партии, хотят удержать его в среде дворянского собрания, с их точки зрения являющейся анахронизмом. Он не обвинял Кокошкина в бесчестном поступке, допускал, что многие, быть может, анархисты не бесчестны, но говорил, что мыслимо ли, чтоб анархист требовал, чтоб его оставили в московском собрании.
   Ю. П. Бартенев рассматривал поступок Кокошкина как измену, как бесчестное деяние, которое могло вызвать целые потоки крови. К. Н. Пасхалов говорил, что "если обелим Кокошкина, то похороним московское дворянство". Ф. Д. Самарин говорил последним и, присоединяясь к соображениям графа Олсуфьева, сказал, что если собрание отклонит предложение об исключении Кокошкина, то тем самым оно одобрит Выборгское воззвание.
   Закрытой баллотировкой собрание большинством 260 голосов против 92 решило исключить Ф. Ф. Кокошкина из Московского дворянского собрания. Объявление результатов баллотировки было встречено гробовым молчанием.
   31 января принят был текст всеподданнейшего адреса, который накануне подвергся обсуждению в частном совещании. Адрес был принят большинством 198 голосов против 122. А. Д. Самарин прочел адрес:
   "Великий Государь! В дни тяжелых испытаний, не раз посещавших Русскую землю, древнее служилое сословие вместе со всеми русскими людьми в течение веков и делом, и словом являло свою веру в зиждительную силу самодержавной царской власти во всей ее полноте и нераздельности. Эта вера не поколебалась и доныне в московском дворянстве.
   Государь! Склони снисходительный слух к голосу верноподданного твоего дворянства и милостиво прими его искреннее, от глубины души идущее слово. Ныне, как и встарь, нет на Руси политической силы, равной царской власти. Царь -- единый представитель своего народа, державный выразитель его совести. Он один -- верховный руководитель его судеб, ответственный лишь перед Богом. Правда царская -- в сознании народном -- выше и сильнее преходящего внешнего права, и слово царское животворит мертвую букву закона.
   Проникнутое этой верой, московское дворянство радостно приветствует властное решение твое, Государь, возвещенное 3 июня минувшего года, видя в нем проявление свободной воли царя: только он, в единении с народом, может дать желанное обновление Русской земле. Судьбы России вверены тебе, Государь. Под гнетом соблазнов и сомнений доселе мутится народная жизнь... Царственной волею своей утверди целость державы твоей, Государь. Водвори в ней законный порядок и охрани жизнь и благосостояние всех твоих подданных. Мы же, готовые по заветам отцов и дедов наших служить тебе и Родине до последней капли крови, повергаем перед Престолом твоим одушевляющие нас чувства любви и упования. Такова наша мысль, таково наше чувство. Молим Всевышнего, да узрит Отечество наше -- великая, единая, нераздельная Россия, верная своему историческому прошлому, -- годы счастия, мира и благоденствия в роды родов".
   Чтение адреса покрыто было восторженными кликами "ура" и продолжительными рукоплесканиями. Когда все успокоились, поднялся князь Е. Н. Трубецкой и от группы дворян (по преимуществу кадетского лагеря, в лице 51 человека) прочитал следующее особое мнение с просьбой приложить его к журналу заседания:
   "Вполне сочувствуя единодушному желанию московского дворянства выразить наши верноподданнические чувства монарху и признавая посему желательным подачу приветственного адреса, мы, нижеподписавшиеся, считаем, однако, долгом заявить следующее. Основная мысль принятого на дворянском собрании адреса сводится к отрицанию законодательных прав народного представительства, что в корне противоречит манифесту 17 октября, всему Учреждению Государственной Думы, а также статьям 7 и 86 Основных законов. Адрес заключает в себе несомненное пожелание об изменении существующего государственного строя, а потому представляется нам неприемлемым по существу и незаконным по форме.
   Принимая во внимание, 1) что заявления о необходимости изменения государственного строя не входят в компетенцию сословных учреждений; 2) что заявления об общегосударственных нуждах представляются в настоящую минуту излишними ввиду существования представительных учреждений, призванных о них заботиться; 3) что в силу постановления дворянского собрания от 30 января была исключена самая возможность официального обсуждения адреса, и стало быть, и голосования каких-либо поправок; 4) что официальное обсуждение на дворянском собрании ни в коем случае не могло быть заменено обсуждением частным ввиду невозможности делать на частном собрании какие-либо постановления, мы просим приложить наше особое мнение к журналу заседания".
   1 февраля Н. Ф. Рихтер от небольшой группы дворян внес по поводу принятого всеподданнейшего адреса особое мнение: "Не считая возможным по долгу верноподданного, по совести и принятой нами присяге подать свой голос за принятие предложенного нам в заседании 31 января сего года проекта всеподданнейшего адреса как противоречащего Основным законам и манифесту 17 октября 1905 г., мы, нижеподписавшиеся, подали свои голоса за его отклонение. Но так как упомянутый адрес в собрании не обсуждался и принят закрытой баллотировкой, то, не желая принимать на себя нравственной за оный ответственности, мы просим настоящее наше мнение приложить к журналу заседания 31 сего января". Это особое мнение, кроме Н. Ф. Рихтера, подписали: граф Ф. А. Уваров, А. Д. Грузинов, князь Л. М. Голицын, граф А. Гудович, А. А. Шлиппе, П. Дурново, А. Аверкиев, барон А. А. Крюднер-Струве, В. Рихтер, граф Мусин-Пушкин, князь А. В. Голицын, В. Р. Расторов, граф Д. С. Шереметев, князь В. С. Мещерский и M. M. Людоговский.
   После этого князь П. Н. Трубецкой и граф Д. А. Олсуфьев предложили собранию выразить обособленно Государственному Совету и Государственной Думе пожелание плодотворной работы и успеха на благо исстрадавшейся Родины и на счастие и величие обожаемого монарха. Против этого предложения выступил А. Д. Самарин, произнесший горячую речь, сильную по своей ясности и прямоте. Он заявил, что новое предложение имеет целью толкование принятого всеподданнейшего адреса и как бы его дополнение. Никакое толкование, по его словам, к принятому адресу не может быть допущено, иначе пришлось бы вернуться к вторичному обсуждению адреса. Самарин самым решительным образом протестовал против всяких дополнений и толкований адреса, находя это несовместимым с достоинством московского дворянства. По рассмотрении в депутатском собрании внесенного предложения большинством двух третей голосов оно высказалось против посылки телеграммы в Государственный Совет и Государственную Думу. Собрание присоединилось к этому решению депутатского собрания. После этого, прежде чем приступить к выборам на дворянские должности, собрание выразило П. А. Базилевскому глубокую благодарность за труды, понесенные им по исправлению должности губернского предводителя дворянства в течение полутора лет при трудных обстоятельствах. Затем было приступлено к уездным выборам.
   По Московскому уезду предводителем дворянства избран был П. А. Базилевский, кандидатом -- П. В. Глебов, помощником -- Л. М. Савелов и депутатом князь -- В. А. Голицын. По Богородскому уезду: предводителем дворянства -- А. Д. Самарин, кандидатом -- П. П. Кисель-Загорянский, депутатом -- Н. И. Андросов. По Серпуховскому уезду: предводителем дворянства -- П. А. Янов, помощником предводителя -- А. Н. Писарев, депутатом дворянства -- П. Н. Костылев. По Звенигородскому уезду: предводителем дворянства -- граф П. С. Шереметев, депутатом -- Н. Ф. фон Штейн и помощником предводителя -- Т. Г. Карпов. По Бронницкому уезду: предводителем дворянства -- А. А. Пушкин, единогласно, помощником предводителя -- А. А. Варгин, депутатом -- П. А. Агапов. По Можайскому уезду: предводителем дворянства -- А. К. Варженевский, единогласно; помощником предводителя -- С. Г. Варженевский и депутатом -- M. M. Людоговский. По Подольскому уезду: предводителем дворянства -- А. М. Катков, депутатом -- А. П. Сабуров. По Дмитровскому уезду: предводителем дворянства -- граф М. А. Олсуфьев, единогласно, кандидатом к предводителю -- А. В. Макаров, помощником предводителя -- Ф. И. Тютчев, единогласно, депутатом он же, единогласно. По Волоколамскому уезду: предводителем дворянства -- князь С. Б. Мещерский, единогласно, помощником предводителя -- князь А. Д. Голицын, депутатом -- Д. В. Телегин. По Рузскому уезду: предводителем дворянства -- граф В. В. Мусин-Пушкин, кандидатом предводителя -- П. Ю. Зограф, помощником предводителя -- Н. Н. Дурново, депутатом -- Н. В. Кадышев. По Клинскому уезду: предводителем дворянства -- барон В. Д. Шеппинг, помощником предводителя -- М. А. Нарожницкий, депутатом -- князь Ю. М. Козловский. По Коломенскому уезду: предводителем дворянства -- Д. А. Бутурлин, депутатом -- В. Р. Расторов. По Верейскому уезду: предводителем дворянства -- А. К. Шлиппе, депутатом -- генерал-майор Е. М. Пржевальский.
   2 февраля назначены были выборы кандидатов на должность московского губернского предводителя дворянства. В залах Благородного собрания царило большое оживление. Дворянские семейства наполняли хоры. Когда все было готово, председатель П. А. Базилевский предложил дворянам приступить к выборам на должность губернского предводителя дворянства, причем им было оглашено письмо князя Трубецкого, который по закону имел право баллотироваться как бывший предводитель, но не пожелал и отказался. Затем П. А. Базилевский последовательно обращался с предложением баллотироваться к графу С. Д. Шереметеву, к П. М. Рюмину и уездным предводителям, прослужившим трехлетие и более, но все отказывались выставить свою кандидатуру.
   Когда очередь дошла до А. Д. Самарина, то сразу раздались крики: "Просим, просим". Почти все дворяне поднялись с мест и огласили зал рукоплесканиями. А. Д. Самарин низко кланялся, отклоняя просьбу, а когда рукоплескания стихли, то обратился к собранию со следующей речью:
   "От всей души благодарю господ дворян, которые оказали мне высокую честь, предложив баллотироваться в кандидаты на должность московского губернского предводителя дворянства. Не умею передать словами того смущения, которое овладевает мною в настоящее время.
   Пятнадцать лет моей службы прошли в уезде. Круг моей деятельности был сравнительно не обширен и ограничивался почти всецело пределами уезда. Неся по избранию дворянства государственную службу, я всегда считал, что и в уезде я служу дворянству, так как службой своей я всегда старался привлечь доверие к дворянству со стороны всего местного населения, в особенности же со стороны крестьянства.
   Теперь вы желаете, чтобы я посвятил себя несравненно более широкой, более почетной, но в то же время и гораздо более ответственной деятельности. Сомневаясь в своих силах и чувствуя недостаточную подготовленность к этому почетному делу, я усердно прошу вас не возлагать на меня столь тяжелого бремени и дать мне возможность по-прежнему служить царю и Родине в родном мне Богородском уезде".
   Снова раздались слова "просим, просим", снова овации. На новый горячий призыв А. Д. Самарин ответил такими словами: "Позвольте мне еще раз горячо поблагодарить вас за оказанную мне честь. Я уже высказал вам те сомнения, которые заставили просить вас не подвергать меня баллотировке. Теперь, видя ваше настойчивое желание, я не считаю себя более вправе задерживать собрание своим отказом. Но принимая такое решение, я считаю себя обязанным пред всем собранием открыто заявить, что если мне придется занять должность московского губернского предводителя дворянства, я буду стараться по мере сил и возможности проводить в своей деятельности те начала, которыми до сих пор было живо и крепло московское дворянство и верность которым оно вновь так ярко подтвердило в настоящем собрании".
   Согласие Самарина было встречено громом рукоплесканий и криками "браво", "ура". Приступили к баллотировке, и А. Д. Самарин получил 186 избирательных и 87 неизбирательных голосов. Его приветствовали горячими дружными овациями. Выбор другого кандидата остановился на князе С. Б. Мещерском, который получает 151 избирательный и 122 неизбирательных шара.
   Я был очень удовлетворен и счастлив избранию Самарина, с которым мне как губернатору предстояло постоянное общение. Дворянство в лице его получило твердого вождя с ясными политическими убеждениями, сильной волей и лучшими традициями и преданного долгу, 3 февраля дворянское собрание закончилось молебствием в Чудовом монастыре.
   31 января исполнилось тридцатипятилетие государственной службы управлявшего канцелярией московского генерал-губернатора С. М. Борденава. Это был честнейший человек, кристальной чистоты, скромный, отдававший всего себя службе, щепетильный до мелочей. Он всю почти свою службу провел в генерал-губернаторском управлении, начав ее еще при князе Долгоруком, был долгое время помощником управляющего канцелярией. Все знавшие его не могли не уважать его, не преклоняться перед его преданностью долгу. Он был, правда, мелочен, имел узкий взгляд чиновника, не мог бы занимать ответственного административного поста, но как исполнитель это был редкий по аккуратности человек. В день юбилея его честной службы, не имевшей ни одного темного пятнышка, сослуживцы горячо приветствовали его, а вечером в честь его был устроен обед в "Эрмитаже", в котором приняли участие как его сослуживцы, так и все, кто только имел когда-либо общение с ним.
   [31 января состоялся] обед у меня в честь предводителей дворянства и земства. Этим обедом я хотел выразить представителям уездов мою благодарность за то радушие и истинно русское гостеприимство и отзывчивость, которые я встречал с их стороны всюду в уездах при моих постоянных поездках по губернии. Это я и подчеркнул в своей речи, когда пил за здоровье дорогих гостей и единение Дворянства, земства и администрации в общей работе на благо и процветание Московской губернии.
  
   8 февраля в Петербурге в Государственной Думе обсуждался законопроект группы 180 членов Думы о вспомоществовании из средств Государственного казначейства пострадавшим от разбойнических деяний, революционных партий и лиц. Автором этого законопроекта был граф В. А. Бобринский, который преследовал цель не только помощи пострадавшим, но и принципиального осуждения террора, т. е. представлял собой тот акт, который правительство тщетно ожидало от Первой и Второй Думы.
   Признавая центр тяжести своего законопроекта именно в принципиальной стороне дела, граф Бобринский поспешил оговорить, что это в сущности даже не законопроект, и он предвидит всевозможные упреки, а именно, что надо было вспомнить и жертвы несчастной японской войны. "Но, -- прибавил граф Бобринский, -- соответствующий законопроект по этому поводу скоро будет внесен в Думу". Далее оратор объяснил, почему фонд для помощи жертвам террора он предполагал назвать фондом царя-освободителя и мученика. Этим, по его словам, он хотел связать свой проект с делом Государя, уничтожившего у нас рабов и рабовладельцев, давшего великие реформы, готовившие первый абрис представительного образа правления, и погибшего жертвой террора.
   Товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров в своей речи заявил, что Министерство внутренних дел с чувством глубочайшего удовлетворения приветствует законопроект и видит в нем авторитетное осуждение революции, то, что оно тщетно ждало от первых Дум, но что тогда, по-видимому, разделяли мнение, что законодательное строительство должно осуществляться путем революции, грабежей, убийств, путем "кровавого тумана". Проект графа Бобринского Макаров назвал светлым лучом среди этого тумана, который облегчит борьбу с революцией, к сожалению еще не кончившейся, но [которая], надо надеяться, будет скоро побеждена.
   От духовенства выступил протоиерей Разнатовский и поддержал вопрос с точки зрения религиозно-нравственной.
   Со стороны оппозиции выступали трудовик Булат и социал-демократ Покровский. Они произносили длинные речи, говорили, что от революции пострадали не только союзники правительства, но и его противники, и еще гораздо в большем количестве, затем обвиняли агентов администрации в противозаконных действиях. Человеколюбивых побуждений, по их словам, у авторов законопроекта не было, ими руководили только стремления поощрить тех, кто охранял их покой, чтоб покой этот им был обеспечен.
   Затем выступали А. И. Гучков, барон Мейендорф и Шингарев. Гучков, горячо сочувствуя идее законопроекта, приглашал все партии объединиться. Барон Мейендорф, к удивлению октябристов, вывел заключение совсем для них неожиданное. Он сказал, что революционный террор не есть порочность отдельных субъектов, а великое общественное бедствие. "К сожалению, -- сказал он, -- весь наш русский прогресс пропитан кровью, и бороться с террором одной только силой нельзя. Нужно суметь доказать, что революционная тактика вредна и безнадежна и так же не приводит к цели, как и современные приемы борьбы с нею правительства". Принимая данный законопроект, по мнению барона Мейендорфа, надо выразить вместе с тем и пожелание, чтобы правительство нашло бы в себе достаточно нравственной силы, дабы в борьбе с крамолой стать на почву законности и потребовать того же и от своих агентов.
   Шингарев, присоединяясь к мнению барона Мейендорфа, выставил единственный метод для успокоения страны -- последовательное проведение в жизнь законности и широких социальных реформ; что же касается законопроекта графа Бобринского, то от имени партии конституционных демократов он заявил, что партия поддерживать его не будет, находя его негодным с технической стороны и бессодержательным.
   Затем выступили правые в большом числе и по адресу своих политических противников предались нападкам. В конце концов большинством голосов законопроект был передан в комиссию о неприкосновенности личности.
   12 февраля члены Государственной Думы были приняты Государем в Царском Селе, причем его величество обратился к ним со следующими словами: "Я рад видеть вас у себя и пожелать вам успеха в налаживающейся, по-видимому, работе в Государственной Думе. Помните, что вы созваны мною для разработки нужных России законов и для содействия мне в деле укрепления у нас порядка и правды. Из всех законопроектов, внесенных по моим указаниям в Думу, я считаю наиболее важным законопроект об улучшении земельного устройства крестьян и напоминаю вам о своих неоднократных указаниях, что нарушение чьих-либо прав собственности никогда не получит моего одобрения; права собственности должны быть священны и прочно обеспечены законом. Я знаю, с какими чувствами и мыслями вы явились ко мне, Россия росла и крепла в течение тысячи лет горячей верой русских людей в Бога, преданностью своим царям и беспредельной любовью к своей Родине, и пока это чувство живо в сердце каждого русского человека, Россия будет счастлива, будет благоденствовать и укрепляться. Молю Бога вместе с вами, чтобы эти чувства постоянно жили в сердцах русских людей и чтобы солнце правды засияло над нашей могучей родной землей".
   Эти слова Государя императора я приказал отпечатать для ознакомления с ними населения губернии и расклеить с нижеследующим моим разъяснением:
   "В этих высочайших словах крестьянское население России вновь находит драгоценное подтверждение неуклонных намерений монарха создать благоденствие крестьян путем улучшения земельного устройства и путем ограждения прав собственности их наравне с другими сословиями. Но в этих словах заключается также твердый приказ царя, чтобы крестьяне соблюдали полный порядок и с уважением относились к чужой собственности.
   Исполняя свой долг пред Государем и пред населением вверенной моему управлению губернии, я вновь, как делал это и прежде, обращаюсь к крестьянам с душевным советом и просьбой хранить спокойствие и порядок. Только при соблюдении этого спокойствия и порядка возможно проведение реформ и улучшение быта крестьян.
   Я уверен, что московское крестьянство оправдает мои надежды, как оно и ранее оправдывало их, что мир и полное уважение к чужой собственности будут сохранены, как сохраняются ныне, и что мне не придется прибегать к каким-либо крайним мерам".
  
   13 февраля я получил весьма грустное сообщение о пожаре в одном из волостных правлений Коломенского уезда. Сгорело все дотла, все дела и среди них сам волостной старшина Поляков, обуглившийся труп которого был извлечен из груды мусора и пепла без головы, ног и рук. Причина пожара осталась загадкой.
   16 февраля высочайшим приказом назначен был в Москву градоначальником генерал-майор А. А. Адрианов. Он окончил курс в Павловском военном училище в Петербурге, затем, прослушав курс в Военно-юридической академии, пошел по военно-судебному ведомству. С генерал-губернатором Гершельманом [он] познакомился в бытность свою военным судьей Московского округа в 1906 и 1907 гг., когда и обратил на себя внимание Гершельмана, который и выдвинул его на пост градоначальника. Последнее время он был военным судьей в Петербурге. А. А. Адрианов был резкой противоположностью Рейнботу, это был аккуратный, незаметный работник, не блестящего ума, строгий законник, популярности не искал, работал честно и добросовестно, но так как он был чересчур кабинетный работник, то как градоначальник был слаб и нераспорядителен. Был очень хорошим семьянином.
   Жена его Анастасия Андреевна была хорошая женщина, гостеприимная, но представляла собой несколько провинциальную барыню с претензиями. На мужа имела большое влияние, не всегда хорошее, благодаря своему тщеславию. За время моего губернаторства у меня все время с Адриановым были отличные отношения, и по служебным делам с ним всегда было приятно иметь дело. Впоследствии, когда я был уже товарищем министра, в 1915 г., а в Москве главноначальствующим был князь Юсупов, попавший на такой пост по какому-то печальному недоразумению и малодушию министра, внутренних дел Маклакова, не решившегося пойти против этого смехотворного назначения, Адрианов совершенно не сумел себя поставить в самостоятельное положение и, трепеща перед Юсуповым, сын которого был женат на племяннице Государя, стал в положение "как прикажете", боясь заявить свое мнение.
   Благодаря этому Адрианов, оставив всякую инициативу и исполняя только глупые и несуразные распоряжения Юсупова, проявил полную несостоятельность и попустительство во время глупейшего погрома немцев, вернее просто открытого грабежа под фирмой "немцев" -- этого позора, случившегося в Москве в мае 1915 г. По моему докладу тогда Государю по возвращении моем из Москвы, Адрианов был отчислен от должности, но об этом я буду говорить в свое время.
   16 февраля возобновились заседания губернского земского собрания, на котором постановлено было предъявить гражданский иск прежнему составу управы за понесенные земством убытки вследствие упущений в делопроизводстве корзиночной мастерской в Вяземах. С этим постановлением собрания я не согласился и, опротестовав его, внес в губернское по земским и городским делам присутствие для отмены. Мотивировал я свой протест тем обстоятельством, что нельзя делать постановления о предъявлении иска, не разрешив предварительно вопроса о незаконности тех действий, коими старой управой был нанесен ущерб земскому хозяйству. Губернское присутствие согласилось со мной, и постановление было отменено.
   Представители старой управы таким постановлением остались недовольны. Не усматривая в своих действиях ничего незаконного, они предпочитали разбор дела на суде, а не прекращение его административным порядком, каким являлось постановление губернского присутствия. Поэтому представители старой управы во главе с Головиным решили внести в ближайшее чрезвычайное земское собрание подробно мотивированное заявление с доказательствами возможности предъявления им иска. В конце концов гражданский иск предъявлен не был, сумма ущерба представляла собой всего три тысячи руб. с небольшим, да и не следовало его вовсе предъявлять, так как злоупотреблений, повлекших ущерб, конечно не было. Собрание погорячилось.
   В том же присутствии, в котором было отменено постановление о предъявлении иска, рассматривались и неправильные действия Воскресенского городского старосты и Рузской земской управы во главе с Цыбульским. Присутствие постановило первому объявить строгий выговор за несвоевременные записи расходных денег, а относительно Рузской земской управы представить министру внутренних дел об объявлении такового же выговора всему составу управы во главе с председателем ее Цыбульским за неотопляемость больниц в уезде.
   18 февраля дворяне и земцы чествовали меня обедом в ресторане "Эрмитаж". Обед был многолюдный, трогательный, было провозглашено много тостов на почве объединения дворян, земцев и администрации. У моего прибора лежало художественное меню, любезно исполненное акварелью членом губернской земской управы С. К. Родионовым в русском древнем стиле.
   Меню изображало Кремль, от которого гирляндой спускались гербы Московской губернии и уездов, как бы отвечая тому, что и в 17 веке, когда впервые начало слагаться русское земство, то и тогда оно слагалось и тянулось возле Москвы и к Москве. Это очень ярко было подчеркнуто в речи графа П. С. Шереметева, когда он говорил о роли земства в объединении общественных сил.
   14 февраля из Мюнхена получено было известие о кончине А. И. Чупрова -- известного профессора Императорского Московского университета и весьма популярного среди молодежи. Он известен был своими талантливыми трудами по политической экономии, пользовался большой любовью со стороны студенчества, которое наполняло всегда его аудиторию. Он подкупал слушателей своей необычайной чуткостью, был человеком очень добрым и всегда был готов прийти на помощь каждому. Он профессорствовал с 1874 по 1899 г. Я познакомился с ним в 1897 г., во время всероссийской переписи, когда мы одновременно с ним состояли членами Московской переписной комиссии, бывшей под председательством старика Ахшарумова -- председателя межевой канцелярии в Москве. Он оставил тогда во мне очень хорошее впечатление.
   А. И. Чупров умер совершенно неожиданно, от разрыва сердца, на квартире мюнхенского профессора Лотца, в ту минуту, когда он пришел его навестить и здоровался с его женой. Он почувствовал себя дурно и тут же скончался. Тело Чупрова прибыло в Москву 3 марта, отпевание происходило в университетской церкви, похороны -- на Ваганьковом кладбище. Присутствовала масса народа, всевозможные депутации, венков было бесконечное количество. Я присутствовал при его отпевании в университетской церкви.
  
   С начала 1908 г. ко мне вдруг стали поступать анонимные жалобы по разным делам, главным образом касавшиеся городского управления Павловского Посада, большинство жалоб были присланы по почте со штемпелем "Павловский Посад". Вообще я должен сказать, что очень редко получал анонимки, так как все привыкли к тому, что я на них никогда не обращал внимания и не читая бросал в корзинку. У моего подъезда дома губернатора был ящик для опускания прошений. Ключ от этого ящика находился у меня, я сам его вскрывал и вынимал находившиеся в нем бумаги и письма. Иногда попадались обыкновенные письма с наклеенными марками на имя разных лиц, которые по рассеянности нашей публики опускались в мой ящик вместо почтового.
   Над ящиком было соответствующее объявление, гласившее о том, что ящик вскрывается мной и все прошения, туда опускаемые, попадают непосредственно в мои руки, при этом была и оговорка, что прошения и письма без подписи или с подписью, но без адреса, как анонимные, не будут читаться, а подвергаться уничтожению. И вдруг, совершенно для меня неожиданно, на меня посыпались анонимки из Павловского Посада.
   Я решил тогда обратиться к населению Павловского Посада с следующим объявлением:
   "К жителям Павловского Посада. Ко мне в значительном количестве стали поступать за последнее время из Павловского Посада неподписанные (анонимные) жалобы жителей на действия городского управления и по другим делам. Имея в виду, что каждый обыватель Посада имеет полное право открыто, не скрывая своего имени, заявлять мне о неправильных действиях как городского управления, так и других местных властей, и что каждый скрывающий свое имя поступает нечестно, не желая или боясь подтвердить личным показанием свое заявление, объявляю жителям Посада, что такие анонимные заявления я, не читая, буду уничтожать, так как безымянному доносу не может быть дано никакой веры.
   Вместе с тем обращаюсь к жителям Посада с просьбой воздействовать на своих сограждан к прекращению предосудительного обычая посылки анонимных кляуз и доносов. Такого рода доносы только кладут тень на город. Пусть каждый житель Посада идет ко мне открыто с своей жалобой, если она справедлива, или пишет мне за полной своей подписью и верит, что такую справедливую жалобу я всегда готов удовлетворить".
  
   2 марта в Петербурге скончался состоявший при особе Государя императора генерал-адъютант О. Б. Рихтер. Это был маститый старик, он был генерал-адъютантом еще Александра II с 1871 г., в царствование же Николая II был назначен состоящим при особе Государя в 1898 г. Рихтер был долгое время командующим Императорской главной квартирой и начальником Канцелярии по приему прошений на высочайшее имя, и состоя в этих должностях, сеял вокруг себя много добра. Ко всем обращавшимся к нему он относился со свойственной ему доступностью, мягкостью и добротой, для каждого у него находилось слово утешения, он имел способность терпеливо выслушивать каждого, с какой бы несуразной просьбой к нему бы ни обращались. До конца своих дней он сохранил доброту и любовь к людям. Все Государи, от Николая I, при котором он начал свою службу, и до Николая II, глубоко уважали его за его честную безукоризненную натуру и за правдивость.
   Николай II, узнав о кончине О. Б. Рихтера, прислал его вдове нижеследующую депешу: "Государыня императрица и я со скорбью получили известие о кончине вашего мужа. Оттон Борисович был верным другом и честным слугою моего деда и отца. Я его любил и уважал, как самого близкого мне человека. Да поможет Господь перенести эту тяжелую утрату. Николай".
   Похороны состоялись в Александро-Невской лавре в Петербурге 4 марта, мне было очень жаль, что мне не удалось отдать последний долг и помолиться у гроба незабвенного Оттона Борисовича, которого я нежно и глубоко почитал.
   7 марта прибыл в Москву Адрианов и вступил в должность. Принимая представлявшихся, он обратился к ним с речью, требуя законности, закономерных действий, энергии и преданности делу, прибавив при этом, что таковые требования отвечают и пожеланиям Председателя Совета Министров. Он просил всех непосредственно обращаться к нему за советом и помощью. Служебные помещения в доме градоначальника он перенес в третий этаж, что, конечно, было не особенно удобно для приходящей публики.
   В последнее время я стал получать множество крестьянских приговоров с ходатайствами о разрешении на открытие трактиров и пивных лавок. Будучи вообще против распространения таких заведений в деревнях и зная, что ходатайства эти являются следствием известной мзды, которую крестьянские общества незаконно берут с трактирщиков, я обратился к населению с объявлением, в котором указал, что по количеству ходатайств об открытии питейных заведения можно бы заключить об известной зажиточности населения, позволявшего тратить на вино излишние средства после того, как им выполнены все повинности. Между тем ходатайства, главным образом, поступали из мест наиболее задолженных. Были случаи, что одни и те же общества сначала просили закрыть винную торговлю, а потом, очень скоро, просили об открытии, говоря, что трактирщики обязались уплатить им ту или другую сумму. Ввиду этого я указывал им в моем объявлении, что буду очень осторожно относиться к приговорам их. Взимать плату за открытие питейных заведений обществу я признал противозаконным. Я указал, что все приговоры о закрытии питейных заведений я буду приветствовать, но и при этом я потребую с общества ответственности за недопущение шинкарства и тайной продажи, что же касается разрешения на открытие питейных заведений, то я буду давать разрешение исключительно безнедоимочным обществам.
  
   5 марта я получил письмо от Председателя Совета Министров, в котором П. А. Столыпин, признавая мое участие в предстоящих заседаниях Общего присутствия Совета по делам местного хозяйства при обсуждении в нем законопроекта по земской реформе полезным, приглашал меня прибыть в Петербург в качестве члена означенного Совета, заседания которого предположено открыть 11 марта.
   Я был очень рад этому приглашению, так как все вопросы, подлежавшие рассмотрению, весьма интересовали меня как губернатора, я принимал их очень близко к сердцу, и потому участвовать самому в разработке их меня, конечно, привлекало. Одно меня заботило -- в Москве у меня была такая масса работы, что я не знал, как мне со всем этим справиться. Благодаря близости Петербурга (10 часов в курьерском поезде) я надеялся, что смогу в случае надобности всегда отлучиться из Совета и приехать на денек в Москву.
   11 марта я и приехал в Петербург, остановился, как всегда, в запасном доме Зимнего дворца у моего друга Э. Р. Зейме. В 12 часов дня в тот же день последовало открытие заседаний в зале Совета Министров в Мариинском дворце. Совет по делам местного хозяйства собирался впервые, это была мысль П. А. Столыпина. Он хотел заготовленные министерством законопроекты раньше внесения в Думу подвергнуть критике общественных деятелей, как городских, так и земских, и некоторых губернаторов, в присутствии представителей ведомств, участвовавших в составлении законопроектов. Около 2 часов дня зал Совета Министров стал наполняться съехавшимися со всей России представителями земств и городов.
   Я почти никого не знал, так как от Москвы было только двое -- Н. Ф. Рихтер и H. M. Перепелкин, а из губернаторов также двое -- петербургский, А. Д. Зиновьев, милейший симпатичнейший и весьма знающий человек, и я, так что сначала я чувствовал себя как-то не по себе среди всего незнакомого разнообразного люда.
   В 2 часа прибыл Столыпин, и начался молебен, а затем всё перешли в зал заседания Совета Министров и заняли свои места за полукруглым столом. Заняв председательское место, П. А. Столыпин прежде всего огласил список высочайше утвержденных 10 марта в звании постоянных членов Общего присутствия Совета председателей губернских земских собраний, а затем обратился к присутствовавшим с [...] речью. [...]
   Сказав это, Столыпин встал, и дальнейшее заседание продолжалось уже под председательством С. Е. Крыжановского. Решено было, что заседания Общего присутствия будут проходить в Мариинском дворце, а заседания комиссий в здании Министерства внутренних дел на Морской, 61, куда и решено было собраться на другой день для обсуждения вопросов о порядке занятий и разделения на группы, т. е. комиссии.
   Состав Общего присутствия определился таким образом: председатель -- П. А. Столыпин, заступающий -- С. Е. Крыжановский; затем товарищи министра А. А. Макаров и А. Н. Лыкошин. Представители отделов Министерства внутренних дел и других министерств в числе 18. Представители земств в числе 35 и городов в числе 12. Управляющий делами Совета был М. В. Иславин, который своей любезностью и предупредительностью оставил во всех членах совещания самое дорогое благодарное воспоминание.
   12 марта состоялось распределение членов по комиссиям. Всего образовано было 4 комиссии: 1) по обсуждению законопроекта о поселковом управлении, 2) о волостном управлении, 3) избирательном цензе и 4) выделении городов в самостоятельные единицы. Я записался в первую комиссию, о поселковом управлении, интересуясь этим вопросом, так как в Московской губернии за последние годы поселковая жизнь получила большое развитие. Председателями комиссий были выбраны: П. И. Стерлигов -- гласный тамбовского земства, он производил впечатление человека, хорошо знакомого с земским делом, но несколько поспешного в выводах и неглубокого, как председатель был несколько грубоват. С. А. Бекетов -- гласный казанского земства, человек весьма корректный, осторожный в выводах и очень добросовестно разбиравший каждый вопрос; как председатель комиссии очень приятный. Ю. В. Шидловский -- гласный воронежского земства, прекрасно вел заседания в своей комиссии, давал всем высказываться и сам, обладая широким практическим взглядом, не вдавался в мелочи. Барон В. В. Меллер-Закомельский, гласный петербургского земства, мой товарищ по Пажескому корпусу, человек очень серьезный и обстоятельный, несколько только медлительный. Занятия комиссий происходили ежедневно от 11 до 5 часов. По выработке ряда вопросов назначались общие собрания под председательством С. Е. Крыжановского или, за его отсутствием, А. Н. Лыкошина. П. А. Столыпин председательствовал только два раза.
   Конечно, самые приятные и дельные заседания были, когда председательствовал Столыпин, на этих заседаниях достигалось больше всего результатов. Затем шел С. Е. Крыжановский, но он не всегда проявлял интерес к делу и вел заседания с некоторым ухарством, хотя надо отдать ему справедливость, заседания под его председательством, когда он не торопился, проходили успешно, он их вел мастерски. Зато добрейший А. И. Лыкошин совершенно не умел вести заседаний, мямлил, давал говорить не по существу рассматриваемого вопроса, не умел резюмировать сказанного, разрешал говорить без очереди, вообще не умел соблюсти порядка в заседании, отчего при нем всегда рассматривалось вдвое меньше вопросов, чем при председательствовании Крыжановского.
   Занятия в Совете продолжались ежедневно до 5 апреля включительно. Общих присутствий за это время было 14. Заседания происходили иногда и утром, и вечером, проявлено было много интереса, все работали на совесть, и результат был несомненен. Кроме того, нельзя отрицать и той пользы, которую все присутствовавшие вынесли от знакомства друг с другом, обмена мнений. Все сблизились, за все время не произошло ни одного недоразумения, не было ни интриг, ни ссор. Общее присутствие Совета представляло собой дружное сообщество, члены коего были объединены общей идеей принести своими знаниями и опытом посильную помощь Родине.
   На другой день после закрытия весенней сессии мы все были приглашены на завтрак к П. А. Столыпину. Завтрак был в доме министра на Фонтанке. Столыпин очень радушно встречал гостей, все чувствовали себя непринужденно, и завтрак прошел весьма оживленно. Столыпин благодарил всех за труды, ему от имени всех присутствовавших отвечал Рихтер. "На меня, -- сказал он, -- товарищами моими, представителями земств и городов, возложено приятное поручение приветствовать вас, глубокоуважаемый Петр Аркадьевич, и провозгласить тост за ваше драгоценное здоровье. Но прежде чем исполнить поручение, прошу разрешения сказать несколько слов, искренних и нелицеприятных, идущих из глубины моей души и сердца. Моя задача, не скрою, очень трудна. Эта трудность заключается в том, что я не нахожу слов, да, впрочем, их и не найдется во всем обширном русском словаре, чтоб выразить вам всю, глубину чувств, завоеванных вами в наших сердцах. Призванные волею державного вождя земли Русской в годину тяжелых испытаний на высокий и ответственный пост руководителя судьбами нашей истерзанной врагами Родины, вы, Петр Аркадьевич, первый проявили твердую решимость не преклониться перед врагом, где бы он ни был. Вы проявили ту решимость, которой так недоставало руководителям наших судеб на полях Маньчжурии, в Портсмуте, в Петербурге, наконец, во всей России. Вы решили действовать безбоязненно, полагаясь только на Бога, руководствовались одним стремлением исполнить свой долг пред царем и Родиной. Вы приступили к этой задаче, не щадя жизни и здоровья самых близких вам лиц, не оберегая ваши силы. Этой решительностью, твердостью и готовностью жертвовать собой на благо царя и Родины во всякую минуту вы снискали себе наше восторженное преклонение, вы воскресили в нас надежду, что далеко еще не все потеряно. Одним словом, вы явились нам тем Мининым, который спас нашу Родину в наше неблагополучное время. Да хранит вас Бог и его Святая Матерь на благо царя и Родины! Думаю, господа, что я верно выразил ваши мысли и чувства. Господа, за здоровье Председателя Совета Министров, глубокоуважаемого Петра Аркадьевича Столыпина!"
   Вечером в тот же день в ресторане "Медведь" мы давали ответный обед Столыпину, который за столом в своей речи подчеркнул, что в тесном сближении представителей он видит будущее России. Обед был оживленный, но непродолжительный, так как приехавшие издалека спешили вернуться домой и торопились на поезд. Я тоже выехал в Москву в тот же вечер. В течение всей сессии я несколько раз ездил в Москву по срочным делам.
  
