Джонстон Вера Владимировна
В ирландской глуши

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Изъ дневника петербургской барышни.
    Текст издания: журнал "Вѣстникъ Европы", No 8, 1892.

  

ВЪ ИРЛАНДСКОЙ ГЛУШИ
Изъ дневника петербургской барышни.

ПОВѢСТЬ.

  

Графство Доунъ. 20-го (8-го) іюня, 188* г.

   ...Вотъ и опять мы съ мамой основались въ деревенскомъ долѣ ея пріятельницы, миссисъ Гринфордъ. Славное это мѣсто. Мнѣ въ немъ все по душѣ, начиная съ стариннаго, немного выцвѣтшаго убранства дома до солнечныхъ часовъ посреди веселаго пестраго сада, въ которомъ такъ роскошно цвѣтутъ безчисленныя розы, большею частью давно вышедшія изъ моды.
   Но какое смѣшное названіе: "Балитаборбегъ", Дикъ объяснилъ мнѣ, что по-кельтски это значить: городъ маленькаго колодца. Мнѣ очень нравится, что, несмотря на все презрѣніе, въ которомъ находится кельтскій языкъ у дворянъ-протестантовъ, этотъ мальчикъ свободно понимаетъ говоръ католическихъ бѣдняковъ. Правильный англійскій языкъ -- и католическое, и протестантское простонародье слышитъ только въ школахъ.
   Дикъ вообще очень хорошій мальчуганъ, и чѣмъ ближе я его узнаю, тѣмъ больше онъ мнѣ нравится. Въ немъ нѣтъ ни капли того нездороваго преждевременнаго серьезничанья, которымъ такъ грѣшатъ наши мальчишки его лѣтъ; ни малѣйшей готовности къ школьной хвастливости своими познаніями.
   Онъ -- настоящій ребенокъ, который по-дѣтски веселится и по-дѣтски хитритъ, когда ему хочется чего-нибудь добиться; а между тѣмъ онъ такой смѣлый и ловкій, въ немъ всегда столько сознанія отвѣтственности за свои слова и поступки, что ему я могла бы довѣриться больше, чѣмъ многимъ взрослымъ. Жаль только, что онъ такой худенькій и маленькій. Миссисъ Гринфордъ говоритъ, что ему пошелъ тринадцатый годъ, а я бы, право, не дала ему и десяти. Впрочемъ, вѣдь онъ все болѣлъ въ дѣтствѣ. Изъ-за этой-то хилости единственнаго ребенка его мать и разъѣзжала постоянно по югу Европы, гдѣ мы съ ней не разъ встрѣчались въ разныхъ мѣстахъ. Ихъ путешествія прекратились только когда Дикъ поступилъ въ школу. Да и то мать не даетъ ему заучиваться, и половину года они проводятъ въ деревнѣ. Хвалю ее за это!
   Однако, если писать дневникъ, то писать все по порядку, а не прыгать съ предмета на предметъ.
   Дома, въ Россіи, наша вторичная поѣздка въ это ирландское захолустье возбудила много толковъ, недоразумѣній и предположеній. Братъ Саша пишетъ мнѣ изъ Москвы, что разныя старушки, мамины пріятельницы, единогласно рѣшили: "эта дѣвчонка командуетъ бѣдной Ларисой Николаевной направо и налѣво". Подъ "дѣвчонкой" подразумѣваюсь, конечно, я. А ужъ дѣвицы-то молодыхъ и среднихъ лѣтъ, такъ-называемыя подруги, успѣли сочинить цѣлую исторію. Оля Масаргина сама слышала на музыкѣ въ Петергофѣ, какъ одна изъ нихъ разсказывала тому самому всепобѣдительному ученому артиллеристу, котораго мы прозвали господинъ Касторкинъ:
   "...Таня Ухромская -- вы помните ее?.. такая высокая, безъ кровинки въ лицѣ... та, что такъ бьетъ на оригинальность разговора и прически... та, что у княгини Синепольцовой на балу.. ну да, ну да, вотъ эта самая!-- уѣхала въ Ирландію. Такъ далеко!.. Не правда ли, странно? А впрочемъ, будь я на ея мѣстѣ я бы и подальше отъ себя самой убѣжала... Какъ изъ-за чего?. Ну, да можетъ ли быть, чтобы вы не слыхали! Я не могу назвать его имени, èa va sans dire, но, къ Таниному несчастью его не прельстишь, какъ оказывается, ни малокровною блѣдностью, ни остроумными causeries. Это вѣдь старая исторія тянется чуть-что не съ перваго бала бѣдной Тани. Мы всѣ это знаемъ... Впрочемъ, я тогда еще не выѣзжала!.."
