Дукмасов Петр Архипович
Со Скобелевым в огне

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания о Русско-турецкой войне 1877-78 гг. и о М.Д. Скобелеве ординарца его Петра Дукмасова.

Петр Дукмасов.
Со Скобелевым в огне

0x01 graphic

В полку.

Главы из книги "Со Скобелевым в огне"

Глава I

   Прежде чем начать свои боевые воспоминания, я позволю себе вкратце познакомить читателя со своею личностью, сказать несколько слов о годах своего детства и юности.
   Родом я казак Войска Донского, станицы Усть-Быстрянской. Здесь, на берегу Донца, я и получил свое первоначальное воспитание: в 10 лет умел уже отлично скакать на неоседланном коне, взятом прямо из косяка, по улицам станицы и в привольной степи, недурно джигитовал, стрелял из отцовского ружья разных диких и свойских пернатых, хорошо плавал, смело делал гимнастику, и еще смелее дрался на кулачки... Но зато читал очень плохо, писал еще хуже, сведения по арифметике и Закону Божьему были тоже крайне смутные. Словом, физическое развитие мое шло обратно пропорционально умственному, да, пожалуй, и нравственному, так как общество, в котором я вращался, не могло научить меня ничему иному, кроме развития силы, ловкости и удали. Родители мои были люди добрые, простые, и ни в чем меня не стесняли. Я рос совершенно сыном степи и еще ребенком усвоил себе твердо традиции казачества и свое боевое призвание. Особенно сильное впечатление производили на меня, помню, рассказы старых казаков о разных походах, сражениях, о лихой, боевой жизни, полной невзгод и опасностей. Они-то, главным образом, и бросили в мою впечатлительную детскую душу военную искорку, любовь к коню, к шашке и винтовке. Я мечтал о походах, сражениях, смотрел с любовью и умилением на оружие и с некоторым отвращением и презрением на книги...
   Несмотря на такую слабую умственную подготовку, я, тем не менее, в 1866 году кое-как выдержал экзамен в Воронежскую военную гимназию (ныне кадетский корпус) и надел кадетскую куртку. Воспоминания мои об этом заведении довольно смутные. Помню только, что я больше дрался с товарищами, сидел в карцере или стоял в углу ("на штрафу"), чем готовил уроки и слушал объяснения преподавателей.
   Дрался я, правда, по отзыву вполне беспристрастных людей, превосходно, и никогда не стеснялся ни возрастом, ни ростом, ни силой противника. Ходил вечно в синяках, грязный, оборванный и все свободное время употреблял, помимо драк, на разные гимнастические упражнения (хождение на голове, прыганье через кафедру...) и на развитее мускулов. Дразнили меня "казачонком, башибузуком, Разиным" и т. п. Сначала я злился, выходил из себя и лез в драку к обидчику, но потом, мало по налу, совершенно привык к этим кличкам и находил их даже лестными для моего казачьего самолюбия.
   Не помню уж, по какой причине, но только через год, в 1867 году, меня перевезли в более северные страны -- на берега Волги, в Нижний Новгород, и поместили тоже в корпус. Здесь я оставался верен своим кулачным принципам и, в первый же день по приезде в столицу ярмарок, на боевом турнире, в присутствии многочисленной публики (кадет), очень ловко выбил кому-то из своих новых товарищей что-то два зуба. Дежурный воспитатель (к сожалению, позабыл его фамилию; помню только, что это был очень добрый человек и большой юморист), которому немедленно донесли о моем подвиге, поставил меня возле себя на штраф и записал в журнал. Я отнесся к этому совершенно индифферентно. "Ты откуда?" спросил он меня, насмешливо осматривая мою куцую фигуру и раскрасневшуюся физиономию. "С Дона", с гордостью отвечал я: "я казак!" -- "Оно и видно", сказал, улыбаясь, добряк. "Молодчина же ты, брат, казак -- ловко дерешься! Не хочешь ли со мной на кулачки -- давай попробуем..." И, он, оставив свой стакан с чаем, начал засучивать рукава.