   В ожидании возможного появления холеры, так как в Поволжье в разных местах уже было несколько случаев, я обратился 16 марта к владельцам фабрик и заводов с [...] объявлением. [...] Одновременно с сим я снесся с губернской и земской управой, отдал необходимые распоряжения по полиции. К счастью, весна и лето прошли благополучно, к осени стали появляться подозрительные по холере заболевания, но только единичные. 1 сентября Москва и Московская губерния объявлены были угрожаемыми по холере, все поезда останавливались, не доезжая до Москвы, и происходила проверка среди пассажиров, нет ли между ними заболевших. Мною было назначено несколько санитарно-врачебных комиссий для осмотра наиболее угрожаемых мест. Комиссии эти обратили внимание на антисанитарное состояние полей орошения г. Москвы и неудовлетворительное состояние жилищ рабочих там же. Подвергнув штрафу инженера, заведовавшего полями орошения, и инженеров, в ведении которых находились рабочие, я обратился с просьбой к градоначальнику предложить городскому управлению обратить внимание на санитарное состояние подведомственных городу учреждений, находившихся в пределах губернии.
   Земские управы и земские врачи проявили большую энергию в борьбе с холерой, и надо отдать им справедливость, что благодаря им холера по губернии не распространилась. Среди единичных случаев холеры, бывших в губернии, общее внимание врачебного мира привлекла женщина, находившаяся уже 10 дней в заразном бараке Измайловской земской больницы и бывшая, по-видимому, совершенно здорова, не дававшая никаких холерных явлений. Между тем троекратное бактериологическое исследование обнаружило у нее в огромном количестве холерные вибрионы, притом самого злокачественного и убийственного качества. По совету известного бактериолога Берсенева женщина эта оставлена была в больнице еще на две недели в надежде, что этим временем она избавится от вибрионов. Этот случай подтвердил мнение некоторых врачей, что есть организмы, которые совершенно не реагируют на заразу холеры.
  
   Так как в последнюю очередную сессию Московского губернского земского собрания много вопросов осталось нерассмотренными, то пришлось разрешить чрезвычайное губернское собрание, которое и открылось 17 марта, но, к сожалению, сессия эта просуществовала недолго, на третий день пришлось ее закрыть, так как часть гласных, недовольная направлением, которое приняли прения на последних заседаниях собрания, стала бойкотировать и не посещать заседаний, вследствие чего кворум отсутствовал и два дня подряд гласные съезжались безрезультатно. По моему распоряжению собрание было закрыто.
   18 марта со всеми чинами Свиты я был на встрече великого герцога Гессенского, брата императрицы и великой княгини Елизаветы Федоровны, который прибыл в Россию вместе с супругой великой герцогиней Элеонорой. Их высочества прибыли в Царское Село, где в императорском железнодорожном павильоне и состоялась торжественная встреча. Был выстроен почетный караул, Государь император был в форме Гессенского своего имени полка и встречал великого герцога вместе с императрицей и августейшими дочерьми. 15 марта их королевские высочества отбыли в Москву к великой княгине Елизавете Федоровне и поселились в Николаевском дворце, где и оставались до 3 апреля.
   20 марта Киевский гренадерский полк, шефом коего был покойный великий князь Сергей Александрович, а после его кончины великая княгиня Елизавета Федоровна, праздновал свой 200-летний юбилей. По сему поводу на Александровском плацу, против казарм, состоялся церковный парад, который за отсутствием командующего войсками принимал всеми любимый командир корпуса генерал Экк.
   25 марта командующему Императорской главной квартирой министру двора барону В. Б. Фредериксу исполнилось 50 лет со дня его производства в офицеры. Барон в это время находился за границей, и от имени нас, лиц Государевой Свиты, к которым барон Фредерикс всегда относился с удивительным вниманием и предупредительностью и которого мы все глубоко почитали, послана была следующая депеша за подписью помощника его по должности генерал-адъютанта Долгорукова: "Генерал-адъютанту барону Фредериксу. Я имею честь представить Вашему высокопревосходительству поздравления от лиц Государевой Свиты. Мы все, преисполненные самыми сердечными к Вам чувствами, просим Вас в день 50-летия Вашей службы в офицерских чинах принять выражение наших искренних сердечных пожеланий. Ко всем проявлениям симпатии, которые Вас окружают сегодня, позвольте присоединить и наши благодарные воспоминания о том доброжелательном и рыцарском отношении, которое Вы всегда проявляли к нам. Проникнутые этим, мы просим Всевышнего сохранить Вас еще долго среди нас, уважающих Вас до глубины наших сердец и горячо Вас любящих".
   1 апреля в Москву прибыл великий князь Владимир Александрович для присутствия при освящении памятника-креста в Кремле на месте убиения великого князя Сергея Александровича. В 4 часа дня у места памятника отслужена была панихида от чинов Киевского полка в присутствии великой княгини Елизаветы Федоровны, а в 6 часов состоялось освящение храма-усыпальницы. На другой день совершено было торжественное богослужение в Чудовом монастыре, после чего под звуки "Коль славен" хоров музыки частей войск, построенных на Сенатской площади, из монастыря двинулся крестный ход к месту памятника. Во главе духовенства шли митрополит Владимир, епископы Трифон, Евдоким и Анастасий, архимандрит Чудова монастыря Арсений и бывший духовник великого князя протопресвитер Зверев. Затем следовали августейшие особы -- великий князь Владимир Александрович, великая княгиня Елизавета Федоровна, великий герцог Гессенский с супругой, великий князь Дмитрий Павлович и великая княжна Мария Павловна, за ними лица Свиты.
   Все приглашенные к этому времени уже разместились в особо устроенном павильоне. После молебствия и окропления памятника и знамени святой водой была провозглашена "вечная память" великому князю Сергею Александровичу и возложены были венки. Венки были следующие: "Своему командиру -- преображенцы", "Незабвенному шефу -- 5-й гренадерский Киевский", "От Свиты", "Незабвенному командующему войсками -- чины штаба округа", "Августейшему командующему войсками -- московские лейб-драгуны", "Незабвенному председателю -- Императорский исторический музей", "Народный дом имени великого князя Сергея Александровича" и др.
   Памятник был сооружен по эскизу художника В. М. Васнецова: бронзовый крест с эмалью с изображением Распятия и Скорбящей Божьей Матери над ним. Крест укреплен был на постаменте из темно-зеленого лабрадора, положенного на гранитном основании. Внизу на кресте была надпись: "Отче, отпусти им -- не ведят бо, что творят".
   7 апреля в Николаевском дворце в Москве великая княжна Мария Павловна принимала поздравления от общественных и сословных учреждений и разных лиц по случаю предстоявшего брака ее с принцем Шведским. При этом присутствовали великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Дмитрий Павлович, моя сестра, состоявшая при великой княжне, воспитатель Дмитрия Павловича полковник Лаймиг и я.
   Депутация московского дворянства во главе с А. Д. Самариным поднесла великой княжне икону Св. Марии Магдалины -- копию с картины В. М. Васнецова в Киевском соборе, икона была написана дочерью Васнецова. Самарин приветствовал великую княжну перед вступлением в брак и просил принять икону, как благословение на счастливую жизнь на утешение великой княгине Елизаветы Федоровны, радости и скорби которой были всегда близки московскому дворянству.
   Н. И. Гучков, П. И. Калашников и С. Я. Мамонтов от городского управления поднесли икону Иверской Божьей Матери, причем Н. И. Гучков сказал: "Москва привыкла считать вас, ваше императорское высочество, московской великой княжной, вы коренная москвичка, вы родились под Москвой, воспитались в стенах Москвы, и ваша деятельность по оказанию помощи бедным протекала совместно с деятельностью великой княгини Елизаветы Федоровны. Теперь вы покидаете Москву, и Московская городская дума поручила мне совместно со старейшими гласными напутствовать вас особо чтимой в Москве иконой Иверской Божьей Матери".
   От купеческого общества Лосев, Усачев и Проскурняков и старшина биржевого общества В. Г. Сапожников приветствовали великую княжну словами: "Московское купечество, неизменно преданное своим Государям, их царственному роду, всегда находило в сердце своем отзвук на всякие события в их семье, и ныне оно радуется радостью вашего высочества и молит Всевышнего, да сохранит Он вас и ниспошлет счастия на многие лета".
   От мещанского общества были Н. А. Королев, Сенаторов и художник Пашков. Затем был ряд депутаций от хоругвеносцев храма Спасителя, от Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны, от войск Московского гарнизона во главе с генералом Глазовым и др. Группа дам в числе более 100 во главе с M. H. Ермоловой поднесли ларец из серебра с адресом: "Ваше императорское высочество, -- гласил адрес, -- примите наше сердечное поздравление и пожелания полного счастия в семейной жизни в Вашем новом отечестве. На память о Москве, где под дорогой опекой дяди и тети протекали годы молодости Вашей, позвольте в этом русском ларце поднести Вам Святое Евангелие -- благословение московских дам, сердечно Вас любящих и Вам верно преданных".
  
   Весной 1908 г. Москву и Московскую губернию посетило страшное бедствие. В среду на Страстной неделе появились тревожные слухи о быстром подъеме воды в реках, а в ночь на четверг пришло и первое известие, что река Москва выступила из берегов и затопляет деревню Мневники Хорошевской волости Московского уезда, в 6 верстах от Москвы. Так как вскоре за этим пришло второе известие, что в Мневниках и соседней деревне Терехове один за другим затопляются дома и жителям грозит опасность, то я рано утром, захватив с собой спасательные круги и веревки, выехал на место и вместе с исправником Виноградовым и земским начальником Мясновым принял участие в спасании людей и скота, а затем прибыл и член управы Мессенер, принявший на себя по поручению земской управы заботы по продовольствию.
   2--3 теплых дня кряду и несколько дождей сразу настолько дружно подвинули таяние снегов и разрыхлили лед, что быстрый и многоводный разлив реки Москвы был вне сомнения, но все же не ожидали такого сильного подъема. Еще 8 числа, во вторник на Страстной неделе, стоявшая почти на летнем уровне вода стала быстро подниматься.
   Быстро поднялся в Москве местный лед, быстро взломался и прошел, когда стал прибывать лед с верховьев реки. Почти одновременно, по полученным мной телеграммам, лед двинулся из Рузы и Можайска, вскрылись все многочисленные речонки и понесли свой лед. Вода стала подыматься чрезвычайно быстро. 9-го, когда я поехал в Терехово, она поднялась уже на 4 аршина, затем 10-го еще на столько же. Вода в городе подошла к самому карнизу набережных и начала выступать на мостовую. Около трех часов дня весь левый берег был еще свободен от воды, но в Замоскворечье вся набережная была уже залита водой, которая быстро проникала во все улицы и проулки. В угловые владения обеих Якиманок можно было подъезжать только на лодках. После пяти часов вечера вся площадь между рекой Москвой и Водоотводным каналом представляла собой картину потрясающую, но удивительной красоты. Начиная от дома Протопопова у Каменного моста нельзя уже было проехать ни по Неглинному, ни вдоль Кремлевской стены, ни по Москворецкой набережной -- все было залито водой. Небольшой сухой оазис был только у въезда с Балчуга на Москворецкий мост. Далее по Москворецкой набережной можно было проехать только до Китайского проезда: вперед по направлению к Устьинскому мосту двигаться на лошадах было нельзя, и городовые бросались в воду, чтоб останавливать пытавшихся проехать.
   На Устьинский мост можно было проехать кружным путем, через Китайский проезд, Солянкой, что я и сделал верхом, чтобы попасть в окруженный водой народный дом в Садовниках, но и тут приходилось переезжать громадное озеро, причем вода была выше брюха лошади, и мои ноги, когда я ехал верхом, были в воде. При переезде через Устьинский мост жуть брала, старый мост дрожал от напора воды, проносившиеся льдины почти касались наката моста. К народному дому в Садовниках я не мог подъехать верхом, пришлось пересесть в лодку, в которой я и подъехал прямо ко второму этажу.
   "Болото" превратилось в настоящее бушующее море. В воде отражались огни фонарей и квартир, расположенных во втором этаже, в первых была абсолютная темнота. С большими трудностями я выехал на Раушскую набережную в наиболее высоком ее месте, вода бурлила, лошадь со страху фыркала.
   Особенно красивая картина была вечером между мостами Каменным и Москворецким, возвышавшимися над сплошной водной поверхностью. В воде ярко отражались освещенные электрические фонари обоих мостов, а по линии набережных почти над поверхностью воды горели газовые фонари, от которых виднелись только верхушки и которых не успели потушить -- казалось, что это плавающие лампионы на воде. Кое-где виднелись лодки, наполненные пассажирами с горящими свечами в руках, -- это возвращались богомольцы из церквей после 12-ти Евангелий в Страстной четверг.
   Крымский вал был сух, но зато огромные пустыри близ Голицынской и Городской больниц, Хамовники -- низкая его часть, огороды близ Новодевичьего -- это было сплошное море. Дорогомилово, Пресня представляли собой Венецию.
   11 числа, в Страстную пятницу, вода продолжала подниматься, теплая ночь и солнечное утро как будто придали ей силы. На одну треть Москва была покрыта водой. Новый ряд улиц был под водой, где я еще накануне проезжал верхом, проехать уже нельзя было, всюду сновали лодки; протянуты были кое-где канаты, попадались наскоро сколоченные плоты с обывателями, вывозившими свои вещи. Дорогомилово было отрезано от города, и попасть Дорогомиловский народный дом я не мог. Со стороны церкви Благовещения в Ростовском переулке открывался чудный вид. Насколько хватало глаза, весь противоположный берег реки Москвы, все улицы обратились в море сверкающей воды, к Потылихе и Воробьевым горам глаз тонул в безбрежном пространстве бурлившей воды. Только вдали виднелся как бы висящий в воздухе мост окружной дороги. К 6 часам вечера 11 числа вода поднялась на 13 аршин. На Павелецком вокзале вся площадь была залита водой. Последний поезд отошел в 6 часов вечера с большим трудом, колеса не брали рельсов, наконец, подав поезд назад, с разбега удалось поезду двинуться, и он, рассекая воду подобно пароходу, вышел на сухое место. Вода на станции достигала второй ступеньки вагонов.
   В это время отовсюду стали поступать сведения -- в Дорогомилове вода залила склады сахарного завода, где хранилось 350 тысяч пудов сахару, залило станцию Французского электрического общества, и половина Москвы осталась без света и т. д.
   В этот день из уездов ко мне стали поступать сведения, одно донесение за другим, одно тревожнее другого. Из Завидова я получил депешу: "Погибаем от наводнения реки Шоши, спасите". (Шоша -- пограничная река с Тверской губернией.) Тотчас я командировал двух чиновников своих, Даксергофа и Андросова, с спасательными принадлежностями и продовольствием. Через час по получении депеши они уже выехали на специальном паровозе до самой реки Шоша. Оказалось, что вода хлынула сразу и затопила деревню Селивестрово. С опасностью для жизни пришлось работать Андросову и Даксергофу, спасая жителей и скот, захваченный в домах ночью быстрым напором воды. Существенную помощь при этом оказал член Клинской уездной земской управы Рогожин, быстро доставивший на место необходимый для устройства плотов лес и принявший участие вместе с чинами полиции в спасении жителей и снабжении их хлебом.
   Одновременно я направил один отряд на помощь в Бронницкий и Коломенский уезды, другой в Звенигородский. По окончании работ в деревне Селивестрове я командировал Андросова в Звенигород, а Даксергофа в Коломну. Андросов с звенигородским исправником и приставом Чуфаровским на лодке, а где и пешком, посетили все затопленные выше г. Звенигорода селения.
   В 8 часов вечера 11 числа вода стала идти на убыль, такие же сведения я получил и из уездов относительно рек Пахра, Яхрома, Пехорка. Я несколько успокоился, как вдруг 12 числа, в Страстную субботу, я получил тревожное донесение от серпуховского исправника -- Ока, до сих пор державшаяся, вдруг поднялась и затопила все прилегающие деревни. В ночь на 12-е вода в Оке близ Серпухова поднялась настолько, что размыла все жилые помещения станции Ока и разрушила их, снесла их, а затем и самую станцию. Начальник станции был унесен водой, спасти его нельзя было. Опасались моста чрез Оку, но вода дошла до самых рельс, не, перейдя их, и мост устоял. Вода поднималась до 10 с половиной сажен. Дом, где жил помощник начальника станции Ивановский, также был снесен. Когда жена его выносила вещи, то вдруг, на глазах всех присутствующих, она провалилась под пол и была унесена водой, попав в бушующий водоворот.
   Не успел я получить этих печальных вестей из Серпухова, как новая депеша известила меня о страшном бедствии в Белопесоцкой слободе того же уезда, на линии Павелецкой ж. д., на берегу Оки против г. Кашира. Это было вечером около 6 часов в Страстную субботу. Я решил тотчас выехать, но вспомнив, что приеду туда как раз в Светлое Христово Воскресенье, заказал по телефону Филиппову полтораста куличей и пасох и несколько сот яиц, которые были доставлены мне в вагон на вокзал. Поезд отошел в 11 часов вечера, и к утру 13 апреля я был на полустанке, откуда до слободы было не более одной с половиной версты. Я застал удручающую картину. Вся слобода была в воде, кое-где виднелись крыши домов, а местами одни трубы, только нескольких изб вода коснулась слегка, все пространство до противоположного нагорного берега реки Оки, где виднелся г. Кашира, было покрыто водой. Жители со своим скарбом, который успели спасти, с лошадьми, телегами, скотом расположились на горе близ слободы. По улицам слободы сновали лодки, плоты со стражниками и чинами полиции, спасавшими остатки из домов, которые были не совсем еще залиты. Ужас был на лице крестьян, когда я подъехал; увидя меня, бабы заголосили, а старики стали креститься. Тут же был и священник сельский, успевший спасти часть утвари из залитой водой церкви. Как только подвезли куличи и пасхи и разложили их, был отслужен пасхальный молебен, освящены пасхи и куличи. Крестьяне были взволнованы, многие плакали, ведь они все заготовки к Пасхе оставили в избах, спасли только попавшее им под руки. Оказалось, что река Ока все эти дни не проявляла ничего особенного, и жители стали надеяться, что все обойдется, как вдруг поднялся ветер, какой-то необыкновенный шум, и высокая водяная стена устремилась на слободу и залила ее всю; к счастью, сначала было мало воды, и потому люди успели выбраться и вытащить скот, потом вода стала быстро подыматься, она продолжала подыматься и при мне. Вслед за мной к вечеру прибыл и санитарный отряд, снаряженный на средства М. В. Катковой, первой отозвавшейся на мой призыв о помощи.
   Сделав все необходимые распоряжения, я выехал обратно в Москву и на следующий день отправился в г. Коломну и Озеры, где разлив реки Оки достиг колоссальных размеров, но тут уже такого бедствия не было. Предупрежденные жители успели заблаговременно принять все возможные меры для спасения имущества и скота.
   В Коломне на слиянии рек Москвы и Оки подъем воды был настолько велик, что пароход, на котором я шел, проходил совершенно свободно по полям, не задевая земли. Были места, где видимый горизонт сливался с водой. И среди этой воды два монастыря, как два неприступных оазиса, отражались в воде. Посетил я и деревню Колонец в Бронницком уезде на обратном пути из Коломны в Москву, где около 150 дворов было в воде.
   В г. Москве вода стала убывать с утра Страстной субботы, но крайне медленно, и обыватели Замоскворечья, Дорогомилова и других мест провели весьма тяжелую ночь на Светлое Христово Воскресенье. Многие остались без освещения, без припасов, без возможности двинуться. Из Кремля, откуда открывался вид на все Замоскворечье, в эту ночь вместо обычно расцвеченных разноцветными фонарями и бенгальскими огнями многочисленных церквей взору открывалась картина мертвого города -- окруженные водой церкви не открывались. Такого наводнения Москва никогда не видела; последнее было в 1856 г., но и тогда вода была на целую сажень ниже, чем в 1908 г.
   В первый день праздника вода стала заметно убывать, и днем уже многие улицы освободились от воды, а на второй день вода уже вернулась в свои берега. Глазам обывателей представилась полная картина последствий наводнения -- на освобожденных от воды занесенных илом и песком улицах мостовые были местами разрыты, валялись разные обломки, старые поломанные бочки, разбитые баржи, всевозможный скарб. Понадобилось несколько дней усиленной работы пожарных, саперов, обывателей, чтоб привести Москву в порядок.
   В течение всей Пасхальной недели я совершил ряд объездов, посетил все села и деревни, пострадавшие от наводнения. Когда я объезжал Туровскую волость и возвращался из села Турова, находившегося на берегу реки Оки, в 15 верстах от станции, верхом, так как иначе проехать из-за низин, покрытых водой, не было возможности, и меня сопровождал также верхом, несмотря на мои уговоры не ехать, председатель Серпуховской управы А. И. Писарев, случилось комичное, но неприятное происшествие. Проезжая по лесу, пришлось довольно долго ехать по воде, причем вода достигала до брюха лошади, а местами и выше. Вдруг лошади Писарева приостановилась и преспокойно стала садиться в воде, желая, очевидно, выкупаться. Бедный Писарев почти с головой окунулся в воду, нас сопровождал только один стражник, с трудом могли мы его вытащить. К счастию, до станции оставалось всего несколько верст, и он мог переодеться в моем вагоне, натереться спиртом и согреться. Я очень боялся за его здоровье, но, слава Богу, холодная ванна ему не повредила. [...]
   Что касается земских управ, то ввиду непроявления должной заботливости со стороны трех земских управ из семи к пострадавшему населению и непринятия своевременных мер подачи помощи я привлек к ответственности Бронницкую, Звенигородскую и Серпуховскую земские управы.
   Под впечатлением этого бедствия, которого я был свидетелем, которое причинило населению неисчислимые убытки -- многие остались без крова, а некоторые и без пищи, -- я во вторник на Пасхе, 15 апреля, созвал совещание, пригласив предводителей дворянства, председателей земских управ и чинов моего управления с целью обсудить вопрос о помощи.
   Ознакомившись с положением дела и выяснив, что бедствие коснулось главным образом уездов Московского, Бронницкого, Звенигородского, Клинского, Коломенского и Серпуховского, совещание постановило: 1) открыть комитеты по оказанию помощи пострадавшим от наводнения: губернский -- под моим председательством, а в случае моего отсутствия -- губернского предводителя дворянства; и уездные: Московский, Звенигородский, Клинский, Коломенский и Серпуховской под председательством уездных предводителей дворянства; 2) открыть сбор пожертвований деньгами, вещами и пищевыми продуктами путем публикации в газетах; 3) открыть текущий счет в Волжско-Камском коммерческом банке для взноса сумм, не требовавших немедленного расходования; 4) обратиться к митрополиту Московскому с просьбой об открытии сбора в церквах и об отпуске возможно большей суммы из остатка специального капитала, собранного для помощи пострадавшим от беспорядков в 1905 г.; 5) собрать точные сведения о размерах бедствия и 6) собрать экстренные заседания уездных съездов по вопросу о семянных ссудах.
   В состав губернского комитета, кроме меня как председателя и заменявшего меня губернского предводителя дворянства А. Д. Самарина, вошли: московский вице-губернатор А. С. Федоров, начальник Московско-Тверского управления земледелия и государственных имуществ Н. И. Акоронко, управляющий Московским удельным округом П. Б. Шереметев, уездные предводители дворянства: московский -- Н. А. Базилевский, богородский -- И. Н. Кисель-Загорянский, бронницкий -- А. А. Пушкин (он же председатель уездной земской управы), верейский -- А. К. Шлиппе, волоколамский -- князь С. Б. Мещерский, дмитровский -- (исправляющий должность) А. В. Макаров, звенигородский -- граф П. С. Шереметев, клинский -- барон В. Д. Шеппинг, коломенский -- Д. А. Бутурлин, можайский -- (исправляющий должность) С. Г. Варженевский, подольский -- А. М. Катков, рузский -- граф Б. В. Мусин-Пушкин и серпуховской -- П. А. Янов; председатели земских управ: Московской -- (исправляющий должность) В. В. Месснер, Звенигородской -- Г. Г. Карпов, Клинской -- А. А. Аверкиев, Коломенской -- А. Р. Расторов и Серпуховской -- В. Н. Писарев. Представители Московского биржевого комитета В. Б. Крестовников и Э. Я. Цоппи и Купеческого общества П. И. Иванов и Г. П. Немчинов; непременные члены губернского присутствия П. П. Полянский и губернского по земским и городским делам присутствия М. Д. Оловенников, советник Московского губернского правления П. В. Истомин и состоящие при Министерстве внутренних дел и откомандированные в распоряжение московского губернатора А. М. Полянский, Г. М. Виноградов (исправляющий должность московского уездного исправника), И. М. Языков, С. В. Степанов (управлявший канцелярией губернатора) и А. В. Аврорин. Делопроизводителем комитета был избран А. В. Аврорин. Впоследствии в состав комитета были приглашены: представитель епархиального ведомства преосвященный епископ Дмитровский Трифон и председатель Рузской уездной земской управы А. И. Цыбульский.
   Всех заседаний губернского комитета было семь. Ко дню первого заседания уже имелись почти все необходимые данные, и оказалось, что площадь разлива рек охватила громадное пространство около 600 квадратных верст при подъеме воды в реках до 10 саженей, а в затопленных местах до 5 саженей, пострадало 183 селения и всех 3423 домохозяев, причем выяснилось, что кроме уездов, о которых говорилось на совещании, сильно пострадал еще уезд Рузский.
   Открыв свои действия, губернский комитет, обсуждая вопрос о помощи населению, остановился на трех категориях: 1) помощь собственно крестьянам, потерявшим всецело или отчасти жилища, семена, живой и мертвый инвентарь; 2) помощь крестьянским обществам на ремонт колодцев, мостов и общественных сооружений и 3) если останутся деньги, помощь частным владельцам и вообще более зажиточным лицам. План этот впоследствии был несколько изменен.
   Благодаря вовремя принятым мерам (по обилию выпавшего зимой снега и отсутствию правильных осадков его предвидели сильный подъем воды и по возможности подготовились), несчастий с людьми и животными почти не было. Людей утонуло только двое, и то один по своей неосторожности, случаи гибели скота были только единичные.
   Население всей России горячо отозвалось на помещенное в газетах воззвание. Пожертвования деньгами и вещами присылались из самых отдаленных местностей империи, и к 15 апреля у губернского комитета было уже около 23 000 руб. Из числа крупных жертвователей первым отозвалось московское дворянство, приславшее 1000 руб., такая же сумма была милостиво отпущена великой княгиней Елизаветой Федоровной, 1000 руб. получено через московского генерал-губернатора, 5000 руб. от московских Биржевого и Купеческого обществ, 1000 руб. от В. И. Солдатенкова, 1000 руб. от Литературно-художественного кружка и 5000 руб. были отпущены на первоначальную помощь Министерством внутренних дел.
   Все эти деньги были немедленно разосланы в наиболее пострадавшие местности, в том числе и в Рузский уездный комитет, где так же, как и в других пострадавших уездах, был образован уездный комитет по оказанию помощи. Сверх того на помощь населению пришли Общество Красного Креста, Московское местное управление коего для удовлетворения первоначальной острой нужды в пище и одежде направило свои отряды в Белопесоцкую слободу Серпуховского уезда, в селения Золотово, Алешино, Михалево и Фаустово Бронницкого уезда и в Ягунино Звенигородского уезда, где устроило питательные пункты, кормившие ежедневно свыше 600 человек. Отряд в Белопесоцкой слободе, как я уже говорил, функционировал исключительно на средства, предоставленные М. В. Катковой, которая первая отозвалась на мой призыв и личным трудом, и денежными средствами.
   Помимо этого я лично и чиновники особых моих поручений раздавали на местах нуждающимся хлеб и одежду, последнюю удалось получить благодаря милостивому участию великой княгини Елизаветы Федоровны, при первых же известиях о бедствии приказавшей отпустить из своего склада различную мужскую и женскую одежду на 500 человек.
   Но нужда была еще велика, и требовалось еще много денег на ее покрытие. Вскоре были получены от Комитета при Управлении московского генерал-губернатора из высочайше пожалованных его императорским величеством сумм 34 000 руб., дополненные впоследствии еще 4 000 руб., а также было пожертвовано 1000 руб. великим князем Константином Константиновичем с августейшими сыновьями князьями Иоанном и Гавриилом Константиновичами, каковые деньги по выраженному его высочеством желанию употреблены были на выдачу пособий пострадавшему населению Рузского уезда.
   Не оскудевала и рука жертвователей, особенно в этом отношении выделялись московские Биржевое и Купеческое общества, представители которых отзывчиво приняли горячее и щедрое участие в судьбе несчастного пострадавшего от наводнения населения Московской губернии и не раз выводили губернский комитет из затруднительного положения, в которое его ставила невозможность покрыть наличными средствами суммы, заявленные уездными комитетами. В общем, названными обществами было отпущено 40000 руб. и сверх того 3518руб. в личное мое распоряжение на покрытие убытков должностных лиц, и кроме того, названные общества приняли на себя удовлетворение ходатайств торговцев и промышленников, обращавшихся в Комитет, когда выяснялось, что они, как отнесенные к 3-й категории, должны будут ждать того времени, когда определятся остатки, и рискуют остаться неудовлетворенными как по возможному отсутствию остатков, так и по слишком крупным размерам своих убытков, покрытие которых могло оказаться губернскому комитету не по силам. Из числа частных лиц очень крупной жертвовательницей оказалась В. А. Морозова, которая кроме 1000 руб., присланных в губернский комитет, дала еще 13000 руб., лично распределив их между комитетами наиболее пострадавших уездов.
   В мае месяце великая княгиня Елизавета Федоровна выразила желание принять на себя заботы о населении Звенигородского уезда и покрыть из личных средств всю ту сумму, которой не будет доставать уездному комитету на покрытие убытков от наводнения, таким образом, Звенигородский уезд перестал нуждаться в помощи губернского комитета. Существенную помощь населению оказали ведомства удельное и государственных имуществ путем бесплатного отпуска леса, а также епархиальное ведомство, которым в июне месяце было прислано в губернский комитет 23 631 руб. 94 коп. из капитала, оставшегося из сумм, собранных в свое время на помощь пострадавшим от беспорядков 1905 г.
   Постепенно, приблизительно через полтора месяца после открытия действия губернского комитета, удалось из собранных сумм покрыть неотложные нужды и наиболее ощутительные убытки населения и в дальнейшем пришлось приходить на помощь только в отдельных единичных случаях. Так, например, в феврале и марте текущего года было закуплено сено для крестьян селений Константинове и Маришино Спасской волости Бронницкого уезда, всего в количестве 5580 пудов, на 1025 руб. 40 коп. Из 177 325 руб. 62 коп., собранных губернским комитетом, им было роздано пособий на покрытие убытков в виде первоначальной помощи пострадавшим 130 025 руб. 87 коп. Все эти выдачи были закончены к июлю месяцу, и к этому же времени были получены из уездов краткие отчеты.
   Так как при производстве обследования выяснилось, что некоторые селенья губернии, будучи расположены в низинах, систематически из года в год заливаются паводками, то было решено предложить желающим переселиться на более высокие места и остаток собранных денег обратить на нужды переселения. В июле были собраны сведения о желающих переселиться, и немедленно же началась раздача пособий в размере в среднем по 100--150 руб. на двор. Однако выдачу таких пособий пришлось растянуть на более продолжительное время, так как комитет, во избежание злоупотреблений, не нашел возможным выдавать их вперед, ограничиваясь лишь небольшими авансами на расход по сломке переносимых строений, и притом многие домохозяева могли тронуться не ранее весны 1909 г. Всего пособий на переселение было роздано 32 308 руб. 77 коп. 282 домохозяевам.
   В общем, считая и расходы по делопроизводству, губернским комитетом было израсходовано 167 717 руб. 66 коп. и из образовавшегося остатка в сумме 11 684 руб. 69 коп. было решено ассигновать 1800 руб. на переселение еще не переселившихся 12 домохозяев деревни Селивестрово Клинского уезда, отпустить 60 руб. на ведение делопроизводства и 300 руб. на печатание отчета. 8000 руб. внести в одно из надежных кредитных учреждений для наращения процентов, предоставив управление этим капиталом московскому губернатору, чтобы как самый капитал, так и имевшие нарости на него проценты, образовали бы фонд на случай какого-либо стихийного бедствия в Московской губернии, а остальную сумму предоставить в распоряжение московского губернатора на оказание помощи беднейшему населению губернии в единичных случаях убытков от каких-либо несчастий, как, например, паводка, пожара и т. п.
   Оперируя на пожертвованные деньги, губернский комитет и его агенты на местах, принимавшие все старания к тому, чтобы прийти на помощь действительно нуждающимся и чтобы в свое время иметь возможность дать полный отчет в каждой израсходованной копейке, вместе с тем заботились, чтобы оказание помощи не затягивалось излишним формализмом обследований, памятуя, что "вдвое дает тот, кто дает скоро". При этом нельзя не отметить, что во время производства обследований, особенно в первое время, почти не было случаев преувеличения нужды и получения лишнего, наоборот, все пострадавшие, как бы сознавая, что нуждавшихся много, были скорее склонны уменьшить сумму понесенных ими убытков, прося помочь только в самом насущном.
   Губернии удалось выйти без особого потрясения из тяжелого ниспосланного испытания. Благодаря щедрым пожертвованиям, благодаря исключительной помощи со стороны общественных организаций, а также и той отзывчивости, которую проявили вообще москвичи, удалось справиться с бедствием, и не только справиться, но и предотвратить на будущее подобное стихийное несчастие. Удалось оказать содействие к переселению всех домохозяев, дома коих были залиты, на новые безопасные места. Этим последним я обязан был исключительно представителям Биржевого и Купеческого обществ, главным образом Э. Я. Цоппи и Г. И. Немчинову, не пропускавшим ни одного заседания и внимательно прислушивавшимся ко всем моим заявлениям. Стоило мне только намекнуть, что желательно было бы оказать помощь такую-то такому-то селу или деревне, а средств не хватает, как тотчас Цоппи или Немчинов вставали с заявлением, что Биржевое или Купеческое общество берет этот расход на себя.
   Ничтожное количество несчастных случаев с людьми во время наводнения, прямо единичные случаи, я отношу всецело заботе и неутомимой работе чинов полиции, которые первыми являлись для подания помощи -- я их встречал мокрыми, оборванными, голодными. Московское уездное земское собрание, несмотря на то, что в составе его преобладали гласные оппозиционного направления, 7 мая, рассмотрев доклад управы о наводнении, бывшем в Московском уезде, единогласно постановило просить меня выразить благодарность собрания уездной полиции за ее прекрасную деятельность во время народного бедствия.
   Население всюду отзывалось о них с огромной признательностью. Правление Московского округа Российского [общества] спасания на водах прислало нижеследующую бумагу от 19 августа 1908 г.:
   "Правление Московского округа Императорского российского общества спасания на водах, рассматривая в своих заседаниях в мае, июне и июле сего года при докладах инспектора округа присланные полицейские протоколы о случаях спасания во время бывшего в апреле весеннего наводнения разлившихся рек в уездах Московской губернии, выразившегося в небывалом размере и захватившего огромный район гибнувших на водах людей, имущества и скота, которые большею частью были спасены, и принимая во внимание; что такое благодетельное явление было следствием самоотверженного действия всех чинов московской губернской полиции под личным наблюдением и распоряжением Вашего превосходительства, являвшегося в самые опасные места для руководства и принятия мер к спасению застигнутых наводнением семейств, снабжением их провизией, медикаментами и водворением в безопасные прибрежные места -- по предложению господина председателя правление округа Георгия Александровича Смирнова, в заседании своем, состоявшемся 24 июля сего года, подтвердившего правлению о высшей степени полезной во время наводнения деятельности московской губернской полиции во главе с Вашим превосходительством, возбудил пред правлением о внесении в обсуждение имеющего быть в марте 1909 г. общего годичного собрания господ членов Московского округа предложения об избрании Вашего превосходительства в почетные члены Московского округа Общества, и вместе с тем за Ваши энергичные распоряжения, сопряженные до известной степени с опасностью для Вашей жизни при спасении застигнутых наводнением семейств в деревнях Мневники и Терехово и Белопесоцкой слободы, ходатайствовать чрез московского генерал-губернатора пред господином военным министром о представлении Вас к высочайшей награде -- серебряною медалью с надписью "За спасение погибавших" для ношения на груди на Владимирское ленте, и, кроме того, просить Ваше превосходительство выразить благодарность правления Московского округа всем чинам московской губернской полиции за их примерную деятельность и поддерживаемый ими образцовый порядок в столь тяжелое от наводнения бедствием время".
   В промежутках между моими поездками в пострадавшие от наводнения местности я 18 апреля присутствовал на открытии пассажирского автомобильного омнибусного движения между г. Верея и станцией Шелковка Московско-Брестской ж. д. Расстояние это в 24 версты приходилось делать на лошадях, что было и дорого, и отнимало три часа времени. Автобус же проходил это расстояние от 40 до 50 мин., причем стоимость проезда обходилась каждому пассажиру вдвое дешевле, чем на лошадях. Дабы поощрить это культурное начинание, я и поехал лично на открытие. Кроме того, мне хотелось лично поговорить и с крестьянами, которые, подстрекаемые ямщиками, боявшимися потерять заработок, смотрели косно на это новшество, проявляя даже некоторую враждебность. К сожалению, это автобусное движение просуществовало недолго из-за небрежности шоферов и несовершенства машин, они часто портились, и движение постоянно прерывалось, так как автобусов, было только два и их не успевали чинить.
   18 апреля по случаю предстоящей 20 числа свадьбы великой княжны Марии Павловны с принцем шведским в Царское Село прибыл король шведский Густав, а вечером в тот же день наследный принц румынский Фердинанд с супругой принцессой Марией (дочерью великой княгини Марии Александровны).
   Во время парадного обеда в Царскосельском дворце Государь, подняв бокал, произнес на французском языке: "Самым сердечным образом приветствую ваше величество и выражаю радость, которую доставляет императрице и мне и всему моему дому предстоящий союз моей возлюбленной двоюродной сестры с сыном вашего величества.
   Это счастливое семейное событие, совершаясь в моменты, когда Россия и Швеция только что рядом друг с другом присоединились к политическому соглашению, призванному способствовать сохранению равновесия и всеобщего мира в Европе, представляет мне сугубо ценный залог искренней дружбы, которая соединит наши два государства, и все большее закрепление, которое я принимаю близко к сердцу. Проникнутый этим чувством, я поднимаю бокал за здоровье его величества короля Густава, ее величества королевы Виктории, об отсутствии которой я глубоко сожалею, и всего королевского дома и за процветание Швеции -- соседа и друга".
   Шведский король ответил следующими словами: "Государь! Глубоко тронутый милостивыми словами, с которыми ваше императорское величество изволили обратиться ко мне, я считаю долгом выразить глубокую благодарность за чарующий прием, который ваше императорское величество изволили оказать мне с момента моего пребывания в России, и в то же время, исполняя данное мне королевой поручение, выразить ее самое искреннее сожаление, что она не могла мне сопутствовать. Не со вчерашнего дня существуют узы дружбы, которые соединяют наши дома, и я уверен, что союз между нашими семьями, который чрез несколько дней получит торжественное освящение, обновит их и сделает еще более тесными. Я прошу ваше величество быть уверенным, что великая княжна, моя будущая невестка, будет принята с искренней сердечностью не только мною и моей семьей, но также и ее новым отечеством. Уже благодаря своему географическому положению Швеция находится в близких сношениях с великой подвластной скипетру вашего величества нацией, и я горячо надеюсь, что соглашение, недавно заключенное между державами Балтийского моря, будет содействовать еще большему укреплению дружеских отношений между обеими нациями. Это соглашение, которое я приветствовал с живейшим удовлетворением, положит начало, я надеюсь, новой эре мира и взаимного доверия между нашими странами. Сердечно вожделея об осуществлении этих пожеланий, я позволяю себе, Государь, пить за здоровье его величества Государя императора Всероссийского, их величеств Государынь императриц, императорской семьи и за процветание великого и могущественного русского народа".
   20 апреля состоялась свадьба великой княжны Марии Павловны с шведским принцем Вильгельмом. Получив приглашение и будучи также назначен дежурным при Государе в этот день, я накануне выехал из Москвы и, переодевшись в вагоне, поехал прямо в Царское Село в Александровский дворец, где заступил на дежурство при Государе.
   В 9 часов утра 5 пушечных выстрелов в Кронштадте и в Царском Селе известили население о предстоящем бракосочетании. В 2 часа дня начался съезд приглашенных в Большой Царскосельский дворец, где главный подъезд и вся лестница превращены были как бы в сад массой тропических растений и цветов.
   В церкви собрались высшие чины, председатели Государственного Совета Акимов и Государственной Думы Хомяков. В зале перед церковью стоял почетный караул от дворцовых гренадер в их красивых мундирах с красной грудью, с золотыми портупеями, в медвежьих шапках. Вышитое золотом красивое знамя роты эффектно выделялось. Наверху в залах выставлены были караулы Конной гвардии в парадных белых мундирах с красными супервестами, в лосинах и ботфортах, и гусары его величества в красных доломанах с белыми ментиками и в бобровых шапках. В Арабесковом зале придворные дамы, фрейлины в русских придворных костюмах и кокошниках. В Серебряной столовой, стены коей были украшены серебряными орнаментами, -- военные чины и т. д. В трапезной церкви устроено было квадратное возвышение, покрытое малиновым бархатным ковром, справа были места для их величеств.
   Все высочайшие особы собрались во внутренних бывших покоях императрицы Марии Александровны. Там в уборной -- Лионской комнате -- приготовлен был туалет с золотыми приборами для невесты. Туалет этот был исторической ценности -- перед этим туалетом в свое время одевалась к венцу императрица Анна Иоанновна, и с тех пор перед ним одевались всегда к венцу все русский великие княжны. По сторонам туалета, на двух круглых столах, на розовом атласном плато лежали с одной стороны маленькая корона и диадема из крупных бриллиантов, с другой -- драгоценное бриллиантовое ожерелье, браслеты, серьги. Тут же, на кресле -- бархатная, подложенная горностаем малиновая мантия с длинным шлейфом. Отдельно на столе стояла художественная икона и блюдо с хлебом-солью для благословения.
   В эту комнату в назначенное для одевания невесты время вошли придворные дамы, среди которых была и моя сестра, и по окончании обряда одевания вернулись в портретный зал, а обер-церемониймейстер граф Гендриков об окончании обряда одевания известил жениха. Государь император с императрицей благословил невесту, после чего шествие двинулось в церковь при салюте из орудий 21 выстрелом. Впереди шли гоф-фурьеры1, камер-фурьеры2, затем придворные чины. За ними, с высоким жезлом, гофмаршал граф Бенкендорф, а затем обер-гофмаршал князь Долгоруков с жезлом, украшенным орлом, предшествовал их величествам.
   Государыня императрица Мария Федоровна шла с королем шведским, затем Государь с королевой Ольгой Константиновной, имея позади себя министра двора барона Фредерикса, дворцового коменданта Дедюлина и дежурство -- генерал-адъютанта Дубасова, Свиты генерала князя Юсупова и меня как дежурного флигель-адъютанта. Шел и камер-паж Государя -- фельдфебель Пажеского корпуса. Государыня императрица Александра Федоровна шла с великим герцогом Гессенским, за императрицей -- великие княжны Ольга, Татьяна и Мария Николаевны. Наследный принц румынский Фердинанд шел с великой герцогиней Гессенской. Королевич Николай греческий с принцессой румынской. После них -- жених с невестой, длинный шлейф которой несли четыре камергера и поддерживал граф Менгден -- заведовавший двором великой княгини Елизаветы Федоровны. Королевич Андрей греческий шел с великой княгиней Еленой Владимировной; королевич Христофор греческий с королевной Алисой; принц Карл шведский с принцессой Ингеборг шведской; великий князь Михаил Александрович с великой княжной Марией Павловной и т. д.
   За высочайшими особами шли придворные дамы, фрейлины, сенаторы, почетные опекуны и т. д. После встречи духовенством в храме началось венчание. Два придворных протоиерея на золотом блюде подали обручальные кольца, подошли шафера -- великий князь Михаил Александрович, великие князья Борис и Андрей Владимировичи, великий князь Дмитрий Павлович, королевич Христофор, великий князь Сергей Михайлович и князья Иоанн и Гавриил Константиновичи.
   После венчания молодые приносили благодарность их величествам, после чего было отслужено молебствие, по окончании которого при пении "Тебе, Бога, хвалим" произведен был салют в 101 выстрел. Обратный выход из церкви был в том же порядке, но первыми шли высоконовобрачные.
   Шествие шло через Большой зал по искусственному коридору, образованному шелковыми белыми ширмами на золоченых колонках, дабы скрыть уже накрытые для обеда столы, по шелку вились гирлянды из нежной тончайшей зелени. Вдоль всего прохода стояли шагах в 10 друг от друга егеря и служители царской охоты в своих парадных красных и темно-зеленых с золотом и красных мундирах.
   Шествие вышло в аванзал, где было уже все приготовлено для лютеранского венчания. Стена против окон утопала в тропической зелени, и на темном ее фоне красиво выделялись сплошные группы лилий и сирени, а посреди -- распятие над устроенным лютеранским алтарем, покрытым малиновым бархатом.
   Епископ г. Лунда Биллинг совершил лютеранское венчание, произнесши проповедь. Во время богослужения профессор Главач на гармониуме артистически аккомпанировал капелле, исполнявшей по-шведски 135-й псалом и хорал, после чего одним хором a capella {Хоровое пение без инструментального сопровождения.} исполнен был гимн Бетховена "Пробуждение природы".
   Вечером в 7 часов состоялся парадный обед на 300 приборов. Царский стол стоял покоем, и к нему тянулись радиусами длинные столы с приглашенными. Все столы утопали в зелени и цветах. Ha всех приборах лежало меню в виде раскрывающейся карты, обе стороны которой расписаны были изображениями из классической мифологии, а внутри на одной стороне в красках изображен был Кремль и отпечатана программа музыки, а на другой -- парадный въезд невесты в золоченой карете и меню обеда. На царском столе, на скатерти, было устроено плато из живых цветов, изображавшее шведский флаг. Во главе царского стола, между Государем и императрицей Марией Федоровной, сидели высоконовобрачные.
   В 10 часов вечера в том же дворце состоялся высочайший вечерний выход (куртаг). Придворные арапы в своих живописных одеждах, белых чалмах, красных, расшитых золотом куртках, с дорогими шалями чрез плечо отворили двери зала, и в него из бывших покоев императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I, последовал высочайший выход. Два церемониймейстера, обер-церемониймейстер и обер-гофмаршал князь Долгорукий предшествовали их величествам. Под звуки полонеза из оперы "Жизнь за царя" их величества и некоторые особы императорского дома сделали несколько туров. Первый тур императрица Мария Федоровна шла со шведским королем, Государь -- с греческой королевой, императрица Александра Федоровна -- с великим герцогом Гессенским, наследный принц румынский -- с великой герцогиней Гессенской и новобрачные. Второй тур -- Государь с новобрачной, императрица Мария Федоровна с новобрачным, королева греческая с наследным принцем румынским и т.д.
   После полонеза подан был чай и кофе, во время которого придворным оркестром были исполнены сочинения Лядова и Глазунова. С куртага императрица Александра Федоровна с королем шведским в сопровождении почетного эскорта Конвоя отбыли в Александровский дворец для встречи и приема новобрачных. Вслед за императрицей выехали новобрачные в парадной карете, были приняты императрицей и затем по царской ветке отбыли в Петербург во дворец великой княгини Елизаветы Федоровны, которая их там встретила и где им отведено было помещение. 22 апреля в Зимнем дворце высоконовобрачные принимали поздравления от дипломатического корпуса, министров и высших чинов гражданского управления, военных, придворных дам, дам высшего общества, Государевой Свиты, представителей городских и сословных учреждений и др.
  