   -- А? Ну, скажите, пожалуйста!
   И вѣдь навѣрное, еслибъ не ужасъ предъ внезапной мыслью: "а вдругъ ему придетъ фантазія считать года? и вдругъ онъ вспомнитъ, что Таня вовсе не старше, а, пожалуй, даже моложе меня?" -- вѣрно эта такъ-называемая подруга наговорила бы и больше. И зачѣмъ, съ какою цѣлью? Вѣдь такими полунамеками, полупечалованіями на мой счетъ она только того и достигнетъ, что блистательный артиллеристъ, при случаѣ, сочтетъ своимъ долгомъ проговорить съ подобающей небрежностью: "Ухромская, да, я помню, про нее что-то много говорили прошлымъ лѣтомъ... Кажется, про нее?.. А, впрочемъ, ихъ такое количество въ Петербургѣ, этихъ танцующихъ дѣвицъ, что я не всегда въ отличаю одну отъ другой"...
   Психопаты петербургскіе! Имъ обоимъ, и моей такъ-называемой подругѣ, и господину Касторкину, я могу простить, только вспомнивъ, какъ они другъ другу и себѣ самимъ надоѣли и какая имъ всѣмъ тоска въ этихъ несчастныхъ Павловскихъ и Петергофахъ!
   Однако, я начинаю злиться. На душѣ -- знакомое противное чувство, будто передъ моимъ окномъ надоѣвшая до отвращенія Мойка, а не яркая лужайка, покрытая бѣлыми маргаритками и выхоленная съ истинно британскимъ умѣньемъ.
   Вообще прелестный видъ изъ моего окна. Разноцвѣтныя, отъ темно-коричневаго до ярко-зеленаго, поля и нивы на безконечныхъ пригоркахъ, которые всѣ расчерчены вдоль и поперекъ линіями низенькихъ каменныхъ заборовъ и межевыхъ канавъ, поросшихъ камышемъ да желтыми ирисами. Обрывки желтовато-сѣрыхъ, пыльныхъ дорогъ проглядываютъ то тамъ, то здѣсь, по косогорамъ, изъ своихъ темно-зеленыхъ рамокъ мелкорослаго боярышника. Я очень рада, что мнѣ тоже видна эта уцѣлѣвшая стѣна не то замка, не то крѣпости. А если я подвинусь немного влѣво, то за развалиной мнѣ виднѣется лощина и на ней только чуть-чуть, только самая верхушка громадныхъ друидическихъ камней, какихъ въ этихъ мѣстахъ много.
   Что насъ заставляетъ второе лѣто забираться въ этотъ захолустный Балитаборбегъ?
   Написала я этотъ вопросъ и вспомнила, какъ хорошо на него отвѣтила прямодушная, безхитростная мама, когда мнѣ и въ голову не приходило задавать его.
   Мы съ ней гуляли на дняхъ и намъ случилось проходить мимо очень бѣдной, маленькой фермы. Покосившаяся дверь ея была раскрыта настежъ и куры свободно входили въ убогую комнату, возвращались на улицу или исчезали на задворкахъ черезъ дверь въ противоположной стѣнѣ. На дворѣ рылась въ гадкой грязи громадная грязная-прегрязная свинья, и пара связанныхъ цѣпью козъ съ глупыми желтыми глазами шарахалась отъ насъ во всѣ стороны. Вотъ и все незавидное хозяйство.
   Зато бѣлоголовыхъ замазуль-ребятишекъ, со вздутыми отъ нездоровой пищи животами, оказалось больше, чѣмъ было нужно для того, чтобы мирный стиль этой деревенской картины бихь выдержанъ до конца. При нашемъ приближеніи они подняли страшный рёвъ, всѣ стараясь спрятаться за единственный кустъ чахлыхъ бѣлыхъ розъ.
   Мать этой дѣтворы мы увидѣли копающейся въ картофельной грядѣ. Она подняла на насъ худое лицо, еще далеко не старое, но все изборожденное мелкими морщинами, какія я замѣчала только у женщинъ, работающихъ цѣлый день на открытомъ воздухѣ, подъ солнцемъ и подъ дождемъ, отерла рукавомъ потъ со лба и учтиво сдѣлала намъ книксенъ.