   В это время в дежурную комнату вошел какой-то другой воспитатель. "Позвольте вам представить", обратился к нему комик, "вновь приезжего дантиста из Войска Донского... Отлично лечит от зубной боли..."
   При встрече со мной этот воспитатель постоянно ласково трепал меня по голове и добродушно подсмеивался:
   "Ну что, господин профессор мордобития, как дела? Никому еще зуба не выбил?.. Если ты, братец, так же хорошо будешь бить неприятеля, как товарищей, то из тебя непременно выйдет герой!.."
   С первых же дней поступления в корпус я познакомился с помещением карцера и нашел его очень удобным. Особенно же мне показалось приятным общество карцерного сторожа, почтенного, громадного роста, человека, прозванного нами министром тюрьмы. С ним я скоро свел самую тесную дружбу и, как завсегдатай этих уединенных уголков, часто вел приятельские беседы, с наслаждением слушая его рассказы о деревне, о прежней службе и пр. Я находил даже, что гораздо приятнее сидеть в карцере, чем в классе, где нужно было ломать голову над трудными арифметическими задачами, выслушивать скучные объяснения о разных "...", зубрить эти глупые заливы, острова и каше-то тропики рака и козерога, наконец, получать, кроме дурных отметок, еще скучные выговоры от преподавателей и воспитателя...
   Здесь же, на досуге, я обдумывал планы разных новых шалостей, проделок и предприятий, мечтал о войне и боевых подвигах, думал о родной станице, о своей лошадке, о шашке, пике и уличных приятелях...
   Впрочем, удовольствие это я стал получать впоследствии только в свободное от классов время -- в рекреационные часы: на уроки же меня обыкновенно выпускали.
   "Если вы будете так учиться и вести себя", сказал мне как-то воспитатель: "вас непременно исключать из корпуса". "Куда исключать?" полюбопытствовал я. -- "Конечно, домой, к родителям отправят!" -- "Ах, как это будет прелестно", подумал я: "значить, опять поеду в станицу, в родные степи, на зимовник!.." И я решил, что нужно ускорить свое возвращение домой.
   Словом, в Нижнем Новгороде, также как и в Воронеже, научные занятия мои подвигались очень туго: зато по части шалостей и всяких проказ я делал большие успехи, и за свою отчаянность пользовался известным авторитетом в среде товарищей.
   Директором Нижегородского корпуса был тогда генерал Павел Иванович Носович, человек очень умный, гуманный и сердечный -- большой любимец всех кадет. Обращался с нами он ласково и больше стращал или стыдил, чем наказывал.
   Воспитатель мой, некто Семенов, известный географ, тоже очень образованная и в высшей степени симпатичная личность, о которой я сохранил самое теплое воспоминание... Слишком только уж он был мягок, снисходителен. Несмотря на мое отчаянное, невозможное поведение, он видимо был ко мне расположен, и даже несколько раз брал к себе в отпуск.
   Классные занятия, как я упоминал уже, подвигались у меня очень туго, и я больше изощрял свой ум на изобретение разных проказ, причем объектами выбирал обыкновенно учителей. Вообще я являлся почти всегда инициатором и коноводом всех более или менее крупных проступков, и моему самолюбию очень льстило это атаманство.
   Помню, был у нас учитель французского языка -- некто Нюкер, человек в сущности хороший, добрый; но так как предмет его мне никак не давался и, кроме того, сам он был чересчур уж комичен, то я больше всего и потешался над ним. Знаю, что не пожалуется по доброте своей -- можно безнаказанно проказить. Кадеты говорили про него, что он был барабанщиком в Наполеоновской армии в 1812 году, затем попался в плен и сделался преподавателем. Конечно, все это шутки...
   Нюкер, между другими его странностями, очень боялся мышей.
