Дурылин Сергей Николаевич
Великий рассказчик

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   ПРОМЕТЕЙ 14
   

С. Дурылин

Великий рассказчик

I

   Лучшее, полнейшее издание Горбунова, предпринятое кружком его друзей при Обществе любителей древней письменности, издано всего в 500 экземплярах, почти недоступно, и к тому же не окончено: в нем нет статей Горбунова по истории театра1. Мало распространена и прекрасная, но редкая книга Павла Шереметева "Отзвуки рассказов Горбунова"2. Наиболее распространенное издание -- А. Ф. Маркса, изданное под редакцией А. Ф. Кони и приложенное к "Ниве" 1904 года3, не полно, сильно пострадало от цензуры и Горбунова-рассказчика представляет гораздо слабее, чем Горбунова-писателя {В годы, последующие после смерти С. Н. Дурылина (1954), вышли: Горбунов И. Ф. Избранное. Составление, подгот. текста, вступительная статья и прим. Г. Бердникова. М.-Л., 1965; Горбунов И. Ф. Юмористические рассказы и очерки. Подгот. текста, послесл. и прим. Н. А. Сверчкова. М., 1962. Прим. публикатора.}.
   Но судьба Горбунова -- особая судьба: замечательного писателя, автора "Дневника дворецкого", его никогда не выразит никакое самое полное и образцовое собрание его сочинений. Оно всегда будет несравненно меньше того, чем было его действительное художество, потому что Горбунов был художник не просто слова, как другие писатели, но живого слова,-- а то его "слово", которое мы находим даже в лучшем собрании его сочинений, лишь бедные крупинки, доставшиеся нам с того обильного пиршества, за которым присутствовали более счастливые люди прошлых поколений, захвативших "живое слово" Горбунова (его деятельность рассказчика продолжалась несколько более сорока лет)...
   Горбунов был рассказчик, чьему художеству дивились величайшие русские актеры Щепкин и Пров Садовский и чье изустное творчество считали равноценными со своим писательством такие художники, как Островский, Тургенев и Писемский. Горбунов был рассказчик, который умел возбуждать смех иронического Герцена и мистического Владимира Соловьева и рассказов которого искали Достоевский и Лев Толстой наравне со всею грамотною и неграмотною Россией вплоть до мужика, ходившего вместе с Горбуновым на медведя.
   Поразительно единодушие, с которым сходились в оценке Горбунова-рассказчика все слышавшие его на протяжении сорока лет, от 50-х до 90-х гг.<...>
   Все сходились в том, что перед ними исключительный художник, и то, о чем этот художник рассказывает, есть Россия -- подлинная, живая, неуемная, неукладная, казенная и народная, городская и деревенская, верующая и неверующая,-- та самая, о которой приятель Горбунова -- Н. А. Некрасов сказал:
   
   Ты и убогая,
   Ты и обильная,
   Ты и забитая,
   Ты и всесильная,
   Матушка-Русь!..
   
   В словаре "Наши знакомые", куда внесены все русские знаменитости начала 80-х годов, В. О. Михневич не побоялся назвать Горбунова "положительно самым популярным человеком в среде грамотной России" <...> 4
   Вот что обычно делалось в театральном зале после того, как Горбунов "рассказывал" по программе, повторил и вновь повторил свой рассказ: -- "Горбунова! Браво! Горбунов, бис! бис!" -- "Все увлекались так, что забывали всякое чувство сострадания и деликатности, доводя артиста до изнеможения. И снова бис, пока у самих не перехватит в горле и станет больно кричать и пока не потушат люстры и внушительно не посоветуют расходиться"5<...>
   7 ноября 1879 года Горбунов, по обыкновению коротко, записал в дневнике: "Открытие Малого театра. Громадный успех". А смысл этой записи весьма не короткий: дирекция Императорских театров открывала новый, заарендованный ею, театр в Петербурге, и благоразумно решила, что торжество будет не в торжество, если в конце спектакля не выступит Горбунов со своими рассказами.
