Дживелегов Алексей Карпович
История

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   История (от греч. ἱστορεῖν, расследовать), в более широком смысле -- установление и объяснение фактов прошлого; в этом смысле слова употребляется, когда говорят, наприм., об И. литературы, И. философии и т. п. В более специальном смысле И. есть наука, устанавливающая и объясняющая факты развития человеческих обществ, начиная от их возникновения. В развитии исторической науки можно различать три направления, взаимно друг друга пополняющие. Их соединенные результаты дали современный взгляд на историю, как науку. Во-первых, взгляд на задачи и содержание истории вырабатывался практически. Рассмотрение этого процесса есть предмет историографии в собств. смысле. Затем, теоретически и практически вырабатывались методы исторической науки (историческая критика и историческая методология); наконец, постепенно складывалось теоретическое представление о факторах, о закономерности исторического процесса и о его характере, при чем историч. наука мало-по-малу усваивала себе черты научно-философского миросозерцания. Это считалось задачей так называемой философии истории.
   Зачатки исторической литературы есть возможность усмотреть за 4 и даже больше тысячелетий до Р. X. Уже папирусы египетских фараонов и надписи ассиро-вавилонских царей представляют из себя попытки, правда, крайне элементарные, запечатлеть для потомства память о прошлом. Попытки эти исходят от царей и изображают их подвиги. Естественно, что в них много преувеличенного, ложного, много необъяснимых на первый взгляд пробелов, совпадающих с эпохами политического унижения страны. В великих деспотиях заботились не о том, чтобы записи сохранили память о народе, a о том, чтобы разнесли по миру славу царей. В еврейских историческ. книгах, стоящих, вообще говоря, несравненно выше египетских и халдейск. по литературной обработке, является уже определенная провиденциалистическая идея. Другие народы Востока не дали ничего сколько-нибудь достойного внимания. Гораздо интереснее развитие историографии в Греции. Первоначальные сухие официальные записи вскоре заменились более живым изложением логографов (Кадм, Гекатей и др.). Геродот Галикарнасский первый сумел возбудить к историографии интерес общества. В его ярких, картинных повествованиях, порою с младенческой наивностью передающих мифы и легенды, резко отразилась укоренившаяся в греческом обществе идея противоположности между эллинами и варварами, выработавшаяся в трудную эпоху греко-персидских войн. Два следующих крупных повествователя, Фукидид и его продолжатель Ксенофонт, являются историками племенной дифференциации. Первый, одаренный гениальным умом, проницательный, вдумчивый и осмотрительный, старается сохранить полное беспристрастие и заботится о верности рассказа; второй, многосторонний дилетант, откровенно высказывает свои спартанск. симпатии и часто жертвует правдой партийным соображениям. Деятельность Александра заставила, с одной стороны, заняться подведением итогов всему политическому развитию греческих государств, с другой, внесла в историографию точку зрения эллинистического империализма. Первую задачу исполнил Аристотель в своих "политиях", вторую -- ряд историков с Каллисфеном во главе. Эпоха римского владычества заставила греческую мысль заинтересоваться римскими отношениями и выставила самого крупного после Фукидида греческого историка, Полибия. Он сознательно пришел к пониманию важности для истории прагматизма (слово принадлежит ему), т. е. выяснения сцепления причин и следствий в ходе событий, добросовестно изучил наличный материал и обнаружил много критического такта в выборе фактов. Ряд многоречивых и плодовитых компиляторов, как Диодор, Дионисий Галикарнасский, Арриан, Аппиап, Дион Кассий и др., завершают развитие классической греческой историографии. -- Первым римским историком считают Фабия Пиктора (III в. до Р. X.), писавшего по-гречески, но Рим долго не давал ничего замечательного в области историографии. Лишь с I в. до Р. X. появляются первые классические исторические произведения. В это время написаны превосходные мемуары Юлия Цезаря, в которых основатель империи пропел лебединую песнь республики, и художественные этюды Саллюстия. Республиканский период завершается колоссальным трудом Тита Ливия, скорее оратора, чем историка, красноречивого, не лишенного критического чутья компилятора, пользовавшегося громадным материалом. Все они были превзойдены Корнелием Тацитом, величайшим, быть может, историком древности, оставившим нам единственное в своем роде по красоте, прочувствованности и силе изображение империи и драгоценнейшие, обличающие громадную любознательность и наблюдательность, сведения о германцах. Тацит и Светоний отражают начало упадка римского могущества. Насколько у первого рвется наружу страстное то прямое, то замаскированное обличение, настолько у второго поражает спокойный, объективный рассказ о возмутительнейших порою фактах. Обличения осложняются элементами христианского миросозерцания у Аммиана Марцеллина, последнего выдающегося представителя западно-римской историографии. Византия унаследовала от римской империи испорченные риторикой литературные споры и раболепство перед императорами. Эти черты воспроизводятся даже у лучших и проницательнейших византийских историков первых веков после падения Западной империи (Зосима, Прокопий и др.). Позднее византийская историография усваивает более объективный тон хронографов.