   Раздобыв как-то от служителя мышь, я поместил ее в коробке под кафедрой, и когда Нюкер занял свое место, помощью особого приспособления, выпустил мышь на свободу... Нужно было видеть испуг учителя и радость нашу -- кадет. Нюкер, сидя на стуле и со страхом подняв ноги, стал громко кричать: "лёви мишь, лёви!.. Кто поймайт -- 12 балль поставлю!" Весь класс, со страшным шумом и гвалтом бросился в погоню за несчастною мышью. Я, конечно, первый овладел ею и, схватив за хвост, поднес трепетавшееся животное чуть не к самому носу Нюкера. "Вот она, господин учитель, вот -- я поймал!.." орал я на весь класс. "В окно ее, в окно!" кричал Нюкер, отмахиваясь испуганно руками. Мышь стремительно полетела в окно, со словами: "Ишь шельма -- вот тебе!". Все со смехом уселись по местам и успокоились, а довольный Нюкер с благодарностью поставил мне в журнал обещанные 12, хотя по его предмету я был форменный сапожник, и вряд ли больше пяти мог бы получить за заданный урок. (Впрочем, 12 эти Нюкер не взял в расчет при выводе среднего балла за четверть, и я по-прежнему получил пятерку).
   С ним же я устроил еще одну штуку, хотя и довольно злостную. Дело в том, что Нюкер был большой франт и одевался всегда очень изящно. Входя в класс, он имел обыкновение бросать свою шляпу на подоконник. Пришла мне враз фантазия смазать этот подоконник керосином. Вошел в класс Нюкер, любезно раскланялся с нами и ловко швырнул свою шляпу на обычное место. Окно было отворено, шляпа скользнула и полетала на двор. Перепуганный Нюкер подскочил к окну, облокотился на него руками и грудью, чтобы посмотреть на место падения шляпы -- и моментально же отскочил: руки, и чистая жилетка его были совершенно вымазаны керосином... В классе, разумеется, поднялся хохот.
   -- Чтё это, чтё? -- совершенно растерялся Нюкер, растопырив руки и злобно смотря на нас.
   -- Это ламповщик, скотина, пролил керосин! -- реву я с задней скамейки, громче всех заливаясь смехом.
   -- Ах, он мошенник, подлец! -- ругается Нюкер и просит нас спасти его шляпу.
   Несколько человек стремглав, на перегонки, бросаются вниз выручать шляпу и через минуту целый десяток рук приносить ее торжественно в класс. Нюкер ушел менять платье, урока не было, и мы провели время очень весело, прыгая через кафедру и столы.
   Припоминая теперь все это, я, конечно, краснею за свое ужасное поведение и дикие выходки, но все-таки откровенно делюсь с читателем воспоминаниями о своем детстве.
   Помню, удрал я еще такую штуку. Дело было в начале года -- я кое-как перешел во 2-й класс. Кадеты 3-го класса не выучили заданного им трудного урока по французскому языку, и некоторые из них стали просить меня выручить их из беды. "Пожалуйста, Дукмасов, помоги!" просили они меня: с а то он единиц накрутит нам, а потом без отпуска и сиди". "Извольте, могу", согласился я, немало польщенный этою просьбой: "я буду у вас за новичка... Только смотрите -- не выдавать; а то хоть вы и третьеклассники, а за измену всех вас отдую..." Учитель был у них другой, не Нюкер, и, следовательно, меня не знал.
   После звонка я уселся в 3-й класс, и ближе к краю, чтобы, в случае опасности, можно было легче удрать.