   20 апреля в Москве обер-пастор евангелической лютеранской церкви св. Апостолов Петра и Павла Г. Г. фон Дикгоф, известный в Москве своей благотворительностью, праздновал свой 50-летний юбилей священнослужения. После богослужения в церкви Петра и Павла в зале Петро-Павловского общества состоялось торжественное заседание в честь всеми уважаемого юбиляра. Дикгофу было тогда 75 лет от роду, он родился в России и окончил курс по богословскому факультету в Юрьеве.
  
   24 апреля Московский окружной суд, рассмотрев дело об оскорблении меня как должностного лица В. М. Пуришкевичем, приговорил его к 25 руб. штрафа. Дело было в следующем. 24 марта 1907 г. В. М. Пуришкевич в качестве товарища председателя Главного совета "Союза русского народа" обратился ко мне с запросом, почему член "Союза русского народа" Скорняков не утвержден мной в должности члена Коломенского уездного училищного совета. На это я ответил, что утверждение в указанной должности, согласно высочайше утвержденного 7 февраля 1894 г. мнения Государственного Совета, принадлежит исключительно власти губернатора, и единственно только Сенат может требовать от губернатора, в случае принесения жалобы, разъяснения. Ввиду этого я, не признавая за Советом "Союза русского народа" права требовать от меня разъяснений, оставляю обращение Совета без исполнения. Это мое отношение возвращено было Пуришкевичем обратно со штемпелем члена Совета "Союза русского народа", причем мое отношение было перечеркнуто крестообразно синим карандашом, каковым была сделана и приписка: "А если б я сделал запрос в Думе?" и далее: "А я за неприличный тон бумаги возвращаю ее обратно гу-ру. В. Пуришкевич". Возвращено было мне это отношение при препроводительном письме, представлявшем клочок бумаги в 1/8 листа: "По распоряжению г. товарища председателя Главного совета при сем возвращается Вашему превосходительству письмо ваше от 16 апреля". Я и привлек Пуришкевича по 2 части 286 статьи Уложения о наказаниях (оскорбление должностного лица неприличными словами).
  
   24 апреля в Государственной Думе в Петербурге во время прений о расходах по эксплуатации железных дорог произнесено было много речей, отметивших крайне неудовлетворительное состояние железнодорожного дела, и после обмена мнений поднят был вопрос об образовании специальной комиссии для обследования этого дела и выработки мер для его улучшения. Выступивший по сему поводу министр финансов Коковцов, не возражая против учреждения комиссии, находил, однако, нежелательным учреждение ее в законодательном порядке, настаивая на учреждении ее в порядке управления. На это возражал член Думы Милюков, в свою очередь настаивая на "парламентской комиссии", так как только тогда, по его словам, комиссия сможет получить то право и полномочия, какими Дума захочет ее снабдить.
   Министр финансов, возражая Милюкову, заявил, что бюджетная комиссия имела в виду так называемую анкету исследования, что о "парламентской" анкете он не говорил, так как "у нас, слава Богу, парламента еще нет", -- произнес он вдруг совсем неожиданно. Послышались рукоплескания правых и крики "браво", но общее шиканье и шум слева заглушили их. У Коковцова на лице скользнула тень растерянности, но он овладел собой и докончил свою речь. Слова его, неосторожно сказанные, подняли целую бурную полемику: Милюков заявил, что слово "парламентское" он употребил без всякой двусмысленности, так как Дума, по его мнению, есть один из видов парламента, и прибавил: "Тот, который говорит; что у нас, слава Богу, нет парламента, должен сказать, что у нас, слава Богу, нет и конституции, но что он этого не думает и говорит "слава Богу, у нас есть конституция".
   Целый последующий день, 25 апреля, Дума продолжала обсуждение слов Коковцова, пока Председатель Думы не остановил прений, отвлекших Думу от рассматривавшегося вопроса. Но остановив прения, Хомяков несколько неуважительно выразился о словах Коковцова. Последний счел себя оскорбленным, а Столыпин нашел, что словами Хомякова задет весь Кабинет, и потребовал от него взять слова назад, иначе он подаст в отставку. Хомяков извинился перед Думой, что не дал ораторам касаться слов Коковцова по существу, а перед Кабинетом -- что не имел права квалифицировать слова Коковцова. Этим инцидент был исчерпан, все были удовлетворены.
  
   В конце апреля, к моему большому удовлетворению, крестьяне села Павшина после продолжительной моей переписки с министерством и личных переговоров получили, наконец, дополнительное вознаграждение в размере 50 000 руб. за отчужденную у них землю под Московско-Виндавскую ж. д. Дело это началось еще несколько лет тому назад. Близ села Павшина, ввиду устройства запасных путей на станции Павшино Московско-Виндавской ж. д., понадобилось отчуждение для сей цели нескольких десятин земли, большей частью крестьянской, и среди них только несколько десятков квадратных саженей церковной земли. Согласно закона, оценка таковой земли производилась распоряжением губернского правления, особой оценочной комиссией, затем составлялся журнал, который представлялся на мое утверждение, а затем все дело шло по инстанциям в Государственный Совет, в Особое присутствие по делам о принудительном отчуждении недвижимых имуществ и вознаграждений их владельцев. По сношении с министром финансов и рассмотрении дела в этом присутствии составлялся всеподданнейший доклад, который и представлялся на высочайшее утверждение, после чего никаких изменений допускаемо быть не могло. В Государственном Совете редко соглашались с оценочной комиссией губернского правления, так как министр финансов, соблюдая интересы казны, всегда старался сократить испрашиваемый кредит. Не помню сейчас точно цифры оценки и количества квадратных саженей, подлежавших отчуждению по делу Павшина, но когда в губернское правление в 1907 г. пришло высочайше утвержденное мнение Государственного Совета и было доложено мне, то я был совершенно озадачен: Государственный Совет сократил представленную мной для крестьянской земли оценку наполовину, что же касается церковной, то оставил оценку губернского правления, между тем, вся земля была в одном куске и представляла собой совершенно однородную и по качеству, и по стоимости.
   Выходила страшная несправедливость. Мне было совестно объявить такое решение крестьянам, и потому я решил не объявлять им, пока я этого вопроса не выясню и не добьюсь справедливого решения. Но крестьяне узнали об этом стороной и явились ко мне с заявлением о случившейся несправедливости и об отказе своем брать назначенную сумму. Я их успокоил, сказав, что я сам обратил внимание на происшедшую несправедливость, что, очевидно, это недоразумение и что я постараюсь дело уладить, что же касается отказа их в получении назначенной им суммы, то этого я допустить не могу, это было бы противодействием исполнению закона, так как мнение Государственного Совета утверждено Государем. Они согласились взять причитающиеся им деньги, а я решил все сделать, лишь бы добиться справедливости. Так как мотивов в присланной мне из Государственного Совета бумаге не было, то я первым делом попросил прислать мне мотивированное заключение, но Государственный Совет отказал мне в этом, пришлось тогда частным образом достать журнал, где изложены были мотивы. Оказалось, что ввиду того, что церковной земли было ничтожное количество квадратных саженей, а крестьянской много, Государственный Совет решил, что сокращать оценку церковной не стоит, а сократить оценку только крестьянской.
   Узнав эти мотивы, не выдерживавшие критики, я почувствовал почву под ногами и поехал хлопотать в Петербург. Но там я не встретил поддержки ни в Министерстве внутренних дел, ни в Министерстве финансов. Со мной согласились, что вышло неудобно, но заявили категорически, что изменять высочайшее повеление нельзя, пересматривать высочайше утвержденный вопрос также. Что же мне было делать? Предупредив министерства, я решился на последнее средство -- рассказать все Государю.
   Воспользовавшись одним из своих дежурств при Государе, я рассказал этот случай, ничего не скрывая, объяснив, как такие случаи подрывают веру в народе в царя. Государь отлично понял произошедшую несправедливость, и еще прикрытую его именем, и сказал мне, что он это исправит, чтоб я составил памятную записку с подробным изложением этого дела и принес бы ее ему. Так как все материалы были со мной, то мне нетрудно было составить такую записку. Ее мне любезно переписали в Военно-походной канцелярии, и я представил ее Государю. Записка эта была послана Столыпину при надписи Государя восстановить справедливость, выдав дополнительное вознаграждение в размере 50 000 руб., что примерно составляло сумму разницы оценки.
   Казалось бы, вопрос исчерпан, но моя памятная записка с резолюцией Государя стала переходить из одного министерства в другое, она побывала и в Министерстве путей сообщения, и даже в Министерстве земледелия -- никто не знал, откуда же и из какого кредита взять деньги, один министр сваливал на другого. Я все время ездил вслед моей записке от одного министра к другому, пока, наконец, министр внутренних дел, Столыпин взял на себя это дело и по соглашению с министром финансов всеподданнейшим докладом испросил у Государя выдачу крестьянам села Павшина 50 000 руб. из десятимиллионного фонда на непредвиденные расходы.
   29 апреля депутация крестьян, получив деньги, явилась ко мне с приговором общества и поднесла мне икону Скоропослушницы Пресвятой Богородицы, прося повергнуть к стопам Государя их благодарность.
   К 6 мая, ко дню рождения Государя, я ездил в Царское Село для принесения поздравлений Государю императору. В этот день был высочайший выход и парадный завтрак в присутствии инфанта испанского короля, приехавшего приветствовать Государя от имени испанского короля. Мне удалось в этот день поблагодарить Государя за его милость к крестьянам села Павшина.
  
   10 марта в Уголовном кассационном департаменте Правительствующего Сената рассматривалось дело по кассационным жалобам 144 лиц из 155 бывших членов Государственной Думы первого созыва, осужденных за участие в распространении Выборгского воззвания. Обер-прокурор П. А. Кемпе дал по сему делу заключение, что Судебная палата, по его мнению, правильно применила 3 пункт 1 части 129 статьи Уголовного уложения к преступным действиям 155 подсудимых, бывших первыми народными представителями, которые такими своими преступными действиями закончили свои депутатские обязанности.
   Прикрываясь воображаемой ненаказуемостью их на финляндской территории, они своим воззванием, по мнению Кемпе, толкали народ на преступление, а Родину на разорение, и потому, ввиду отсутствия каких-либо поводов к отмене приговора, указанных во 2 пункте 912 статьи Устава уголовного судопроизводства, он полагал бы кассационную жалобу всех подсудимых оставить без последствий. Сенат с этим заключением согласился, и приговор вступил в законную силу. Приведен он был в исполнение 13 мая.
   Все осужденные получили в этот день повестки явиться в свои участки, откуда они были препровождены в губернскую (Таганскую) тюрьму. Только к одному из выборжцев -- к князю П. Д. Урусову, вероятно, как к бывшему товарищу министра, пристав явился сам на квартиру и отвез его непосредственно в тюрьму. Привезены были Г. Ф. Шершеневич, князь Петр Долгоруков, В. Е. Якушкин, М. Д. Лебедев, М. Г. Комиссаров, Ф. Ф. Кокошкин, А. Р. Ледницкий и В. С. Нечаев. У тюремных ворот толпа поклонниц подносила им цветы и выражала знаки сочувствия. Затем привезли Савельева и Садырина, последним был С. А. Муромцев, ему толпа устроила овацию и поднесла букет.
   Режим для выборжцев ничем не отличался от режима для вообще заключенных в одиночных камерах, им было дано только разрешение оставаться в своем платье. Свидания давались с самыми близкими, два раза в неделю (сестра, брат, отец, мать, сын, дочь). Прогулки два раза в день. Передачи -- чай и сахар, так как остальные продукты и хлеб продавались в тюремной лавочке. Желая избежать каких-либо инцидентов, я отдал распоряжение по тюремной инспекции, чтобы тюремное начальство относительно выборжцев строго придерживалось закона и утвержденных правил для содержания заключенных той категории, к которой принадлежали бывшие депутаты, но при этом чтобы корректность и тактичность с их стороны сугубо соблюдалась.
   Из родственников заключенных за все время пребывания в тюрьме ко мне обращались только жена С. А. Муромцева и двоюродная сестра князя П. Д. Долгорукова Е. П. Васильчикова, другие никто не обращались ни с какими заявлениями. Жена Муромцева приехала ко мне на другой или на третий день его заключения и обратилась ко мне с несуразной просьбой -- я убежден, что ее муж был бы очень недоволен, если б узнал об ее бестактном вмешательстве. Она просила меня разрешить передать мужу, насколько я помню, халат, что я и разрешил, а затем еще и склянку духов и одеколона, так как, как она выразилась, "Сергей Андреевич очень любит по утрам, когда встает, вытереть себе усы". На это я заявил, что разрешить этого не могу, так как и духи, и одеколон принадлежат к разряду спиртных препаратов. Затем я получил от нее еще одно письмо после инцидента со Стаховичем, о котором я сейчас буду говорить, в этом письме она просила не лишать мужа свидания.
   В конце июня произошел неприятный инцидент. В газете "Речь" появилась статья А. А. Стаховича, который описывал свое посещение Таганской тюрьмы, как он свободно проник с родственниками заключенных к князю П. Д. Долгорукову, как разговаривал с ним, как затем подходил и к другим. Заметка эта мне была препровождена, насколько я помню, министром юстиции. Прочитав ее, я произвел расследование. Оказалось, что Стахович проник в комнату посетителя, пользуясь доверчивостью тюремного начальства, полагавшего, что Стахович -- ближайший родственник Долгорукова и имеет на это право.
   Объявив начальнику тюрьмы выговор, подвергнув дежурного помощника аресту на гауптвахте, переведя дежурного надзирателя на низший оклад жалованья, я приказал князя Долгорукова лишить свидания на месяц, а остальных заключенных, о которых Стахович упоминал в своей статье и среди коих был Муромцев, лишить свидания на одну неделю. Последнее я на другой же день моего распоряжения отменил, так как оказалось, что Стахович разговаривал только с Долгоруковым, а к остальным даже не подходил, написал же это в статье только из бахвальства. Князь Долгоруков мне написал после этого заявление, прося ему объяснить его вину, я приказал ему сообщить, что он, зная существующие правила свиданий, должен был отказаться от незаконного свидания со Стаховичем, введшего в обман тюремный надзор.
   17 июля тюремный инспектор доложил мне просьбу князя Долгорукова на свидание с его управляющим Белкиным по неотложным делам, каковую просьбу я разрешил, a 18 июля я получил письмо от двоюродной сестры князя Долгорукова Е. П. Васильчиковой, бывшей свитной фрейлины императрицы Александры Федоровны; в этом письме она, описывая ужасное положение, в котором находилась жена Долгорукова с больным, внушавшим серьезные опасения за жизнь сыном, просила моего совета -- нельзя ли испросить высочайшей милости разрешить на несколько дней выпустить отца к больному сыну с тем, чтоб потом он эти дни досидел бы, что если это возможно, она будет просить Государыню. Так как я в таких случаях никогда не отказывал даже и каторжанам, то решил разрешить и Долгорукову -- на это высочайшее повеление испрашивать не надо было, я только запросил министра юстиции о неимении препятствий и запросил только ввиду того, что это был выборжец, заключенный, бывший слишком на виду. Чрез несколько дней Долгоруков был отпущен на несколько дней, каковые дни он отбыл по окончании срока, сын его поправился.
   10 августа все выборжцы были освобождены, оставались только те, коим срок еще не вышел.
   После переворота в феврале 1917 г., во времена Керенского, камера, в которой содержался Муромцев, была выделена, отремонтирована, и в память пребывания в ней С. А. Муромцева повешен был его портрет, украшенный серебряным венком на средства тюремного надзора. Впоследствии, уже в 1921 г., в то время, когда я содержался в Таганской тюрьме, венок этот был украден, что произвело большой переполох. Виновный так и не был обнаружен, венок же через некоторое время был найден и сохранялся после этого у начальника тюрьмы в кабинете.
  
   14 мая я давал обед в честь великого князя Дмитрия Павловича вследствие оставления им Москвы. Он уезжал на службу в Петербург. Благодаря тому, что в это время известный оркестр родного мне Лейб-гвардии Преображенского полка давал концерты в Москве на международной автомобильной выставке, я мог пригласить его играть во время обеда. Это придало большое оживление, и после обеда присутствовавшие долго слушали прекрасную игру струнного оркестра, среди которых было много солистов.
  
   3 мая в Москве открылась первая международная выставка автомобилей, велосипедов и спорта под покровительством великого князя Михаила Александровича, устроенная в городском Манеже Российским автомобильным обществом. В выставке приняли участие Франция, Германия, Австрия и Италия. Выставка была очень красиво устроена и представляла большой интерес, убранство отличалось богатством и вкусом. Было выставлено очень много красивых машин и несколько автобусов. Играли два оркестра музыки, салонный и военный струнный Лейб-гвардии Преображенского полка. Открытие было обставлено с большой торжественностью. После молебствия и осмотра автомобильным клубом предложен был завтрак.
   Выставка эта продолжалась до 2о мая, в течение какового времени были устроены пробеги грузовиков различных систем от Москвы до Подсолнечной и обратно (120 км) и автомобилей Петербург-- Москва. Пробеги эти были под покровительством великого князя Сергея Михайловича. Испытания грузовиков состоялись 11 мая с 8 часов утра до 4 дня, а пробег автомобилей -- 19 числа. Это был первый пробег автомобилей на такое большое расстояние. Я заранее ознакомил с целью пробега население г. Клина и прилегающих деревень и сел, обратившись с особым объявлением, в коем предостерегал от могущих быть несчастных случаев и озорства деревенской молодежи. К счастью, пробег в пределах Московской губернии прошел без всяких инцидентов.
   Старт был близ Петербурга, на Московском шоссе, финиш -- на 13-й версте, не доезжая Москвы, близ деревни Никольской, расстояние -- 644 версты. 19 числа уже с 6 часов утра начался съезд приглашенных и публики к месту финиша, прибыли королевич греческий Андрей с королевной Алисой. В 8 часов утра выяснилось, что расчеты гонщиков не оправдались и автомобили опаздывают. Контрольные пункты были устроены в Чудове, Новгороде, Крестцах, Вышнем Волочке, Твери и Клину. В этих пунктах автомобили останавливались на некоторое время для осмотра машин. С этих контрольных пунктов все время по телефону поступали сведения о ходе машин. Из Вышнего Волочка первой шла машина Бенца, затем Дитриха, Даррака; из Твери первым Даррак, затем Бенц. Но близ финиша у Даррака испортился зажигатель и он отстал. Бенц прошел 644 версты в 11 часов 47 минут и получил первый приз. В Москву прибыло 10 машин, остальные 17 не дошли.
  
   21 мая ушел князь Васильчиков, и министром земледелия назначен был А. В. Кривошеин. Это назначение всеми искренно приветствовалось, он очень хорошо был знаком с ведомством, в котором пробыл товарищем главноуправляющего в 1905 --1906 гг. до назначения своего управляющим Дворянским и Крестьянским земельными банками. Он много работал по землеустройству и по переселенческому делу, был энергичен, отзывчив, с ним было очень приятно иметь дело.
   22 мая состоялась закладка храма во имя Покрова Пресвятой Богородицы при приюте для раненых воинов на Большой Ордынке в присутствии великой княгини Елизаветы Федоровны, принцессы Баттенбергской, королевны Алисы греческой, лиц Свиты и властей.
   26 мая в Государственной Думе во время обсуждения законопроекта об отпуске Комитету попечения русской иконописи пособия в размере 35 000 руб. произошел крупный инцидент. После речи епископа Евлогия, говорившего в защиту законопроекта, на трибуну вошел Чхеидзе, кавказский социал-демократ, и заявил, что когда говорил преосвященный Евлогий, ему казалось, что он предложил, чтоб богатейшие лавры и монастыри взяли этот расход на себя, но, к сожалению, его надежды не оправдались; затем прибавил, что в России икон вообще очень много и по верованию православных христиан иконы обладают животворной силой, поэтому ему бы казалось, что раз эта сила существует, то искусство должно быть поддерживаемо этой силой, а раз этого нет, то дело он считает безнадежным.
   Едва зарвавшийся социал-демократ произнес эти слова, оскорблявшие чувства верующих, в зале поднялся невероятный шум: "Долой, вон, уберите его, -- кричали правые, -- это богохульство, он оскорбляет Думу, верующих..." -- "Здесь не кабак, -- кричал Пуришкевич, -- уберите его вон". Правые вскочили с мест, один депутат пытался стащить Чхеидзе с трибуны. Председательствовавший князь Волконский, по-видимому не слыхавший слов Чхеидзе, совершенно растерялся и не знал, что предпринять. "Что вы думаете? Чего ждете? Уберите мерзавца, кавказскую балду, богохульника!" Наконец, принесли стенограмму. Волконский прочел слова Чхеидзе и дал ему слово как обвиняемому. Чхеидзе повторил свои слова и сказал, что если кто-нибудь ему докажет, что православные христиане не должны так смотреть, то он извинится. Опять поднялся шум. "Пошел вон, негодяй!" и т. д. Сделан был перерыв. После перерыва князь Волконский предложил исключить Чхеидзе на 15 заседаний. Большинством Думы против кадетов, социал-демократов, трудовиков и других левых партий Чхеидзе был исключен на 15 заседаний. После этого все социал-демократы демонстративно покинули зал заседания.
   27 мая древний Лужнецкий монастырь близ г. Можайска праздновал 500-летие со дня его основания. Я ездил на это редкое торжество. Лужнецкая обитель основана была преподобным Ферапонтом Белозерским по желанию и усердию удельного князя Можайского, Андрея Дмитриевича, сына Дмитрия Донского. В обители было четыре храма, из коих один возведен был в 1408 г. На кладбище встречались могилы XVI в. При обители имелась церковно-приходская школа, богатая ризница и редкая по ценности и древности библиотека. Монастырь страдал от моровой язвы, пожаров, разорялся поляками, а в 1812 г. французы обратили его в крепость. В Введенской церкви французы молотили рожь, в другой устроили столярную мастерскую, уходя же, подожгли монастырь, но возвратившаяся братия спасла его.
   28 мая получено было известие о гнусном убийстве экзарха Грузии Никона в Тифлисе. Он был убит двумя туземцами, одетыми в священнические рясы; убийцы скрылись. Высокопреосвященный Никон был назначен экзархом в 1906 г. и как русский архиепископ был встречен грузинским духовенством, а частью и грузинским обществом, весьма недружелюбно. Грузинское духовенство с первых же дней его бойкотировало и при въезде его в Тифлис не вышло даже его встретить. Невзирая на все это, а также и на получаемые угрозы, покойно, стойко работал [он] над упорядочением церковного дела на Кавказе и на поступки грузинского духовенства смотрел с снисхождением, считая, что оно идет не самостоятельно, а на буксире террора. Он всегда всех принимал с любовью и лаской, держа высоко знамя православной церкви. Благодаря этому духовенство грузинское постепенно стало с ним сближаться, стыдясь своих поступков, но все же нашлись фанатики, покончившие с ним. 6 июня его тело провозили чрез Москву, в особом вагоне церкви Закавказской ж. д., для погребения в г. Владимире. Я присутствовал на панихиде, отслуженной во время стоянки поезда на Курском вокзале.
  