   Зачатки средневековой западной историографии взошли под ферулой церкви. Объединяющее влияние христианства впервые вселяет в умы исследователей мысль о всеобщей истории (Орозий, Евсевий). Точка зрения у всех хронистов V--VII века (Исидор, Григорий Турский и др.) римско-католическая. Германское завоевание сообщило светские черты, которые обнаружились не сразу. Мировое торжество германского племени -- империя Карла Вел. -- впервые несколько сгладило церковный отпечаток И. (Эгинард и др.). С распадением монархии Карла Вел. началась национальная дифференциация историографии; прерванная эпохой крестовых походов, она достигла лучшего своего выражения в нелатинских хрониках XII--XIV вв. (Дино Компаньи и семья Виллани в Италии, Фруассар во Франции, Саксонская хроника в Германии, Английская хроника в Англии и др.). Поворотным моментом в развитии историографии было Возрождение. Культурный, научный и социально-политический процесс, совершавшийся в это время, не мог не оказать влияния на трактовку событий прошлого в исторических сочинениях. В Италии возникли целых три направления в историографии, из которых каждое было отмечено печатью новых веяний. Одно -- чисто гуманистическое, имевшее своим родоначальником Леонардо Бруни и насчитывавшее в своих рядах многих представителей гуманистической литературы в Италии и за Альпами. Его отличительные признаки: стремление подражать классическим образцам, гл. обр., Ливию, господство литературных и художественных задач над научными, типичное для мирского духа времени игнорирование событий и фактов религиозного и церковного характера. Другое, научно-критическое, шло от Флавио Бьондо, стремилось ставить и разрешать методологические задачи, совершенно не заботясь о красоте изложения. Бьондо был исследователь, холодный и бесстрастный, не ритор и не художник. Третье, которое примыкало к средневековым флорентинским хроникам, было создано Маккиавелли и имело таких блестящих представителей, как Гвиччардини в Италии, Ф. де Комин во Франции, Ф. Бэкон в Англии. Это было политическое направление, плод судорог, сопровождавших процесс выработки нового государства.
   В связи с реформацией и вызванными ею движениями появляется партийная историография, нападающая и апологетическая. Агриппа Добинье во Франции, Кларендон и Бэрнет в Англии, Сарпи в Италии -- самые даровитые историки этой категории. Расцвет просветительных начинаний в XVIII в. дал целый ряд общих исторических точек зрения, впервые формулированных Вольтером, и выдвинул целый ряд блестящих его последователей (Юм, Робертсон, Гиббон в Англии, Мих. Игн. Шмидт, Шлецер в Германии). Другая струя просветительной историографии шла от Монтескье и была представлена в Германии Геереном.
   Революция конца XVIII века и все ее последствия до реакции начала XIX века включительно заставили людей наблюдательных глубже вдуматься в причины переворотов и обратиться к истории за разъяснением современности. Под влиянием неслыханного подъема мысли и торжества разума во вторую половину XVIII в., главное внимание историков обратилось на изучение прогресса мысли в историч. процессе, и культурное движение -- в узком смысле -- стали считать главным содержанием истории. Эпоха реакции дала целое направление в истории мысли, обыкновенно называемое романтизмом. Истории так же, как и литературе, пришлось пережить его. Революция выдвигала на первый план силу разума, реакция выставила идею стихийного развития народного духа. Поэтому все крупные факты, возникновение и развитие которых раньше объяснялось сознательной работой человечества, получили новое объяснение с точки зрения бессознательной работы народного духа. Бопп и его последователи в языкознании, Савиньи и историческая школа -- в праве сделали народный дух отправной точкой исследования. Эта идея, встретившись на изучении исторического материала с точным методом исторической критики (см. ниже), произвела целый переворот. Первым пионером новой научной истории был Нибур, применивший новые точки зрения к римской истории. Народный дух скоро оделся в национальные костюмы. Изучение средневековой истории, к которому его вскоре применили (Эйхгорн, Вайц, Рот, Ренуар, Фориель), сделалось ареной национального антагонизма между романистами и германистами. Стали догматически конструировать национальн. психологию и применять почти априорные выводы к решению сложных проблем истории феодализма или городского движения. Между тем, эпоху романтизма (отголоски ее еще не замерли) нельзя не признать крайне плодотворной. Она оставила ряд точек зрения (органическое развитие, значение народной массы), с которыми долго еще приходилось считаться исторической науке, не говоря уже о методологических приемах, сделавшихся ее прочным достоянием.