   Вошел учитель (не помню его фамилии; какой-то строгий и сердитый), выслушал рапорт дежурного кадета, сел на свое место, высморкался, осмотрелся и заметил мою, незнакомую ему, физиономию. "Это кто?" ткнул он на меня пальцем. "Это новичок, г. учитель; только сегодня поступил к нам..." ответило разом несколько голосов. "А, прекрасно!.. Как фамилия?.." обратился он ко мне. Я встал, и смело соврал какую-то фамилию. Учитель аккуратно записал ее в свою книжку и стал меня подробно расспрашивать: откуда я, где воспитывался, кто мои родители и пр. Я врал, не заикаясь. Затем он заставил меня читать. Для 3-го класса я читал, конечно, отвратительно, и учитель недоумевал, как это меня приняли. "Плохо, плохо", говорил он, качая головой. "Вам надо хорошенько подзаняться, вы положительно ничего не знаете!.." Кадеты, между тем, усердно хихикали и учитель, заметив мою излишнюю развязность, пересадил меня ближе к середине, -- путь отступления оказался теперь гораздо затруднительнее. Тем не менее, когда, наконец, француз, оставив меня в покое, стал спрашивать других, ходя между скамьями, я, выбрав удобную минуту, стремительно вскочил с места, бросился к двери и, сильно хлопнув ею, через зал со всех ног полетел в свой класс. У нас в это время был урок немецкого языка; учитель, г. Шмидт -- человек очень серьезный и строгий (с ним я тоже как-то устроил штуку: над кафедрой висела лампа, которую ламповщик для чего-то снял; перед уроком Шмидта я, вместо лампы, навесил на проволоку грязную тряпку. Конечно, за это угодил в карцер)...
   Как бомба влетел я в свой класс и перепугал всех. "Что это, где вы были?.." закричал на меня удивленный немец. -- "В ватерклозете, господин учитель!" отвечал я, запыхавшись и садясь на свое место: "у меня очень живот болит, я касторку принимал..." "Ступайте в угол!.." рассердился окончательно Шмидт. Я занял свое обычное место.
   Между тем учитель-француз, которого я так ловко поднадул, поняв, после моего бегства, в чем дело, отправился за мной в погоню. Встретив в зале инспектора классов, он рассказал ему о моей проделке, и они отправились по классам разыскивать виновного.
   Минут за 10 до окончания урока дверь нашего класса вдруг растворилась и в нее вошел инспектор с учителем. Все встали. "Нет, здесь его нет", сказал учитель-француз, осмотрев внимательно всех воспитанников, и уже вышел было за двери. Между тем Шмидт, узнав от инспектора, в чем дело, вдруг проговорил: "А вот не этот ли, посмотрите?" Я стоял в это время незамеченный за печкой, прижавшись, затаив дыхание и стараясь как бы слиться со стеной. Француз снова вошел в класс, взглянул на меня и радостно воскликнул: "Это он, он!"
   Повели меня, раба Божия, прямо в карцер и просидел я в нем что-то дня три. Педагогический комитет поручил сбавить мне балл за поведение и спороть погоны -- высшая мера наказания после розог.
   Молодцы кадеты 3-го класса -- так и не выдали меня, сказав, что не знают моей фамилии; за это все они наказаны были без отпуска.
   Много подобного я еще творил, много раз моя фамилия фигурировала в журнале, и я подвергался всевозможным наказаниям -- теперь уж не припомню всего.
   Должно быть, я сильно надоел начальству своими проказами, потому что в 1870 году меня из Нижнего Новгорода сплавили по Волге, и поместили в город Вольск, в военную прогимназию -- единственное в России исправительное заведение военно-учебного ведомства. Здесь, кажется, я вел себя несколько приличнее, хотя по временам и прорывался. Дрался реже, но зато крепче... Высшее начальство, к счастью, было хорошее: директор, полковник Остелецкий, добрый, сердечный человек, за свою набожность прозванный нами архиереем. Инспектор классов, капитан Гржимайло, человек честный, строгий, и при этом замечательно хладнокровный, флегматичный, невозмутимый...
   Воспитательный и учебный персонал был похуже, хотя и попадались порядочные люди, оставившие по себе хорошее воспоминание.