   М. Г. Савина была любимицей публики, она была очень ревнива к чужим успехам, тем более к успехам у нее на бенефисе,-- однако ни один ее бенефис не обходился без "Сцены г. Горбунова". В 1884 году, в феврале, Горбунов записал в дневнике: "6. Писал рассказ для бенефиса Савиной" <...>
   Выступление Горбунова с рассказом, да еще с новым, было событием -- и умная Савина никогда от него не отказывалась. Если так поступала Савина, то что же сказать о других бенефициантах?
   Вот записи Горбунова: "1884. Октября 16. Писал рассказ для бенефиса Арди. 17. В бенефис Арди рассказывал. Большой успех. Ноябрь 28. Бенефис Абариновой. Играл в двух пьесах и рассказывал". И т. д. и т. д.
   Не только в Петербурге Горбунов служил приманкою всех бенефисов, его выписывали на бенефисы в Москву. 26 декабря 1881 года и заносит в дневник: "Юбилей Никулиной. Подносил на сцене адрес и венок. В антракте читал. Успех огромный".
   Все это возможно было лишь потому, что публика, что бы ни шло в театре и кто бы ни играл на сцене, с неизменным восторгом встречала живое слово Горбунова, искала и жаждала его.
   Просмотрев пять актов и десять картин трагедии "Смерть Иоанна Грозного", весь зрительный зал остается, как один человек, ждать "Рассказов г. Горбунова",-- и после спектакля Горбунов кратко отмечает в дневнике: "Страшный прием публики" (1879, декабря 25). Это успех -- после трагедии, а вот успех после комедии: знаменитый артист, излюбленный всеми комик, справляет бенефис. Казалось бы, довольно смеха, достаточно веселья? Но вот что лаконически записывает Горбунов: "Бенефис Варламова. Вышел на сцену без четверти час, но все-таки имел успех" (1887, февраля 13).
   Можно без преувеличения сказать: "Сцена г. Горбунова" была самой постоянной, шедшей с наибольшим успехом, пьесой репертуара Александрийского театра в 1870--1890 годах. В весенних (во время великого поста) и летних поездках Горбунов почти ежегодно объезжал со своими рассказами всю Россию от Сибири до Варшавы, от Вологды до Тифлиса. Успех его был шумным, громким, прочным, постоянным. Его буквально носили на руках. Иногда он сам даже как бы пугался этого успеха. В 1870 году, во время гастролей в Харькове, он записал в дневнике (март 9): "Концерт с громким успехом. Безобразие райка". Очевидно, переполненный "раек" просто неистовствовал в своих восторгах перед своим любимцем, в чем-то мешая своим смехом и шумом тонкому мастеру словесных оттенков и полутонов <...>
   На Волге Горбунов имел такой же успех, как на юге, в "азиатской" Астрахани, как в "европейской" Одессе, в Нижнем Новгороде, как в Варшаве, в Рязани, как в Казани,-- успех был повсюдный, и на всем протяжении деятельности Горбунова, при всех переменах политических настроений и веяний в искусстве.
   Если б Горбунов захотел отказаться от этих бесчисленных выступлений в столицах и провинции, он не мог бы этого сделать, так как был человеком исключительной доброты и сердечности: огромное большинство его выступлений, особенно в зимний сезон, было вызвано желанием помочь человеческой нужде.