   Идея бессознательного стихийного процесса не могла долго господствовать, не вызывая оппозиции. Она могла удовлетворять искусственно успокоенный дух времен реакции, но как только реакция стала утрачивать свой резкий характер, как только снова явилась возможность заговорить о правах народа, погребенных ею, и всплыли опять наружу конституционн. стремления, явилась идея сознательн. деятельности в истории, целесообразного развития. Как наиболее яркий пример проявления сознательной деятельности, был выставлен парламентский строй, с тесно примыкающим к нему вопросом о значении самоуправления (Гизо, Токвиль, Стебс). Тут же обратили внимание на бросающуюся в глаза роль сословий и классов в истории. Уже в реакционную эпоху капиталистическая буржуазия стала отнимать шаг за шагом почву у землевладельческой аристократии. Отголоском этой борьбы явилась работа Ог. Тьерри о третьем сословии. В 30-х и 40-х гг. XIX в. выступил четвертый класс, натолкнувший историческую мысль на исследование общинной и цеховой организации. В связи с этими общественными и политическими явлениями и общее изложение истории стало принимать партийную окраску: либеральную (Гервинус, Дальман, Маколей, американцы: Прескот, Мотли, Паркман, Банкрофт) и народническую (Мишле, Кине, Лелевель, Костомаров). Поставленные исторические вопросы разрешались в строго догматическом духе на почве идеи целесообразной деятельности. Но с этим нельзя было долго мириться. Явилась необходимость пересмотра всего сделанного, пересмотра, свободного от предвзятых точек зрения. Теория эволюции, уже произведшая переворот в естественных науках, нашла себе приложение и в науке исторической; идея эволюции, постоянного развития, является наиболее характерным достоянием современного научного направления. Она восстала против идеи неподвижных форм народного духа, против логических формул, перенесенных в живую, вечно движущуюся струю исторического процесса. История есть эволюция; нет в ней ничего безусловного, ничего неподвижного; в ней происходит постоянная смена старого новым; на ее широкой арене скрещиваются действия разнообразных факторов. Крупные факты никогда не появляются сразу, они подготовляются долгим процессом; явление с необходимостью вытекает из одного или нескольких предыдущих и самостоятельно или вместе с другими порождает одно или несколько последующих. "История, -- говорит один из самых блестящих представителей современной школы, Фюстель де Куланж, -- есть наука о росте (dévenir); она не столько занимается фактами, как таковыми, сколько образованием и изменением фактов. Это -- наука о происхождениях, сцеплениях, развитиях, превращениях". Два капитальных приобретения явились результатом развития историч. науки XIX века. Во-первых, совершился поворот от внешней истории к внутренней. Стали отказываться видеть в истории лишь рассказ о войнах и полководцах, царях и государствах. Захотели узнать что-нибудь положительное о жизни народа, об условиях его внутреннего быта. В связи с этим центр тяжести был перенесен с вождей на массы. Среди внутреннего быта в свою очередь выдвинулся вопрос об экономических отношениях и стал приковывать к себе внимание историков со второй половины прошлого века, когда определилась социальная борьба, и когда обнаружился страшный Magenfrage, делавшийся все более и более интенсивным. Исследователи стали обращаться к изучению экономической стороны общественной эволюции. Постепенно выросло и окрепло, по-видимому, наиболее жизнеспособное из всех экономическое направление в исторической науке (не след. смешивать ее с социологической теорией экономического материализма, хотя последняя сыграла большую роль в этом повороте). Вопросы, раньше считавшиеся не подлежащими сфере рассмотрения И., стали занимать внимание историков по преимуществу; многие из этих вопросов достались в наследие от прежних школ XIX в. Тут фигурируют: история сельской общины и поземельного быта вообще, история труда и трудящихся классов, история капитала и его представителей, история торговли и промышленности и проч., и проч. Рассматриваются эти вопросы в связи с общими историческими явлениями, освещаются широкой синтетической картиной общей исторической эволюции, но всегда определенно выступают на первый план. К группе исследователей, выдвигающих в своих работах вопросы экономической и социальной эволюции, принадлежит большинство наиболее крупных соврем. историков (не считая умерших Маурера, Нитча, Роджерса, Нассе, Мэтланда, Инама-Штернегга, Гиро, Ключевского и др.): Сибом, Раунд, Лампрехт, Кнапп, Мейцен, Белох, Пирен, Саньяк, Ковалевский, Виноградов, Семевский, Лучицкий, Милюков, поляк Корзон и др. Развитие историографии XIX в. далеко не исчерпывается указанными направлениями. Еще на наших глазах, особ. в немецкой науке, воспроизводились некоторые из наиболее архаичных течений. Школа Шлоссера (Гервинус, Шерр и пр.) сознательно выставляла этический принцип главным моментом историч. рассказа и превращала историю в репетиториум морали; школа Ранке (Гизебрехт, Зибель; Вайц стоит особо) воздвигла себе кумир -- государство, и последним ее словом был панегирик Бисмарку в семитомной монографии Зибеля об основании Германской империи. Стоящий отдельно от школы Ранке Моммзен тоже отдал дань националистическим увлечениям в своей гениальной "Римской истории". Еще более узкий национализм проявляется в блестящих трудах Трейтчке, прославлявшего победную судьбу Гогенцоллернов. Все эти течения были таким же необходимым результатом общего исторического развития, как и более крупные. Только факты, их вызвавшие, носили менее общий характер.