   5 июня открылся съезд земских начальников при участии предводителей дворянства, управлявшего казенной палатой С. И. Урсати, начальника отделения палаты Давыдова, непременных членов губернского присутствия и землеустроительных комиссий. Цель созыва съезда -- установление однообразного толкования закона 9 ноября о выходе из общины3. Подобный съезд земских начальников созывался впервые -- мне хотелось ближе ознакомиться с деятельностью земских начальников и объединить их в работе, особенно в таком серьезном вопросе, как выход из общины. Открытие состоялось в моем доме и под моим председательством, после краткого молебствия, отслуженного в домовой церкви губернаторского дома.
   После молебствия, когда все заняли свои места, я обратился к собравшимся с следующей речью:
   "Я просил вас собраться, господа, для совместного обсуждения вопросов, связанных с применением на местах высочайшего указа 9 ноября 1906 г. о выходе из общины. Вам известно, какое огромное значение правительство придает этому законодательному акту, и поэтому я прошу вас всеми силами содействовать правильному проведению его в жизнь.
   Приглашая вас к правильному проведению в жизнь закона 9 ноября, я имею в виду очень распространенное мнение о том, что закон этот направлен к уничтожению сельской общины. Я хочу предупредить вас, чтобы вы, применяя этот закон, не держались такого взгляда. На самом тексте именного высочайшего указа 9 ноября вы читаете, что "действительное осуществление признанного законом за крестьянами права свободного выхода из общины встретит практические затруднения в невозможности определить размер и произвести выдел участков, причитающихся выходящим из общины домохозяевам", и "только в устранение имеющихся в действующих узаконениях препятствий к действительному осуществлению крестьянам упомянутых их прав" поставлены были правила о выходе из общины.
   Таким образом, выход из общины остается совершенно свободным, и всякие попытки к искусственному разложению общины там, где она еще вполне жизненна, не только не соответствуют взглядам правительства, но совершенно противоречат основной идее закона 9 ноября. Если вы замечаете стремления правительства к усиленному распространению в населении сведений о законе 9 ноября, то стремления эти вызваны желанием не разрушить общину, а прийти на помощь к тем крестьянам, которые сами тяготятся условиями общинного землевладения и не знают о своем праве выхода из общины. Только в этих целях пропаганда закона 9 ноября является желательной, и разумное разъяснение земскими начальниками крестьянскому населению их прав относительно землевладения и землепользования принесет огромную пользу.
   Как сказал Председатель Совета Министров при открытии съезда непременных членов, задача правительства сводится к тому, чтобы без коренной ломки на местах предоставить каждому крестьянину самостоятельно устроить свое хозяйство, а земский начальник, достигнув того, что каждый из крестьян его участка будет знать о том, что он должен сделать для этой цели, и выполнив по отношению к заявившему о таком своем желании крестьянину возложенные на него законом обязанности, может с спокойной совестью сказать, что он исполнил свою задачу.
   Каждому из вас, господа, уже приходилось применять закон о выходе из общины, и, вероятно, у многих из вас на практике встречались всевозможные сомнения и недоумения. Я прошу вас сообщить их нам, и мы общими силами постараемся дать им правильное разрешение. В этом отношении большую пользу принесут нам труды съезда непременных членов губернских присутствий, бывшего в С.-Петербурге в конце октября прошлого года, с которыми, вероятно, вы успели уже познакомиться.
   При этом я должен только предупредить вас, что возбуждаемые вами вопросы могут вытекать только из действительного применения закона на практике, суждения же общего характера и принципиальных вопросов о неудобствах закона я допустить не могу. Помимо отдельных вопросов, выдвинутых практикой, нам предстоит заняться выработкой форм: 1) заявлений о выходе из общины; 2) приговоров сходов и постановлений земских начальников об укреплении земли и 3) установлением сроков для предоставления земскими начальниками в уездные съезды жалоб на их постановления об укреплении и об отказе в укреплении.
   Кроме вопросов, связанных с применением закона 9 ноября, я хотел бы воспользоваться настоящим съездом, чтобы обсудить некоторые меры к более успешному взысканию окладных сборов с крестьянских надельных земель Московской губернии. С отменой выкупных платежей окладные сборы с крестьянских надельных земель очень понижены, и, казалось бы, поступление их должно идти безнедоимочно, между тем как за прошлый год, так и за первые месяцы этого года сборы поступают неудовлетворительно. Такое явление не может быть объяснено иначе как упорством неплательщиков и недостаточными мерами понуждения к уплате сборов. Вот на это я и обращаю серьезное внимание земских начальников. Отдельным лицам, находящимся в исключительно дурных материальных условиях, предоставляются и будут предоставляться широкие податные льготы, остальное же население должно исправно нести свои податные обязанности. В этом отношении я требую самой энергичной деятельности земских начальников как по надзору за должностными лицами крестьянского общественного управления, так и по выполнению возложенных на земских начальников лично обязанностей по взысканию недоборов. Я прошу земских начальников обменяться взглядами по поводу применяемых ими принудительных мер взыскания недоборов и по приезде на места безотлагательно проявить самую напряженную податную деятельность.
   В заключение, выражая надежду на плодотворную работу настоящего съезда, я от души желаю, чтобы вы, господа, ознакомившись между собой и установив определенные и единообразные взгляды на общее всем нам дело, вынесли бы из этого съезда впечатления, которые воодушевили бы вас в дальнейшей вашей работе. Объявляю общий съезд земских начальников Московской губернии открытым".
   Открыв таким образом заседание и приступив к занятиям, я первым делом попросил каждого из земских начальников доложить съезду положение дел с выходом из общины в каждом их участке отдельно, указав и на причины, вследствие коих у них остались неразрешенные ими дела. Затем я предложил им избрать из своей среды две комиссии: редакционную -- для выработки подлежащих обсуждению съезда форм, и юридическую -- для предварительного разрешения представленных членами съезда вопросов. Комиссии эти были избраны -- первая под председательством земского начальника Рузского уезда Васильева, и вторая -- земского начальника Московского уезда Мяснова. Я просил их окончить свои работы в течение вечера и представить на другой день на обсуждение общего собрания съезда.
   Так как помещение в моем доме оказалось весьма тесным, то я обратился к губернскому предводителю дворянства А. Д. Самарину с просьбой не отказать в разрешении перенести занятия съезда в зал Дворянского собрания. Самарин любезно пошел навстречу моей просьбе. [...]
   Занятия съезда продолжались по 6 июня включительно. Съезд принял ряд резолюций по вопросам применения закона 9 ноября на практике. Земские начальники проявили большой интерес к делу, что доставило мне большое удовлетворение, поэтому я решил для пользы дела и в будущем периодически созывать подобные съезды для объединения деятельности земских начальников, более близкого с ними знакомства и разработки вопросов, касавшихся их практической деятельности.
  
   В первой половине июня месяца в Государственной Думе происходили дебаты по поводу сметы Министерства народного просвещения. Это вызвало бесконечные страстные прения по вопросам о постановке школьного образования. Все почти речи были наполнены нападками на ведомство, на министров, как бывших, так и настоящих. При этом ораторы совершенно не стеснялись в своих выражениях и сыпали огульными, неподтвержденными фактами, обвинениями. Среди этих речей на кафедру вошел В. М. Пуришкевич и обратился к Думе с длиннейшей, малоинтересной речью, которая длилась в течение четырех часов, под конец он так утомил и надоел всем, что говорил уже при почти пустом зале, но это его отнюдь не смущало. Его речь не преследовала никакой политической цели, она просто была описательная, никакого отношения к смете Министерства народного просвещения, по существу, не имевшая. Он рассказывал об Ушинском, о Рачинском, прочтя о них целую лекцию, говорил о разных книгах, разбирая их достоинства, говорил о школах в разных государствах, о студенческих корпорациях в Западной Европе, восхваляя германские, куда евреи, по его словам, не допускались, уверяя, что там даже надписи имеются над учреждениями националистического характера: "Вход с евреями и собаками воспрещен". Это последнее вызвало замечание Председателя, что можно пояснить свои мысли, не оскорбляя ничьего чувства, и что он просит его избегать в будущем подобных экскурсов, при которых трудно бывает иногда сохранить порядок. Пуришкевич ответил, что повинуется в твердой уверенности, что "слово не воробей, вылетит -- не поймаешь".
   По окончании всех речей выступил министр народного просвещения Шварц и произнес спокойную, полную здравого смысла речь. Он начал с того, что всходит на кафедру с чувством глубокого изумления, что он слышал горячие речи, целые диссертации, слышал и обвинения против целого ряда бывших министров, и умерших, и ныне здравствующих, и особенно много обвинений против него самого. Но что он изумлен не этими нападками. Ему, как служившему делу воспитания русского юношества в течение 40 лет, пора привыкнуть к радостям и горестям его ремесла, и он слишком долго занимался техникой ораторского искусства для того, чтобы не знать, как мало риторы по профессии интересуются истиной, как много для них играет роль вероятий, весь этот калейдоскоп остроумных замечаний, сопоставлений и т. п., так что в этом отношении ему изумляться было нечего. Но он изумлен той легкостью, с которой русские люди вообще и многие из говоривших ораторов касались обнаженных язв нашей школы, с каким злорадством бередили они раны, с какой злобой и сарказмом они глумились над школой и над ее деятелями, хотя они не могли не посылать своих детей именно в эти школы и вверять их этим педагогам, потому что других школ нет. Он думал: неужели же эти столь почтенные люди не могли взвесить то влияние, которое будут иметь их слова на учащих и учащихся на местах, неужели же не могли они без этого негодования, без этих окриков, спокойно и серьезно обсудить серьезный вопрос о бюджете. Перейдя затем к вопросу о средствах и отвечая на нападки депутата фон Анрепа, обвинявшего Министерство народного просвещения, что оно не нашло денег, Шварц напомнил членам Думы, что Партия народной свободы сулила министерству 40 миллионов рублей, а более благоразумные поставили кредит в 6 миллионов, но и эту ничтожную сумму Дума не нашла в своем кармане, между тем находить деньги -- это обязанность Думы, хотя бы для сего ей пришлось бы прибегнуть и к займу. Далее, коснувшись высших учебных заведений, Шварц заявил, что они не оправдали оказанного им с высоты Престола доверия, и предложил ознакомиться с постановлениями Первого департамента Сената, говоря, что тогда им раскроется картина деятельности некоторых ректоров и проректоров университетов, раскроется, как они расходовали те крохи, кои собирались со студентов.
   Он сказал, что политика правительства не изменилась, что оно должно стоять на страже закона и не может допускать тех "захватов", о которых говорил депутат Милюков. В конце своей речи Шварц назвал себя сторонником всеобщего обучения и изложил всю свою дальнейшую программу. Он заявил, что к высшим знаниям должен быть открыт доступ для всех, но из-за этого он не может быть предоставлен всем. Надо возможно больше школ всяких типов, в коих каждый по мере своих способностей мог бы получить то, что ему суждено. Доступность знаний не должна их обесценивать. Россия -- великая держава, и она нуждается в широко образованных людях. Широкий доступ надо совместить с возможным отбросом. Повышение знаний в среде учащих и учащихся, -- закончил Шварц, -- кладется в основу школьной политики.
  
   16 июня высочайшим приказом полковник Модль назначен был помощником московского градоначальника. Модль происходил из чинов Отдельного корпуса жандармов, принадлежал к хорошему составу офицеров этого корпуса, был безукоризненно честным человеком, человеком долга, справедливым, но был чересчур горяч и вспыльчив, забывая в эти минуты всякое приличие и бывая груб, что, конечно, было не к лицу помощнику градоначальника. На пожарах он был слишком нервно суетлив, и эта нервность отражалась на работе его подчиненных. Он вступил в должность 8 июля, оставался в этой должности до 1915 г., последние годы его характер значительно выровнялся, и он был очень хорошим помощником градоначальника. В бытность мою товарищем министра я его выдвинул на пост керченского градоначальника.
   15 июня состоялось торжественное открытие вновь устроенного на совершенно европейский лад поселка в Новогирееве. Это местечко было недалеко от Москвы по Нижегородской дороге в полутора верстах от Кускова. В течение нескольких лет на месте, где стоял частью сосновый, частью еловый лес, вырос поселок на прекрасно распланированном участке. К моменту открытия выстроено было уже 200 домов и платформа на линии железной дороги в древнерусском стиле. По всем дорогам между дачами были устроены торцовые мостовые, везде была проведена вода, электрическое освещение, на углах улицы стояли сторожа в особой форме, и в довершение всего этого -- конка от вокзала. Добровольная пожарная дружина во главе с брандмейстером Штейном производила прекрасное впечатление. После освящения вокзала я проехал в сопровождении членов общества благоустройства поселка по всем улицам, после чего состоялся завтрак, на котором было произнесено много пожеланий, чтобы примеру Новогиреевского поселка последовали и другие поселки, окружавшие Москву.
   17 июня скончался М. П. Щепкин, известный общественный деятель, много лет состоявший гласным Коломенского уездного земства, Московского губернского земства и Московской городской думы, где одно время занимал должность городского секретаря. Он много работал в газетах и журналах по вопросам городского и земского хозяйства, написав весьма ценную книгу по истории московского городского самоуправления4. В земских сферах он пользовался огромным авторитетом. Отпевали его в церкви Св. Спиридония, погребение состоялось в Донском монастыре. Почтить его достойную память собралась масса народа, все видные земские и городские деятели и представители администрации были налицо.
   20 июня в Государственной Думе разбирался вопрос о сыскных отделениях. Происходили дебаты, выступало много членов Думы, преимущественно левого крыла; очень много говорили, но о сыскных отделениях говорили только товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, члены Думы Замысловский и Пергамент. Остальные выступавшие депутаты занимались совсем другими вопросами, они острили и под шум и выкрики наносили друг другу оскорбления. Кончилось тем, что Марков 2-й потребовал от Пергамента удовлетворения и тот принял вызов.
   Дуэль должна была состояться в ночь на 23 июня в Удельном парке. Дуэль не была тайной, во втором часу ночи масса автомобилей катила по направлению к Удельному парку. Катили автомобили с журналистами, с фотографами, репортерами. Одним словом, были все принадлежности французских парламентских дуэлей, о которых знали заранее все подробности. Когда подъехал на автомобиле Марков 2-й с Пуришкевичем, народу собралось уже много. Затем прибыл и Пергамент со своим секундантом Карауловым. Прибыла и санитарная карета с врачом. Шульгин, секундант Маркова 2-го, отмерил 25 шагов; команду должен был подать Караулов. Затем были испробованы пистолеты, для чего секунданты выстрелили в воздух. В этот момент из кустов появился пристав Лесного участка и от имени градоначальника заявил, что дуэль допущена быть не может, отобрал пистолеты, положил их в ящик и, заперев его, взял ключ с собой. Затем появилось 40 пеших и конных городовых, и все разъехались по домам. Разочарованная публика также.
   Такой комичный финал не остановил их. На другой же день в дачной местности Зиновьево состоялась дуэль, так как уже все было обставлено тайной. К счастью, все обошлось благополучно. Противники выстрелили одновременно, никто не был ранен. Обменявшись выстрелами, противники пожали друг другу руки, честь была восстановлена.
   19 июля состоялось открытие Московской окружной дороги. Торжество происходило в очень живописной местности при станции Серебряный бор в нескольких верстах от Москвы. Погода была чудная. Все приглашенные, в том числе и я, прибыли в специальном поезде, красиво убранном флагами, цветами, лентами. На одном из путепроводов совершено было молебствие при пении Чудовского хора. Присутствовали министр путей сообщения генерал-лейтенант Шауфус и все представители администрации и сословных учреждений, масса инженеров и железнодорожного начальства. После молебствия митрополит Владимир окропил святой водой стоявший наготове поезд, а жена генерал-губернатора Гершельмана перерезала заграждавшую путь зеленую ленту, после чего движение по Окружной дороге объявлено было открытым. Затем состоялся обед при станции воинского питательного пункта. Среди ряда тостов министр путей сообщения предложил почтить вставанием память великого князя Сергея Александровича, исключительно благодаря поддержке которого можно было приступить к постройке дороги. Строитель дороги инженер Рашевский пил за здоровье всех присутствующих. Городской голова в своей небольшой речи выяснил все огромное значение, которое новая дорога будет иметь для Москвы и ее населения. Генерал Шауфус пил также за здоровье рабочих, которые присутствовали тут же, и передал им благодарность от имени Государя.
   Новая дорога представляла собой грандиозное сооружение протяжением в 50 верст, при длине путей до 270 верст. Провозоспособность рассчитана была на 30 пар поездов в сутки, но постепенно должна была быть доведена до 90 пар. На четырех станциях воинских питательных пунктов были устроены приспособления последнего усовершенствования для варки пищи на 6 000 нижних чинов в каждом. Это должно было иметь большое значение при передвижениях новобранцев и разных войсковых эшелонов. По окончании торжества присутствующие сели в приготовленный поезд и совершили круговую поездку.
   6 августа я провел в Красном Селе на празднике Лейб-гвардии Преображенского полка. Накануне впереди лагерного расположения полка была отслужена торжественная всенощная, во время которой был освящен Галерный флаг Петра Великого, пожалованный 3-й роте в память морских путешествий этой роты с императором Петром I. В самый день праздника был парад в высочайшем присутствии, погода к этому времени совершенно испортилась, и пошел дождь, не прекращавшийся до самого конца парада, когда же Государь обходил столовые нижних чинов, то пошел ливень, все промокли. После парада все офицеры были приглашены на завтрак в красносельскую дворцовую палатку. Хорошо у кого было что переодеть, я предусмотрительно взял с собой второй мундир, многим же пришлось ехать насквозь промокшими.
   16 августа в моем присутствии последовало открытие школы для заключенных на 60 человек в Таганской тюрьме. Занятия предназначались по группам. Учителя были приглашены мужским тюремным благотворительным комитетом. После молебствия приступлено было к занятиям, я просидел часть урока и был очень удовлетворен тем интересом, какой проявили арестанты к этому первому уроку.
   24 августа в Зоологическом саду состоялось открытие юбилейной выставки, устроенной Императорским Русским обществом акклиматизации животных и растений в память 50-летия существования общества. Представителем Министерства земледелия был Н. А. Крюков -- директор Департамента земледелия, приехавший из Петербурга. После молебствия и обхода выставки состоялся завтрак, на котором Н. А. Крюков в пространной и весьма содержательной речи очертил успех, сделанный в России акклиматизацией животных за истекшие 50 лет. Он указал на ряд растений и промысловых животных, пересаженных на русскую почву и привитых к русской культуре, родиной которых служила не только благодатная по климату часть Западной Европы, но и далекие Китай, Япония, Маньчжурия, Америка и Африка. Он приветствовал выставку как праздник русской культуры, русского просвещения и русской науки.
   Выставка была замечательно интересна, разнообразна. Среди выставленных животных и растений была замечательная партия экспонатов из известного зоологического сада Фальц Фейна, где производилась акклиматизация и приручение диких животных. Из этого сада, между прочим, выставлены были дикие лошади и помеси чистокровного английского жеребца и дикой кобылы, были и зеброиды (помесь лошади с зеброй), употребляемые для езды и работы и отличавшиеся колоссальной выносливостью. Были также помеси зубров и бизонов с коровой, употреблявшиеся с успехом для сельской работы, отличавшиеся от домашних большей силой и крепостью. Выставка имела огромный успех и привлекла массу народа.
   8 сентября в Николо-Перервенском монастыре в 12 верстах от Москвы состоялось торжественное освящение соборного храма во имя Иверской Божьей Матери. К этому дню собралось до 30 000 богомольцев, масса народа сопровождала и крестный ход из Москвы, который прибыл накануне и у ворот монастыря был встречен митрополитом Владимиром.
   В сентябре месяце во многих уездах Московской губерний появилась на полях улитка (limas agrestis), уничтожившая озимые всходы. Полевая улитка эта, родиной которой была всегда Московская губерния, в этом году размножилась в огромном количестве вследствие небывалого обилия дождей и вообще сырого лета и сырой осени. Улитка поедала всходы, главным образом по вечерам и рано утром, днем же ее не бывало видно, она пряталась в землю.
   На созванном мною по этому поводу особом совещании при участии специалистов определилась степень серьезной опасности, которая могла угрожать озимым посевам от распространения этой улитки, пожиравшей зелень до самого корня. Необходимо было, не теряя времени, принять все меры к предупреждению дальнейшего ее распространения, для чего надлежало установить тщательное наблюдение за посевами и о каждом случае появления на полях улиток безотлагательно сообщать в уездную управу, которой принадлежало руководство в этом деле.
   В этом смысле я и обратился к земским начальникам и уездным исправникам, предписав земским начальникам к 1 числу октября доставить мне сведения по каждому отдельному селению (с итогами по волостям и по уезду), а уездным исправникам -- по каждому отдельному общинному землевладению (с итогами по волостям и по уезду) о количестве десятин: а) совершенно уничтоженных улиткой и б) частью поврежденных ею.
   Вместе с тем по всем селам и деревням я разослал листовки с указанием мер борьбы с улиткой, меры эти были таковы: 1. Улитка, как известно, продвигалась на озимых полях полосой. Для того, чтобы преградить дальнейший путь ее, существовали следующие способы. По границе неповрежденных ею всходов следовало прокопать канаву глубиной до 2--3 вершков и засыпать ее в палец толщины слоем соли или извести-пылянки, или золы. Особенно скоро улитка гибла от соли и извести. Кроме того, на случай, если бы часть улиток каким-нибудь образом перебралась через канаву, следовало, отступя немного от первой канавы, провести вторую такую же и засыпать ее тем же способом, как и первую. Можно было также вдоль борозды раскладывать куски тряпок, рогож, коры, щепки, под которыми улитка пряталась бы днем, и тут ее потом собирать и уничтожать. 2. Рассыпка по полям, где находилась улитка, соли до 20 пудов на десятину также способствовала уничтожению улитки. Рассыпку надо было делать рано утром, пока улитка не спряталась в землю. На случай дождей рассыпку соли следовало повторить.
   Благодаря энергии, с которой крестьяне принялись за уничтожение улиток, бедствие было значительно ослаблено и перепахивать и пересеивать пришлось не более 1/3 озимой.
   1 октября в зале городской думы состоялось заседание по поводу открытия Народного университета имени А. Л. Шанявского. Заседанию предшествовало молебствие, которое отслужил преосвященный Анастасий, один из выдающихся и разносторонне образованных викариев того времени. Городской голова Н. И. Гучков, открывая заседание, указал, что городское управление с 60-х гг. шло всегда навстречу нуждавшимся в просвещении, а председатель Совета университета Шанявского В. К. Рот, известный профессор по нервным болезням, очертил личность А. Л. Шанявского как гуманиста 60-х гг., всегда тяготевшего к просветительным целям. Н. В. Давыдов, как член Совета, говорил о программе и задачах народных университетов, о преподавателях и сообщил, что уже имеется 370 заявлений о желании слушать курсы. Далее говорил профессор Мануйлов от имени Московского университета, а профессор Виноградов, только что вернувшийся из Оксфордского университета, отметил, что "мы возвращаемся в науке к эллинской эпохе, когда наука не носила замкнутого частного характера и была доступна всем". Он приветствовал шаг к свободе преподавания. Чтение лекций в университете началось 3 октября.
   10 октября открылось Московское уездное земское очередное собрание. При обсуждении сметы и разных вопросов по народному образованию резко выразилось оппозиционное настроение гласных левого направления, которые составляли в собрании большинство. Началось с того, что собрание решило обжаловать постановление губернского училищного совета, не допустившего на основании постановления уездного училищного совета к исполнению обязанностей учительницы Казачову, армяно-грегорианского вероисповедания. Губернский училищный совет находил, что при излишке учителей и учительниц православного вероисповедания нет оснований допускать учительницу инославного вероисповедания и вручать ей десятки русских детей.
   Затем поднялись дебаты по вопросу о законоучителях, назначавшихся законоучителями в школы духовным ведомством помимо управы. Гласные-кадеты находили это несовместимым с достоинством земства и предложили обжаловать распоряжение Святейшего Синода в Сенат. М. В. Челноков при этом пошел дальше и предложил прекратить уплату жалованья законоучителям земских школ, пока они будут назначаться духовным ведомством, и на эту сумму сократить бюджет по народному образованию. Представитель духовного ведомства возражал на это, доказывая несправедливость и незаконность, говоря, что такая постановка вопроса противоречит самой элементарной логике, так как законоучители, назначаемые духовным ведомством, обязаны заниматься в школах. Гласный Каблуков тоже поддерживал духовное ведомство и не соглашался с Челноковым. Тем не менее собрание приняло заведомо незаконное предложение Челнокова, конечно, с исключительной целью выразить этим только недоверие правительству. Дело же народного образования в уезде пострадало, так как скромный бюджет на нужды народного образования был еще сокращен. Постановление это, как явно незаконное, я, конечно, опротестовал и внес в губернское присутствие для отмены. Оно было отменено, жалованье законоучителям было таким образом восстановлено, но бюджет по народному образованию остался сокращенным, и, конечно, от такой выходки пострадало только школьное дело в уезде по существу.
   В это самое время, когда шло земское собрание, вследствие полученных сведений, что в Сухаревской земской больнице Московского уездного земства больным даются читать книги нелегального содержания, по моему распоряжению произведен был обыск, давший положительный результат: в запертом шкафу лечебницы, находившемся в ведении фельдшерицы на предмет хранения медикаментов, найдено было 57 книг нелегального содержания, запрещенных цензурой. По расследовании выяснилось, что означенные книжки фельдшерица раздавала для чтения не только больным, но и окрестным крестьянам, и таким образом вела явную пропаганду. С ней вместе занимались этим и две акушерки. Все они были арестованы и уволены со службы.
   13 октября Императорский Малый театр лишился выдающегося таланта. Скончался заслуженный артист и главный режиссер А. П. Ленский, прослуживший 33 года на императорской сцене. Это была огромная потеря для артистического мира. 14 октября я присутствовал на панихиде по великом артисте в присутствии всей труппы и многочисленного крута его почитателей. Тело было перевезено на вокзал для следования в Киевскую губернию и погребения на родине.
   19 октября на Рогожском старообрядческом кладбище с большой торжественностью совершено было поднятие колоколов на новую колокольню, сооруженную старообрядцами в память распечатания храмов 17 апреля 1905 г.5. Среди присутствовавших был и член Государственного Совета Таганцев, и вся московская администрация. К колокольне подошел крестный ход во главе с епископом Иоанном, который окропил святой водой колокола, после чего их с большими усилиями подняли и водрузили на место. Колокола пожертвованы были известной благотворительницей Морозовой, самый большой колокол был весом в 1025 пудов, самый маленький весил 211 пудов. По окончании церемонии состоялась трапеза, за которой профессор Н. С. Таганцев произнес речь, указав, что ныне спали позорные оковы, связавшие старообрядцев, предложил тост за снявшего эти оковы -- Государя императора.
   25 октября с большой торжественностью освящено было устроенное великой княгиней Елизаветой Федоровной Сергиево-Елизаветинское трудовое убежище для увечных воинов Русско-японской войны. Закладка его была совершена в 1907 г., построено оно в вековой Всехсвятской роще. Убежище представляло собой трехэтажное здание, вполне приспособленное для обучения ремеслам ветеранов Русско-японской войны, главным образом ремеслам, пригодным в деревне. Присутствовала основательница убежища, незабвенная великая княгиня Елизавета Федоровна, вся высшая администрация, представители сословных учреждений и жертвователи.
   В это время я посетил кустарные мастерские губернского земства в Сергиевом Посаде. В Кустарном музее устроен был специальный отдел промыслов Московской губернии, дававший полную систематическую коллекцию разнообразных промыслов губернии и картину постепенного хода работ по каждой отрасли. Кустари Сергиева Посада в это время стали работать изделия из папье-маше по образцам кустарных изделий, вывезенных из Лейпцига. Один из кустарей, работавших для губернского земства, преимущественно резной мастерской Сергиева Посада, крестьянин Варнсаков, стал сам заниматься как составлением рисунков кустарных изделий, так и изготовлением их по самостоятельным образцам. Эти изделия были до того характерны, что Кустарный музей устроил для них специальную выставку. Вообще развитие кустарных промыслов губернии надлежало поставить губернскому земству в крупную заслугу, так как оно целым рядом принятых им мер к поднятию кустарной промышленности, как то выдачей ссуд кустарям, устройством художественно-столярной, щеточной и корзиночной мастерских и школы кружевниц и т. д., не только давало крестьянам заработок, не отрывавший их от сельского хозяйства, но и ставило промыслы на высоту, вызывавшую удивление у нас и за границей. В Париже и Лейпциге деревянные и корзиночные изделия московских кустарей, выставленные земством, признаны были верхом совершенства в художественном отношении. В своем всеподданнейшем отчете за 1908 г. я все это засвидетельствовал Государю императору, который соизволил собственноручно начертать против этого места в отчете: "Благодарю губернское земство за содействие развитию кустарного дела в Московской губернии".
   1 ноября телеграф принес известие о кончине в Париже великого князя Алексея Александровича. Это был четвертый сын императора Александра II, родился он в 1850 г., участвовал в Русско-турецкой войне в 1877--78 гг. 6, во время которой командовал Дунайской флотилией; и переправы, и мосты у Зимницы и Никополя были устроены под его руководством. За это он получил орден Св. Георгия 4-й степени. С 1881 г. он стал во главе русского флота и занимал эту должность до несчастного боя под Цусимой, когда весь наш флот погиб, и великий князь, как благородный человек, считая, себя как главного начальника флота косвенно виновным в этой катастрофе, просил освободить его от этой должности. Великий князь Алексей Александрович фигурой и лицом очень напоминал своего брата, императора Александра III, а также и своим редким благородством. Я с ним встречался несколько раз и всегда уходил от него под впечатлением большого обаяния.
   8 ноября тело его было привезено из Парижа до Вержболово в экстренном поезде, а затем в особом траурном императорском поезде в Петербург на Николаевский вокзал. Здесь оно было встречено их императорскими величествами и всеми особами императорского дома, лицами Свиты, министрами, высшими начальствующими лицами и др. Гроб вынесли из вагона и поставили на бархатный черный катафалк печальной колесницы. Над гробом был золотой четырехугольный балдахин с орлами на углах, а над серединой балдахина высилась золотая великокняжеская корона. По бокам балдахина были вензеля почившего великого князя, 6 лошадей цугом со страусовыми перьями на головах и черных попонах с гербами почившего великого князя везли колесницу. Впереди процессии ехал эскадрон Кавалергардского полка в блестящих кирасах и касках. Затем, согласно церемониала, шли депутации, несли ордена и т. д., по бокам всей процессии шли пажи с горящими факелами. За колесницей шли пешком Государь император, все великие князья и Свита, затем их величества Государыни императрицы в парадной траурной карете, запряженной 8 лошадями цугом, вслед за каретой императриц остальные великие княгини в траурных каретах. Все фонари по Невскому и по пути следования до Петропавловского собора горели, прикрытые флером, по всему пути стояли шпалеры войск. По совершении отпевания гроб перенесли во вновь устроенный при соборе мавзолей, где тело почившего великого князя и предали земле.
   5 ноября в Государственной Думе начались прения по аграрному вопросу и продолжались несколько дней. При обсуждении закона 9 ноября о порядке выхода из общины прения в первый же день приняли весьма бурный характер, благодаря выступлению депутата Милюкова, который явился ярым противником этого закона, хотя по существу не сказал почти ни слова. Вся его речь не явилась критикой закона 9 ноября, она вылилась только в ряде нападок на городовых, на дворян, которым он приписывал разные козни, говорил о Черной сотне 7, о Гамбетте 8, о земских начальниках. Вообще вся его речь сводилась к огульным обвинениям всех, кто так или иначе примыкал к правительственным сферам. Правые при этом вели себя недостойно, прерывая оратора с мест, Пуришкевич, как всегда, позволял себе непристойные выходки, крича: "Шулер слова, выборгская лягушка, молодец-провокатор", и в конце концов вынул из кармана большой свисток и свистнул на всю залу. Милюков, вместо того, чтобы не обращать внимания на эти выходки, реагировал на них, потому в зале в воздухе стояла какая-то ругань. Милюкову возражали многие ораторы, особенно яркое выступление было со стороны Н. Львова, который сказал блестящую речь как по форме, так и по искренности, подверг серьезной критике аграрную программу кадетов, которая, по его мнению, была составлена наспех, под выкрики "земли и воли". Очень обстоятельную, аккуратную, если можно так выразиться, речь в защиту закона 9 ноября сказал товарищ министра внутренних дел К. И. Лыкошин. Он по пунктам доказывал жизнеспособность закона 9 ноября. После Лыкошина прения продолжались с еще большим ожесточением. Вообще прения по аграрному вопросу отличались тем, что в них ни о чересполосице, ни об общине, ни о мобилизации земли, ни, в особенности, о совокупности указа 9 ноября не было и речи, были все одни повторения, а депутат Келеповский, правый, низвел эти речи до самого низкого пошиба, грубого тона и ругательства, направленных по адресу разных лиц, как Милюков, граф Витте, Кутлер и др., за что он был не раз останавливаем Председателем.
   И среди всех этих, недостойных большею частью, речей выступление А. В. Кривошеина повеяло чем-то иным, светлым, полным достоинства и деловитости. Он выступил с весьма обоснованной, строго деловой речью, не касаясь бывших выходок и нападок со стороны многочисленных ораторов. Он представил ряд веских аргументов в пользу закона 9 ноября, он поразил Думу теми цифрами, которые он приводил и которые сами говорили за себя в пользу этого закона. Он заявил, что по 1 июля 1908 г. было представлено приговоров по полному разверстанию чересполосиц от 1500 обществ с 70 000 дворов, и это только от общинников. Землемеры успели исполнить работы в 474 селах с 15 000 дворов на 195 000 десятин. Он предложил Думе сравнить какую угодно из этих цифр, оставленных ли приговоров или законченных разверстаний, с тем нулем, круглым нулем, который мы имели в этом деле за все время до указа 9 ноября. И "вы поймете, -- сказал он, -- закрепляет ли чересполосицу закон 9 ноября, как это думает меньшинство Думы, или является могучим средством для устранения этой чересполосицы, составляющей основное зло нашей сельскохозяйственной культуры". Кончил свою речь Кривошеин целым рядом убедительных доводов, опровергавших мнение многих ораторов, что будто бы закон 9 ноября способствует образованию слишком многочисленного пролетариата. Речь Кривошеина слушалась с большим вниманием и покрыта была шумными аплодисментами. Она и решила участь закона 9 ноября, который и был принят Думой.
   8 ноября граф Д. А. Милютин праздновал исключительный по редкости юбилей -- 75 лет со дня производства в офицеры. С именем маститого, глубоко почитаемого всей Россией юбиляра связано было много воспоминания славного прошлого; много великих событий и грандиозных реформ императора Александра II связано было с его именем. Он родился в 1816 г. и по окончании Московского университета в 1833 г. поступил юнкером, а затем произведен был в прапорщики в Гвардейскую артиллерию, затем прошел курс Академии Генерального Штаба. В 1856 г., будучи начальником штаба Кавказской армии, сделался правой рукой фельдмаршала князя Барятинского и способствовал пленению Шамиля. Военным министром он был с 1861 по 1881 г., и благодаря ему в 1874 г. была введена всесословная воинская повинность и срок службы был сокращен с 25 лет до 6.
   Как государственный деятель граф Милютин стоял всегда в Государственном Совете за предоставление земству возможно больших прав и самостоятельности. В 1878 г. он получил графское достоинство, а при оставлении им должности военного министра в 1881 г. при рескрипте получил двойной портрет императора Александра II и Александра III, усыпанный бриллиантами, для ношения на груди. С этого года граф Милютин был уже не у дел и проживал безвыездно в своем крымском имении Симеиз, где писал свои воспоминания. Только один раз, в 1898 г., граф Милютин приезжал по приглашению Государя в Москву на открытие и освящение памятника царю-освободителю и в этот день присутствовал на этом торжестве в качестве дежурного генерал-адъютанта при Государе.
   У меня с личностью графа Милютина связаны еще юношеские воспоминания. Я помню, как не раз приезжал граф Милютин, будучи военным министром, в Пажеский корпус и как мы, пажи, всегда радовались его приезду. Он бывал удивительно прост и ласков с пажами, приезжал, по большей части, во время уроков, садился, слушал ответы пажей и сам задавал вопросы, но всегда с таким доброжелательством, что его никогда не боялись, а все радостно его встречали, радостно отвечая на его приветствие. Это была противоположность Исакову -- главному начальнику военно-учебных заведений, которого мы не любили за его суровость и сухость. Последний раз я его видел уже в Симеизе после моего назначения в Свиту, осенью 1905 г. я был ужасно счастлив и даже взволнован, что он меня принял. В это время Д. А. Милютин почти не выходил уже из своих комнат своего скромного маленького уютного местечка в Крыму. Он меня принял очень ласково, вспоминал моего отца, и я ушел от него -- этого великого, честного, благородного сподвижника Александра II -- под большим впечатлением.
   13 ноября, ввиду привлечения Рейнбота сенатором Гариным к следствию, он был уволен высочайшим приказом от службы.
   В ноябре месяце я опять получил от министра внутренних дел Столыпина приглашение принять участие в осенней сессии Общего присутствия Совета по делам местного хозяйства. Этот раз все заседания происходили уже во вновь отремонтированном для сего помещении в здании Министерства внутренних дел на Морской улице. Помещение было очень удобное, тут же была столовая и буфет, так что не надо было отлучаться для завтрака или обеда, все можно было получить тут же. Кроме того, был очень хороший читальный зал, где находились всевозможные газеты и журналы, как русские, так и иностранные, была и библиотека. Одним словом, все было устроено с большим вниманием вроде клуба, чтоб члены Совета смогли себя чувствовать уютно и непринужденно. Это, конечно, располагало к работе, создавало обстановку семейную, неофициальную. Зал общих присутствий был только несколько мал, и хотя он был в два света, тем не менее из-за плохой вентиляции в нем бывало под конец заседаний чрезвычайно душно.
   Заседания Общего присутствия открылись 20 ноября, но я получил от министра дополнительное письмо с приглашением прибыть 18 числа для предварительного обсуждения вносимых в Совет законопроектов об участковых начальниках и уездной реформе. Я и приехал в Петербург 18 числа и на предварительном обсуждении законопроектов ознакомился с ними. К рассмотрению в Совете были заготовлены следующие законопроекты: 1) о преобразовании учреждений губернского управления, 2) уездной реформе, 3) об участковых начальниках и 4) о справочном бюро при Совете местного хозяйства. Ознакомившись с законопроектами еще до начала заседаний, я нашел их, кроме последнего, составленными неудовлетворительно и нежизнеспособными.
   20 ноября последовало открытие сессии под председательством министра внутренних дел статс-секретаря П. А. Столыпина. [...] В ответ на речь Столыпина от имени членов Совета выступил гласный псковского земства И. С. Брянчанинов. Он отметил важность и необходимость всех реформ последнего времени, предпринятых правительством с целью усовершенствования государственного порядка и согласованности местного управления с новыми началами. В конце своей речи он просил Столыпина повергнуть к стопам Государя чувства беззаветной преданности и благодарности за оказанное высокое доверие и готовность приложить в предстоящих занятиях весь жизненный опыт, все знание и любовь к Престолу и Родине.
   Состав Совета, этот раз, был многочисленнее, чем во время весенней сессии. Он был дополнен губернаторами, которых было 10 вместо двух, бывших весной, и 10 губернскими предводителями дворянства, которых в весенней сессии не было вовсе. Среди представителей земств и городов почти все были прежние, так что я встретился с ними как со старыми знакомыми. Из губернаторов, кроме А. Д. Зиновьева и меня, бывших в первой сессии, на этот раз были еще виленский -- Д. Н. Любимов, милейший человек с очень хорошо подвешенным языком, но не деловой; вологодский А. Н. Хвостов, узкий черносотенец, многоречивый; киевский -- граф П. Н. Игнатьев, очень серьезный, знающий, дельный; курляндский -- Л. М. Князев, весьма почтенный, от него веяло необыкновенным благородством; нижегородский -- М. Я. Шрамченко не производил впечатления серьезного администратора; саратовский -- граф С. С. Татищев -- выделялся своей деловитостью и логическим разрешением всех вопросов, говорил красиво, подкупая какой-то особенной искренностью; симбирский -- Д. Н. Дубасов, ничем себя не проявлял, сторонясь всех, и тверской -- Н. Г. фон Бюнтинг, прекрасно разбиравшийся во всех вопросах, по всему видно было в нем опытного губернатора с практическим жизненным опытом, но неприятного характера.
   Из губернских предводителей дворянства: екатеринославского -- князя Н. П. Урусова, казанского -- С. С. Толстого, курского -- графа В. Ф. Доррера, московского -- А. Д. Самарина, полтавского -- Н. Б. Щербатова, рязанского -- В. А. Драшусова, симбирского -- В. Н. Поливанова, смоленского -- князя В. М. Урусова, харьковского -- К. А. Ребиндера и ярославского -- князя И. А. Куракина, все производили очень серьезное впечатление. Это были люди большого жизненного опыта, замечания их всегда были практически дельными. Исключение составляли: граф В. Ф. Доррер, который представлял собой несдержанный узкий тип несерьезного человека; князь В. М. Урусов, мало способный и мало знавший человек, князь И. А. Куракин, чересчур много говоривший в ущерб делу, и князь Н. В. Щербатов, не углублявшийся в вопросы, а хватавший только верхи. Среди земских и городских представителей выделялись деловитостью и практичным разрешением вопросов самарский губернский предводитель дворянства А. Я. Наумов, елизаветградский предводитель дворянства С. Т. Варун-Секрет, член Государственного Совета Д. К. Гевлич, несмотря на свой весьма преклонный возраст, гласный Московской думы Н. М. Перепелкин, гласный бессарабского земства М. В. Пуришкевич, председатель Московской губернской земской управы Н. Ф. Рихтер и председатель С.-Петербургской земской управы барон Меллер-Закомельский.
   В первый день заседаний мы, члены Совета, разделились на 3 группы, составив три комиссии по числу законопроектов, не считая четвертого о справочном бюро, ввиду несложности этого последнего, который был предложен на непосредственное рассмотрение общего присутствия. Председателями комиссий были избраны: барон Меллер-Закомельский -- губернской реформы, Н. Ф. Рихтер -- уездной и И. И. Стерлигов -- об участковых начальниках. Занятия комиссий происходили с 11 до 5 или 6 часов вечера. Общих присутствий было 11, последнее было 9 декабря, когда сессия и закрылась. Все законопроекты возбудили очень страстные прения. Законопроекты найдены составленными неудовлетворительно, как в конструктивном, так и в редакционном и принципиальном значении. Губернскую реформу так и не рассмотрели до конца, дальнейшее обсуждение отложено было до следующей сессии. Что же касается уездной, то вопрос о председательствовании в уездном совете вызвал очень горячие споры, Совет разделился на две группы; 39 голосов, в числе коих был и я, стояло за уездного начальника, а 30 голосов -- за уездного предводителя дворянства. Эти последние составили особое мнение, которое и приложили к журналу, прося отложить окончательное решение этого вопроса до следующей сессии. Таким образом, из четырех законопроектов вполне рассмотрены были только два: об участковых начальниках и о справочном бюро.
   10 декабря губернаторы и губернские предводители дворянства по окончании сессии собрались в "Кюба" и в дружной товарищеской беседе очень приятно и оживленно провели вечер. Эта сессия, со своими страстными обменами мнений, еще более сблизила всех, чем первая сессия. По окончании сессии Совета я получил приглашение еще от товарища министра внутренних дел А. А. Макарова принять участие в особой комиссии по преобразованию полиции, так что пришлось еще остаться в Петербурге несколько дней.
   Во время сессии Совета местного хозяйства, 3 декабря, я был назначен дежурным при Государе императоре. Так как 6 декабря мне предстояло быть произведенным в генерал-майоры, то это было мое последнее дежурство как флигель-адъютанта. Государь в этот день проявил ко мне исключительное внимание. Как только я вступил на дежурство, то получил приглашение, переданное мне камердинером, к высочайшему завтраку. За завтраком никого, кроме их величеств и августейших дочерей, не было, а наследника привели к концу завтрака. Он уже был бойкий мальчик, смелый, живой, в задаваемых им вопросах чувствовался любознательный ум. После завтрака довольно долго продолжалась беседа за кофе, Государь сам наливал ликеры и угощал; отпуская меня, императрица пригласила меня прийти к дневному чаю к пяти часам.
  