   Мама остановилась будто посмотрѣть на "что-то ужъ очень красиваго пѣтуха", какъ она поспѣшила заявить (дай Богъ, чтобъ въ ней не воскресла опять ея пагубная страсть къ куроводству, изъ котораго никогда ничего не выходило и на которое тратилась цѣлая прорва денегъ), но я очень хорошо знала, что на самомъ дѣлѣ моя старушка отстала просто для того, чтобы тайкомъ отъ меня дать бѣднымъ дѣтямъ леденцовъ или два-три пенса. Она ужасно сердится, когда я замѣчаю это.
   Я себѣ шла впередъ и она скоро догнала меня.
   -- Вотъ за что я люблю Ирландію,-- сказала она, прикалывая къ груди парочку розъ, подарокъ любезной фермерши.-- И бѣднота-то въ ней, и грязь, и убожество, словно у насъ въ Россіи по деревнямъ, а люди въ ней, особливо бѣдный людъ, какъ-то учтивѣе, деликатнѣе, чѣмъ вообще "по заграницѣ". Въ Германіи, даже во Франціи я всегда боюсь заговорить съ простымъ народомъ,-- ты чего смѣешься?-- право, боюсь,-- а вдругъ они на меня фыркать начнутъ! А тутъ нѣтъ этой важности, самодовольства этого... Я тутъ барыня, совсѣмъ будто дома! И народъ здѣсь добрый и забитый, и тишины много... Одно не такъ: мнѣ здѣсь никого не жалко, а дома, какъ попаду къ намъ въ Тихій Пріютъ, такъ мнѣ сердце и щемитъ! такъ и щемитъ, будто я виновата, обидѣла что-ли кого, или кто по моей винѣ несчастный, пренесчастный, возлѣ меня...
   Вотъ именно!
   Здѣсь и зелено, и свѣжо, и красиво, а вмѣстѣ съ тѣмъ здѣсь намъ никого не жалко, на насъ здѣсь никто не фыркаетъ, какъ въ Германіи и, главное, никто не пристаетъ съ разспросами о пьянствѣ русскаго народа, о недостаточности грамотности въ Россіи и о графѣ Толстомъ. Дома я, какъ и многіе другіе, изнываю подъ бременемъ всякихъ душевныхъ осложненій и противорѣчій, а въ Европѣ послѣдніе годы такъ навострились насчетъ нашей матушки святой Руси, такъ знаютъ наши дворянскія юродствованія и настоящія больныя мѣста и, главное, такъ полюбили нахальничаньемъ прикрывать свой страхъ передъ нашей мощью, которая, несмотря ни на что, все-таки чувствуется всѣми, что впечатлительному россіянину препротивны стали пребыванія въ разныхъ Баденахъ, пестрыхъ watering places и международныхъ отеляхъ Швейцаріи.
   Вѣдь вотъ, что за умница моя мама! Какъ она ясно и просто умѣетъ высказать свои самыя тонкія, самыя задушевныя чувства! Сколько я ни копайся въ своемъ мозгу, въ своихъ ощущеніяхъ, мнѣ бы такъ опредѣлить никогда не удалось.
  

22-го іюня.

   Дикъ постучался ко мнѣ раннимъ утромъ.
   -- Что такое, Дики?
   -- Мама говоритъ, miss Tania, что утро такое славное и хорошо было бы намъ пойти къ камнямъ кровавоглаваго Падди. Вы вѣдь давно хотѣли?-- прибавилъ онъ съ просьбой въ голосѣ.
   -- Да, конечно. Но кто же именно пойдетъ?
   -- Вы и я. Мы пойдемъ прямикомъ черезъ поля. Хорошо? Да, впрочемъ, если и дорогой идти, то все-таки, подъ конецъ, не миновать того поля, что фермеръ Томсонъ засѣялъ въ этомъ году льномъ. А вокругъ него -- вы знаете, какая глубокая канава... Именемъ святой Джемимы! вашей матери ни за что ее не перескочить.
   И я услышала, что Дикъ сдержанно хихикнулъ за дверью, вѣроятно, представивъ себѣ, какъ бѣдная толстая "мадамъ Oukromsky" будетъ прыгать черезъ рвы.
   -- Обо мнѣ не безпокойтесь!-- откликнулась мама, услышавъ его послѣднее замѣчаніе.-- Я и безъ васъ отлично погуляю.
   -- Ну, хорошо, Дикъ. Пойдемте,-- рѣшила я.