   Благотворительная доблесть. Горбунова не знала пределов. Всякое общественное учреждение, ищущее средств к существованию, всякое частное лицо, погибающее в нужде, знало в 1870--1890 годах, что участие Горбунова в концерте обеспечивает полный сбор,-- и он нес поистине огромный, совершенно безвозмездный суд по спасению своими рассказами всех логибающих от денежного худосочия. Он читал пользу Литературного фонда, Комитета грамотности, Высших женских курсов, Школы имени Достоевского, клуба Приказчиков и т. д. Он читал в пользу всевозможных благотворительных учреждений, в фонд памятников Гоголю, Островскому и т. д., он "рассказывал" в пользу голодающих мужиков, писателей, актеров, студентов, курсисток, педагогичек, художников, гимназистов, гимназисток, в пользу частных лиц. В высокой степени показательна одна отметка в дневнике за 1883 год (февраля 23). "Читал в благородном собрании в пользу одной девицы. Из участвующих, кроме меня, никто не явился", наконец в пользу <...> неизвестно кого и чего. Так именно и отмечал он сам в дневнике: "1884 (Одесса). Июль 17. Читал в пользу чью-то по просьбе прокурора Маркевича... 1889. Март 31. Читал в Консерватории в пользу... не знаю чего... 1890. Июль 21. Ездил на Сиверскую станцию в д. барона Фредерикса, читал в пользу не знаю чью... 1892. Апрель 19. Читал в пользу...?"6.
   Это многоточие со знаком вопроса не нуждается в пояснениях. Горбунов безропотно и безотказно откликался своими рассказами на всякую просьбу о помощи и за сорок лет передал учреждениям и лицам большие тысячи, не получив за свои рассказы ни копейки, сам будучи человеком малосостоятельным.
   Но публичные выступления в театрах и в концертных залах, с открытой продажей билетов, никогда, особенно в годы его художественной зрелости, не привлекали Горбунова. Он всегда предпочитал рассказывать в другой обстановке, вне официальных рамок спектакля или концерта, без необходимости считаться с требованиями цензуры, с вкусами или безвкусием публики,-- он предпочитал "рассказывать" там, где мог быть свободен в своем рассказе: в выборе темы, в развертывании сюжета, в порыве импровизации, в самом словаре своем. Он предпочитал выступать в более тесных кругах общества, в дружеской среде, у частных лиц и т. д.
   Подводя итог 35-летней деятельности И. Ф. Горбунова, "Исторический Вестник" писал: "Щедрость на свой талант у него изумительная, чисто русская, свойственная широкой русской натуре. Своим талантом он сорил, не считая: в театре, товарищеском кругу, холостой компании, на вечере у знакомых, при встрече на улице, в ресторане -- всюду, где придется и где найдется у него несколько слушателей. В этом отношении он человек -- единственный в своем роде, почему и популярность его тоже единственная, очень большая, проникшая во все слои столичного общества. Он действительно любимец публики, в самом точном значении этого слова, ибо кого же и любит публика, как не человека, своим талантом и остроумием заставляющего ее приходить в самое приятное расположение Духа"7.
   Это заключение обозревателя исторического журнала полностью подтверждается дневником Горбунова. Судя по записям в дневнике, редкий день проходил без того, чтобы Горбунова не звали куда-нибудь рассказывать: в квартиру литератора, в редакцию газеты, в мужскую гимназию, в офицерское собрание, в больницу, во дворец, на юбилейный обед, на актерскую вечеринку, на товарищескую встречу студентов или профессоров, в мастерскую художника, наконец, просто к бесчисленным друзьям, приятелям и знакомым.
   Из многочисленных писем Горбунова и из его дневника видно, что ни одно писательское торжество, начиная от простых "именин", кончая пятидесятилетним юбилеем, не обходилось в Петербурге и в Москве без участия Горбунова. Круг его литературных знакомств включал в себя едва ли не весь наличный состав русской литературы 1850--1890 годов <...>
   10 августа 1879 года Горбунов записывает в дневнике: "Виделся с И. А. Гончаровым"; известна замкнутость и даже нелюдимость Гончарова в эти годы. Для Горбунова же была всегда открыта дверь в кабинет автора "Обломова".