   Когда я пришел, Государя еще не было, он пришел позже, императрица этим временем показывала мне свои собственноручные работы, приготовленные для предстоящего благотворительного базара. Было очень много красивых художественных рисунков, календарей, блокнотов, записных книжек, раскрашенных акварелью. Императрица очень хорошо рисовала, были также некоторые предметы работы великих княжен. Я просил разрешения приобрести на память одну из работ. Императрица сама выбрала для меня очень красивый блокнот, который и хранится у меня до сих пор. Когда пришел Государь, сели пить чай, который разливала императрица. После чая Государь пригласил меня к обеду в 8 часов, так что я почти целый день моего дежурства провел с их величествами. Только около 10 с половиной часов вечера со мной простились. Государь очень интересовался работами в Совете местного хозяйства, спрашивал мое мнение о губернской и уездной реформах, вдаваясь во все детали. Это последнее мое дежурство оставило во мне неизгладимое впечатление. Сейчас, когда я пишу эти строки, прошло с тех пор очень много лет, но память об этом дне ярко сохранилась в благодарном моем сердце.
   6 декабря состоялся высочайший приказ о моем производстве в генерал-майоры с зачислением в Свиту его величества и по гвардейской пехоте. Так как я был предупрежден об этом за несколько дней, то успел себе сшить и форму, соответствовавшую новому моему чину и званию.
   Рано утром, в 8 часов, я надел генеральскую форму и отправился в Преображенский полк, 1-й батальон которого праздновал в этот день свой батальонный праздник. С производством моим в генералы я больше не мог числиться в списках полка и был зачислен по гвардейской пехоте. В этот день минуло 25 лет, что я числился в 4-й роте полка. Когда я приехал в полк и после молебствия подошел к своей родной 4-й роте, чтоб ее поздравить с праздником, ко мне вышел ее командир и в присутствии всех построенных ее чинов произнес несколько слов, вспомнив мою службу в роте в эти четверть века, в течение коих я хотя и числился только номинально, но никогда не забывал своей роты. В память этой тесной духовной связи с ротой в течение 25 лет командир роты просил меня принять от чинов роты благословение -- нагрудный золотой образок с эмалью Св. Николая Чудотворца на золотой цепочке с соответственной надписью. Растроганный до слез, я не знал, какими словами выразить благодарность. Я надел этот дорогой для меня образок и с тех пор никогда его не снимал. Командир полка великий князь Константин Константинович, отдавая приказ по полку о моем производстве в генералы и исключении меня из списка полка, оказал мне также большую честь и внимание дорогими, незаслуженными словами по моему адресу, с которыми он обратился ко мне в приказе.
   Из полка я проехал на Царскосельский вокзал, чтоб успеть до начала высочайшего выхода (это был день тезоименитства Государя) представиться его величеству по случаю моего производства в генералы и поблагодарить за оставление меня в Свите. Государь меня тотчас же очень ласково принял и сказал мне, что зная, что 3 декабря было мое последнее флигель-адъютантское дежурство, он и императрица хотели особенно подчеркнуть этот день в моей памяти. После высочайшего выхода в этот день я уже со всеми лицами Свиты официально приносил поздравление их величествам.
   Накануне моего возвращения в Москву, 13 декабря, в людной дачной местности при станции Лосиноостровская было оказано беспримерное вооруженное сопротивление чинам полиции со стороны одного злоумышленника-анархиста, продолжавшееся целые сутки. Накануне начальником районного охранного отделения полковником фон Котеном были назначены обыски в Мытищенском и Лосиноостровском районах и между прочим на даче Власова. Дача эта была двухэтажная, низ занимала семья дачевладельца, верх -- слесарь Сидоркин с женой, к которому часто приезжал какой-то неизвестный, внушавший подозрение. Когда жандармский офицер вошел с полицейским нарядом в квартиру Сидоркина, то из-за печки одной из комнат раздались выстрелы из револьвера; в другой же комнате навстречу бросился сам Сидоркин с браунингом в руке и хотел выстрелить, но был обезоружен и легко ранен сам. Воспользовавшись происшедшим минутным замешательством, неизвестный, стрелявший из-за печки, выбежал в коридор и затем в чулан, откуда поднялся на чердак и забаррикадировался. Чины полиции оказались отрезанными от входной лестницы, так как, стреляя с чердака, преступник расстреливал каждого, пытавшегося пройти мимо чулана. В это время Сидоркин, воспользовавшись смятением, несмотря на рану, пытался бежать, но его успели задержать и отправить в тюремную больницу. В это время случайно проезжал мимо дачи жандармский корнет Макри, очень храбрый офицер, и, узнав о происходившем, недолго думая, полез со стражником прямо на чердак. Когда же стражник его предупредил, что из слухового окна чердака виден преступник, то Макри, отстранив стражника, быстро полез сам вперед, но был сражен пулей в щеку, стражник же был ранен в живот. Оба упали с лестницы в коридор. Чины охраны, находившиеся в комнатах, перенесли раненых туда же, стражник скоро скончался. Из Москвы к этому времени прибыло подкрепление во главе с полковником Котеном и его помощником подполковником Пастрюлиным. Котен распорядился прорубить потолок из первого этажа во второй. Когда это было готово, то находившиеся в засаде наверху могли спуститься вниз, перенести туда же раненого Макри и увезти его в больницу. В это время преступник продолжал стрелять с чердака из сделанного им отверстия. Котен был ранен в плечо, Пастрюлин в грудь и один из агентов в локоть. Все раненые доставлены были в Екатерининскую больницу. Вызвана была пожарная команда в надежде, что залив чердак водой, удастся заставить преступника оттуда выйти, но он, несмотря на мороз, оставался на чердаке в одном пиджаке в течение 15 часов. Тогда стали обстреливать чердак из винтовок, преступник был наконец ранен, ему предложили сдаться, но он ответил: "Анархисты не сдаются, а умирают". Следующая пуля, пронзившая ему голову, покончила с ним. Преступник оказался Розановым, давно разыскивавшимся полицией.
   Пока я был в Петербурге, в газете "Колокол" 9 появилась статья, озаглавленная "От Главной палаты Русского народного союза имени Михаила Архангела10-- сообщение из Коломны". Длинная и пространная статья была всецело направлена против коломенского исправника Бабина и председателя Коломенской земской управы M. M. Щепкина, которых обвиняли в способствовании развитию революционного движения в Коломне, приводились разные факты, в коих действительность совершенно искажалась, приводились разные инсинуации и т. д., косвенно, конечно, касались и по моему адресу, так как я покровительствовал и поддерживал Бабина. Вся подоплека была в том, что Бабин, как умный, уравновешенный и прекрасный исправник, держал себя совершенно самостоятельно, не позволяя отделу "Союза Михаила Архангела" и его низкопробным агентам и шантажистам вмешиваться в административные дела и распоряжения. Эти негодяи ничем не брезгали и так как не могли благодаря Бабину проделывать свои темные делишки, то и писали всюду доносы на него, смешивая его с грязью и выставляя революционером, а меня, поддерживавшего его, -- вредным губернатором.
   Благодаря поддержке Столыпина мне удалось сохранить Бабина на месте и уничтожить все козни против него. В то время прокурором окружного суда был Арнольд, который совершенно не умел себя поставить, был очень бестактен, любил принимать заявления и кляузы с заднего крыльца, и так как в то время в Москве фигурировала знаменитая по своим приемам гаринская ревизия, то Арнольд в этой ревизии почувствовал почву под ногами. Кроме того, Арнольд был недоволен мною, что я пресек его незаконные вмешательства в дела тюремной инспекции и отдельно тюрем. Он вообразил себя начальником тюрем и предъявлял тюремному инспектору, находившемуся по должности в одном классе с ним 11, требования чисто начальника к подчиненному -- выходил ряд конфликтов, а когда он стал посещать тюрьмы и, здороваясь с арестантами, требовал от них, чтобы они по-военному ему отвечали, то я принужден был ему заметить, что это право только начальников тюрем и губернатора, а прокурору, являющемуся только контролирующим лицом над применением судебных приговоров, начальнических функций предоставлено не было, и потому он рисковал нарваться на неприятность, арестанты могли ему не ответить, так как они очень хорошо знали, кому они обязаны отвечать и кому нет. Арнольд на меня обиделся, но все же перестал здороваться [с арестантами].
   Одновременно я случайно узнал, что у Арнольда в суде собираются разные кляузы, доносы со стороны темных личностей на Бабина и на меня, и что все это заносится в журнал, и по этим доносам составляется даже целое секретное дело. Тогда я спросил его, действительно ли дошедшие до меня слухи справедливы, и если да, то на основании каких статей закона это делается, так как жалобы и доносы на губернатора могут приноситься только в Сенат. Он уклонился от прямого ответа, тогда я обратился к прокурору палаты, а затем к министрам Столыпину и Щегловитову. Последний поручил расследование прокурору палаты, причем выяснилась справедливость дошедших до меня слухов; действительно, у Арнольда с тайного согласия членов гаринской ревизии что-то злоумышлялось против моих подчиненных и меня. Тогда я попросил Столыпина оградить меня от таких грязных поползновений, в которых позволяет себе принимать участие прокурор суда. Столыпин был глубоко возмущен этим, потребовал от Щегловитова увольнения Арнольда, что и было исполнено. Прокурором назначен был благороднейший, честнейший В. А. Брюн де Сент-Ипполит.
   16 декабря телеграф принес потрясающую весть о постигшем остров Сицилию и Калабрию землетрясении. Цветущий город Мессина погиб под развалинами, из 160 000 жителей спаслось несколько тысяч. После землетрясения огромная морская волна прошла по всему городу, как будто желая совсем смести этот чудный город садов. Король с королевой и всей королевской семьей выехали немедленно для личной подачи помощи. Первыми после этой страшной катастрофы явились на помощь русские моряки, проявившие геройские усилия для спасания жителей. В первый же день они извлекли из-под обломков до 300 человек. Когда первое судно прибыло в Мессину, глазам моряков представился пролив, усеянный трупами, обломками зданий, разбитых предметов и лодок. Моряки "Адмирала Макарова" вызвали всеобщую признательность Италии, они спасли сотни несчастных из-под развалин, спасли и кассу с 20 миллионами франков.
   Со всех концов света полились в Италию сочувствия, везде производились сборы, Россия щедро отозвалась, в Думе и Государственном Совете состоялись специальные заседания для выражения сочувствия и оказания помощи несчастным жертвам.
   20 декабря умер в Кронштадте отец Иоанн Кронштадтский. Это был, если можно так выразиться, народный священник. Его дни протекали среди несметных толп народа, собиравшихся всюду, где он появлялся, и в частных домах, где он сеял милосердие, помощь, чудеса. У отца Иоанна был высокий дар -- высшая какая-то сила христианина, помогавшая и исцелявшая молитвой. За помощью к нему, в твердой уверенности ее получить, шли люди на краю последних страданий, и когда оказывалось бессильным всякое человеческое могущество, знания и наука, шли не одни православные, но лютеране, католики и даже магометане, евреи. Он шел просто навстречу всемирной нужде, всем страданиям. В этом явлении было столько умилительной трогательности, поразительности и одновременно простоты и величия, что было совершенно понятно, почему около него образовалось такое народное движение, восхищение, изумление. Много, конечно, преувеличивали, молва часто невольно поднимала его выше, рядом со слезами умиления стояла и клевета мелких мещанских душонок, умов здравомысленных, но в здравомыслии немощных. У него был несомненный дар свыше, и этот дар поднял вокруг него неописуемое волнение -- люди потянулись к нему, никем не подстрекаемые, как бы к живому свидетелю небесных сил, как бы к живому источнику благодати. Его замечательная книга "Моя жизнь во Христе" переведена на все языки. Русская церковь лишилась своей славы и украшения, но для верующих приобрела молитвенника и ходатая у Престола Божия. Все знавшие его привыкли видеть его не по летам бодрым, живым, и только последние годы, когда ему было уже под восемьдесят, он стал прихварывать.
   Я лично с ним виделся много раз, он всегда оставлял во мне обаятельное волнующее чувство, какой-то светлый луч лился из него; казалось, он все видел насквозь своими маленькими яркими проницательными глазами. Один раз он навестил и мою мать во время ее тяжелой болезни. Он служил и говорил отрывисто, служба его была совсем особенная, он как-то особенно делал ударения, он не просил, он требовал, и в его требовании звучала уверенность, что то, что он требует, обязательно будет дано свыше.
   Во время болезни императора Александра III -- этого благочестивейшего и благороднейшего Государя -- отец Иоанн был приглашен в Ливадию за несколько недель до кончины Государя и оставался там, поддерживая и молитвенно утешая императрицу и Государя до самой его кончины. Я там часто виделся с ним, а затем и в Москве, когда он приезжал посещать больных; несколько раз мы встречались в поезде между Москвой и Петроградом. Он ездил обыкновенно в купе 1 класса и всегда с открытым окном, какой бы мороз ни был; он не ложился спать, а одетый в шубе, сидя, дремал. Я всегда к нему заходил, он говорил, что как уроженец Архангельской губернии привык к морозам и свежему воздуху, при этом он любил рассказывать о своей родине, Пинежском уезде. Был я у него и в Кронштадте один раз, ездил попросить его помолиться за одного больного.
   Он скончался совершенно тихо, спокойно, предузнав свою кончину. Еще в ноябре месяце он разослал всем почтальонам, рассыльным и т. п. людям, исполнявшим его разные поручения, праздничные деньги на Рождество, -- "а то и вовсе не получат", -- сказал он. За 7 дней до своей кончины он отслужил последнюю обедню в Кронштадтском соборе, после этого он уже не выходил и все слабел. 18 числа спросил игуменью Ангелину, которое число. "Ну хорошо, значит еще 2 дня", -- сказал он и потерял сознание, 20-го его не стало.
   23 декабря скончался в Москве известный адвокат Ф. Н. Плевако, имя которого занимало одно из первых мест среди самых выдающихся русских судебных ораторов. Весть об его кончине встречена была в обществе с искренним сожалением. Хоронили его 26 декабря в Скорбященском монастыре. На могиле особенно горячо и искренно говорил Н. П. Шубинский. Он очертил покойного как человека с гениальным талантом, любвеобильным сердцем и проникновенным умом. Он сказал затем: "Явившись в русский парламент, Плевако нес с собой программу прогресса и мира. Его политической верой было полное обновление России путем мирного переустройства и перемен. И велико было горе его друзей, видевших, что этот могучий ум, это чудное сердце уже надломлено обессилившей его болезнью. Прости же, товарищ, прости, великий деятель, пусть же мои слезы будут последней данью моего чувства к тебе, почивший друг".
  
   Оканчивая свои воспоминания за 1908 г., я хочу еще коснуться того благотворного влияния, каковое оказал на население закон 9 ноября о выходе из общины и о землеустройстве. Крестьянское население в 1908 г. проявило значительный интерес к земле, и это, конечно, нельзя было не поставить в связь с изданным законом 9 ноября. Едва заметные в предшествовавшем году первые робкие шаги крестьян к материальным благам, предоставленным им законом 9 ноября, в истекшем году превратились в смелое, уверенное движение, захватывавшее все большие и большие массы и обещавшее в недалеком будущем вылиться в форму неудержимого стремления к личной собственности. Число заявлений об укреплении надельной земли к концу 1908 г. увеличилось против предыдущего года в 13 раз.
   В связи с стремлением крестьянского населения к упрочению своей земельной обеспеченности обращали на себя внимание заботы об улучшении своего экономического быта крестьянских обществ, расположенных вблизи столицы, с весьма малыми наделами, вследствие отчуждения значительной части их земель под линии железных дорог и городские сооружения. Эти крестьяне строили свое благосостояние на ежегодно развивавшейся дачной жизни столичных обывателей. С этой целью они приспосабливали свои постройки и строили новые дачи, улучшали пути сообщения и увеличивали молочное хозяйство, употребляя для него средства, полученные ими за отчужденные земли.
   В соответствии с новыми требованиями крестьянской жизни изменилось и направление деятельности крестьянских учреждений. Огромное большинство производившихся в них дел связано было с вопросами землепользования и землеустройства. Землеустроительных комиссий за 1908 г. прибавилось пять, так что к концу года функционировало уже 11 комиссий. Деятельность комиссий распространилась на 54 000 десятин крестьянских надельных земель. В том числе на площади 40 000 десятин были размежеваны однопланные селения, а на 4000 десятин производилось уничтожение чересполосицы, раздел целых селений, разверстание на отруба и выдел хуторов отдельным домохозяевам. В землеустроительные комиссии население, главным образом, стало обращаться с ходатайствами о разверстании угодий, то есть об удовлетворении наиболее ясно им сознаваемой потребности. Переход же к единоличному владению не мог сказаться с той интенсивностью, как в чисто земледельческих губерниях. Интерес к хуторскому хозяйству стал проявляться лишь в наиболее земледельческих уездах и местностях, где землеустроительной деятельности предшествовали работы по введению многопольных севооборотов с травосеянием на общинных землях. Отношение населения к землеустроительным учреждениям было самое безукоризненное.
   Земство явилось на помощь землеустройству рядом агрономических мероприятий, ими учреждено было много новых складов сельскохозяйственных машин и орудий, образованы были показательные поля, введено травосеяние и т. п. Затем земство пришло к заключению о необходимости введения участковой агрономии, с целью дать возможность населению на месте получать компетентные указания по ведению хозяйства. Московское уездное земство приняло на себя крайне симпатичный почин по сбыту крестьянского молока в столицу. Образовав склады в нескольких местах уезда, куда крестьяне ежедневно свозили молоко, и вступив в непосредственные сношения с потребителями, земство дало крестьянам возможность сбыта молока по высокой цене, а потребителям получение неподдельного продукта.
   В заключение не могу не сказать, что 1908 г. явился первым годом моего губернаторства, который можно назвать годом спокойной созидательной работы правительственных органов и общественных управлений, не нарушенным никакими потрясениями политического характера.
  

Глава 5

1909 год

   Кончина И. Е. Забелина. -- Новый состав городской думы. -- Назначение П. Г. Курлова товарищем министра внутренних дел, С. С. Хрулева -- начальником Главного тюремного управления и А. В. Степанова -- прокурором Московской судебной палаты. -- Кончина московского коменданта Гурковского. -- Упорядочение вопроса об уплате населением налоговых обязательств. -- Назначение Б. И. Тимирязева министром торговли и промышленности. -- Московское губернское земское очередное собрание. -- Кончина начальницы Александровского института. -- Трагический случай в губернской тюрьме. -- Выставка Музея 12 года и Особый комитет по устройству военно-исторического музея в Москве в память Отечественной войны 1812 г. -- Кончина великого князя Владимира Александровича. -- Закрытие финляндского Сейма. -- Кончина артиста Малого театра А. А. Федотова. -- Эксплуатация русских рабочих в Германии. -- Арест бывшего директора Департамента полиции А. А. Лопухина. -- Мой приказ о бестактных действиях полиции при моих поездках. -- Тиф в Бутырской тюрьме. -- Открытие Общества содействия хуторскому и отрубному хозяйствам. -- Уход Н. П. Рудина. -- Весенняя сессия Совета местного хозяйства в С.-Петербурге. -- Кончина князя М. И. Хилкова. -- Назначение Сухомлинова военным министром. -- Убийство пристава Белянчикова. -- Уход генерала Гершельмана, назначение Плеве командующим войсками Московского военного округа. -- Чествование 100-летия со дня рождения Н. В. Гоголя. -- Кончина С. В. Сабашникова. -- Покушение на помощника начальника Бутырской тюрьмы. -- Освящение храма в память павших от террора на Ходынском поле. -- Министерский кризис из-за вопроса о штатах Морского генерального штаба. -- Открытие памятника Н. В. Гоголю в Москве. -- 6 мая в Царском Селе. -- Трагическое происшествие в Серпуховской полицейской команде. -- Кончина И. Ф. Тютчева. -- Переход на хутора 94 домохозяев деревни Колонец в Бронницком уезде. -- Открытие памятника Александру III в С.-Петербурге. -- Чрезвычайное губернское земское собрание. -- Отмена чрезвычайной охраны. -- Торжественное восстановление церковного почитания Святой Благоверной великой княгини Анны Кашинской. -- Стоверстная автомобильная гонка под Москвой. -- Проследование Лейб-гвардии Семеновского полка через Москву. -- Полтавские торжества 27 июня 1909 г. -- Побег 12 каторжанок из женской тюрьмы. -- Обед Преображенскому полку. -- Увольнение меня в отпуск. -- Высочайший проезд через Московскую губернию. -- Мой отъезд в отпуск. -- Кончина А. К. Шлиппе. -- Чрезвычайное губернское собрание. -- Открытие памятника первопечатнику И. Федорову. -- Прибытие принца Баварского. -- Открытие памятника Ф. Н. Гаазу. -- Чрезвычайное губернское дворянское собрание. -- Поездка в Клинский уезд на открытие рукодельной школы. -- 5 октября -- тезоименитство наследника цесаревича. -- Народный дом имени наследника. -- Земские выборы 1909--1912 гг. -- Мое назначение попечителем Московской практической академии коммерческих наук. -- Поездка в Подольский уезд и Звенигородский. -- Торжество 200-летия со дня блаженной кончины Св. Дмитрия Ростовского. -- Кончина великого князя Михаила Николаевича. -- Панихида по короле бельгийском Леопольде II. -- Убийство начальника охранного отделения Карпова в Петербурге. -- Заключение.
  
   Накануне Нового года в Москве скончался И. Е. Забелин, маститый старец, историк, обогативший нашу русскую историческую литературу своими капитальными произведениями по древней истории русской, особенно московской, о чем я уже говорил, описывая его юбилей в 1907 г. Характерной чертой его как историка была вера в самобытные творческие силы русского народа. Глубокое знакомство его со стариной и любовь к ней отражались и на языке Ивана Егоровича. Язык его был выразителен и оригинален, с архаическим оттенком. Он заболел 20 декабря воспалением легких; накануне смерти на вопрос, кончил ли он пить кофе, он сказал: "Скоро старик все кончит". С его смертью осиротела история русского быта, осиротела, в частности, и "История Москвы", так хорошо им начатая, но не законченная. Забелин успел напечатать только 1 том. Он скончался на 89 году своей трудолюбивой и честной жизни. Отпевали его в университетской церкви, погребение состоялось на Ваганьковском кладбище. Вся Москва собралась на его похороны, чтобы почтить память почтенного старца -- труженика на пользу русской старины.
   2 января, по окончании избрания гласных, состоялось первое заседание новой городской думы. Всего избрано было 139 гласных, а с членами управы и с представителем духовенства общий состав выразился в сумме 149, из них 76 оппозиции и 73 так называемых гучковцев. 7 января состоялось избрание городского головы. Баллотировались двое: Н. И. Гучков и М. В. Челноков, первый был избран 73 голосами против 65.
   В начале января товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров был назначен государственным секретарем, а на его место назначен был П. Г. Курлов, бывший в то время начальником Главного тюремного управления. Почему выбор Столыпина пал на Курлова, я не знаю, во всяком случае выбор этот повредил Столыпину в общественном мнении. Я знал Курлова давно, еще с тех пор, как он был в Москве товарищем прокурора, а затем, благодаря своей дружбе с состоявшим при великой княгине Елизавете Федоровне Н. А. Жедринским, попал в секретари Дамского комитета, состоявшего под председательством ее высочества 1.
   Оба они, как Жедринский, так и Курлов, принадлежали к типу людей бестактных и как-то не подходили к светлому образу великой княгини, которая по своей доброте и снисходительности не замечала их недостатков. Великий князь Сергей Александрович по своей чуткости замечал, конечно, их недостатки и, если можно так выразиться, только переносил их, это чувствовалось особенно ярко в его отношениях к Курлову, о котором он был невысокого мнения. Ума от Курлова отнять нельзя было, но это был человек с шаткими принципами. Последнее проявилось в нем особенно сильно, когда он сделался товарищем министра внутренних дел, а затем соединил в себе и должность командира Отдельного корпуса жандармов. Он окружил себя недостойными людьми, которые его компрометировали, только один Сенько-Поповский, состоявший при нем, представлял собой исключение, будучи безукоризненно честным человеком. Он и своим подчиненным показал пример неустойчивости в нравственных принципах, разведясь со своей женой, весьма достойной и милейшей женщиной, чтобы жениться на жене своего адъютанта Вилламова. Один плюс получился от назначения -- уход с должности директора Департамента полиции Трусевича, этого типа полицейского сыщика-провокатора, принесшего много вреда в делах политического розыска. На его место был назначен П. П. Зуев, человек безвольный, всегда далеко стоявший от политического розыска, но зато безукоризненно честный. Думаю, что Курлов остановился на нем, так как считал себя знатоком политического розыска, хотел лично его вести и обезопасить себя от вмешательства директора Департамента полиции.
   С. С. Хрулев, назначенный начальником Главного тюремного управления, представлял из себя весьма порядочного, умного, но без широкого взгляда администратора. Он не был формалистом, и с ним было приятно иметь дело.
   А. В. Степанов, назначенный прокурором Московской судебной палаты, был благороднейшим, честнейшим человеком с обширным умом и практическим жизненным опытом.
   9 января скончался А. П. Гурковский, два года перед тем назначенный московским комендантом. Это была светлая личность, боевой честнейший офицер; во время Русско-турецкой войны 1877 г. был контужен в ногу и ранен осколком гранаты в грудь, участвовал в бою под Плевной, за то награжден был орденом Св. Георгия 4 степени. Я давно знал А. П. Гурковского, еще в 1883 г., когда я кончал Пажеский корпус, а он был назначен туда ротным офицером. Мы его все глубоко любили и уважали за его всегда справедливо-ровное отношение и доброжелательность. В Москве он тоже пользовался всеобщими симпатиями. Великая княгиня Елизавета Федоровна была на панихиде по нем и на похоронах; отпевали Гурковского на Знаменке, в церкви Св. Николы, погребение состоялось на Ваганьковом кладбище.
  
   По всей России издавна установился обычай, на основании коего взыскание всяких государственных и общественных сборов и налогов производилось чинами полиции, между тем закон обязывал такого рода платежи вносить в казначейство самим плательщикам. Этот обычай имел и хорошие, и дурные стороны; несомненно, что взыскание сборов чинами полиции способствовало их успеху, но, с другой стороны, крупные суммы, попадавшие на руки чинам полиции, являлись для них соблазном, и бывали случаи растраты и вторичного взыскания этих сумм с плательщиков, когда нельзя было доказать, что причитавшиеся деньги плательщиком были не уплачены, а это всегда могло случиться, так как чины полиции выдавали плательщикам только простые расписки, иногда же и вовсе их не выдавали. Ввиду этого я счел необходимым упорядочить это дело и поэтому обратился с циркуляром к уездным исправникам и объявлением к населению.

"Всем уездным исправникам и полицеймейстеру Сергиевского Посада

   За время управления моего Московской губернией мне неоднократно приходилось встречаться с прискорбными случаями растраты чинами полиции денежных сумм, вносимых населением в уплату государственных и общественных сборов и налогов. При ближайшем рассмотрении причин, вызывавших эти явления, я убедился, что они являются последствием, прежде всего, уклонения от установленного законом порядка платежа упомянутых сборов и налогов. По точному смыслу подлежащих законоположений и уставов всякого рода денежные повинности как текущих окладов, так и перешедших в недоимку, должны были вноситься самими плательщиками непосредственно в уездные и губернское казначейства или же в сословные и общественные учреждения с получением на руки установленных квитанций. Что же касается до чинов уездной и городской полиции, то они уполномочены были принимать денежные суммы от плательщиков только в случае принудительного взыскания недоимок с их имущества. Отсюда следовало бы заключить, что обязанность плательщика сборов и налогов может считаться вообще исполненной только при получении им установленной квитанции. Между тем, на практике установился другой порядок, при котором многие плательщики, затрудняясь посещать казначейство, передавали следуемые с них денежные суммы исполнительным чиновникам полиции и даже низшим ее агентам, оказывая им таким образом полное доверие.
   Не признавая возможным изменить издавна установившийся порядок, так как это невыгодным образом отразилось бы на поступлении сборов и налогов, я в то же время признаю своевременным и необходимым ввести однообразную организацию в это важное дело, ибо случаи растрат чинами полиции доверенных им плательщиками денежных сумм подрывают авторитет и достоинство полиции в глазах населения. Из имеющихся у меня сведений я усматриваю, что в большинстве уездов чины полиции, получая на руки сборы и налоги, выдают плательщикам частные квитанции или расписки на окладных листах, далеко не всегда заменяя их впоследствии подлинными квитанциями казначейства. При таком порядке, не говоря уже о случайных ошибках, вызываемых забывчивостью, всегда возможны и злоупотребления, ибо старшим чинам полиции трудно и даже невозможно установить правильный контроль за действиями подчиненных им лиц. Только в некоторых уездах введены однообразные квитанционные книжки, чем достигнута сравнительно лучшая организация платежа населением сборов и налогов.
   С начала 1909 г. я устанавливаю для всех уездов следующий однообразный порядок: полицейские управления заготовляют квитанционные книжки образца, рекомендованного мною на последнем совещании, происходившем 30 ноября минувшего года. Книжки эти, прошнурованные и скрепленные в полицейском управлении, раздаются тем чинам полиции, коими получаются денежные повинности с населения, с тем, чтобы на всякую сумму, хотя бы и в несколько копеек, безотлагательно выдавалась плательщику квитанция, заменяемая в последствие квитанцией казначейства с надлежащей ей отметкой на обороте корешка. В тех случаях, когда становыми приставами под их личной ответственностью получение денежных повинностей доверяется полицейским урядникам, квитанционные книжки, выданные этим последним, должны быть контролируемы приставами не менее 2 раз в течение месяца. Такой же контроль производится по всему уезду не менее 1 раза в месяц полицейским управлением. Настоящим циркуляром я напоминаю господам уездным исправникам, что раз население, доверяя полиции, вручает ей денежные суммы для взноса их по принадлежности, то в таких случаях следует приложить особое старание к тому, чтобы суммы эти незамедлительно поступали в казначейство, и плательщикам выдавалась бы на руки подлинная квитанция казначейства или же засвидетельствованная копия с нее, когда квитанция выдана на несколько лиц.
   Я вполне уверен, что все уездные исправники и полицеймейстер Сергиевского Посада, сознавая серьезность вопросов, затронутых настоящим циркуляром, без малейшего замедления и в точности осуществят преподанные мною указания и строгостью контроля устранят возможность повторения растрат денежных сумм, вносимых населением в уплату государственных и общественных сборов и налогов. Вместе с тем считаю необходимым указать на желательность ведения в полицейских управлениях особого настольного реестра исключительно для записи бумаг, имеющих денежный характер, что представит значительные удобства как при извлечении из настольного реестра нужных справок по денежной части, так и при ревизии делопроизводства у исполнительных чиновников. Независимо от всего вышеизложенного предлагаю исправникам и полицеймейстерам производить общую ревизию делопроизводства подведомственных им исполнительных чиновников полиции не менее трех раз в течение года и о результатах ревизии доносить мне.