   -- Нір, hip, hourra!-- закричалъ онъ своимъ смѣшнымъ мѣняющимся голосомъ и тутъ же прибавилъ:-- Постойте, подождите меня одну секунду. Надо сбѣгать въ кладовую. Ужъ я знаю, вы, навѣрное, проголодаетесь на половинѣ пути.
   Я, разумѣется, не замедлила заявить, что проголодаюсь не я, а онъ, и что нечего ему прикрывать свой необычайный аппетт моей почтенной особой, но онъ не слушалъ, а устремился внизъ по лѣстницѣ, перепрыгивая по три ступеньки сразу, какъ только онъ одинъ умѣетъ. Прежде я всегда пугалась при этомъ, выжидая, что онъ свалится неминуемо, но онъ увѣряетъ, что не можетъ ушибиться, такъ какъ еще въ младенчествѣ "продалъ всѣ свои кости на сахарный заводъ"...
   Я знала, что онъ безъ труда догонитъ меня, и пошла на веселой лужайкѣ, что передъ домомъ, раздумывая о томъ, о семъ. Я уже перешагнула черезъ проволоку, которая мѣшаетъ чужому скоту забираться въ паркъ, и оставила ее далеко за собою, когда Дикъ поровнялся со мной, вертя надъ головою корзиночку, въ которой, какъ я легко угадала, были его возлюбленныя тартинки съ ежевичнымъ вареньемъ.
   -- Начинается наша скачка съ препятствіями!-- отпыхиваясь, воскликнулъ онъ.-- Посмотримъ, кто возьметъ первый призъ, Россія или Ирландія. Разъ, два, три!
   И оперевшись однѣми руками на каменную ограду перваго поля, онъ въ мгновеніе ока перелетѣлъ черезъ нее всѣмъ тѣломъ. Онъ это дѣлаетъ ужасно ловко! А мнѣ пришлось поискать грубаго подобія ступенекъ, какими заботливыя фермерши всегда снабжаютъ свои ограды. Найти ихъ не трудно и не онѣ составляютъ мое затрудненіе въ прогулкахъ съ Дикомъ. Моя бѣда -- канавы, наполовину полныя водой. Около нихъ почва неизмѣнно топкая, болотистая. Скользко, нога вязнетъ, за травой и камышомъ не видно, что тамъ подъ ними, вода или земля. Дикъ называетъ это "братъ рвы"...
   Передъ первой же изъ канавъ я почувствовала полный упадокъ энергіи. Я пробовала и такъ, и этакъ, моля Дика о помощи. Онъ уже давно съ разбѣгу, обѣими ногами сразу перескочилъ эту зіяющую пропасть и отъ души потѣшался надъ моей неумѣлостью.
   -- Да подите же сюда, Дики! Дайте мнѣ вашу руку.
   Какъ неудобно, что у англичанъ не употребляется слово ты!
   Смѣшно, записывая наши англійскіе разговоры по-русски, говорить Дику вы.
   -- Не могу, увѣряю васъ. Развѣ вы не видите, что я для васъ же, съ опасностью жизни, составляю букетъ изъ ирисовъ. Вѣрьте моей опытности, старайтесь преодолѣвать трудности собственными усиліями. Ребенокъ никогда не научится ходить, если взрослые люди вѣчно будутъ поддерживать его.
   Постой же ты, противный мальчишка! Догоню я тебя когда-нибудь!-- утѣшала я себя.
   Наконецъ, я въ полномъ отчаяніи опустилась на землю. Я, право же, не шутя обрадовалась, увидѣвъ, что, подъ предлогомъ собиранія цвѣтовъ, Дикъ устроивалъ мнѣ отличный мостикъ изъ камней и торфа. Но, чтобъ не портить ему удовольствія удивитъ меня, я продолжала перебраниваться съ нимъ.
   -- Кто это говорить о взрослыхъ людяхъ, удивляюсь! Дики! поднимите вверхъ руки у станьте на цыпочки,-- мнѣ совсѣмъ не видно васъ въ травѣ.
   -- Стыдно, miss Tania. Развѣ вы не знаете, что говорить личности есть признакъ дурного воспитанія. Лучше пойдите сюда. Маленькія зеленыя феи, здѣшнія хозяйки, создали для васъ мостъ. Идите, идите, не бойтесь!-- повторялъ онъ.-- Закройте глаза, обопритесь на мою мускулистую руку. Такъ, хорошо! Теперь вы можете перекреститься.
   Въ концѣ концовъ, я переправиласъ-таки на другой берегъ.