   Историография прошла в своем постепенн. развитии три фазы, которые далеко не всегда были строго разграничены хронологически. Вначале И. понимается, как простая передача фактов. Затем постепенно появляется другая задача: поучение в той или иной форме. Наконец, в эволюционной историографии наука освобождается от всяких посторонних примесей и становится на твердую почву исследования генетического роста человеческих обществ. Общие условия всегда так или иначе оказывают влияние на содержание и дух исторических работ. Историк -- сын своего времени и член определенной социальной группы; всегда, даже при самом добросовестном стремлении быть объективным, он вносит в свои труды элементы мировоззрения, только ему свойственные. В более ранние эпохи связь истории с общими течениями жизни менее постоянна и более случайна; на И. смотрят, как на литературное произведение, и историки одной и той же эпохи работают одиноко, не сливаясь в направления. Чем ближе к нашему времени, тем полнее исчезает разобщенность историч. работ, тем увереннее она может говорить о направлениях.
   Параллельно шло развитие метода. В сущности, при практической разработке исторических вопросов всегда имелась в виду та или иная методологическая точка зрения. Особенно это сказывалось при критической оценке фактов традиции. Историки долго обходились без твердо установленных приемов исторической критики, но потребность проверки свидетельств чувствовалась всегда, потому что в источниках, особенно в древних, в глаза бросалась порою чисто-физическая невозможность передаваемого факта. Поэтому уже у древних историков, по крайней мере у лучших из них (Полибия, Фукидида, Ливия), встречаются попытки критического отношения к тому или иному рассказу. Но такие попытки обособлены, тесно связаны с индивидуальностью историка, редко формулируются и не могут приобрести научного значения. Это не более, как врожденный критический такт. Теоретическими попытками разработки исторической методологии в более широком смысле древность не богата. Только в сочинении Лукиана Самосатского, греческого ритора II в. по Р. X.: "πως δεῖ ἱστορίαν συγγραφεῖν" мы встречаем несколько мыслей по этим вопросам. В средние века всякий интерес к теоретическим вопросам истории замолкает. У людей того времени не было никакого чутья исторической реальности, у них трудно найти намек на критическое размышление. Принцип авторитета, господствующий на религиозной почве, легко переносился на все области мысли. Люди предпочитали верить, а не доказывать, мало различали правду идеальную и реальную, поэтическую и историческую. Критическое чутье самых остроумных хроникеров пробуждалось лишь тогда, когда в мифах, выдаваемых за факт, они встречали явную несообразность. Лишь с пробуждением духа научного изыскания в эпоху Возрождения явились первые сознательные и серьезные критические попытки, хотя теоретически вопросом мало интересовались даже гуманисты и высказывали свои замечания мимоходом; Лоренцо Валла, доказавший подложность документа, подтверждающего пресловутый "дар Константина", и Вимфелинг, опровергший притязания августинских монахов на происхождение их ордена от Бл. Августина, действовали в целях полемики с духовенством. Флавио Бьондо, основатель критической школы, Помпоний Лет, Конрад Пейтингер и др. делали критические попытки в исторических работах. Лишь в 1566 г. появляется выдающийся теоретический труд, принадлежащий перу знаменитого франц. политического мыслителя Жана Бодена "Methodus ad facilem historiarum cognitionem". Автор различает историков по степени их достоверности, понимает, что биография историка может послужить критерием для оценки написанного им, говорит об осведомленности и пристрастии, о сравнении источников, об их единогласии, как залоге достоверности, словом, предвосхищает, хотя и бесследно для последующего развития исторической критики, многие ее положения, прочно установленные и вошедшие в обиход лишь в XIX в. В XVII в. появилось мало ценных работ. Несколько критических замечаний, напр., у Блонделя о подложности Исидоровых декреталий, несколько убогих идей об "историческом искусстве" у Гергарда Фосса на ряду с почтенными работами бенедиктинцев составляют весь багаж эпохи религиозных распрей. XVIII в. оказался плодотворнее как для исторической критики, так и для методологии вообще. Во-первых, пошло лучше и стало на правильный путь собирание материалов. Бенедиктинцы: Монфокон, Мабильон, Буке и др. во Франции, Муратори в Италии, Ле