   В том же году Горбунов часто встречался и с И. С. Тургеневым и много ему рассказывал, в ноябре того же 1879-го (19) вписано в дневник: "Беседовал с Глебом Успенским". В 1882 году (марта 24) отмечено: "Вечером у графини Толстой с В. Соловьем". Это встреча с вдовою автора "Царя Федора Иоанновича" и философом-поэтом Вл. С. Соловьевым.
   В обществе взыскательных знатоков живого русского слова -- С. В. Максимова и Н. С. Лескова Горбунов проводил долгие вечера в течение многих лет. Имя А. Н. Островского никогда не сходит со страниц дневника Горбунова.
   Горбунов печатался мало и в немногих изданиях ("Современник", "Отечественные записки", "Русская старина", "Складчина" и др.). но он был "своим" во многих редакциях, даже там, где не поместили ни строки. В "Русских ведомостях" -- самой передовой из газет 1880--1890 годов, где сотрудничали Салтыков и Глеб Успенский, Горбунов поместил только одно "Письмо в редакцию". Но редакция этой лучшей газеты своего времени высоко ценила общение с великим рассказчиком.
   В марте 1883 года (15) Горбунов отмечает: "С Музилем у Островского. В редакции "Русских ведомостей" рассказывал и имел громадный успех". Этот успех у ученых редакторов и сотрудников профессорской газеты был так велик, что они пожелали повторить встречу с Горбуновым. Под 1 апреля 1884 года у него записано: "Обед в Эрмитаже с сотрудниками "Русских ведомостей". Познакомился с Муромцевым (опальный профессор, будущий председатель Государственной думы.-- С. Д.) и др.". В 1887 году вновь повторяется эта редакционная встреча с Горбуновым: "Обедал с редакцией "Русских ведомостей". Были: Лукин, Гольцев, В. П. Безобразов" (июнь 27). В марте 1892-го (20) в дневник внесена подобная же запись: "Беседовал с Соболевским (редактор "Русских ведомостей".-- С. Д.), Глебом Успенским и Михайловским (известный критик-публицист.-- С. Д.) в "Славянском базаре".
   Эти встречи на протяжении десяти лет не случайны: Горбунов был подлинный знаток народной жизни -- и общение с ним было поучительно даже для таких знатоков русской деревни и глуши, как Глеб Успенский.
   В дневнике Горбунова находим такие примечательные записи: "1881.Х.9. Обедал с Ковалевским в Европейской гостинице. Был ректор Бекетов, Сеченов, Спасович и др. <...>
   Тут, что ни имя, то страница или целая глава из истории русской науки. Историк и социолог Максим Ковалевский; ректор Петербургского университета академик А. Н. Бекетов; глава и зачинатель русской школы физиологов И. М. Сеченов; юрист-криминалист В. Д. Спасович; историки К. Д. Кавелин, Н. И. Костамаров, академик А. Ф. Бычков; знаменитый терапевт С. П. Боткин -- вот те, кто искал встречи с Горбуновым! Можно бы привести еще много подобных же отметок из дневника Горбунова, свидетельствующих о его дружеском и творческом общении с миром ученых.
   Еще более прочно было творческое общение Горбунова с миром соседних искусств -- музыки и живописи. Знаток и мастер русской народной песни, он общался с лучшими музыкантами своего времени. Записи из дневника свидетельствуют о непрерывном общении Горбунова с К. Ю. Давыдовым -- знаменитым виолончелистом и композитором и с А. Г. Рубинштейном.
   Знакомство Горбунова с П. И. Чайковским началось еще в 1870-х годах. 13 сентября 1879 года он отметил: "Обедал у Савиной. Были Апухтин, Чайковский с братом". Знакомство продолжалось до кончины автора оперы "Евгений Онегин".