   -- Съ чего вы взяли, что я стану креститься?-- спросила я, торопливо шагая, чтобъ нагнать потерянное время.
   -- А развѣ вы, русскіе, не креститесь до и послѣ опасности? Вы думаете, я не замѣчаю, что мздамъ Укромски всегда крестится передъ нашимъ вегетаріанскимъ обѣдомъ. Я сперва много думалъ, зачѣмъ она это дѣлаетъ, а послѣ догадался, что со страху.
   Мама, въ самомъ дѣлѣ, садясь за обѣдъ, всегда осѣняетъ себя крестнымъ знаменіемъ, по своей русской привычкѣ, но за границей она крестится самымъ маленькимъ крестомъ, чтобы не обращать на себя вниманія. Такая наблюдательность Дика меня очень забавляла, но я молчала, зная, что миссисъ Гринфордъ не поблагодаритъ меня, если я стану поощрять его къ такимъ шуткамъ. Онъ и самъ скоро спохватился.
   -- Впрочемъ, мнѣ кажется, что глупо такъ шутить. Вѣдь и мама ни къ чему не притронется, пока я не прочту молитвы. Одинъ народъ -- такъ, другой -- иначе! Прежде молитву читалъ отецъ, а теперь я. Теперь вѣдь я глава семьи!-- сказалъ Дикъ, и его дѣтское лицо на минуту сдѣлалось совсѣмъ серьезнымъ и задумчивымъ, но все-таки онъ не унимался.
   -- Какъ вы думаете,-- заговорилъ онъ опять,-- вѣдь это была глупая шутка съ моей стороны? Вѣдь мы съ вами друзья, не правда ли? Говорите мнѣ все, что думаете, и я тоже буду всегда говорить вамъ одну правду. Обѣщаемъ это другъ другу. Хорошо?
   Въ такихъ мирныхъ разговорахъ мы обогнули подошву замка. Скачка съ препятствіями, безъ сомнѣнія, прекрасное занятіе, но, тѣмъ не менѣе отъ нея мнѣ стало такъ жарко, что, не добредя еще до самыхъ камней, я съ наслажденіемъ растянулась на сладко пахнувшемъ медомъ и свѣжестью клеверѣ.
   Утро было дѣйствительно славное, свѣжее, яркое. На небѣ ни облачка. Чуть-чуть пригрѣтый сѣвернымъ солнцемъ воздухъ былъ пропитанъ запахомъ козьяго листа, вьющагося по всѣмъ изгородямъ и деревьямъ; кусты шиповника были осыпаны бѣлыми и розовыми звѣздочками, а изгородь балитаборбегскаго сада издали казалась покрытою малиновыми, бѣлыми и лиловыми пятнами отъ множества цвѣтущихъ вдоль ея рододендроновъ.
   Красногрудые зяблики, малиновки, чижики пѣли по кустамъ неумолчно. Дикъ всѣхъ ихъ умѣетъ отличать по голосу. Какая-то рѣзвая парочка, съ пресмѣшными желтыми хохолками, усѣлась на самый верхъ старыхъ угрюмыхъ камней, свидѣтелей столькихъ молчаливыхъ вѣковъ, и такъ и надрывала свои крошечныя горлышки. Только-что одна изъ нихъ выведетъ свою звенящую чистую пѣсенку, ужъ затягиваетъ другая. На старомъ дубу, около развалины ворковали дикіе голуби.
   Чудесно! настоящая привольная деревня. Нигдѣ нѣтъ ни намека на городскую суетню. Ни желѣзныхъ дорогъ, ни фабрикъ не увидишь, въ какую сторону ни посмотри.
   Къ довершенію моего удовольствія, гдѣ-то неподалеку заработала машина для косьбы. Я очень люблю лѣтнимъ днемъ слышать шарпанье желѣза о траву и камни. Это всегда напоминаетъ мнѣ дѣтство, беззавѣтное веселіе нашей жизни съ Сашей въ Тихомъ Пріютѣ.
   Я лежала, закинувъ руки за голову, скользя глазами то по синему небу, то по яркой зелени, то по тяжелой грудѣ сѣрыхъ камней, въ расположеніи которыхъ мнѣ такъ ясно видѣлась сознательная человѣческая мысль.
   Дикъ, съ раскраснѣвшимся лицомъ и блистающими глазами, бѣгалъ вокругъ меня, кувыркался и принимался болтать всякій вздоръ каждый разъ, что одна тартинка была проглочена и онъ доставалъ другую. Его никакая усталость не беретъ.