Свиты его величества генерал-майор Джунковский.

  

От московского губернатора объявление к населению

  
   Согласно действующим законам и уставам всякого рода государственные, земские, городские и сословные сборы и налоги, как текущих окладов, так и перешедшие в недоимку, должны быть вносимы самими плательщиками в губернское и уездные казначейства или же по принадлежности в земские, сословные и городские учреждения. При этом крестьяне, уплачивающие казенные, земские, продовольственные и мирские сборы по раскладке сельских обществ, должны вносить платежи сельским старостам (или сборщикам податей, где таковые сборщики имеются). Только получение на руки плательщиком установленной квитанции, удостоверяя бесспорно факт взноса денег, гарантирует плательщика от возможности вторичного их взыскания.
   Между тем на практике установился порядок, при котором плательщики (главным образом землевладельцы и хозяева торговых заведений в селениях), затрудняясь почему-либо посещать казначейство, передают следуемые с них денежные суммы для взноса в казначейство чинам полиции, оказывая таким образом последним личное доверие.
   Во избежание каких-либо недоразумений и отнюдь не изменяя существующего порядка уплаты всякого рода сборов и налогов объявляю во всеобщее сведение, что все чины уездной и городской полиции вверенной им губернии имеют скрепленные в полицейских управлениях книжки с временными квитанциями для выдачи таких квитанций плательщикам сборов и налогов в тех случаях, когда плательщики пожелают доверить полиции взнос в казначейство следуемых с них денежных сумм. Выдача чинами полиции каких-либо частных квитанций, а тем более расписок на окладных листах, мною воспрещена. Получение временной квитанции из упомянутой выше книжки не является, однако, бесспорным доказательством выполненной плательщиком сборов и налогов обязанности, лежащей на нем по закону. Ввиду этого каждое лицо, доверившее полиции взнос денег в казначейство, независимо от размера суммы, должно впоследствии требовать от полиции подлинную квитанцию казначейства (или засвидетельствованную копию с последней, буде в квитанции казначейства показаны суммы, следовавшие от разных плательщиков). Если в течение месячного срока требование плательщика о выдаче ему квитанции казначейства (или, как выше сказано, копии с нее) подлежащим полицейским чином не будет исполнено, то заинтересованному лицу надлежит немедленно заявить об этом уездному исправнику или помощнику его, в случае же безуспешности такого обращения -- послать заявление непосредственно мне.
   При этом считаю необходимым напомнить населению губернии, что никто ни под каким предлогом не имеет права уклоняться от своевременного платежа государственных, земских и всяких других законных сборов, и каждый должен сам заботиться о том, чтобы следуемые с него суммы поступили по назначению. К сожалению, 1908 г., так же как и прежние годы, показал, что в среде населения вверенной мне губернии имеется много лиц, недостаточно проникнутых сознанием своего гражданского долга, результатом чего явилось значительное накопление недоимок; признавая такое явление совершенно недопустимым, предупреждаю всех плательщиков сборов и налогов, что наряду с предпринятыми общими мерами к упорядочению взыскания чинами полиции недоимок мною отныне будут приниматься самые решительные предоставленные мне законом меры против лиц, уклоняющихся от платежа, в каком смысле я вместе с сим отдал распоряжение всем уездным исправникам.

Свиты его величества генерал-майор Джунковский".

  
   14 января на место И. П. Шилова министром торговли и промышленности назначен был Б. И. Тимирязев, который уже в 1905 г. был министром торговли в кабинете графа Витте, но в 1906 г. вышел в отставку. Его назначение приветствовалось биржевыми и торговыми кругами, так как он отлично знал дело и был в курсе его.
   15 января в зале Благородного собрания открылась очередная сессия Московского губернского земского собрания. Когда мне дали знать, что гласные собрались в законном составе, то я прибыл в собрание и обратился к гласным со следующей речью:
   "Господа губернские гласные! В прошлом году очередное земское собрание, как известно, не рассмотрело многих докладов управы, а последующие сессии его или сделали мало, или не состоялись вовсе. Вследствие сего я вынужден был взять на себя ответственную роль -- направить некоторые неотложные доклады в порядке 95 статьи Положения о земских учреждениях, каковой порядок применен был впервые со времени введения в Московской губернии земских учреждений. Поэтому, открывая настоящее земское собрание и приветствуя вас, особо приветствуя вновь избранных гласных, я, прежде всего, желаю вам достичь наибольших, по сравнению с прошлым годом, результатов в настоящей работе вашей.
   Среди вопросов, подлежащих обсуждению настоящего собрания, имеются два, внесенных по моему почину. Первый из них -- об организации пожарной помощи в пригородах Москвы, вопрос наболевший. Городское управление отказывается ныне бесплатно посылать пожарные команды в пригороды, и эти выезды за последнее время делаются исключительно только благодаря любезности господ московских градоначальника и бранд-майора, каждый раз по особым моим просьбам. Согласитесь, что такое положение дела нельзя признать нормальным. Пригородам грозит неминуемая и страшная опасность от огня, если губернское земство не придет к ним на помощь. Уплачивая большие земские сборы, они вправе рассчитывать на это. Вопрос этот может быть разрешен устройством самостоятельной противопожарной организации в пригородах и путем соглашения с городом. Предлагая губернской управе возбудить настоящий вопрос в собрании, я, между прочим, сообщил ей цифровые данные о выездах команд, из коих видно, что число таких выездов в минувшем году не превысило 80. При справедливой оценке стоимости каждого выезда получается сумма, которая не обременит земство, а город удовлетворит за понесенные расходы. Что касается самостоятельной организации противопожарной помощи, то она также необходима как для подачи помощи до прибытия городской команды, так и для борьбы с огнем в тех местах пригородов, куда вследствие бездорожья городская команда прибыть не в состоянии. Самостоятельная организация могла бы быть создана без больших затрат в виде насаждения добровольных пожарных дружин при поддержке губернского земства. Вполне рассчитывая на отзывчивое отношение собрания к возбужденному вопросу и на доброе посредство господ городских гласных между собранием и думой, обращаю на это важное дело самое серьезное внимание собрания.
   Помимо этого мною внесен в губернское земское собрание протест на постановление Богородского собрания об отказе в постройке моста через реку Клязьму. Губернскому собранию в этом деле предстоит использовать одну из важнейших прерогатив своих -- право суждения о нарушении уездными собраниями интересов местного населения. Не останавливаясь на подробностях дела, изложенных в моем протесте, я надеюсь на участие губернского собрания к нуждам целого района, поставленного в тяжелое положение неожиданным отказом уездного земства в удовлетворении самой настоятельной потребности.
   Независимо от этих наиболее важных вопросов, считаю своим долгом упомянуть о насущной необходимости благоприятного разрешения собранием ходатайства Бронницкого уездного земства о выдаче ссуды на постройку больницы в г. Бронницах. Я могу засвидетельствовать перед собранием, что состояние бронницкой больницы, постоянно переполненной больными, настолько ужасно, что откладывать далее постройку новой не представляется никакой возможности.
   Желательно было бы также удовлетворить ходатайство Верейского земского собрания о выдаче пособия на постройку нового моста в селе Наро-Фоминском. В этом мосте является действительная надобность, и в настоящее время фабрика Цинделя выражает желание отпустить на постройку моста весьма крупную сумму при условии отпуска земством некоторой сравнительно небольшой субсидии. Если соглашение теперь не состоится, фабрика может выстроить мост исключительно для себя, в другом месте, не на земском тракте, что нанесет громадный ущерб местному населению и обойдется в будущем земству гораздо дороже.
   Обращаясь в заключение к деятельности земских учреждений в минувшем году, я считаю приятным для себя долгом отметить перед собранием выдающуюся по своему усердию работу земских врачей по предупреждению и прекращению холеры. Губерния в прошлом году жила в опасении появления этой страшной болезни, но несмотря на несколько бывших спорадических случаев заболевания, эпидемия в губернию не была допущена. Заслуга в этом отношении принадлежит, главным образом, участковым земским врачам и эпидемическим отрядам, по первому известию являвшимся на каждое подозрительное заболевание и быстро принимавшим необходимые меры.
   Пожелав еще раз собранию плодотворной и успешной работы, я на основании 69 статьи Положения о земских учреждениях имею честь объявить Московское очередное губернское земское собрание сессии 1908 г. открытым".
   По приведении к присяге гласных от г. Москвы, избранных в состав губернского земского собрания, начались занятия под председательством московского губернского предводителя дворянства А. Д. Самарина, который, открывая первое заседание очередной сессии, просил гласных оказать ему содействие в том, "чтобы по окончании наших занятий мы ушли отсюда с сознанием того, что сессия была деловой, работной {Так в тексте.} сессией".
   Вслед за сим начались большие, весьма оживленные дебаты по вопросу нескольких докладов губернской управы, не обсуждавшихся в земском собрании, которые я рассмотрел лично и утвердил на основании 95 статьи Положения о земских учреждениях. Это очень задело гласных; поступил же я так вследствие того, что очередное собрание прошлого года за неимением времени многих докладов управы не рассмотрело, последующие же сессии рассмотрели ничтожное число докладов, а некоторые и вовсе не состоялись из-за бойкота, устроенного левой группой гласных во главе с кадетами.
   Прения открыл гласный А. И. Геннерт. Он заявил, что применение мною 95 статьи представляется единственным случаем не только в практике земств Московской губернии вообще, но и на практике земских учреждений в России, поэтому он предложил обсудить вопрос, насколько мною правильно применена 95 статья, стараясь объяснить смысл этой статьи, не дававший, по его мнению, права на ее применение. Он находил желательным принесение жалобы в Сенат, говоря, что тогда земское собрание будет иметь по крайней мере точное толкование этой статьи закона. Для составления же этой жалобы Геннерт полагал избрать особую комиссию. С этим последним согласился и Рихтер, но с тем, чтобы комиссия текст жалобы представила бы на рассмотрение собрания.
   Д. Н. Шипов в горячей речи высказал, что факт представления губернской управой на мое утверждение докладов, не рассмотренных земским собранием, произвел на него крайне тяжелое впечатление, так же как и сообщение, что эти доклады подверглись моему рассмотрению и утверждению. Гласного удивили мои слова, что я вынужден был утвердить доклады, еще более его удивила управа, которая о таком небывалом случае не доложила собранию. Гласный утверждал, что лично справлялся в Сенате по этому делу и узнал, что ни в одном земском собрании действительно статья 95 никогда не применялась. Соглашаясь с Геннертом, Шипов находил, что собрание должно выступить на защиту своих прав и признать, что мои действия представляют превышение власти.
   Гласный Ф. А. Головин, в дополнение к речам Геннерта и Шипова, сообщил, что мною был утвержден доклад по страховому делу, между тем выводы в оном сделаны были совершенно неправильно, а потому он находил необходимым, чтоб земское собрание выбрало комиссию, которая внимательно рассмотрела бы этот доклад, не основываясь на доверии к авторитету управы и ко мне.
   Н. Ф. Рихтер объяснил, что управа вовсе не спешила представлять мне доклады на утверждение, а что я сам потребовал их и на основании статьи 95 предложил привести к исполнению. Он заявил, что приветствует назначение комиссии для пересмотра доклада о страховом деле и рассмотрения тех новшеств, которые новая управа внесла в это дело, и надеется, что комиссия попутно ознакомится и с прежней постановкой дела, в котором царил невообразимый хаос, а также и с теми улучшениями, которые ввела новая управа.
   Собрание постановило избрать комиссию для рассмотрения вопроса, правильно ли применена мною статья 95, не предрешая пока подачи жалобы в Сенат. После этого собрание перешло к рассмотрению очередных докладов во главе с докладом по народному образованию, главным вопросом которого было всеобщее обучение, причем выяснилось, что для этого в губернии недостает еще 129 школьных комплектов.
   17 января собрание открылось панихидой по скончавшимся в прошлом году гласным М. П. Щепкину, А. П. Гарднеру и Ю. П. Бартеневу, причем H. H. Хмелев обратился со следующей речью, посвященной памяти М. П. Щепкина: "Всем, кто принимал участие в работах Московского губернского земского собрания за последние 10 лет, хорошо памятна характерная фигура М. П. Щепкина, этого старца с седыми волосами и молодой душой. М. П. Щепкин был убежденным и горячим поборником идеи широкого развития общественной самодеятельности. Он полагал, что земские учреждения должны получить более широкую сферу деятельности, которая открывала бы им возможность рассматривать и разрешать все дела, касающиеся местных польз и нужд. Земство, крепкое своей близостью к населению, широкое по своей компетенции и поставленное самостоятельно, -- вот тот идеал, который он проводил как в своих литературных трудах, особенно в основанном им журнале "Самоуправление", так и в своей земской деятельности". Перечислив затем отрасли земского дела, привлекавшие его внимание, Хмелев в заключение сказал: "Крупная личность М. П. Щепкина останется навсегда в памяти всех тех, которым пришлось с ним работать, она не пройдет без следа и в деятельности московского земства. Самое лучшее, что может оставить после себя на земле человек, это добрая о нем память и глубокий след от его деятельности".
   19 января собрание рассмотрело предложение губернской земской управы об ознаменовании 80-летия со дня рождения графа Л. Н. Толстого открытием в пределах губернии народных библиотек его имени. Это предложение встретило сильное противодействие со стороны 18 гласных, доказывавших, что имя графа Толстого, как врага православия и государства, не может быть присвояемо правительственным учреждениям, к каковым несомненно принадлежат народные школы, что земство может в своем кругу увековечивать память Толстого, а не в той области, которая принадлежит правительству. Они говорили, что народ может быть ему благодарен за раскрытие народных язв, за бичевание пьянства, разврата, лености среди народа, но что народ также хорошо знает, что Толстой отлучен от церкви2, что он высказывается против войны, против несения военной службы, уплаты податей и т. д.
   В заключение прений говорил председатель собрания А. Д. Самарин. Он говорил о школе, об установлении того просветительного принципа, которого, по его мнению, в деле народного образования должно держаться земское собрание, а затем, перейдя к вопросу об устройстве народных библиотек с портретами Толстого, сказал: "Д. Н. Шипов подчеркнул, что земство чествует Толстого как великого художника, как писателя, популярного среди народа, учащего его любви и правде. Но земство, как государственно-общественное учреждение, не может отделять одной стороны деятельности Толстого от другой. Он весь перед нами в одном образе -- художника и моралиста, и вся его литературная деятельность как художника заслоняется второй половиной его деятельности как религиозного и политического мыслителя. Земству нельзя чествовать Толстого и потому, что он идет против государства. Становясь на эту точку зрения, земство станет вразрез с самой сущностью своего существования. Если земство не желает стать в противоречие со своей прежней деятельностью и порвать духовную связь с массой крестьянского населения, то оно не может и не должно чествовать Толстого. Губернской управе не следовало посылать приветственной телеграммы по поводу 80-летия рождения Толстого. Нельзя присоединять к чествованию со стороны управы и наше, это значило бы присоединяться к тому чествованию Толстого, в котором он чествуется не только как художник, но и как религиозный и политический деятель последних лет".
   Затем председатель пригласил собрание баллотировать предложение губернской управы. Предложение управы об учреждении 13 народных библиотек имени И. С. Тургенева было принято собранием единогласно, а предложение об открытии 13 библиотек имени графа Л. Н. Толстого -- большинством против 18, из коих 12 гласных подали отдельное мнение. [...]
   В собрании 21 января рассматривался вопрос о содействии губернского земства крестьянам, выделившимся из общины на основании закона 9 ноября. Это также вызвало острые прения: гласные Д. Н. Шипов и вся левая половина собрания резко выступили против предложения управы, но все же большинством голосов предложение управы было принято.
   В конце сессии вниманию собрания предложено [было] определение комиссии из председателей земских управ по вопросу, поднятому мною еще в прошлогоднюю сессию, о замеченных мною непорядках в школах Московского уезда, когда уездное земское собрание приняло только к сведению мое предложение об устранении этих непорядков. Комиссия, рассмотрев мой протест, предложила собранию возвратить его в Московское уездное земское собрание для нового рассмотрения и определения решения по затронутому мною вопросу.
   Из-за этого предложения комиссии в собрании 25 февраля и поднялась целая буря. Ряд прогрессивных ораторов доказывали несправедливое решение комиссии, находя, что мой протест не подлежит рассмотрению губернского земского собрания, так как вопрос, на нем затронутый, не подходил к случаям, указанным в законе, и что принятием предложения комиссии устанавливался нежелательный инцидент {Так в тексте; правильно -- прецедент.} в смысле посягательства губернского земского собрания на самостоятельность уездных земств. Д. Н. Шипов горячо доказывал необходимость указать мне мою ошибку в направлении протеста, заметив, что противность решения была бы странной угодливостью перед администрацией.
   Это слово "угодливость" задело гласных, участвовавших в решении комиссии, и вызвало с их стороны негодование: "Я не угодлив, -- заявил Н. Ф. Рихтер, -- это все знают, кто знает мою 40-летнюю земскую службу, но я не фрондер, который готов хулить все, что исходит от администрации". Председатель Верейской земской управы П. А. Тучков, протестуя также [против] слова "угодливость", заявил, что Московский уезд обиделся на губернатора, что тот указал на недостатки в школьном деле, "а что же тут обижаться, я лично, -- прибавил он, -- очень жалею, что Верейский уезд так далек от Москвы, что губернатор редко в него ездит, и я был бы очень рад, если б он почаще посещал земские учреждения Верейского уезда."
   В конце концов, после долгих споров, большинством голосов собрание признало мой протест правильным и постановило утвердить предложение комиссии. 26 февраля сессия закрылась.
   17 января в Москве скончалась начальница Александровского института3 М. В. Веселкина, вдова бывшего херсонского губернатора. Это была удивительно умная, уравновешенная женщина, образцовая начальница, с золотым сердцем. Она проявляла большие заботы к бедным воспитанницам института, окончившим курс, которые благодаря ей получали одежду и места; принимала близкое участие во многих благотворительных учреждениях. Скончалась она от порока сердца, отпевали ее в институтской церкви 20 января, хоронили в Донском монастыре. Венков на гроб, по желанию покойной, возложено не было, а деньги на венки переданы были в фонд выдачи пособий нуждавшимся бывшим воспитанницам института. Для института ее кончина была большой потерей, все ее оплакивали, но были несколько утешены, когда на должность начальницы назначена была дочь покойной О. М. Веселкина, деятельность которой стала продолжением деятельности ее матери. Я лично очень хорошо знал покойную Матильду Валериановну и всегда глубоко ее почитал.
   19 января в губернской тюрьме в Москве произошел трагический случай. В ней содержался некто Седачев, приговоренный к смертной казни за вооруженное нападение на товарную станцию Московско-Казанской ж. д. Когда надзиратель вошел к нему в камеру, то в этот самый момент Седачев ударил его кирпичом по голове с такой силой, что тот свалился. После этого Седачев потащил потерявшего сознание надзирателя на площадку висячего коридора, пытаясь перебросить его за перила и одновременно стараясь выхватить у него из кобуры револьвер. Но это ему не удалось, так как другой дежурный надзиратель, увидя это, выстрелил и ранил Седачева в ногу. Схваченный Седачев заявил, что единственной целью у него было взять револьвер у надзирателя, чтобы убить своего товарища, выдавшего его. Затем он сделал важное признание, что осужденные за убийство сиделицы казенной винной лавки невиновны, так как убил сиделицу он со своими товарищами. Его предали вторично военно-окружному суду. Надзиратель, к счастью, поправился, проболев довольно долго. Неправильно осужденные были освобождены.
  
   Еще в прошлом, 1907 г. под председательством генерал-губернатора с высочайшего соизволения учрежден был Особый комитет по устройству в Москве военно-исторического музея в память Отечественной войны 1812 г. В состав комитета вошел и я, по приглашению генерал-губернатора Гершельмана. Комитет с первых же дней своего существования очень ретиво принялся за работу, привлек много ценных сотрудников, заинтересовал путем печати широкие круги общества, благодаря чему будущий музей стал постепенно наполняться разными историческими документами и предметами эпохи Отечественной войны, так что уже к началу 1909 г. было столько предметов, что представилась возможность устроить им выставку.
   Выставка эта и открылась 20 февраля в залах Исторического музея. Среди выставленных предметов было много весьма ценных, представлявших исторический интерес, как то: подлинный печатный станок Наполеона I, бывший с ним в походе в Москве. Станок этот в 1813--14 гг. был куплен в Москве на аукционе вологодским помещиком Макеевым, хранился сперва в кабинете владельца, а после его смерти станок очутился в сарае, откуда был извлечен и приобретен некиим Гудковым, который содержал в Вологде типографию. Станок был ручной, красного дерева, с французской меткой "Pagnier С. Y.", разборный. Высочайшая грамота от 24 января 1818 г. за подписью императора Александра I на имя Барклая-де-Толли о даровании ему княжеского достоинства, а также и золотая сабля, поднесенная ему от г. Лондона, оцененная в то время в 2000 гиней (20 тысяч руб. золотом) с английскою надписью: "За талант и храбрость, проявленные в деле охранения вольностей, покоя и счастья Европы". Оригинальный отчет обер-полицеймейстера за 1811 г., когда в Москве числилось каменных домов 2567, деревянных 6584., гимназий 1, театров 1, клубов 2, благородных и купеческих собраний 2, жителей: мужчин 157152, женщин 113032; пожаров за год было 68, убийств 6 и самоубийств 32.
   Среди картин и гравюр обращал на себя внимание "Подвиг генерала Костенецкого"4 в бою под Бородином, когда польские уланы наскочили на резерв конной артиллерии; около пушек все были перебиты, тогда генерал Костенецкий, человек колоссальной силы, схватил деревянный банник {банник -- цилиндрическая щетка на длинном древке для чистки каналов артиллерийских орудий.} и так им "угостил" улан, что они ускакали, оставив убитых. Впоследствии он просил заменить деревянные банники железными, на что Александр I сказал: "Железные банники у меня могут быть, но откуда взять Костенецких?"
   Другая картина изображала генерала Бибикова5, который под Бородином был послан пригласить принца Вюртембергского к Милорадовичу. Принц спросил, где стоит Милорадович, Бибиков поднял правую руку, но в это самое время бомба оторвала ему эту руку, тогда он поднял левую и указал направление, где был Милорадович.
   4 февраля скончался великий князь Владимир Александрович, третий сын императора Александра II. Он уже несколько времени чувствовал некоторое недомогание, как вдруг в ночь на 4-е число в его здоровьи последовало внезапное ухудшение от нарушенного мозгового кровообращения с последствиями отека мозга, отчего и последовала смерть. Покойный великий князь родился в 1847 г., представлял из себя благороднейшего и весьма многосторонне образованного человека, держал себя с большим апломбом, соединенным с достоинством, выразительно и красиво говорил. Как военный начальник не был на высоте, так как военное дело не любил, обязанности же президента Академии художеств, каковую должность он занимал до своей кончины, были ему больше по душе. К сожалению, он мало обращал внимания на воспитание своих сыновей, и они не унаследовали от отца благородства души и по нравственным своим качествам оставляли желать лучшего.
   7 февраля состоялось перевезение тела почившего великого князя из его дворца на Дворцовой набережной для отпевания и погребения в Петропавловскую крепость по особо утвержденному Государем церемониалу. На похороны великого князя прибыли из-за границы представители германского и австрийского императоров, иностранные принцы, а также и Фердинанд I, царь Болгарский. Этот последний очень ловко воспользовался кончиной великого князя, чтоб заслужить признание Россией независимости Болгарии. Незадолго до этого времени Фердинанд, будучи князем Болгарским, провозгласил Болгарию независимой, а себя королем, не испросив предварительно согласие держав, вследствие чего и не был признан ими, что, конечно, ему не давало покоя. И вот, как только он получил известие о кончине великого князя, он телеграфировал Государю, прося "позволить ему приехать отдать последний долг благодарной дружеской памяти почившему великому князю, при полном забвении всех политических вопросов". Это прибавление и решило его участь, и пока в различных столицах Европы вопрос о признании независимости Болгарии и князя ее королем оставался открытым, в С.-Петербурге в ответ на телеграмму князя решено было не только его принять, но и признать болгарским монархом. Когда поезд с Фердинандом подошел к дебаркадеру станции в Петербурге, то вышел из вагона скромный и чуть согнувшийся, не зная ничего о последовавшем на его счет решении, князь Болгарский, как вдруг, проходя мимо выставленного ему для встречи почетного караула, он услыхал в ответ на приветствие волшебные слова: "Здравия желаем вашему царскому величеству". Все присутствовавшие, среди которых был и я, заметили, как он сразу преобразился, радостная улыбка озарила его лицо и он принял величественную осанку.
   После этого возник политический вопрос -- как рассадить за высочайшим обеденным столом представителей Германии и Австрии и Фердинанда Болгарского. Как король он должен был сидеть выше принцев, а так как для Германии и Австрии он был только князем, то значит ниже принцев. Чтоб выйти из этого затруднительного положения, принцы были приглашены к высочайшему обеденному столу, а Фердининд Болгарский -- на другой день к высочайшему завтраку.
   8 февраля в политических и общественных кругах произвело большое впечатление и даже некоторое волнение полученное известие о роспуске финляндского Сейма. Сейм был распущен за речь Свинхувуда, который, несмотря на предупреждение, подверг в заседании Сейма резкому осуждению высочайше утвержденное положение Совета Министров о порядке направления финляндских дел, касавшихся интересов империи 6.
   8 февраля скончался в Москве А. А. Федотов, сын знаменитой артистки Г. Н. Федотовой. Он пользовался большой популярностью как преподаватель драматических искусств, состоял профессором в училище Филармонического общества, а затем и Императорского театрального училища. Скончался он от грудной жабы, 45 лет от роду. Так неожиданно и так рано ушел из Малого театра один из даровитейших, высокоинтеллигентных и прекраснейших его деятелей. Все его глубоко любили и уважали, он много режиссировал и на домашних спектаклях и так всегда умело и талантливо направлял интеллигентную молодежь. Я хорошо его помню еще в начале девяностых годов прошлого столетия, когда он режиссировал на домашнем спектакле у Самариных на Поварской.
   11 числа его хоронили. Гликерия Николаевна, его мать, обожавшая своего единственного сына, не была в Москве в день кончины сына, приехав только ко дню похорон. По болезни она не в состоянии была присутствовать ни в церкви, ни на кладбище. Поддерживаемая друзьями, с трудом могла она только пройти за гробом до лестницы, откуда только глазами проводить дорогие ей останки любимого сына. Отпевали Федотова в церкви Козьмы и Дамиана, хоронили на Ваганьковском кладбище.
   Храм и улица были переполнены лицами, собравшимися отдать последний долг покойному. Очень содержательную и прочувственную речь на могиле сказал П. Н. Сакулин от имени Общества любителей российской словесности7: "Ты был, -- сказал он, -- одним из дорогих звеньев, которые соединяли и соединяют наше Общество с заслуженной сценой Малого театра. Ты принес в нашу среду благоговейное уважение к искусству и сразу вошел во все интересы нашего Общества. Тебе легко было это сделать не только потому, что твоя необыкновенная скромность, благородная простота, артистическая чуткость и добросовестность в исполнении общественных обязанностей делали тебя незаменимым сотрудником во всякой общественной работе, но и потому, что литература и искусство были родной твоей стихией. Ты был любителем русской словесности в лучшем смысле этого слова. Ты питал трогательную любовь к художественному слову, особенно к слову старых русских мастеров. Исполнение произведений доставляло тебе самому высокое наслаждение, и ты умел передавать слушателям то настроение, которое возбуждали в тебе образы и чувства поэтов. Нам не забыть твоего последнего выступления в Обществе любителей российской словесности на торжественном чествовании Льва Николаевича Толстого: нам долго будет памятно твое простое, изящное чтение, согретое любовью к гениальному художнику и одухотворенное пониманием тонких изгибов его творческой мысли. Впереди тебя ждал Гоголь со своими бессмертными созданиями. Вместе с нами трудился ты, чтобы создать достойное писателя торжество. Теперь мы стоим перед твоей свежей могилой и с чувством искренности говорим: спасибо тебе, честный и даровитый работник".
  
   В феврале месяце я узнал от приехавших из Германии об ужасной эксплуатации, которой подвергаются крестьяне и рабочие, преимущественно царства Польского, нанявшиеся к немецким помещикам на работу в Германию. Опасаясь, чтоб и крестьяне Московской губернии не подверглись случайно этим невыгодным сделкам, я оповестил об этом население губернии следующим объявлением за своей подписью:
   "За последнее время во многих губерниях России агенты одной посреднической конторы по приисканию для немецких помещиков полевых рабочих, находящейся в пограничном германском городе Каттовицах, уговаривают крестьян подписывать с ними договоры о найме на работы в Германию, соблазняя обещаниями высокой заработной платы, будто бы доходящей от 2 до 5 руб. в день, дешевизной харчей и прочими хорошими условиями жизни. Однако, как ныне уведомил меня императорский российский консул в Германии, все эти обещания оказались сплошным обманом. Люди, нанявшиеся рабочими к немецким помещикам, получают плату не более 58 коп. в день, а фабричные рабочие не более 1 руб. 20 коп., причем продовольствие значительно дороже, нежели у нас в России. Попавшие в Германию крестьяне терпят много притеснений от помещиков и за недостатком денег долгое время не могут возвратиться на родину. Ввиду сего, предупреждаю об этом крестьян Московской губернии на тот случай, если бы агенты вышеназванной конторы проникли в пределы нашей губернии".
  