   Горбунов водил дружбу -- а где дружба, там были и рассказы -- и с художниками. В их клубе он был членом. В его дневник нужно прилежно заглянуть биографам русских художников 1870--1890-х годов. В мае 1883 года в Москве он отмечает свои встречи с художниками: "11. Встретился с художником Зичи. 15. Встретил у Тестова художников Боголюбова, Маковского, Богданова, Каразина, потом Бочарова. 16. Обедал с художниками. Были Григорович, братья Маковские, Клевер, Каразин, Крамской и др.". В ноябре 1884 года (4) внесена запись: "В Соляном городке. Там собираются художники. Встретил много старых друзей". В том же ноябре записано в дневнике: "7. У художника Крамского. Хочет он с меня портрет писать... 9-го: на сеансе у Крамского. Вечером читал в пользу гимназистов. 11. С Крамским у фотографа Деннера. Снимали карточку".
   У Горбунова всюду была и ждала его аудитория. Друзья его знали случаи, когда Горбунов на людной площади, в вагоне железной дороги, на станции, в пролетке извозчика, на медвежьей охоте, там и сям -- всюду и везде метким словом умел извлекать из собеседников клады народного острословия и сам тут же отдавал в обмен собеседникам самые полновесные куски своего творчества, а собеседниками были извозчики, фабричные, мужики и пр. и пр.
   Однажды Горбунову довелось обедать вместе с другими гостями у офицеров в гусарском полку. После обеда пели солдаты-песенники. По заведенному обычаю песенники качали гостей, а гости им давали на водку. Качали и Горбунова, и выше других, а он "вместо того, чтобы дать им на водку, сказал: "Я, братцы, зам что могу" -- и тут же в кругу столпившихся солдат рассказал им несколько сцен, вызывая общий неудержимый их смех"8.
   Горбунову подобало бы современное почетное звание "народный артист": он действительно в полноту этого ответственного слова был народный артист. Популярность, или, по-старинному, "народность", Горбунова была так велика и беспримерна, что по России наряду с настоящим Горбуновым разъезжали лже-Горбуновы, самозванцы-рассказчики, выдававшие себя за Горбунова и копировавшие его рассказы.
   Однажды Горбунов в городе, куда приехал на гастроли, прочел афишу такого лже-Горбунова и, купив билет, "пошел смотреть себя" -- конечно, похожего на себя не увидел. Но каков был конфуз самозванца, когда после рассказа Горбунов к нему подошел, сказав: "Как я рад, что я наконец слышал настоящего Горбунова". Его мнимый Горбунов узнал, конечно, и на его лице изобразился такой испуг, что Ивану Федоровичу его просто жаль стало, и он его успокоил, сказав, что не выдаст его"9. И уехал, не выступив на эстраде.
   Горбунов не преследовал и литературных самозванцев, выпускавших под его именем сборники своих сцен и рассказов.
   В воспоминаниях А. Витмера читаем: "Как-то Горбунов и певец Комиссаржевский совершили совместные гастроли по провинции.
   Горбунов рассказывал об этом: "Стою я у кассы. Подходит элегантная дама:
   -- Правда, что будет петь в концерте Комиссаржевский? -- (При этом Горбунов крайне забавно меняет свой голос на дамский, томный.)
   -- Правда-с.
   -- Настоящий?
   -- Конечно, настоящий, как в афише сказано.
   -- Дайте нам два билета первого ряда. Подходят две чуйки.
   -- Горбунов будет рассказывать?
   -- Будет.
   -- Настоящий -- Иван Федорович?
   -- Иван Федорович.
   -- Давайте десять билетов дешевле чего получить невозможно"10.
   Эти "чуйки", добившиеся "настоящего Ивана Федоровича", вероятно, люди малограмотные или даже неграмотные, были любящими слушателями -- ценителями Горбунова: недаром они, с настоящей лаской, величали его запросто: "Иван Федорович".