   Вдругъ онъ остановился, какъ вкопанный.
   -- Не говорите, не говорите ни слова!-- воскликнулъ онъ громкимъ шопотомъ.-- Слышите? Въ этой пѣснѣ про эти камни и замокъ.
   Я прислушалась. Въ самомъ дѣлѣ, легкій вѣтерокъ доносилъ до насъ, вмѣстѣ съ запахомъ только-что скошенной травы, отрывки какой-то тихой, странной пѣсни. Мы пошли на звукъ ея, едва ступая и воздерживаясь проронить слово, такъ мы боялись спугнуть невидимаго пѣвца. Голосъ зазвучалъ совсѣмъ явственно. Безысходная печаль и какая-то дикая самобытность напѣва такъ и приковали мое вниманіе. Да и голосъ былъ какой-то странный, глухой и немножко хриплый, но такой гибкій и вѣрный. Я никогда ничего подобнаго не слыхала.
   -- Слышите, какъ хорошо!-- не выдержалъ Дикъ:-- это старинная баллада про рыцаря и бѣднаго синеглазаго Падди. Ахъ, да я забылъ! вы вѣдь не понимаете. Это по-кельтски. И кто это поетъ, хотѣлъ бы я знать, и гдѣ онъ? Этой пѣснѣ, можетъ, быть, тысяча лѣтъ.
   И навѣрное ей было если не тысяча, то не одна сотня лѣтъ. По крайней мѣрѣ, у меня было все время такое впечатлѣніе, будто и пѣсня, и самый голосъ -- не болѣе, какъ отголосокъ чего-то давно прошедшаго и пережитаго, чего-то, чему никогда не вернуться. Именно здѣсь, особенно въ этой мирной обстановкѣ, онъ звучалъ словно по волшебству. Мое воображеніе заработало. Мнѣ вспомнились ирландскія сказанія о томъ, какъ невидимые духи, заключенные кудесническою силою сказочнаго до историческаго народа Туата-де-Данаинъ въ камняхъ и деревьяхъ, подаютъ голосъ по-человѣчьи и поютъ такъ прекрасно, что люди заслушиваются ихъ и по сей день, несмотря на весь свой суевѣрный ужасъ.
   Всякому было ясно, что это пѣлъ человѣкъ, никогда не учившійся пѣть, даже, по всей вѣроятности, никогда не слыхавшій настоящей музыки; а между тѣмъ, прислушиваясь къ его словно бы рыданіемъ сдавленному голосу, я испытывала чувство безконечнаго простора, дали и шири и вмѣстѣ сладостной, непонятной даже мнѣ самой, грусти. У меня это чувство бываетъ подолгу, если мнѣ вспомнятся строчки:
  
   "Пламя ль блещетъ? Дождь ли льется?
   Буря ль встала, пыль крутя?
   Конь ли по полю несется,
   Мать ли пѣстуетъ дитя?
   Или то воспоминанье,
   Отголосокъ давнихъ лѣтъ?
   Или счастья обѣщанье,
   Или смерти то привѣтъ?.."
  
   Мы оба слушали, затаивъ дыханіе и напряженно глядя въ ту окраину луга, которая была уже скошена и откуда раздаваіаось пѣніе. Намъ такъ хотѣлось увидѣть необычайнаго пѣвца, но долго мы не видали ничего, кромѣ скирдъ сохнувшей на солнцѣ травы.
   Мнѣ показалось, что одна изъ нихъ шевельнулась, словно подъ нею былъ кто-нибудь.
   Пѣсня сразу оборвалась. Мы услышали не то безсмысленный смѣхъ, не то сдержанный стонъ, и сейчасъ же вслѣдъ за этимъ изъ-подъ сѣна показалась голова въ изломанномъ старомодномъ цилиндрѣ, а потомъ и весь человѣкъ выкарабкался и сталъ во весь ростъ.
   Наконецъ-то мы увидѣли того, кто такъ славно пѣлъ... Но лучше бы мы совсѣмъ его не видали!
   Какимъ худымъ и угловатымъ казалось его длинное, костлявое тѣло, едва прикрытое грязными лохмотьями, какъ безпомощно сгибалась его спина, вся еще покрытая клочьями сѣна, и, главное, какъ непріятно блуждали его мутные, сѣрые глаза!
   Я со страхомъ и отвращеніемъ отвела отъ него свой взглядъ. "Сумасшедшій, пьяный?" -- мелькнуло у меня.