   18 января на квартире бывшего директора Департамента полиции А. А. Лопухина в С.-Петербурге был произведен обыск, после чего он был арестован и препровожден в тюрьму "Кресты". 19 января по сему поводу появилось правительственное сообщение:
   "Согласно опубликованным в заграничной прессе данным, инженер Явно Азеф, состоя членом тайного сообщества, именовавшегося Партией социалистов-революционеров, доставлял розыскным органам полиции сведения о преступных замыслах означенной группы, членами последней уличен был в сношении с полицией, причем в этом разоблачении деятельности Азефа принимал участие бывший директор Департамента полиции, действительный статский советник А. А. Лопухин. Произведенным расследованием выяснилось, что Лопухин действительно доставил названной революционной партии доказательства против Азефа, известные Лопухину исключительно по прежней его службе в означенной должности, причем упомянутое деяние его имело прямым последствием исключение Азефа из партии и прекращение для него возможности предупреждать полицию о преступных планах сообщества, ставившего целью совершение террористических актов первостепенной важности. Собранные по этому поводу материалы послужили основанием к возбуждению предварительного следствия, к коему Лопухин после произведенного у него обыска привлечен в качестве обвиняемого и заключен под стражу".
   В директора Департамента полиции Лопухин попал совершенно случайно во времена Плеве. Когда последний приехал в Харьков для расследования дела о полтавских беспорядках, а Лопухин был там прокурором, то Плеве пригласил его к 9 часам вечера для доклада. Лопухин не явился, тогда Плеве телеграфировал министру юстиции Муравьеву, жалуясь на ослушание Лопухина. Муравьев послал Лопухину депешу с предложением немедленно явиться к Плеве. В трехчасовом докладе Лопухин доложил Плеве ход революционного движения в губернии, очертив перспективы революционного движения по всей России, указав на несомненный общий взрыв недовольства и говоря о необходимости коренных реформ. Результатом этого доклада Плеве и предложил ему занять пост директора Департамента полиции. Будучи директором Департамента полиции, Лопухин три раза писал Плеве о готовившихся на него покушениях и что будучи не в силах их предотвратить, просил его уволить. Плеве не соглашался. 15 июля 1904 г. он был убит. В начале 1905 г. убит был великий князь Сергей Александрович, после чего Лопухин был смещен на должность эстляндского губернатора и в октябре того же года, будучи губернатором, предложил Ревельской городской думе организовать милицию. Город согласился и предложил выполнение сего рабочим. Те потребовали выпуска всех арестованных, Лопухин приказал освободить их, но прокурор ему в этом отказал. Тогда Лопухин своей властью приказал выпустить. Последствием этого в городе три дня царило наружное спокойствие, на четвертый же день возникли серьезные беспорядки, последствием чего до 200 человек было убито. Лопухина уволили без пенсии. Лопухин пожелал перейти в адвокатуру, но его туда не приняли.
   20 января в Государственной Думе предъявлено было два запроса правительству по делу Азефа, один от социал-демократов, другой от кадетов. Суть обоих запросов заключалась в том, что Азеф, будучи видным представителем Партии социалистов-революционеров, с самого основания партии участвовал в совершении ряда террористических актов, состоя в то же время агентом Департамента полиции. Запросы были переданы в комиссию по запросам, которая 27 января подвергла их обсуждению. Председателем заседания избран был Шубинский. Открыв заседание, он старался выяснить понятие о провокации. По его мнению, провокационный акт -- это такой, когда преступление умышленно устраивается, но не доводится до конца. "Можно устраивать, -- говорил он, -- покушения, привозить революционную литературу, но с тем, чтобы покушение не состоялось, литература не дошла и чтобы полиции выдать преступника. Это и будет настоящей провокацией". Но если покушение доводится до конца, то это, по мнению Шубинского, является уже соучастием в преступлении.
   Граф Бобринский как докладчик предлагал оба запроса рассмотреть отдельно, так как, по его мнению, запрос социал-демократов, как основанный на голословных данных преступных организаций, материалы коих не имели документальных данных, неприемлем. Социал-демократ Покровский, защищая свой запрос, говорил, что особо трудно провести грань между соучастием и чистой провокацией. Провокатор может лишь инспирировать покушение, а независимо от него все же покушение может состояться.
   Депутат Крупенский говорил, что бульварная печать раздувает Азефа, Думе же непристойно этим заниматься, раз нет документальных данных о провокации. H. H. Львов, напротив, утверждал, что дело Азефа имеет громадное значение, так как оно -- явление не исключительное, а является прямым следствием известной системы, применяемой русской политической полицией. Система эта когда-то называлась "зубатовщиной", затем эта система привела к "гапоновщине", система эта устроила и 9 января. В этом и ужас, и позор всей системы, говорил он. Он говорил также, что, может быть, Партия социалистов-революционеров и не заслуживает доверия, но не следует забывать, что публикуя свои разоблачения, партия совершает самоубийство, поэтому можно думать, что в такой момент она говорит правду.
   После долгих дебатов большинством голосов комиссия постановила предложить Думе принять запрос кадетов, социал же демократов отклонить, так как он по характеру своему является не запросом, а скорее обвинительным актом, предъявляемым правительству. Запрос же кадетов комиссия находила желательным принять, надеясь, что при обсуждении его в Думе дело Азефа получит полное освещение.
   11 февраля в Думе и рассматривался запрос по делу Азефа. Все депутаты были на своих местах, ложа министров была переполнена, места для публики также. В великокняжеской ложе присутствовали царь Фердинанд Болгарский и великий князь Николай Михайлович. В защиту запроса социал-демократов выступили социал-демократ Покровский, а затем и Булат, привезший, как говорили, из Парижа очень "важные" документы, разоблачавшие террористическую деятельность Азефа. Эти "важные документы" оказались двумя письмами, из коих одно было даже не подлинное, оба письма были наполнены голословными бездоказательными данными об участии Азефа в террористических актах.
   После ряда ораторов выступил депутат Пергамент и сказал речь прекрасную по форме, но полную одних общих фраз, ядовито нападая на министра внутренних дел Столыпина. Последний по свойству своего характера не мог, конечно, оставить эти нападки без возражения и выступил с обычной своей прямотой. [...]
   После Столыпина выступал еще ряд ораторов, так что и весь последующий день Дума посвятила вопросу об Азефе, вернее, прениям по поводу речи Столыпина, давшей для этих прений большой материал. Азефа, собственно говоря, забыли, а выступавшие депутаты главным образом останавливались на сообщении Столыпина об участии Милюкова, Набокова и князя Павла Долгорукова в Парижской конференции социалистов-революционеров и об их стараниях помешать удачной реализации и русского займа за границей 8.
   Маклаков среди всех ораторов выделился своей блестящей речью, он выступил с критикой многих мест речи министра, говоря, что она представляет большой материал для характеристики постановки дела в Департаменте полиции и для критического анализа вопроса об Азефе. Но и он не опроверг данных, представленных Столыпиным в доказательство неучастия Азефа в террористических актах. В результате большинством голосов Дума приняла формулу перехода к очередным делам группы умеренно-правых, националистов и октябристов с выражением доверия правительству и одобрения всех мер борьбы правительства с террором. Это было большой победой Столыпина.
   27 апреля опубликован был обвинительный акт, предъявленный Лопухину. Этот обвинительный акт начинался с описания возникновения и развития социал-революционной организации, затем указывалось на отношение Азефа к полиции и подробно перечислялись услуги, оказанные им делу розыска за последние 8 лет, причем особенно крупные его заслуги, согласно обвинительного акта, совпадали как раз с тем временем, когда директором Департамента полиции был Лопухин. После этого обвинительный акт коснулся начала вкравшихся подозрений в среде социал-революционной партии против Азефа и предъявленных ему вследствие сего обвинений и, наконец, суда партии над Азефом.
   Суд этот состоялся в конце октября месяца 1908 г. Объяснения, представленные Бакаем и Бурцевым, признаны были неубедительными, и тогда Бурцев, потребовав сохранения тайны, неожиданно заявил, что он виделся с бывшим директором Департамента полиции Лопухиным, который категорически удостоверил, что за время его службы в Департаменте инженер Азеф все время оказывал услуги розыскным органам Министерства внутренних дел. После такого заявления трибунал потребовал от Бурцева, чтобы он принял все меры к явке Лопухина на суд с представлением прямых доказательств, а если бы Лопухин не пожелал явиться в суд, то потребовать от него письменного показания и доказательств. Расходы на поездку Лопухина за границу Партия социалистов-революционеров приняла на себя.
   Когда все это стало известно Азефу, он в первых числах ноября 1908 г. приехал в С.-Петербург к начальнику местного охранного отделения генерал-майору Герасимову, которому за последние три года он, Азеф, доставлял все сведения, и, сообщив все вышеизложенное, просил совета, как выйти из этого тяжелого положения, которое создал ему в партии Лопухин. Герасимов этому не поверил, не допуская мысли, чтобы Лопухин мог иметь какое-либо общение с революционерами, и посоветовал Азефу лично повидать Лопухина и убедиться в лживости заявления Бурцева. Исполняя этот совет, Азеф 11 ноября 1908 г. был у Лопухина, после чего, вернувшись, рассказал Герасимову, что хотя Лопухин отрицал факт разговора своего с Бурцевым о нем, Азефе, но из дальнейшей беседы он, Азеф, не вынес твердого убеждения, как поступит Лопухин, если Центральный Комитет Партии социалистов-революционеров или партийный суд станут добиваться от него устного или письменного показания.
   Уклончивое поведение Лопухина поколебало к нему доверие и у Герасимова, который решил по делу Азефа лично переговорить с Лопухиным и вручить ему письмо последнего. В письме этом Азеф, выражая свое удовольствие, что Лопухин не выдал его Бурцеву и такого разговора с ним не вел, предупреждает, однако, Лопухина, что "революционеры будут всячески добиваться допросить его лично, и избежать этого допроса невозможно, а потому лучше прямо рассказать так, как было в действительности, то есть что он, Лопухин, никакого разговора с Бурцевым о нем, Азефе, не вел, и ни на какие дальнейшие вопросы не отвечать, ссылаясь на то, что не может же он как бывший директор Департамента полиции рассказывать обо всем, что при нем было". Далее в письме этом Азеф советует Лопухину "твердо держаться занятой позиции и не отступать с нее даже в случае очной ставки с Бурцевым. Тогда, конечно, поверят ему, Лопухину, а не Бурцеву, и дело кончится благополучно". Заканчивалось письмо просьбами Азефа "спасти его от смерти физической, а его семью -- от смерти нравственной" и напоминанием того, что он, Азеф, спас однажды его, Лопухина, когда расстроил заговор революционеров на его жизнь, хотевших отомстить ему за арест Гершуни в 1903 г.
   21 ноября 1908 г. Герасимов был у Лопухина, но письма этого, однако, ему не передал, так как из личной беседы с ним вынес убеждение в возможности предательства с его стороны и не хотел давать ему в руки новой и несомненной против Азефа улики. В этой беседе своей с Герасимовым Лопухин, не отрицая факта своего свидания с Бурцевым за границей по делам редакции "Былого" 9, отрицал, однако, ссылку на него Бурцева и утверждал, что никакого разговора с ним об Азефе не вел, что на суд революционеров он, без сомнения, не пойдет, но если ему приставят браунинг, он, конечно, должен будет сказать правду. Ни напоминание генерала Герасимова о долге присяги, ни указание на значение этой тайны для государственной безопасности на Лопухина не подействовали, и он, видимо желая прекратить этот неприятный для него разговор, дал понять своему собеседнику, что он занят, после чего Герасимов перестал убеждать Лопухина, но уходя, намекнул ему, однако, что какова бы ни была в будущем его роль в этом деле, она будет обнаружена и тайною не покроется.
   В тот же день, 21 ноября 1908 г., Лопухин написал три одинаковых по содержанию письма: одно -- на имя Председателя Совета Министров гофмейстера Столыпина, другое -- на имя бывшего тогда товарищем министра внутренних дел сенатора Макарова и третье -- на имя директора Департамента полиции Трусевича. Назвав, прежде всего, в письмах этих Явно Азефа агентом Департамента полиции в то время, когда сам он был директором этого Департамента, Лопухин описывает затем подробно посещения его Азефом и Герасимовым, их просьбы не открывать роли Азефа судилищу революционеров, и усматривая в сопоставлении цели этих посещений с намеком генерала Герасимова об его будущей осведомленности в этом деле прямую, направленную против него, Лопухина, угрозу, просит оградить его "от назойливости и нарушающих его покой, а может быть и угрожающих его безопасности действий агентов политического розыска".
   Затем в обвинительном акте приведено было письмо Азефа к Герасимову, в котором он писал, как его окончательно разоблачили на суде партии и как он тогда, пользуясь перерывом, скрылся. Далее шли показания ротмистра Андреева, которого Департамент полиции командировал в Париж со специальным поручением выяснить роль Лопухина в деле Азефа, после чего, когда уже не оставалось никакого сомнения, что Лопухин вступил в непосредственные сношения с членами социал-революционной [партии] и изобличил перед ними Азефа, против него возбуждено было уголовное преследование с привлечением его в качестве обвиняемого, в квартире же его произведен обыск, во время которого Лопухин представил одно полученное им от Бурцева письмо, в котором тот благодарил его от всего сердца и просил не сердиться за то, что случайную беседу их он, Бурцев, передал третьему лицу, чего нельзя было избегнуть в его положении.
   Произведенным следствием все изложенные данные нашли себе подтверждение, но Лопухин не признал себя виновным в приписываемом ему преступлении. Об активной же роли Азефа в терроре показал следующее. В сентябре 1908 г., возвращаясь из прирейнского курорта в С.-Петербург, он, Лопухин, в поезде между Кельном и Берлином случайно встретил Бурцева, который зашел к нему в купе и стал рассказывать о тех разоблачениях в Партии социалистов-революционеров, которыми он занят в последнее время, изобличая провокаторов в различных партийных организациях, причем Бурцев сказал, что главной задачей его в данный момент является изобличение некоего Азефа, состоящего членом Центрального Комитета Партии социалистов-революционеров, для чего у него и имеется уже достаточно улик. Перечисляя эти улики, Бурцев, между прочим, рассказал, что после ареста Гершуни Азеф, по его сведениям, стал во главе Партии социалистов-революционеров и Боевой ее организации, что будто все решения, выбор жертв, выбор исполнителей и способы исполнения исходили от него, а убийства Плеве и великого князя Сергея Александровича были даже непосредственно им организованы, что тем же Азефом летом 1908 г. было организовано покушение на жизнь Государя императора, и все было уже подготовлено, но не удалось это злодеяние только вследствие обстоятельств случайных. Как ни трудно было поверить этому рассказу Бурцева, но он успел убедить его, Лопухина, тем, что никакие доказательства предательства Азефа не действовали на Центральный Комитет Партии социалистов-революционеров, у которого было одно возражение, что не может быть предателем человек, не только задумывающий убийства, но непосредственно выполняющий такие акты, как убийства великого князя и Плеве. После этого Бурцев спросил его, Лопухина, знал ли он, что Азеф состоит агентом, причем оговорился, что нужно ему это знать не для ссылок перед Центральным Комитетом Партии социалистов-революционеров, а для его, Бурцева, нравственного убеждения в своей правоте, при этом предупредил, что если ответ последует отрицательный, не соответствующий истине, то все последующие жертвы террора и казни будут на его, Лопухина, совести. Тогда он, Лопухин, дал ответ утвердительный, но потребовал от Бурцева, чтобы тот, без предупреждения, не ссылался на него перед революционным трибуналом и чтобы Азеф не был убит партией. Получив такой ответ, Бурцев заявил, что он имел в виду разыскать его, Лопухина, для того, чтобы поставить тот вопрос, который он теперь поставил. На этом и окончилось свидание его с Бурцевым, 10 ноября, будучи уже в С.-Петербурге, он, Лопухин, получил от Бурцева письмо, произведшее на него впечатление обращения человека, совершенно потерявшего голову: в письме этом не говорилось прямо, но по содержанию его не оставалось сомнений в том, что Бурцев сослался на него, Лопухина, перед Центральным Комитетом Партии социалистов-революционеров и требовал немедленного его приезда в Париж. Письмо это он, Лопухин, уничтожил и оставил без ответа.
   Коснувшись свиданий своих с социалистами-революционерами за границей, Лопухин показал, что когда он 10--25 декабря 1908 г. был в Лондоне, к нему за два часа до его выезда в гостиницу, где он жил, явились Чернов, Савинков и Аргунов и заявили, что пришли переговорить с ним по делу Азефа, над которым партия учредила суд ввиду обвинения его Бурцевым, с его, Лопухина, слов, в предательстве; поэтому они и просят дать ответ, действительно ли Азеф состоял агентом. На это он, Лопухин, ответил утвердительно, так как не считал возможным отказаться, раз уж он говорил Бурцеву. Тогда же он по настоянию допрашивавших его лиц описал приметы Азефа, костюма же не описывал, так как его об этом не спрашивали. Ни своего последнего письма к Столыпину, ни каких-либо иных документов он, Лопухин, допрашивавшим его революционерам не передавал, но на дальнейшие расспросы о списке террористов, о Бриллианте, о Мак-Куллохе ("Швейцаре") сообщил все то, что знал как по слухам, так и по прежней своей службе в Департаменте полиции. На требование сообщить несколько случаев из деятельности Азефа как агента он, Лопухин, возразил, что для него это тяжело, а для дела не нужно, тогда допрашивавшие просили его сказать только, действительно ли он подтвердил Бурцеву, что Слетов был арестован по указанию Азефа, и он, Лопухин, удостоверил им и это обстоятельство. Окончив допрос, один из революционеров поблагодарил за оказанную партии услугу, на что он, Лопухин, возразил, что им руководили соображения общечеловеческого свойства, и потому действия его не следует рассматривать как услугу Партии социалистов-революционеров. При прощании он, Лопухин, выразил желание, чтобы Азеф остался жив, но на это никакого ответа от своих собеседников не получил.
   Отвечая на отдельные вопросы, Лопухин допускал возможность, что удостоверил перед Бурцевым роль Азефа как агента на протяжении всего времени своей службы в Департаменте, а затем дал показание о своем знакомстве с Азефом.
   Когда оказалось, что объяснения обвиняемого Лопухина, с одной стороны, во многом сходились с данными предварительного следствия, с другой же стороны -- во многом не соответствовали действительным обстоятельствам дела, он, Лопухин, был передопрошен, на каковом передопросе он изменил ранее данные объяснения и, прежде всего, отказавшись от прежнего своего утверждения, признал, что копия последнего письма его к министру Столыпину действительно была с его согласия передана революционерам; однако способ этой передачи он объяснить первоначально отказался, но затем, при последующем передопросе, признал факт командирования Центральным Комитетом Партии социалистов-революционеров своего сочлена в С.-Петербург для расследования азефского дела и факт своих сношений с этим делегатом при содействии третьего лица, и наконец, объяснил о способе передачи копии своего письма к министру Столыпину в Партию социалистов-революционеров.
   При последующих допросах обвиняемого Лопухина он в своих объяснениях заявил, что единственным источником осведомленности правительственных розыскных органов по группе социалистов-революционеров был Азеф и что все сведения его отличались большой точностью; что арест кружков, подготовлявших покушение на жизнь Плеве, арест замышлявших заговор на жизнь того же Плеве и Победоносцева, указания на террористическую деятельность Мельникова и Павла Крафта, подтвержденные документальными доказательствами, причем первый из них был арестован, все это ликвидировано было по указаниям Азефа. Он же, как утверждает Лопухин, кроме общих характеристик отдельных террористов, первый указал на значение в этой группе Бориса Савинкова, на вступление в Партию социалистов-революционеров князя Дмитрия Хилкова {Князь Д. А. Хилков, сын моей двоюродной сестры, окончил Пажеский корпус в 1875 г., вышел в лейб-гусары, но когда началась Русско-турецкая война, то он перевелся в армию на Кавказ в Хоперский казачий полк. Отличался большой храбростью и в короткое время за боевые отличия достиг штаб-офицерского чина, возвратился с войны увешанный боевыми наградами. На Кавказе на него оказали сильное влияние духоборы. Вернувшись в свое имение в Харьковской губернии, он, по выходе в отставку, раздал крестьянам всю свою землю, оставив себе небольшой кусок, на котором построил себе крестьянскую хату и поселился как простой крестьянин, сделавшись толстовцем. Много лет я с ним не встречался, изредка только имел о нем кой-какие сведения. Когда началась великая война с Германией в 1914 г. и я был в то время товарищем министра, ко мне неожиданно приехал князь Хилков и умолял меня устроить его на войну прежним чином в Хоперский казачий полк. Я был страшно поражен таким его желанием, но он убедил меня в искренности своей просьбы. Военный министр любезно согласился исполнить мою просьбу за Хилкова, и не прошло и трех дней, как высочайшим приказом он был определен на службу в Хоперский казачий полк прежним чином войскового старшины. Я помог ему экипироваться, снарядиться, и он выехал на Карпаты, где в то время находился его полк. Не прошло и месяца, как пришло известие, что князь Хилков геройски погиб в бою: будучи окружен неприятелем, отказался сдаться и был изрублен. (Примеч. В. Ф. Джунковского).} и на его замыслы по пропаганде аграрного террора; оттого же Азефа исходили сведения предупредительного характера о принятых социалистами-революционерами способах водворения в Россию нелегальной литературы в бочках с маслом и в комнатных ледниках, о съездах членов этой партии в Париже и Амстердаме, где, между прочим, не только обсуждался план цареубийства, но и были намечены лица, которым была поручена организация этого преступления.
   В объяснение мотивов им содеянного обвиняемый Лопухин показал, что ни противодействие правительству в его борьбе с Партией социалистов-революционеров, ни содействие партии уберечь ее тайные замыслы от осведомленности правительственных органов в его побуждения не входили, что он поступил так во исполнение долга каждого человека не покрывать молчанием гнуснейшие из преступлений, к числу которых относятся совершенные Азефом.
   Обвинительный акт кончился формулой предъявленного Лопухину обвинения: Лопухин, 45 лет, обвинялся: "1) что в ноябре 1908 г. в Петербурге дал подробное показание посланному для сего из-за границы члену Центрального Комитета Партии социалистов-революционеров, в каковом показании удостоверил, что Азеф в течение ряда лет сообщал русской полиции сведения о положении и преступных замыслах сообщества социалистов-революционеров, причем в доказательство этого привел целый ряд фактов из деятельности Азефа, известных ему по прежней деятельности директора Департамента полиции, и, кроме того, передал в Центральный Комитет Партии социалистов-революционеров копию своего письма к русским властям от 21 ноября 1908 г., в котором Азеф назван им агентом правительства и помещены подробные сведения о явке к нему, Лопухину, в том же ноябре месяце начальника Петербургского охранного отделения генерала Герасимова и самого Азефа, просивших не выдавать революционерам деятельности последнего; 2) в том, что в декабре 1908 г. в Лондоне лично вновь дал показание членам сообщества Партии социалистов-революционеров, явившихся к нему заведомо для него с целью допроса, удостоверив перед ними со ссылкой на ряд изобличающих обстоятельств, по прежней своей службе ему известных, что Азеф действительно за деньги доставлял русскому правительству сведения как о лицах, принимавших участие в сообществе, так и об умышленных сообществом тяжких преступлениях, чем он, Лопухин, и оказал существенную помощь преступному сообществу социалистов-революционеров. Преступление это предусмотрено 3 пунктом 51, и 1 и 3 пунктами 102 статьи Уголовного уложения".
   29 апреля дело Лопухина слушалось в суде. Речь прокурора явилась повторением обвинительного акта, ничего нового он не сказал. Защита была слабая. Лопухин в последнем слове сказал, что все шаги, которые он совершил, были исключительно вызваны побуждениями человечности. На другой день, 30 апреля, вынесен был приговор -- 5 лет каторжных работ с лишением всех прав состояния. Лопухин спокойно выслушал суровый приговор и обратился к суду с просьбой об освобождении его под залог на несколько дней, мотивируя необходимостью ликвидации целого ряда дел, ему доверенных. "Для меня каторга легче эмиграции, -- сказал он, -- я не убегу, тем более, что залог внесен не мною, а посторонним лицом, я не украду". По рассмотрении этого ходатайства в распорядительном заседании оно было отвергнуто.
   Процесс не удовлетворил публику, так как два кардинальных пункта не были освещены в полной мере. Что Лопухин поступил преступно, нарушил тайну, которой он обладал по своему служебному положению, стоя во главе политической полиции -- это не подлежало сомнению, но чтобы он действительно "примкнул" к социал-революционной партии, как говорил прокурор, чтоб он вступил в эту преступную партию -- этого суд не установил и даже не осветил. Суд также не осветил и роли Азефа, не устранив подозрений, которые возбуждала его двойственная роль. Ибо, если допустить, а противное тому процесс не доказал, что Азеф, оказывая услуги политической полиции, в то же время сам организовывал террористические акты, то по крайней мере моральная вина Лопухина была бы другая. Но насколько на суде подчеркивалась активность Азефа, настолько слабо коснулись его революционной деятельности -- суд как будто уклонялся от этого вопроса, боялся углубиться в него.
   Дело Лопухина -- Азефа осталось недостаточно выясненным. Одно было ясно, что Лопухин явился предателем, главным образом в моральном значении, проявив нравственную дряблость и моральную распущенность, упадок чувства долга и сознания ответственности. Только находясь в таком состоянии, Лопухин мог выдать служебную тайну при случайной встрече с Бурцевым в вагоне заграничного поезда. Он не мог не знать, кто такой Бурцев, и своею откровенностью он отдал себя в руки его партии. После этого "фатальная необходимость", как выразился сам Лопухин, превратила его в раба и сотрудника партии.
   22 мая Сенат рассматривал апелляционную жалобу по делу Лопухина и вынес определение: изменить приговор в смысле лишения прав и ссылки на поселение10. Этот приговор, конечно, более соответствовал вине Лопухина, которым не руководил злой умысел.
  
   24 февраля мне пришлось вновь обратить внимание полиции на неуместность подготовки мне встреч при моих поездках по губернии. Я издал следующий приказ:
   "Приказом от 7 ноября 1907 г. за No 105 я поставил на вид бывшему дмитровскому исправнику бестактные действия пристава, старавшегося подготовить мне встречу местного населения. К сожалению, истекший год убедил меня в том, что случай этот не единичный и что некоторые чины полиции и ныне при поездках моих по губернии прилагают усилия к устройству мне торжественных встреч с приветственными кликами. Мне крайне грустно говорить даже о возможности столь недостойного угодничества и непростительной бестактности. Предупреждаю всех чинов полиции, что подобный образ действия я буду рассматривать впредь как доказательство полной непригодности виновного лица к полицейской службе. Господам уездным исправникам предлагаю принять все меры к тому, чтобы в подведомственных им чинах до низших должностей включительно, вкоренилось твердое убеждение, что случаи отмеченного мною угодничества роняют достоинство должностных лиц и колеблют авторитет высшей власти, внушая населению ложную мысль, что начальник губернии может придавать цену приветствиям, искусственно подготовленным подчиненной ему полицией".
   Свирепствовавший в г. Москве и губернии сыпной тиф не миновал и Бутырскую тюрьму, среди арестантов коей заболевания увеличивались с каждым днем. Этому способствовали, главным образом, пересыльные арестанты, которые все обязательно проходили через Бутырскую тюрьму. Принимаемыми энергичными мерами удавалось несколько ослабить заболеваемость, но потом вдруг вновь эпидемия усиливалась. К началу марта тюремная больница была переполнена тифозными больными, причем сыпняк принял весьма острозаразную форму, почти весь персонал, врачи, фельдшера, сиделки, санитары -- все переболели. Получая такие тревожные сведения о положении больницы, почти лишенной своего персонала, я отправился лично, чтобы обсудить создавшееся положение.
   Приехав в тюремную больницу, я застал там потрясающую картину: войдя в один из заразных бараков, я увидел в большой палате, предназначавшейся на 40 больных, -- по крайней мере до 200 больных, большая часть которых находилась в бредовом состоянии. Между койками прохода не было, они стояли в ряд одна возле другой, что, конечно, очень затрудняло уход. Многие были привязаны к кроватям, так как персонала было так мало, что не было никакой возможности иначе предотвратить могущие случиться несчастья, когда больные в бреду вскакивали с постелей, накидывались на других больных или бросались табуретками, посудой и т. д. А бредовые явления у арестантов каторжного разряда -- убийц и других подобных преступников -- были всегда весьма буйного характера. Такого рода картина и стоявший стон в палате от бреда больных представляли собой какой-то кошмар. Я долго не мог отделаться от этого впечатления. И что всего удивительнее, смертность, несмотря на такие ужасные условия, была минимальная, не достигала нормального процента.
   Посетив и заболевших лиц персонала, я уехал из больницы и по приезде домой переговорил по телефону с начальником Главного тюремного управления, который мне обещал на другой же день перевести дополнительный кредит на наем дополнительного персонала для ухода за больными.
   Находясь под этим кошмарным впечатлением моего посещения больницы, в то время, когда я сидел у себя в кабинете и занимался, ко мне вошел чиновник особых поручений и говорит, что какая-то г-жа Кожушко просит ее принять. Я попросил ее войти. Ко мне вошла красивая, нарядная молоденькая женщина, оказалась она бывшей сестрой милосердия одного из госпитальных судов, входивших в состав эскадры адмирала Рожественского и принимавших участие в несчастном Цусимском бою. Она просила у меня места, хоть какого-нибудь, так как не имеет никаких средств. Подумав, я сказал ей, что мест вакантных у меня нет, но я могу ей предложить только одно место, место сестры милосердия в тюремной больнице в тифозный заразный барак, при этом я не скрыл от нее, что работа там тяжелая, адская и зараза почти неизбежна. Она посмотрела на меня удивленными глазами -- не ожидала такого предложения, но согласилась. Я тут же написал несколько слов главному врачу, и на другой же день она вступила на работу. Меня сильно мучила совесть, что я такую молоденькую красивую барышню послал на такую кошмарную работу, и я справлялся о ней по телефону. Она оказалась прекрасной сестрой, весьма добросовестной, не гнушалась никакой грязной работой, доктора были очень довольны. Прошло недели три, и я узнаю от главного врача, что Кожушко заболела. Мне это было крайне неприятно, и я поехал в больницу, чтобы ее навестить, уверенный, что она заболела сыпняком. К счастью, выяснилось, что заболела она от чрезмерного переутомления, у ней оказались легкие не в порядке, и доктора нашли невозможным для нее продолжать такую тяжелую работу. К тому же и тиф стал заметно уменьшаться. Она уехала из Москвы и была потом учительницей в гимназии.
   3 марта в помещении Московской губернской земской управы в моем присутствии открылось учредительное собрание членов Общества содействия хуторскому и отрубному хозяйствам. Председателем собрания был избран Н. Ф. Рихтер, который и открыл собрание вступительной речью. Инспектор сельского хозяйства Ф. В. Шлиппе приветствовал собрание с точки зрения агрономических преуспеяний населения с переходом на отруба. Губернский землемер Рудин говорил о значении хуторских хозяйств в смысле упорядочения землепользования и землеустройства.
   Затем были произведены выборы в правление. Избранными оказались: В. И. Герье, Д. С. Коссович, А. Г. Карпов, Р. А. Леман, М. П. Рудин, Ю. В. Вульферт, П. Н. Кулешев, М. А. Нарожницкий, Ф. В. Шлиппе и А. М. Катков. После выборов произнесены были речи: профессор Межевого института Герман, ссылаясь на практику хуторских хозяйств за границей, выражал надежду, что такие хозяйства могут с успехом привиться и в русской действительности, но советовал прививать их не насилуя население, а только оказывая возможное содействие и идя навстречу желаниям выделяющихся хозяйств. Н. Ф. Рихтер призывал в своей речи будущих деятелей Общества руководиться в своей работе исключительно интересами населения в этой области, не примешивая никакой политики. Общество это работало первые годы очень хорошо, шло рука об руку с землеустроительными комиссиями и оказывало действительную помощь желавшим перейти на отруба или хутора.
   На другой день этого заседания губернский землемер Н. П. Рудин получил высшее назначение, на его же место назначен был Мунтян. Мне было очень жаль расстаться с Рудиным, который упорядочил межевое дело в губернии и значительно поднял его. Это был очень умный, способный человек, живого темперамента, энергичный, с большим жизненным опытом, большой ловкач, немного фокусник, умевший втирать очки, но с блестящим умом и работник незаменимый. Кроме того, это был человек компанейский, умел собирать вокруг себя дельных сотрудников. Его заместитель, Мунтян, был несколько в другом роде. Он не был столь блестящ, но это тоже был выдающийся работник и по своему знанию дела, и по работоспособности. Пожалуй, был и серьезнее Рудина, и более верный, если так можно выразиться, сотрудник. Очки он никому не втирал, был занят исключительно делом.
   6 марта в Петербурге открылась весенняя сессия Общего присутствия Совета по делам местного хозяйства, на которую я опять получил приглашение. Министр внутренних дел Столыпин по болезни не мог открыть первое заседание сессии, поэтому открыл ее С. Е. Крыжановский, который сообщил, что господин министр внутренних дел, статс-секретарь П. А. Столыпин имел намерение, по примеру прошлых сессий, лично открыть первое заседание предстоящей сессии Совета, но будучи лишен возможности осуществить это намерение, вследствие серьезной болезни, от которой ныне стал поправляться, поручил ему открыть заседание и передать господам членам Совета свое приветствие и пожелание плодотворной работы, не сомневаясь, что результат ее будет так же успешен, как и двух бывших сессий. Тогда встал Я. Г. Гололобов и, указав, насколько весть о тяжкой болезни статс-секретаря П. А. Столыпина произвела всюду на местах горестное впечатление, настолько же известие об улучшении его здоровья вызывает теперь искреннее удовольствие, просил сенатора С. Е. Крыжановского от имени всех членов Совета передать статс-секретарю П. А. Столыпину их приветствие и пожелание скорейшего полного выздоровления.
   После С. Е. Крыжановский, обратись к совещанию, сообщил, что обсуждению текущей сессии Совета подлежат проекты: 1) о преобразовании губернского управления, в существенной части уже рассмотренного предыдущей сессией; 2) о земских гужевых дорогах; 3) о взаимном земском перестраховании. Председатель предложил господам членам, соответственно числу проектов, разбиться на три комиссии. При этом сенатор С. Е. Крыжановский полагал, что комиссия по проекту о преобразовании губернского управления могла бы быть образована в том же, как и в прошлую сессию, составе, так как бывшие члены комиссии уже подробно ознакомились с означенным проектом, и, следовательно, разработка оставшейся части его, имеющей, главным образом, технический интерес, не представится для них особенно сложною и едва ли вызовет в таком составе членов продолжительные прения. Две же остальные комиссии для предварительной разработки составленных Главным управлением по делам местного хозяйства проектов о земских гужевых дорогах и о взаимном земском перестраховании могли бы быть образованы по принятому в прошлую сессию принципу пропорционального представительства в этих комиссиях от каждой из четырех групп господ членов Совета.
   По поводу предложенного порядка образования двух последних комиссий А. Д. Зиновьев, основываясь на том, что проект о земских гужевых дорогах касается, между прочим, определения прав и обязанностей губернатора по дорожной части, проект же о взаимном земском перестраховании имеет лишь значение вопроса чисто земско-хозяйственного, полагал бы целесообразным, чтобы все члены Совета из губернаторов, не вошедшие в комиссию по проекту преобразования губернского управления, приняли, по возможности, участие в занятиях комиссии по проекту о земских гужевых дорогах.
   Сенатор С. Е. Крыжановский с своей стороны признал возможным предоставить предложение А. Д. Зиновьева разрешению самих губернаторов, так как по образовании этой комиссии может представиться необходимость в разделении состава ее на две подкомиссии соответственно делению проекта на два обширных отдела: на общий устав о гужевых дорогах и на положение о натуральной дорожной повинности.
   В заключение председатель, отметив, что разработка проекта о взаимном перестраховании представляется особенно спешной, так как желательно, чтобы еще в ближайшем будущем законодательные учреждения могли бы иметь о нем окончательное суждение, предложил господам членам ныне же приступить к образованию намеченных комиссий, после чего и закрыл заседание.
   Сессия открылась в том же составе, как осенью прошлого года. Председательствовал на заседаниях большей частью С. Н. Гербель -- бывший начальник Главного управления по делам местного хозяйства, человек весьма почтенный, знавший отлично дела местного хозяйства, опытный в председательствовании и весьма доброжелательный, но формалист, практически рассматривавший каждый вопрос. Это был один из лучших сотрудников Столыпина. Для рассмотрения законопроектов было образовано три комиссии под председательством барона Меллер-Закомельского, князя Куракина и Н. Ф. Рихтера.
   Сессия работала очень успешно, и к 21 марта все законопроекты были уже рассмотрены. Проект о перестраховании между земствами имущества от огня не встретил больших возражений и был принят с небольшими поправками. Проект устава земских гужевых дорог также был составлен министерством весьма тщательно и, являясь, бесспорно, крупным шагом вперед в упорядочении дорожного дела, не вызвал особых возражений.
   Проект же о губернской реформе вызвал весьма страстные, разноречивые прения. Особенно горячо обсуждалась глава третья проекта -- о губернском совете. Среди членов Совета обнаружилось два противоположных течения, одни стояли на почве действовавшего губернского строя и полагали сохранить существовавшее деление губернских коллегий по предметам управления, другие же члены полагали нужным принять предлагаемое проектом деление по порядкам управления. За схему проекта было подано 33 голоса, против -- 28, среди которых был и мой голос.
   Соглашаясь с тем, что порядковое распределение дел внесет некоторое улучшение в систему, придаст ей большую стройность, я не мог в то же время придавать этому изменению столь существенное значение, какое придавалось ему составителями проекта. По моему мнению, это изменение группировки дел не внесло бы ничего существенно нового и не послужило бы ни к упрощению, ни к улучшению делопроизводства -- в сущности, все осталось бы по-старому. Не внесло бы никакого существенного улучшения и увеличение личного состава Совета; случайность состава, случайность решений и безответственность только усилились бы, и напрасно думали составители проекта, что введением порядковой системы влияние канцелярий устранилось бы и делопроизводство вернулось бы к коллегии. А между тем нарушена была бы жизненность коллегий, так как действовавшие губернские коллегии создавались постепенно и применительно к нарождавшимся потребностям жизни. Каждое из учреждений соответствовало при этом известному порядку интересов, и дела каждого рода рассматривались тем из учреждений, которому они были ближе всего знакомы. Круг компетенции каждой коллегии не мог укладываться в рамки одного ведомства, а потому нельзя было и вмещать их в пределы ведомственных учреждений Министерства внутренних дел, как это предполагалось проектом. Существовавший разнородный строй губернского управления являлся неизбежным последствием существовавшего строя жизненных интересов. По мере хода развития и перемены жизненных интересов учреждения обнаруживают способность приспособляться к изменившимся условиям, и коренная ломка их могла быть оправдываема лишь исключительными условиями исторического момента, каковых условий в момент рассмотрения проекта о губернской реформе не было.
   По окончании сессии, 21 марта, я сейчас же вернулся в Москву.
   8 марта скончался бывший министр путей сообщения князь М. И. Хилков. При нем был построен Великий Сибирский путь 11. Он считался прогрессистом и сторонником конституционных начал, но своих убеждений не отстаивал, отстраняясь от активной политики. Это был скромный труженик, честнейший человек, отличный знаток железнодорожного дела, но не в широком смысле, так как широкого взгляда администратора у него не было и, как министр, он был слабоват. В Государственном Совете выступал редко, примыкая к "диким"12 . Последние годы был председателем Красного Креста, снискал на этом поприще большую любовь и уважение и был более на месте, чем в должности министра путей сообщения.
   Еще в декабре месяце генерал В. А. Сухомлинов назначен был начальником Генерального Штаба на место генерала Палицына, и тогда уже носились слухи, что Сухомлинов будет военным министром. Слухи эти оправдались, и 11 марта состоялся высочайший приказ о назначении генерала от кавалерии Сухомлинова военным министром, а начальником Генерального Штаба генерала Мышлаевского.
   В то время темп германской подготовки заставлял думать, что войны с Германией не избежать, и, судя по приготовлениям немцев, надо было думать, что война будет в 1915 г. Поэтому выходило естественным, что к ней надо было готовиться, и на военного министра поэтому ложилась тяжелая ответственная работа по этой подготовке. Генерал Сухомлинов представлял из себя умного и хорошего администратора, но для поста военного министра он не подходил. Я его знал давно, еще с начала 80-х годов прошлого столетия, когда, в бытность мою еще в Пажеском корпусе, он читал нам лекции по тактике, а потом, когда я был командиром Отдельного корпуса жандармов, мне постоянно приходилось иметь с ним Дело. Он быстро схватывал и давал указания по существу и отлично мог руководить работой, но по своему характеру, отсутствию выдержки и терпения он не любил вдаваться в детали, да и не умел. Прохождение вопросов через законодательные учреждения часто требовало присутствия министра для дачи объяснений в Государственной Думе и Государственном Совете, а также и в комиссиях этих учреждений. Это требовало детального знания проводимых вопросов, а этим Сухомлинов похвастаться не мог; кроме того, Сухомлинов, будучи очень интересным собеседником и рассказчиком при небольшом числе слушателей, совершенно как-то терялся в большой аудитории и потому в Думе всегда читал заранее составленную речь, что производило впечатление далеко не в его пользу. В комиссиях, где необходимо было знать все детали рассматриваемого вопроса, он терялся и не всегда мог ответить и дать соответствующее разъяснение. Вследствие сего впоследствии Сухомлинов взял к себе в помощники генерала Поливанова, который и заменял его всегда в законодательных учреждениях. Поливанов был как раз весьма подходящим для сего, он всякое дело изучал до мельчайших деталей, хорошо, свободно говорил, и работа Думы с Военным министерством, благодаря ему, шла очень гладко.
   Этому способствовало также и то, что с конца 1908 г., с разрешения генерала Редигера, а затем и Сухомлинова, генерал В. И. Гурко на своей частной квартире собирал представителей различных отделов Военного министерства и некоторых членов думской комиссии, чтобы знакомить лидеров разных партий Думы с различными вопросами по обороне, их интересовавшими. На этих собеседованиях сообщались такие секретные данные, которые не могли быть оглашаемы в Думе. Благодаря этому работа Думы с Военным министерством проходила в Третьей, а затем и в Четвертой Думе без особых затруднений. К сожалению только, отношения между Сухомлиновым и Мышлаевским (начальником Генерального Штаба) уже к концу лета испортились, и осенью Мышлаевский получил корпус на Кавказе, а на его место был назначен генерал Гернгросс, человек совершенно не подходящий на должность начальника Генерального Штаба, и еще в такое серьезное время. Гернгросс был отличным строевым начальником, безукоризненно честным и порядочным, но со времени окончания Академии ни в одном штабе он не служил, и потому ему не хватало служебного опыта офицера Генерального Штаба. Дело, конечно, с уходом Мышлаевского стало страдать. В начале 1911 г. с Гернгроссом случился удар, и на его место назначен был генерал Жилинский -- весьма опытный офицер Генерального Штаба.
  