   В 1873 г., т.-е. 17 лет от роду, я окончил курс в прогимназии, и из Вольска, уже в форме урядника, т.-е. унтер-офицера, приехал в Новочеркасск. Явившись к начальнику штаба, генералу Леонову, и будучи зачислен в учебный полк, я получил отпуск в хутор на Быстрой речке, где и проболтался около года. В 1874 г. я поступил в Варшавское юнкерское училище, в казачью полусотню, но через год за маленькую историйку был исключен и вернулся снова в полк. Еще через год я опять поступил в то же училище, уже прямо в старший класс и в конце того же 1876 года окончил, наконец, курс. Начальником училища был в то время полковник Левачев, человек, правда, горячий, строптивый, но честный, справедливый, добрый и образованный. Юнкера его любили, уважали, хотя и побаивались.
   Суровая воинская дисциплина и казарменная обстановка несколько отполировали меня и я стал принимать более регулярную внешность, хотя внутренний мирок мой оставался по-прежнему иррегулярным, казачьим...
   Как видит читатель, не мало пришлось мне постранствовать по разным военно-учебным заведениям Российской империи, прежде чем надеть погоны казачьего офицера. Греха таить нечего, лентяй я был порядочный, хотя способности и память имел довольно хорошие. Главный же мой враг -- это моя буйная, горячая натура, созданная скорее для военного, чем для мирного времени, и с трудом подчинявшаяся разным казарменным стеснениям.

0x01 graphic

Яков Петрович Бакланов

   Еще сидя на юнкерской скамейке старшего класса Варшавского училища, услышали мы впервые толки о войне. Нечего и говорить о том радостном чувстве, о том ликовании, с каким вся наша пылкая юнкерская братия встретила эти тревожные слухи. Возбужденное, лихорадочное состояние овладело всеми нами... Топография, тактика, администрация, иппология, уставы -- все это порядком уже надоело нам. Молодая казачья душа рвалась в бой и увлекала по традиционной дороге предков. Мы только и говорили, что о войне, о скором выпуске, о новой боевой жизни, которая, по сравнению с монотонной училищной, представлялась каким-то раем. Об опасностях, конечно, никто и не думал; рисовались только одни светлые, заманчивые стороны войны. "Докажем", говорили некоторые, более экзальтированные юноши: "что мы, казаки Александра II-го, умеем драться не хуже наших дедов -- казаков Александра I-го; что Европа не даром до сих пор так боится нас; что мы достойны назваться внуками графа Платова, который за удаль своих донцов получил даже от сынов Альбиона почетную дорогую саблю, и детьми Бакланова, имя которого хорошо известно всем храбрым кавказским горцам".
   Мечты мало помалу начали сбываться: в некоторых округах уже объявлена была мобилизация.
   Еще ранее, в июле 1876 года, мы были произведены в портупей-юнкера и отправились по полкам. Я взял вакансию в полк номер 6-й.
   После осенних маневров, очень поучительных для нашего брата -- юного воина, произведенных в окрестностях Скерневиц, полк направился на зимние квартиры через г. Плоцк в Млавский уезд. Мне пришлось остаться при штабе полка, в д. Шренске.
   В начале октября от начальника дивизии, генерала Эссена, было получено приказание, быть готовыми по первой телеграмме о выезде офицеров, назначенных для укомплектования полков второй очереди. На мою долю выпал полк N 26, куда я назначался с тремя товарищами.
   Упомянутая телеграмма породила в обществе офицеров и казаков самые оживленные, воинственные толки. Припоминались прошлые войны с турками, рассказы стариков о тех зверствах и неистовствах, который проделывали мусульмане с нашими ранеными и пленными, соразмерялись силы наши с неприятельскими и пр., и пр. Женатый люд, впрочем, не особенно разделял эти восторги молодежи, и более сдержанно относился к нашим воинственным, оживленным беседам. Перспектива расставания с семьей и близкими, дорогими людьми была, конечно, не особенно заманчива и невольно заставляла серьезно задумываться о будущем.