   Впечатлительный Дикъ побѣлѣлъ отъ неожиданности и испуга, да и я, вѣроятно, была не лучше его.
   Очевидно, человѣкъ этотъ тоже замѣтилъ насъ; онъ поглядывалъ въ нашу сторону и нерѣшительно мялся на мѣстѣ. И вдругъ онъ бросился бѣжать отъ насъ, едва касаясь земли и безпорядочно махая длинными руками, словно онѣ были не его, и не зависѣли отъ его воли.
   -- Это идіотъ! Это Мики О'Калиганъ! Мама знаетъ его,-- кричалъ Дикъ, позабывъ всякій страхъ въ своемъ возбужденіи,-- Я побѣгу за нимъ. Можетъ быть, онъ вернется и еще споетъ намъ...
   Но куда тамъ! и взрослый человѣкъ не догналъ бы его. Для него положительно не существовало препятствій. Онъ бѣжать какимъ-то летомъ, какимъ здравомыслящій человѣкъ не можетъ бѣгать, и скоро совсѣмъ исчезъ изъ вида.
   Увлеченная примѣромъ Дика, я тоже, не разсуждая, сдѣлала нѣсколько шаговъ вслѣдъ за нимъ, но не могла идти больше. У меня положительно подкашивались колѣни.
   Давно ничто не производило на меня такого потрясающаго впечатлѣнія, какъ грустный голосъ этого несчастнаго.
   Насилу мы съ Дикомъ успокоились.
   Домой мы вернулись молча. Мнѣ не хотѣлось говорить, да и Дикъ совсѣмъ присмирѣлъ.
   Послѣ обѣда миссисъ Гринфордъ взяла меня подъ руку и, уведя въ гостиную, просила спѣть что-нибудь русское.
   Мнѣ вовсе не хотѣлось пѣть. Я такъ нетерпѣливо ждала послѣ-обѣденнаго часа, чтобъ разспросить Дива, о чемъ говорилось въ балладѣ бѣднаго юродиваго, а тутъ вдругъ такая досада,-- изволь забавлять другихъ. Но мама дѣлала мнѣ просительные знаки глазами. Нечего дѣлать, я сѣла въ фортепіано и, сама не знаю съ чего, запѣла: "Да исправится молитва моя", стараясь аккомпаниментомъ сгладить недостатокъ голосовъ.
   -- Я рада, что вы спѣли именно это. Мой мальчикъ и я слышали это прежде,-- сказала миссисъ Гринфордъ, любовно оглядываясь на Дика, который смирненько сидѣлъ за моимъ стуломъ.-- Въ Парижѣ мы иногда бывали въ вашей церкви, чтобы послушать пѣніе, хотя мнѣ лично кажется, что какъ ни хороша ваша церковная музыка, какъ она не выше католическихъ оперныхъ арій, но даже и она слишкомъ искусственна, слишкомъ сладостна. Я, вы знаете, противъ тѣхъ нововведеній, которыя сближаютъ современную англійскую церковь съ римскими традиціями. По моему, христіанскій храмъ не нуждается ни въ какихъ украшеніяхъ, истинной молитвѣ не нужны понуканія... Мадамъ Укромски, надѣюсь, я не позволила себѣ коснуться вашихъ религіозныхъ чувствъ? То, что пѣла ваша дочь, безспорно, и прекрасно, и величественно.
   Мама стала возражать. Къ чему? Словно можно измѣнить понятія такой узкоголовой протестантки, какъ наша хозяйка. Въ ней все незыблемо, все прямолинейно; она всегда тиха и спокойна. Она только тогда становится живымъ человѣкомъ, когда думаетъ или говоритъ о "своемъ мальчикѣ", какъ она обыкновенно называетъ Дика.
   Разговоръ начался довольно горячій. Горячилась, разумѣется, мама; а миссисъ Гринфордъ говорила, какъ всегда, нѣсколько витіевато и отмѣнно учтиво. Мама каждую минуту призывала меня въ свидѣтели правоты своихъ словъ. Встать и уйти было бы совсѣмъ грубо. И опять для удовлетворенія моего любопытства пришлось ждать другого времени.
   Мы съ Дикомъ живемъ дружно, а между нашими мамами таки часто возникаютъ несогласія. Да иначе и быть не можетъ. Я и до сихъ поръ не могу понять, какъ это такъ вышло, что мама подружилась съ миссисъ Гринфордъ въ первую же нашу общую поѣздку по Швейцаріи, какъ только умѣетъ дружиться съ самыми неожиданными, самыми противоположными ея россійской природѣ людьми!