   Это широчайшая, объединившая всю Россию популярность Горбунова объясняется, кроме его замечательного дарования, еще тем, что шумливый и многосложный поток подлинной русской жизни каким-то чудом протекал живою речью и порождаемыми ею образами через его рассказы. Россия знала, что Горбунов ее знает и в смехе своем -- любит, и платила ему тем же: знала и любила. "Он действительно мог похвалиться знанием русского народного быта,-- вспоминает один его прилежный слушатель, оставивший ряд драгоценных записей его рассказов,-- как однажды и выразил:
   -- Нас, батюшка, больше спрашивайте, все расскажем"11.
   Горбунов пристально следил за событиями. У него была большая опытность в людях, и суждения его были всегда метки и своеобразны.
   Его рассказы были неразрывно связаны с русской жизнью и бытом в их течении -- каком угодно: верхнем, среднем, нижнем. При всяком ярком обнаружении какого-нибудь нового и сложного явления народной жизни мне не раз случалось слышать от людей, которым выпало на долю счастье слушать Горбунова:
   -- Ах, как бы рассказал об этом Иван Федорович, живи он теперь! Всё бы поняли.
   И в словах этих было сожаление, что Ивана Федоровича нет в живых и никто, ни писатель, ни актер, ни исследователь, ни публицист, не сумеет уже так верно представить, так жизненно и правдиво подойти к новому явлению народной жизни, как это сделал бы Горбунов. В своей известной статье А. Ф. Кони выяснил, с какою правдивостью и полнотою изображена Горбуновым жизнь дореформенной николаевской России. Но Горбунов не менее правдив был и в изображении жизни пореформенной России, давая это изображение с широтою охвата и значительной глубиной. Его творчество был чистый родник живого слова о живой жизни русского народа. В этом заключена разгадка его беспримерного успеха.
   

II

   И. Ф. Горбунов пошел на сцену, как он сам много раз говорил, "по благословению" Прова Михайловича Садовского. 16 ноября 1853 года он вышел впервые на сцену половым в комедии А. Н. Островского "Не в свои сани не садись", исполненной в Москве, в любительском спектакле в доме Пановой. В этом спектакле сам Островский играл роль трактирщика Маломальского.
   Дебют Горбунова был так удачен, что через год Пров Садовский пригласил его участвовать в своем бенефисе: 16 ноября 1854 года Горбунов появился на сцене Малого театра в роли молодого купчика Ивана Прохоровича в комедии M. H. Владыкина "Образованность".
   Ровно через год состоялся дебют Горбунова в Петербурге, в Александрийском театре; 16 ноября 1855 года он, в бенефис Л. Л. Леонидова, выступил в роли пастуха Вани в народных сценах М. А. Стаховича "Ночное". В этой роли с песнями Горбунов имел большой успех.
   21 ноября Горбунов писал отцу про свой первый дебют, что тот прошел великолепно. В первое представление его вызвали два раза, во второе четыре.
   И далее в этом же письме Горбунов пишет: "После спектакля я был в одном доме, и Иван Сергеевич Тургенев (писатель) поздравил меня с успехом, предложил тост за мои будущие успехи. "Комедия на станции" сочинена мной" 12.
   Бросается в глаза резкое различие в приеме Горбунова публикой при первых и при последнем дебюте: если раньше его принимали сочувственно, то теперь его награждали "громом рукоплесканий".
   Дело объясняется просто. В первые спектакли дебютировал Горбунов -- даровитый актер, в последнем дебютировал Горбунов -- исключительно одаренный рассказчик. Его "Комедия на станции" была не что иное, как три его рассказа, произнесенные им со сцены в костюме некоего "проезжего"; проезжий этот требует лошадей, бранит ямщика, а в ожидании, пока тот подаст тройку, вспоминает различные сцены из жизни, то есть попросту передает рассказы Горбунова "Мастеровой" и "У квартального надзирателя" (театральная цензура превратила его в "управляющего"). Третий рассказ, включенный в эту "Комедию на станции", был чудесный рассказ о деревенском парне, едущем на возу в темную ночь и изливающем свою душу в песне:
   
   Сторона моя, сторона,
   Незнакомая сторона,
   На тебе, моей сторонке,
   Нету батюшки отца,
   Нету милого дружка...