   В ночь на 11 марта в районе губернии произошел трагический случай -- четырьмя выстрелами из револьвера был убит один из лучших становых приставов Московского уезда Белянчиков. В 2 часа ночи, возвращаясь домой по Измайловскому шоссе, Белянчиков обратил внимание на проезжавших по шоссе двух молодых людей, у которых позади саней были привязаны лошади. Заподозрив в них конокрадов, Белянчиков вышел из саней и окликнул их. Ехавшие быстро погнали лошадей. В это время откуда-то появились на шоссе еще двое людей, Белянчиков двинулся быстро к ним навстречу, окликнул их, но в эту самую минуту пал, сраженный четырьмя пулями, ранен был и кучер. Покойный пристав отличался бесстрашием и вел неутомимую борьбу с конокрадами, благодаря чему в его стане за последнее время почти прекратились кражи лошадей. Когда по тревоге, поднятой раненым кучером, на место происшествия сбежались урядники и стражники, то пристав Белянчиков был уже мертв, а невдалеке в лесу были найдены лошади, брошенные бежавшими конокрадами. [...]
   14 марта в церкви села Измайлова состоялось отпевание покойного пристава. Храм был переполнен, у гроба стояли вдова покойного и 6 малолетних детей и старик отец -- волостной писарь. Кроме начальствующих лиц и сослуживцев покойного, было много крестьян, среди коих Белянчиков пользовался большой популярностью и симпатиями. Гроб утопал в зелени и цветах, возложено было до 30 венков, среди коих выделялись надписи: "От крестьян -- погибшему за защиту имущества крестьян", "Доброму приставу, погибшему за защиту крестьян" и т. д. Погребение состоялось в селе Всехсвятском.
   17 марта состоялся высочайший приказ о назначении московского генерал-губернатора и командующего войсками Московского округа Гершельмана командующим войсками Виленского военного округа, а генерал от кавалерии Плеве -- командующим войсками Московского военного округа. Таким образом ушел Гершельман, и должность генерал-губернатора не была замещена. Ходили разные слухи по этому поводу. Кандидатом называли графа Воронцова-Дашкова, другие говорили, что должность генерал-губернатора будет совсем упразднена, 10 апреля выяснилось, что должность временно замещена не будет, и согласно высочайшего повеления разрешение дел по московскому генерал-губернаторскому управлению и учреждениям, состоявшим непосредственно в ведении сего управления, временно было возложено на меня.
   Затем, уже в сентябре месяце (очевидно, ввиду чересчур длительного периода незамещения должности) последовало новое высочайшее повеление от 31 сентября с. г. на время незамещения должности московского генерал-губернатора представить разрешение дел генерал-губернатора в следующем порядке:
   Министру внутренних дел: 1) по заведованию личным составом московского генерал-губернаторского управления; 2) по учреждениям, состоящим в ведении генерал-губернатора (Московская глазная больница, больница имени императора Александра III, Варваринский сиротский дом Лобковых, высочайше утвержденный Особый комитет по устройству в Москве Музея 1812 г., Училище живописи, ваяния и зодчества), и по тем, где председателем состоит генерал-губернатор по своей должности, с возложением председательствования в означенных учреждениях в подлежащих случаях на московского губернатора; 3) по комиссии чтений рабочих; 4) по разрешению лечебных заведений в Москве евреям; 5) по назначению представителей генерал-губернатора в разные учреждения по закону или по уставу этих учреждений.
   Московскому губернатору: по выдаче и расходованию кредитов по генерал-губернаторскому управлению.
   Московскому градоначальнику: 1) по выдаче заграничных паспортов по Москве и Московской губернии и видов на проживание иностранцам в столице и губернии; г) по выдаче пособий бедным жителям столицы из сумм, жертвуемых лицами и учреждениями в распоряжение генерал-губернатора.
   Почему Столыпину пришло в голову изменить налаженный порядок, установленный в апреле месяце, я не знаю, полагаю, что он это сделал под чьим-нибудь влиянием. Для дела, конечно, это было хуже, так как внесло больше осложнений. Учреждения завопили, так как им приходилось по всяким мелочным вопросам обращаться в Петербург. Министр, не будучи в курсе дела, запрашивал меня или градоначальника, и получалась совершенно излишняя переписка и проволочка. Для меня лично было облегчение, я перестал быть ответственным лицом за какие-либо непорядки в учреждениях, подведомственных генерал-губернатору, и роль моя ограничивалась только председательствованием в комитетах и учреждениях и разрешением кредитов.
   Очень скоро выяснился весь абсурд этого нового порядка, и роль министра внутренних дел осталась чисто номинальной, личный состав был разделен между мною и градоначальником, распоряжения по второму пункту всецело отошли ко мне, по третьему -- градоначальнику, и только по 4 и 5 пунктам распоряжения остались за министром внутренних дел. Так оно и продолжалось вплоть до переворота 1917 г., так как должность генерал-губернатора более не замещалась. Гершельман оказался последним генерал-губернатором. 15 апреля он покинул Москву, чтобы ехать к новому месту своего служения, в г. Вильно. Проводы его носили сердечный характер, многие весьма жалели об его уходе.
   20 марта Москва чествовала память 100-летия со дня рождения Гоголя. К Данилову монастырю, месту упокоения Гоголя, стекалась вся культурная Москва. С раннего утра по Большой Серпуховке шли группы учащейся молодежи, двигались фуры с коробами, скрывавшими венки, ехали почетные гости, духовенство. В монастыре царило большое оживление, все дорожки были вычищены, посыпаны песком. Собрались ученые, чины администрации, студенты, литераторы, артисты, курсистки, военные и др.
   Торжество началось обедней в соборе, затем была торжественная панихида на могиле великого Гоголя. Яркое весеннее солнце дополняло величественную картину этого моря голов, окружавших могильный памятник. После панихиды многочисленные депутации возлагали венки: "Город Москва -- бессмертному Гоголю", "От H. А. Хомякова -- незабвенному крестному отцу Н. В. Гоголю", "Великому Гоголю -- Императорский Малый театр", "Пророку-обличителю -- слушательницы Высших женских курсов" и т. д. Могила Гоголя обратилась в колоссальный храм свежей зелени, пышных цветов, лент.
   Много было произнесено и речей. Городской голова Н. И. Гучков сказал: "Мощен тот, кто объединяет около себя людей; бесконечно велик тот, кто объединяет вокруг своего имени и своей памяти людей без различия их взглядов и направлений. Сегодня, в день 100-летия со дня рождения великого Гоголя, объединились около его могилы все мы в едином порыве, в неудержимом стремлении к тем великим идеалам, которые лежат в основе учения великого учителя -- к идеалам всеобщей взаимной любви и правды. На долю Москвы, сердца России, выпало счастие быть хранительницей останков великого Гоголя и воздвигнуть памятник над ними. От имени Москвы земно кланяюсь великому учителю. Да будет Москва не только охранительницей твоей могилы, но и хранительницей твоих заветов".
   23 марта скончался С. В. Сабашников, которого я очень любил и со всеми его близкими был в тесных дружеских отношениях. Он скончался во цвете лет, совсем еще молодым. Естественник по образованию, он проявлял особый интерес к вопросам своей специальности и, основав вместе со своим братом пользующееся огромной известностью "Книгоиздательство М. и С. Сабашниковых", выпустил в свет очень много тщательно изданных книг естественнонаучного характера. Он состоял гласным Московской городской думы, принимал большое, близкое участие в Университете Шанявского и оказывал материальную помощь многим просветительным учреждениям. 26 марта в Москве состоялось отпевание, после чего похоронная процессия двинулась в Спас-Сетунь в сопровождении близких, родных и знакомых для погребения на местном кладбище рядом с могилами его родителей.
   30 марта при обходе Бутырской тюрьмы помощником начальника означенной тюрьмы Сердюком, когда он вошел в камеру, где содержалось 25 человек бессрочно каторжных, к нему обратился с вопросом относительно книг из библиотеки один из содержавшихся, Базельчук. Не успел Сердюк ему ответить, как тот выхватил нож и хотел нанести удар, но, к счастию, нож скользнул по рукаву Сердюка, не причинив ему вреда. Арестанты бросились было к Базельчуку на помощь, но вбежавшие надзиратели, выстрелив в них и ранив трех каторжан, заставили их отступить. Базельчук объяснил свой поступок невыносимо строгим режимом. Сказав это, он вдруг зашатался, упал и тут же внезапно умер -- по вскрытии оказалось, что он принял яд. Это трагическое происшествие меня сильно встревожило, и я отправился в тюрьму, чтобы лично расследовать происшествие и ближе ознакомиться с условиями содержания каторжан.
   В то время, только недавно, в московской Бутырской тюрьме открылось каторжное отделение на 1500 человек. Для сего была отделена половина всей тюрьмы, камеры, на 25 человек каждая, были совершенно заново отремонтированы, и в них впервые применены были гигиенические койки взамен бывших деревянных нар. Койки эти представляли собой рамы из железных стволов, на которые натягивался брезент. Рамы эти были на шарнирах, могли опускаться и подниматься, опускались койки эти только на ночь, между 9 часами вечера и 6 часами утра, а также и после обеда, от часу до трех, для отдыха. Посреди камеры стоял большой длинный стол, и на каждого арестанта полагался табурет, представлявший собой и комодик для хранения мелких вещей и провизии, он же служил и подставкой под койку, когда она опускалась.
   С того же момента, как после японской войны Сахалин как место отбытия каторжных работ перестал существовать, каторжан отправляли для отбытия наказания в специально для сего устроенные тюрьмы в Европейской России. Кроме Москвы, такие тюрьмы были устроены еще в Смоленске, в Орле, в Шлиссельбурге и еще в каких-то городах. В этих тюрьмах были устроены и специальные мастерские, в которых работали каторжане.
   Каторжане делились на разряды, причем каждый разряд пользовался соответствовавшим режимом. Строже всех содержались осужденные на бессрочную каторгу и на 20 лет. Таких в Бутырской тюрьме в то время было несколько сот, они помещались в отдельном коридоре, и на них было обращено самое серьезное внимание, их никуда не выпускали из камер, за исключением прогулок на специальном дворе, и притом с особыми предосторожностями. Коридор этот получил название "Сахалина". Когда я содержался в Бутырской тюрьме после переворота 13, то около года провел именно в этом коридоре и оценил тогда удобство рамочных коек.
   Затем следовали каторжане меньших сроков, причем эти делились на два разряда: отбывавших кандальный срок (1/3 всего срока) и уже отбывших. Первые из них закованы были в ножные кандалы, которые у них никогда не снимались, за исключением у больных по предписанию врача. Отбывшие кандальный срок пользовались наиболее льготным режимом, их выпускали и на наружные работы. Кандальные же работали только в мастерских внутри тюрьмы. Работы были поставлены очень хорошо, для интеллигентных (среди них было больше всего политических) были устроены художественные мастерские, из коих выпускали весьма художественные вещи.
   Режим бессрочно-каторжных в то время был действительно невыносим. Они были обречены на полное безделие, так как работы для них еще не были организованы, и конечно все их время проходило в придумывании способа, как бы устроить побег или досадить начальству. Библиотека, правда, была очень хорошая, каторжане могли широко пользоваться книгами, было много научных, философских книг, было много и беллетристики. Интеллигентному каторжанину представлялась возможность заниматься, но и для этого надо было иметь привычку, так как сосредоточиться в камере, наполненной 25-ю самого разнообразного характера арестантами, было трудно. В то время руководились правилом размещать каторжан так, чтобы в каждой камере было поровну политических и уголовных. Так как они никогда не сходились между собой, то этим достигалась цель препятствовать сговору для устройства побега или какого-либо беспорядка.
   После происшествия с Сердюком я обратил самое серьезное внимание тюремного инспектора на ненормальные условия, в которые были поставлены бессрочно-каторжные, и предложил ему ускорить организацию каких-либо доступных работ в камерах, что и было исполнено. Затем была устроена и школа для неграмотных и полуграмотных каторжан, куда допускались и бессрочные; постепенно все наладилось, я часто посещал тюрьмы, не пропуская никогда камер бессрочных, что, по-видимому, эти последние очень ценили, это чувствовалось в тоне их ответа на приветствие. Жалобы бывали редки.
  
   5 апреля на Ходынском поле состоялось освящение храма, сооруженного известным благотворителем И. А. Колесниковым в память великого князя Сергея Александровича и павших от террора. Храм этот предназначался для 1-го Донского казачьего полка. На освящении присутствовали великая княгиня Елизавета Федоровна, высшее начальство, представители высшего общества и общественных учреждений. После освящения состоялся парад войскам, по окончании которого получивший новое назначение в Вильне генерал Гершельман прощался с войсками, обратившись к ним с речью, в которой выразил надежду встретиться с ними, но уже на поле брани против врага России -- немцев. В то время это было смело, но несколько неуместно и бестактно, хотя и прозорливо.
  
   В феврале месяце П. А. Столыпин проболел довольно долго, так что [на] некоторое время устранился он даже от дел, а потом по предписанию врачей должен был уехать на юг в отпуск; в отсутствии он был с конца марта по 22 апреля. Противники Столыпина, главным образом, представители "Союза русского народа", пользуясь его болезнью, стали под него подкапываться, не останавливаясь ни перед какими инсинуациями.
   Этому в значительной мере помог и вопрос о штатах Морского генерального штаба. Столыпин настаивал на проведении этих штатов чрез законодательные учреждения, правые же проводили мысль об изъятии суждения о них из сферы компетенции законодательных палат. Вначале они одержали верх, и вопрос о штатах был снят с повестки в Государственном Совете. Изъятие это было ударом [по] Столыпину, допустившему уже суждение по этому вопросу в Государственной Думе в прошлом году, когда Дума и утвердила штаты.
   Он решился настоять на своем, и ему удалось достичь того, что 18 марта в Государственном Совете вопрос о штатах был предложен вниманию членов высшей палаты. По этому поводу в заседании произошла большая борьба между правыми и центром. Финансовая комиссия минувшей сессии находила, что этот вопрос должен исходить непосредственно от высочайшей воли, и постановила его отклонить -- законопроект и остался висеть в воздухе.
   Морское министерство, признавая вопрос о штатах неотложным, вошло вновь с представлением, указывая, что неутверждение штатов останавливает выполнение задач первостепенной важности. В соединенной комиссии Государственного Совета (финансовой и законодательной) мнения разделились: большинство стояло за утверждение, меньшинство, крайне правые, за отклонение, считая, что законодательные учреждения не вправе касаться обсуждения вопроса о штатах Морского генерального штаба. Докладчик же С. С. Манухин, бывший министр юстиции, находил необходимым утвердить, говоря, что ни одна статья Основных законов не будет при этом поколеблена.
   Министр морской Воеводский настаивал на утверждении. П. Н. Дурново, представитель правых, находил утверждение противным духу Основных законов, говоря, что это расшатывает устои, на которых в России покоится военная мощь государства, и считал это вторжением в область управления, Государственному Совету не принадлежавшую.
   Граф С. Ю. Витте, присоединяясь к правым, предлагал "не закрывать глаза на этот, будто бы маленький вопрос", на самом же деле "затрагивавший прерогативы верховной власти". Он говорил, что ему как бывшему министру финансов известно, что в росписи каждый найдет 10 миллионов на сверхместные надобности в течение года, между тем как Морскому ведомству требуется для штатов всего 50 000 руб. Следовательно, по мнению графа Витте, не в деньгах дело, смешно говорить: "Скорее утверждайте, кончайте это дело, так как здесь вопрос сводится к 50 тысячам руб.". Чтобы утверждать, что проектируемые штаты не подлежат непосредственному повелению Государя императора, по мнению Витте, надо доказать и то, что Морской генеральный штаб является нестроевой частью, и то, что эта часть не имеет отношения к устройству Вооруженных Сил обороны Российского государства. Он ссылался и на японскую конституцию, в которой по отношению вопроса [вооруженных] сил и обороны страны императору предоставлена власть, обширнее власти российского императора. "Императорская армия, -- сказал Витте, -- создала необъятную Российскую империю, которая ныне, пожалуй, более всего недомогает от своего объема. Не рано ли нам менять ее на армию случайного дилетантизма?"
   После Витте выступали В. Ф. Трепов, Пихно, Дубасов и Нарышкин, поддерживавшие Дурново. За болезнью Столыпина в защиту Кабинета Министров выступил В. Н. Коковцов. Он говорил, возражая Витте и делая по его адресу выпад, по поводу слов последнего о 50 000 руб., которые будто бы правительство не может найти без законодательных учреждений. "Может быть, это и было бы смешно, -- сказал Коковцов, -- если бы центр тяжести сомнений правительства лежал в том, что у него нет этих 50 тысяч. Их найти нетрудно, но вопрос лишь в том, достойно ли с точки зрения правительственной власти допускать, чтобы то или иное учреждение, которое в порядке верховного управления призвано к жизни, не имело определенных ресурсов для своего существования. Правительству такая точка зрения представляется во всяком случае недостойной". Далее Коковцов горячо отстаивал правительство. По баллотировке законопроект прошел, но всего 12 голосами. Победа Столыпину досталась нелегко.
   Принятый Государственным Советом законопроект о штатах вызвал целую бурю в реакционных кругах. Деятельность кабинета резко критиковалась. Указывалось, что кабинет обнаружил стремление закрепить свое положение перед Думой, пренебрегши главной своей обязанностью -- стремлением к упрочению своего положения перед верховной властью. Политические противники Столыпина старались скомпрометировать его инсинуациями о превышении власти, доказывая, что правительство уклонилось от правильного истолкования Основных законов. Крайние реакционные крути, противники Думы, стремились свалить Столыпина, надеясь, что тогда Дума уклонится влево и ее распустят, а дальше этого они не загадывали. Таким образом, все противники Столыпина объединились в мысли как-нибудь повлиять, чтобы законопроект о штатах не получил высочайшего утверждения.
   Столыпин вернулся 22 апреля, в самый разгар страстей, и в заседании Совета Министров представил свои соображения, указав, что неутверждение законопроекта создаст весьма затруднительное положение для кабинета и чрезвычайные осложнения возможности работать в палатах. Кабинет переживал решительный момент.
   27 апреля опубликован был высочайший рескрипт на имя П. А. Столыпина: "Не признав возможным утвердить законопроект о штатах Морского генерального штаба, поручаю Вам совместно с министрами военным и морским в месячный срок выработать в пределах, указанных государственными Основными законами, правила о том, какие из законодательных дел по военному и морскому ведомствам подлежат непосредственному моему разрешению, предначертанному в статье об сих законов порядку, и какие из означенных дел должны восходить ко мне на утверждение в общем законодательном порядке. Таковые правила, по обсуждении их в Совете Министров, имеют быть мне представлены и по одобрении мною преподаны к неуклонному исполнению. Вся деятельность состоящего под председательством Вашим Совета Министров, заслуживающая полного моего одобрения и направленная к укреплению основных начал незыблемо установленного мною государственного строя, служит мне ручательством успешного выполнения Вами и настоящего моего поручения, согласно моим предуказаниям. Пребываю к Вам неизменно благосклонный Николай".
   Этим рескриптом министерский кризис был улажен. Столыпин уступил и остался у власти, на это его решение повлияло, главным образом, твердо выраженное желание Государя видеть его и впредь во главе кабинета. Он подчинился этой воле, категорически ему выраженной. Помог этому и некоторый разлад в составе кабинета, где многие министры находили, что факт неутверждения штатов не может служить достаточным поводом для выхода кабинета в отставку. Кроме того, Столыпин, как говорили, считал себя удовлетворенным, что в рескрипте на его имя были приведены выражения о незыблемости нового государственного строя. Все же влиянию, премьера и всей его политике был нанесен ощутительный и непоправимый удар. От этого удара ему уже не суждено было оправиться. Один депутат очень умно сказал: "Он остался у власти, но власть отошла от него".
   Он мог дать решительный бой, настаивая на закрытии "Союза Михаила Архангела" и "Союза русского народа" за их бесчинства, за открытое неподчинение и демонстративную борьбу против правительственной власти, государственного строя и Основных законов, но он на это не решился и уступил их натиску. А что бы было, если б он одержал победу, трудно, конечно, сказать, но мне кажется, что с этого момента Россия начала медленно катиться под гору, сдерживаемая еще кое-как до 1915 г., когда она, ничем уже не сдерживаемая, а подхлестываемая подонками общества и управляемая ничтожествами, полетела в бездну.
   26 апреля в Москве состоялось торжественное открытие памятника Н. В. Гоголю на Пречистенском бульваре. Прежде чем приступить к описанию этого торжества, я не могу не коснуться злополучных трибун, которые город так неудачно построил для публики и что так омрачило торжество. Трибуны были построены городскими архитекторами. За два дня до торжества они были осмотрены технической комиссией от градоначальника и членами городского технического совета совместно с представителями города и администрации. Результат осмотра оказался неутешительным. Члены технической комиссии от градоначальника В. М. Альберта, Н. Д. Поликарпов и Б. М. Эппингер признали трибуны безусловно опасными. Участковые архитекторы Мейснер и Соловьев держались средней точки зрения -- находили возможным допустить публику, но при устройстве добавочных скреплений. Гражданские инженеры Квашнин и Гунст, к моему большому стыду, так как они были подведомственны мне, предложили испытать трибуны "живой" нагрузкой, отправить на них солдат и пожарных. Это вызвало естественные протесты: "Разве солдаты и пожарные не люди?"
   Городской голова Гучков и другие представители города говорили, что трибуны солидны, градоначальник же настаивал на добавочных скреплениях. В конце концов трибуны так и остались незанятыми, отчего праздник был значительно испорчен. Упорствовавшие в своей непогрешимости строители не пожелали выполнить всех требований, предъявленных им техническим надзором, и трибуны распоряжением градоначальника были закрыты для публики. Благодаря этому вся публика, имевшая на них билеты, сосредоточилась на площадке перед памятником, отчего давка была невообразимая.
   26 апреля вся молодежь Москвы стремилась к месту открытия памятника, и к 10 часам утра она наполнила всю Арбатскую площадь. Все они стояли под своими значками-знаменами, длинные ряды детей стройно стояли между канатами, протянутыми по площади. Заняты были народом и все соседние улицы и крыши домов. Зрелище было очень эффектное. В толпе острили, видя пустые трибуны: "Городская управа всех на ноги поставила", другие досадовали, что "Гоголь всех вывел, и чиновников, и городничих, и других, а архитекторов ни одного, вот они и объявились сами".
   Торжество началось в храме Христа Спасителя. Среди почетных гостей была принцесса Елена Георгиевна Саксен-Альтенбургская, Председатель Государственной Думы И. А. Хомяков, много депутатов, иностранные гости -- виконт де Вогюэ, Леруа Болье, Луи Леже, чешский писатель Голечек и др. После торжественного богослужения в храме Спасителя духовенство и все гости направились к памятнику и состоялось его открытие. Когда спала пелена, закрывавшая памятник, этот момент, столь высокоторжественный, особенного впечатления не произвел, так как давка в эту минуту была неописуемая и всем было как-то не по себе. Только когда раздались стройные чудные звуки гимна, все как будто опомнились и обнажили головы.
   После этого выступил Гучков и от имени Комитета по сооружению памятника просил город принять памятник в ведение городского управления. Гучков сказал: "Состоящий под высочайшим покровительством Комитет по сооружению памятника Н. В. Гоголю по исполнении возложенного на него поручения и по открытии памятника сего в присутствии городских властей и собранных из многих местностей России и других стран депутаций от различных ведомств, учреждений и обществ, сим передает означенный памятник в ведение городского общественного управления. Составив в удостоверение сего настоящий акт, Комитет поручает это драгоценное народное достояние просвещенной заботливости московского городского управления".
   Брянский, товарищ городского головы, ответил: "Москва издревле являлась хранительницей богатств русского народа. В настоящее время она получает новое богатство -- памятник незабвенному писателю Гоголю. Москва является сердцем России, и всякое народное явление получает в ней сочувственный отзвук. Поэтому она несомненно будет хранить и свято чтить памятник, передаваемый вами. Низко кланяюсь и благодарю от лица первопрестольной столицы".
   Затем с речью выступил председатель Общества любителей российской словесности А. Е. Грузинский, его речь была длинная и скучнейшая, говорил он монотонно и без всякого подъема, все с нетерпением ждали, когда он кончит, чтоб начать возложение венков. Первый венок был возложен генерал-адъютантом князем Одоевским-Масловым от имени Государя императора, затем от г. Москвы: "Гоголю -- Москва" и много-много других. После возложения венков дефилировали бесконечные ряды учащихся, что было очень трогательно и торжественно.
   В университете в этот же день состоялся торжественный акт. В группе иностранных гостей внимание всех привлекала ярко-оранжевая мантия молодого профессора Лиронделя. В первом ряду сидели принцесса Саксен-Альтенбургская, родственники Гоголя, Н. А. Хомяков, С. А. Муромцев, чины администрации, за колоннами -- студенты, курсистки.
   Заседание было открыто профессором Мануйловым, который приветствовал племянников Гоголя Быковых и его крестного сына Н. А. Хомякова. Мануйлов говорил о громадном значении творчества Гоголя для пробуждения и обновления русской общественной жизни и заключил свою речь словами: "Слава тебе, прославившему Россию".
   Затем А. Е. Грузинский говорил об избрании в почетные члены Общества любителей российской словесности виконта де Вогюэ, Леруа Болье, Фр. Шпигагена и др. и произнес речь о Гоголе, указав на черты истинно национальные, которые в своем совершенном развитии приводят его к приобщению мировой культуре. С. А. Муромцев говорил о Гоголе как о писателе по преимуществу общественном.
   Речь князя Е. Н. Трубецкого была полна широких обобщений. Проследив у Гоголя стремление к странничеству, оратор охарактеризовал это стремление как черту глубоко национальную, выросшую среди беспредельных и уныло однообразных наших равнин, и установил тесную связь странничества с исканием правды, с богоискательством.
   Маститый академик де Вогюэ по-французски, в немногих словах, но тепло и изящно обрисовал тот живой интерес, который вызван на Западе исключительной гуманностью русской литературы, и приравнял ее корифеев к славным именам Запада, затем, перейдя на русский язык, высказал свою радость о приезде в Россию вновь, через 25 лет, и свое "спасибо" за сердечный прием.
   Славянские гости говорили о том, что Гоголь для их народов стал родным поэтом.
   От Пушкинского общества среди депутатов был сын великого А. С. Пушкина, седой как лунь старик, своим появлением он вызвал шумные овации.
   27 апреля в городской думе был раут, который сгладил неблагоприятное впечатление, произведенное на гостей в первый день торжества открытия памятника. Было очень красиво, торжественно, город явился самым радушным, гостеприимным и хлебосольным хозяином. Гучков сказал очень хорошее, прочувственное слово, подняв бокал за дорогих гостей. 28 апреля был банкет в "Метрополе" от лица Комитета по сооружению памятника. Этим торжества закончились.
   Вспоминая неудачу и беспорядок во время самого открытия памятника, мне становится очень стыдно, так как я не могу не принять вины и на себя как члена Комитета по сооружению памятника, мы все виновны в недостаточной осмотрительности и неумелой распорядительности. Кроме того, я не могу не упрекнуть себя, что я в свое время не уговорил Н. И. Гучкова, председателя нашего Комитета, пригласить в качестве члена Комитета градоначальника, что было бы и естественно, и, может быть, полезно. Будучи таким образом обойденным, градоначальник и держал себя в стороне, строго официально, не оказывая никакого содействия ни Комитету, ни городскому управлению, предоставив Комитету самому разбираться, как ему будет угодно. Может быть, и история с трибунами не приняла бы такого острого характера, и дело могло бы быть улажено. Мое положение как губернатора относительно градоначальника было щекотливое, я должен во всей этой истории держаться в стороне, чтобы не быть обвиненным во вмешательстве в дела градоначальника. Все это вместе взятое, конечно, было очень прискорбно, из самого торжества открытия вышла небывалая сумятица, колоссальный кавардак, было очень стыдно перед съехавшимися иностранцами, которые недвусмысленно высказывали удивление нашему неумению устраивать празднества.
   К 6 мая я ездил в Царское Село для принесения поздравления Государю императору по случаю дня рождения его величества. В этот день состоялся высочайший выход и затем, после принесения поздравлений, завтрак, к которому были приглашены все лица Свиты. В этот день мне была высочайше пожалована серебряная медаль "За спасение погибавших" для ношения на груди на Владимирской ленте, согласно представлению Общества спасания на водах, за мои распоряжения и принятые меры во время наводнения в 1908 г.
   8 мая я был назначен дежурным Свиты генералом при Государе во время приема Государем японского принца и высочайшего по сему случаю завтрака в круглом зале Александровского дворца, после чего я выехал обратно в Москву.
   9 мая в г. Серпухове в городской полицейской команде имел место ужасающий по своей трагичности случай: младший городовой Блинков убил старшего городового Леднева. Возмущенный до глубины души таким позорным поступком городового, я издал по полиции следующий приказ:
   "9 сего мая, вечером, в г. Серпухове младший городовой полицейской команды Блинков тремя пулями из казенного револьвера убил старшего городового Александра Леднева. По объяснению убийцы, он совершил злодеяние потому, что покойный Леднев доложил по начальству о плохом несении им полицейской службы, за что ему предстояло дисциплинарное взыскание. После убитого остались вдова и пять детей в возрасте от 3 до 9 лет. С чувством глубокого возмущения узнал я о совершившемся гнусном преступлении. Надеюсь, что то же чувство переживают все чины полиции вверенной мне губернии. Единодушное осуждение всех пусть заклеймит имя убийцы, презревшего долг человечности, товарищества и чести. Приняв немедленно меры к обеспечению обездоленной несчастной семьи Леднева, честно павшего на своем посту, я считаю долгом сказать, что нравственная ответственность за его смерть ложится в известной мере на всех членов серпуховской уездной полиции, имевших служебное к нему отношение. Старшие из них виновны в том, что в течение 3 лет пребывания Блинкова в составе городской полицейской команды не сумели узнать истинного характера этого человека, очевидно, обладавшего низкой, преступной душой, и не сумели его воспитать. Нравственно ответственными я считаю также всех сослуживцев Блинкова -- городовых серпуховской команды, ибо я твердо убежден, что при безупречном исполнении ими служебного долга, безусловной покорности дисциплине и чистоте нравственных правил в их среде не мог бы явиться человек, способный решиться на столь гнусное злодеяние. С сожалением должен я признать, что в составе команды, видимо, царит некоторая распущенность и отсутствует добрый пример, силе которого покоряются дурные инстинкты и чувства. Только неуклонно-честное и совестливое исполнение всеми членами команды долга службы может вернуть ей в будущем поколебленное ныне положение и смыть с нее позорное пятно, созданное беспримерным злодейством городового Блинкова".
   19 мая в Москве состоялось отпевание тела И. Ф. Тютчева в Никитском монастыре, после чего тело его было перевезено в имение покойного Мураново для погребения. На отпевании присутствовала великая княгиня Елизавета Федоровна. На гроб был возложен чудный крест из живых цветов от их величеств.
   С И. Ф. Тютчевым я познакомился еще в 1891 г., когда, будучи назначен адъютантом к великому князю Сергею Александровичу, приехал в Москву, а Тютчев состоял тогда в распоряжении великого князя. Это был честнейший и благороднейший человек, великий князь пользовался всегда его услугами, когда нужно было произвести какое-нибудь серьезное дознание или расследование, требовавшее и служебного опыта, и знания. Он был сыном известного поэта Федора Ивановича Тютчева, жена его, рожденная Баратынская, была также весьма почтенной женщиной, и вся семья была выдающейся по своему благородству. Я глубоко почитал эту честную семью и сохранил с ней и до сего времени самые дружеские отношения.
   22 мая я совершил поездку в Бронницкий уезд в деревню Колонец по приглашению крестьян, перешедших на хутора, устроивших по сему поводу небольшое торжество. К этому времени все работы были закончены, избы были перенесены на участки, достроены, и в результате получилось 94 отдельных хутора. В этом деле крестьяне выиграли еще в том отношении, что деревня Колонец при больших подъемах воды всегда заливалась, теперь же, с переходом на хутора, удалось избы поставить на местах, не заливаемых водой. Крестьяне были очень довольны и, радостные и полные энтузиазма, встретили меня; целый день я обходил все хутора, осматривая их новое хозяйство, заходя в их новые избы.
   Вся земля была разбита на правильные четырехугольники, только заливные луга по Москве-реке остались в общем пользовании.
   Вообще землеустройство шло большими шагами вперед, так что число землемеров пришлось к 1909 г. увеличить больше чем втрое, вместо 27 стало 91. Этим составом удалось разделить 230 однопланных селений на площади 97 тысяч десятин, разверстать 15 целых селений на отруба и хутора в составе 800 дворов, произвести выдел 285 отдельных домохозяев на хутора и уничтожить чересполосицу с частными владельцами на площади 500 десятин.
   Число заявлений и желаний перейти на хутора росло с каждым днем; этому способствовали результаты в деле улучшения хозяйства уже перешедших на хутора крестьян. Многие из них в короткое время имели возможность ввести такие усовершенствования в хозяйстве, которые не были доступны при общинном землевладении. Такие изменения в рутинном крестьянском хозяйстве объяснялись как более благоприятными условиями ведения его на отдельных земельных участках, так и большим интересом к делу улучшения хозяйства, вызываемого сознанием личной собственности. Кроме этих усовершенствований сельскохозяйственной техники, единоличное владение, насколько мне удалось заметить, оказывало благотворное влияние и на духовный уклад крестьянской семьи -- члены семьи, искавшие заработка на стороне, возвращались в семью, чтоб работать на своем участке, улучшать его. Отношение населения к землеустроительным учреждениям, за весьма редкими исключениями, было безукоризненное, полное симпатии и доверия -- в этом я всегда с такой радостью убеждался при моих постоянных разъездах по губернии.
   23 мая в С.-Петербурге состоялось торжественное открытие и освящение памятника императору Александру III, согласно особого высочайше утвержденного церемониала. Ко времени открытия памятника собрались на особо устроенном помосте лица Свиты, особы дипломатического корпуса, Государственный Совет, Президиум Государственной Думы, особы первых четырех классов14, военные чины, представители общественных учреждений, вся Петербургская городская дума в полном составе, волостные старшины Петербургской губернии и много депутаций. Вокруг памятника расставлены были войска.
   Государь император прибыл из Петергофа в особом поезде на Николаевский вокзал, откуда с Государынями императрицами и прочими особами императорского дома проследовал к месту памятника. По обходе Государем войск началось молебствие с коленопреклонением. После многолетия протодиакон возгласил вечную память императору Александру III, и пелена, покрывавшая памятник, медленно стала спадать. Взору всех присутствовавших открылась величественная могучая фигура Александра III на мощном коне.
   Государь обнажил шашку и сам скомандовал: "На караул". Величественный, эффектный момент: забили барабаны, зазвучали горны, оркестры заиграли петровский Преображенский марш, под чудные звуки которого склонились знамена и штандарты -- линии войск отдавали честь. Трезвон во всех церквах, салюты пушек -- все слилось в один общий торжественный гул. По сигналу все стихло, снова обнажили голову, и новое многолетие воинству и всем верноподданным завершило церковное торжество.
   Войска стали строиться к церемониальному маршу, а Государь со всеми особами императорского дома обошел памятник. Во главе войск, салютуя памятнику, прошел Государь и, остановившись, пропустил мимо себя войска. После этого состоялось возложение венков различными депутациями.
   Памятник работы художника Павла Трубецкого, цель которого была изобразить великую простоту и мощь и одновременно силу, непоколебимость и величие, представлял из себя конную фигуру Александра III на высоком гранитном постаменте, по сторонам коего поставлены были бронзовые роскошные канделябры. Вокруг памятника были устроены газоны, обрамленные бортами низкорослых цветов. Памятник вызвал большую критику как в обществе, так и в печати, и нападки на его автора Трубецкого.
   2 июня открылось чрезвычайное губернское земское собрание для рассмотрения докладов, которые очередная сессия не успела рассмотреть. На этом собрании поднятый мной вопрос об урегулировании противопожарной помощи в пригородных местностях был разрешен во вполне благоприятном смысле к большому моему удовлетворению.
   Большие разговоры возбудило мое распоряжение об оштрафовании мною губернской земской управы, допустившей в земской лечебнице в Кузьминках свалку нечистот и тем нарушившей обязательное постановление по санитарной части.
   8 июня, согласно ходатайства московского градоначальника и моего, к большому удовлетворению населения, чрезвычайная охрана была заменена усиленной 15.
   12 июня в г. Кашине Тверской губернии состоялось торжество восстановления открытого почитания благоверной княгини Анны Кашинской. Святая Анна Кашинская была дочь князя Ростиславского Дмитрия Борисовича; в 1294 г. она вышла замуж за великого князя Михаила Ярославича Тверского. По кончине мужа, замученного в Орде (1318), великая княгиня Анна постриглась в Тверском девичьем монастыре, откуда по просьбе сына своего переехала к нему на жительство в г. Кашин, где и скончалась в 1338 г. и была погребена в Успенском соборе.
   В 1649 г. духовенство и граждане Кашина решили довести до сведения Государя царя Алексея Михайловича о чудесах, совершавшихся при ее гробе. Царь приказал в том же году тверскому архиепископу Ионе открыть и освидетельствовать мощи, что и было исполнено им 21 июня. В 1650 г. царь с царицей ездили в Кашин и 12 июня перенесли мощи из ветхого Успенского собора в Воскресенский, после этого и установлено было празднование памяти святой Анны Кашинской.
   Противники никоновского исправления чинов и обрядов и перемены в крестном знамении двоеперстия на троеперстие начали в подтверждение истинности двоеперстия ссылаться на мощи св. Анны, утверждая, что правая рука ее лежит "на персях согбенно, яко благословляющая"; желая уничтожить веру в это свидетельство, патриарх Иоаким решил отменить установленное празднество святой княгине Анне. В начале 1677 г., спустя 27 лет после канонизации, был совершен досмотр мощей, после чего Собор, составленный в Москве из архиереев, постановил запечатать гроб, икон не писать, молебнов не петь, а творить панихиды. Великий Собор, созванный в 1678 г., утвердил это.
   В народе, между тем, все время жила память о "многоскорбной" преподобной