   Мнѣ лично выдержанныя добродѣтели нашей хозяйки ужъ, разумѣется, не то чтобъ очень симпатичны!.. Впрочемъ, эта строгая вегетаріанка и предводительница лиги оранджменовъ и ко мнѣ расположена очень сердечно. Богъ знаетъ за что!.. Можетъ быть, за мою искреннюю дружбу къ Дику?..
   Мы просидѣли, разговаривая, весь вечеръ въ гостиной, пока не прозвонилъ неизбѣжный колоколъ, сзывающій прислугу къ вечерней молитвѣ. Миссисъ Гринфордъ пошла съ Дикомъ назидать своихъ домочадцевъ чтеніемъ про царя Навуходоносора, по своей громадной столѣтней библіи, а мы съ мамой поднялись къ себѣ наверхъ.
  

23-го іюня.

   Весь день сегодня я напрасно старалась залучить Диха съ глазу на главъ. Онъ съ утра до самаго обѣда летомъ леталъ, словно вчерашній идіотъ. А миссисъ Гринфордъ,-- нельзя сказать, чтобы къ моему удовольствію,-- продержала меня нѣсколько часовъ въ своей рабочей комнатѣ.
   Ея кабинетъ -- прекрасная комната, высокая, свѣтлая, просторная. Но такая... застывшая. Въ ней всегда все въ такомъ стройномъ порядкѣ, словно никто въ ней не движется, никто не живетъ. Въ прошломъ году, войдя въ нее въ первый разъ, я возликовала при видѣ множества книгъ. Но, увы, я скоро пришла къ убѣжденію, что эти книги нельзя читать иначе, какъ сидя въ одномъ изъ излюбленныхъ миссисъ Гринфордъ старомодныхъ креселъ съ твердою, совершенно вертикальною спинкою, такъ, чтобы и спина человѣка, и вниманіе держались одной вполнѣ прямой линіи. Къ тому же, слѣдуя правиламъ неукоснительнаго порядка, миссисъ Гринфордъ читаетъ и пишетъ только днемъ. Во всей комнатѣ только и есть одна пара большихъ серебряныхъ, тоже совсѣмъ старомодныхъ подсвѣчниковъ. Очевидно, эта женщина и представленія не имѣетъ о томъ, какъ пріятно зажечь лампу подъ какимъ-нибудь громаднымъ фантастическимъ абажуромъ, безъ котораго, по моему, не должна существовать женщина, берущаяся судить о томъ, что такое настоящая уютность; поставить по близости коробку хорошихъ конфектъ, растянуться на мягкой кушеткѣ и читать какой-нибудь романъ, по преимуществу французскій; читать лишь для того, чтобы время убить...
   Единственная искупительная черта во всемъ убранствѣ кабинета миссисъ Гринфордъ, это -- неизмѣнный, словно присущій комнатѣ запахъ увядающихъ ровъ, распространяемый массой сухихъ розовыхъ лепестковъ, которыми нагружены четыре вазы стараго англійскаго фарфора, чинно разставленныя по угламъ. Онъ одинъ говоритъ о томъ, что здѣсь живетъ женщина не безъ эстетическихъ потребностей. Еслибъ не онъ, я бы замерзла въ этой обстановкѣ, среди самаго жаркаго лѣтняго дня.
   Миссисъ Гринфордъ показала мнѣ корректурные листы своей послѣдней работы. Это очень блестящій критическій очеркъ по поводу "гуманитарныхъ заблужденій" (по ея выраженію: "humanitarian errors") американскаго поэта-философа Валтъ Витмана, которымъ страшно увлекается молодежь Ирландіи. Да, конечно, все, что она говоритъ, очень логично, даже очень остроумно. Но, въ сущности, гдѣ былъ бы теперь родъ человѣческій, еслибъ на свѣтѣ все были блистательные непогрѣшимые критики и ни одного человѣка, который могъ бы такъ заблуждаться, такъ бредить, какъ этотъ американскій полуоборванецъ?
   А впрочемъ, мнѣ самой совсѣмъ лишнее пускаться въ мудрствованія лукавыя... Лучше запишу легенду о "кровавоглазомъ" привидѣніи, которое было когда-то "красавцемъ синеглазымъ Падди".
   Миссисъ Гринфордъ, къ немалому моему недоумѣнію, смотритъ на всякія преданія и народныя повѣрья какъ на "языческія бредни католическаго насел