   
   Этот-то рассказ с песнями и вызвал такой восторг публики, что "почти за каждую фразу кричали: "Браво!"
   Успех этого спектакля, который был успехом трех рассказов Горбунова, решил его судьбу: 15 марта 1856 года он был принят в труппу Александрийского театра -- и оставался в ней до конца жизни.
   Горбунов всю жизнь был актером и всю жизнь был писателем, но истинное творчество его лежало на грани между тем и другим. В какой-то степени и актерство и писательство были нужны для истинного его творчества -- для искусства рассказа.
   Бесспорно, однако, что Горбунов не потому был превосходный рассказчик, что был превосходным актером, как это было, по-видимому, со Щепкиным и Провом Садовским. Те, кто сохранил в памяти каждое "словцо" из рассказов Горбунова, те слабо помнили, каков он был на сцене, хотя неоднократно видели его при свете рампы. Наиболее единодушно признаются, что Горбунов был очень хорошим Кудряшом в "Грозе"; Тургенев любовался им в этой роли, и сам он считал Кудряша лучшей своей ролью. Горбунов был замечательным знатоком и мастером народной песни, и, быть может, в этом ключ к тому, что ему удавался Кудряш, эта "песенная" роль по преимуществу.
   По суду большинства свидетелей, Горбунов был актером только средним, не более. Его сотоварищ по сцене А. А. Нильский утверждает даже, что Горбунов "никогда не мог достигнуть способности быть хорошим актером на сцене" и что даже роли в репертуаре Островского, "казалось, совершенно подходящие к его способностям, ему никогда и нигде не удавались". Так писал Нильский в посмертных воспоминаниях о Горбунове. В жизни он выражался еще резче.
   Н. Я. Соловьев -- автор пьесы "На пороге к делу" пишет Островскому: "Горбунов просил у меня роль старшины Буровина; я, со своей стороны, с удовольствием отдал бы ему, но Нильский (бенефициант) просто выходит из себя: "Он, говорит, погубит эту роль, и пьеса не будет иметь успеха; сто человек вам это скажут: он не актер, а только рассказчик".
   После представления своей пьесы драматург и сам признал: "Горбунов-Буровин очень слаб и вдобавок выдумывает своего". Сообщая Островскому об успехе его комедии "Сердце не камень", Н. Я. Соловьев спешит порадовать: "даже Горбунов (он исполнял роль бродяги Иннокентия.-- С. Д.) превзошел себя,-- тон почти верный, движение довольно развязное" 13.
   "На сцене театров,-- вспоминает другой свидетель сценической деятельности Горбунова, не актер, не драматург, а внимательный зритель (С. В. Максимов),-- он всегда казался временным и случайным гостем, чрезвычайно приятным, очень всеми желаемым, веселым и развязным, но никогда не мог сделаться хозяином -- владельцем ее" 14.
   Этот более мягкий отзыв, в сущности, приближается к более суровым оценкам актера и автора. Случалось, что даже в свой бенефис Горбунов не выступал как актер, а ограничивался выходом после пьесы -- со своими рассказами. Тот же Н. Я. Соловьев сообщал Островскому: "Пьеса моя <...> "Медовый месяц" скоро пойдет здесь, в бенефис Горбунова; у него собственно нет роли, и он будет участвовать в своих сценах" 15.
   В репертуаре Горбунова и количественно и качественно преобладали роли из репертуара Островского; он сыграл их около двадцати пяти, и в них ему выпал наибольший успех. В списке его ролей значатся такие ответственные, как Подхалюзин ("Свои люди -- сочтемся"), Гриша ("Воспитанница"), Разлюляев ("Бедность не порок"), Андрюша Брусков ("Тяжелые дни"), Непутевый ("На бойком месте"), Маломальский ("Не в свои сани не садись"), Петр "Лес"), Ипполит ("Не все коту масленица")... Понятно, что успех Горбунова-актера связан преимущественно с этими ролями. Островский черпал свои образы из той лее среды, из которой Горбунов почерпал материал для своих рассказов.
   Горбунов писал и драматические пьесы: ("Смотрины", "Сговор", "Просто случай", "На ярмарке", "Самодур" <...>). Некоторые из них с успехом шли на сцене, но почти все они кажутся вариантами комедий Островского из купеческого быта, набросками его недовершенных пьес. Горбунову-драматургу не хватает драматического стержня, твердого сценария, в его пьесах люди не раскрываются в своих действиях, в логике своего поведения, но они живы в своих речах, красочны в своих словах.
   Точь-в-точь так Горбунов играл и в пьесах Островского: он был ярок в слове, звонок в песне, выразителен в мимике, но не силен в действии, не отчетлив в логике поведения своих героев. Его обвиняли в том, что он не твердо знает текст ролей и вставляет так называемые отсебятины. Обвинение это, думается, построено на недоразумении. Некоторые пьесы Островского чуть не рождались в присутствии Горбунова и все были у него на слуху. Но Горбунов был прирожденный рассказчик, творец слова, полный хозяин своей речи, и немудрено, что к слову Островского он, по привычке, относился как к собственному слову, живому, подвижному, подверженному переменам, а не как к неподвижному тексту, назначенному для актерской передачи со сцены. Как истый художник слова, Горбунов не мог не импровизировать в образах Островского, которые были ему трижды родны, как москвичу, как рассказчику и как драматургу Неподражаемый рассказчик мешал Горбуновуу быть хорошим актером.
   В чужом сценическом слове Горбунов никогда не чувствовал себя свободным, и неудивительно, что там, где роли были без слов, Горбунов был отличным актером. Ему превосходно удавался князь Тугоуховский, растерявший всю свою речь, довольствующийся одними междометиями. Горбунов был яркий мимист, и его сцена с графиней-бабушкой возбуждала всеобщий смех. В одном из юбилейных спектаклей "Горе от ума" Горбунов сыграл совсем безмолвного Фильку, распекаемого разгневанным Фамусовым ("Ты, Филька, ты прямой чурбан!") и дал одной мимикой характерную фигуру крепостного слуги 16.
   Но и слово и мимика -- все это находило у Горбунова настоящее место не на сцене, не в роли, а в изустном рассказе.
   Горбунов был ярким, одаренным писателем, но и в Горбунове-писателе всегда таился мастер изустного сказа, творческое внимание которого направлено на речь человеческую, на отдельное слово, в котором часто, помимо воли человека, трепещет его подлинное бытие. Даже в его замечательных записках о прошлом, где перед читателем предстают Щепкин, Пров Садовский, Писемский, они прежде всего оживают в своем слове -- мягком и добродушном у Щепкина, емком и сочном у Садовского, едком и крутом у Писемского.
   "Мы сделались известными чтецами и вошли в моду,-- рассказывает Горбунов о себе и о Писемском,-- нас приглашали в самое лучшее общество.
   -- Мы с тобой точно дьячки,-- сказал он один раз,-- нам бы попросить митрополита, чтобы разрешил стихари надеть" 17. Писемский весь здесь, в его усмешливом и крутом слове.
   В превосходном очерке "Белая зала" Горбунов создал яркий образ знаменитого трагика Н. X. Рыбакова, и этот трагик-пешеход, чье имя с благоговением вспоминает Несчастливцев в комедии Островского "Лес", весь дан Горбуновым в его напутственном завете молодому актеру: "Да, путь наш узкий, милый человек, и много на нем погибло хороших людей. Мельпомена-то бывает бессердечна: выведет тебя на сцену в плащ