   В конце октября от Эссена была получена снова телеграмма -- немедленно отправить от нашего полка трех офицеров и одного портупей-юнкера (меня) в Донской казачий N 26-й полк, сборным пунктом которого была, назначена Нижне-Чирская станица. На другой же день, напутствуемые теплыми пожеланиями командира полка и товарищей, мы выступили из нашей деревушки в Варшаву. Прекрасное солнечное утро вполне гармонировало нашему радостному настроению и еще более оживило картину проводов. Остававшееся товарищи называли нас счастливцами и завидовали, что мы идем в Болгарию, в бой, тогда как они должны пребывать пассивными зрителями этой предстоящей кровавой борьбы креста с полумесяцем.
   С нами же отправлялись на Дон и семейства моих трех товарищей, разместившись в нескольких польских фургонах. Мы же, все верхами на наших родных степняках, в полном боевом снаряжении, джигитовали от одного фургона до другого, делясь с барынями своими впечатлениями. Шествие замыкали три верховых казака.
   В Варшаве мы уселись в вагоны, и быстро помчались на восток -- через Брест-Литовск, Смоленск, Орел и Грязи в Калач. Здесь, на берегу родимого тихого Дона, который в это время уже "всколыхнулся, взволновался" мы вышли из вагонов, уселись снова на коней, и благополучно добрались до Нижне-Чирской станицы -- нашего конечного пункта.
   На другой день маленькая компания наша явилась к командиру полка, полковнику Краснову, который принял всех очень радушно, облобызался со всеми прежними сослуживцами и сказал нисколько простых, но теплых, задушевных слов: "Сердечно рад, господа, вас видеть, и очень доволен, что вы ко мне назначены... Вполне уверен, что вы честно и добросовестно исполните свой долг. Служили мы хорошо в мирное время, теперь покажем себя достойными сынами Дона и под пулями... Докажем, что дух наших боевых предков живет и в наших сердцах, что мы молодецки умеем драться за Батюшку-Царя и дорогую родину и не пожалеем наших голов, если это потребуется для пользы общего родного дела..." Краснов остановился. Слезы показались на глазах ветерана. "Полк уже в сборе", продолжал он, спустя минуту, "люди -- все молодцы, настроение превосходное... Лошади только немного худоваты; ну да это, Бог даст, поправим!.. Пожалуйста, господа, обратите серьезное внимание на ваши части и, пока здесь станичные атаманы, заставляйте их пополнять недостающие у казаков вещи. Ну, пока до свидания!.."
   Полковник Краснов -- честный, добродушный и простой казак -- представляет из себя очень симпатичный тип старого ветерана-севастопольца, кавказца, -- тип, который, к сожалению, теперь все реже и реже попадается. Беззаветная преданность своему долгу, любовь к военной службе, к казаку и его другу -- лошади; теплое, отеческое, а не казенное (сухое, официальное) отношение к подчиненному: наконец, храбрость, отвага со спокойным, твердым и ровным характером -- все эти драгоценные для воина качества совмещались в полковнике Краснове. С таким человеком не страшно было идти в бой -- он невольно внушал к себе полное доверие! Каждый знал, что он не потеряется в трудную, опасную минуту. Прошлое полковника Краснова полно боевых опасностей: грудь его украшена была солдатским Георгиевским крестом за отличие на Кавказе, офицерским Георгием за какую-то безумную храбрость в Венгерскую кампанию, и многими другими орденами.
   На следующий день мы представлялись атаману отдела, который был сильно занят осмотром казаков и снабжением их всеми необходимыми вещами.
   24 ноября полк наш приезжал инспектировать командир лейб-гвардии атаманского полка, флигель-адъютант полковник Мартынов.
   Пропустив сначала сотни справа по одному, Мартынов собрал затем, по старому казачьему обычаю, весь полк в круг, и обратился к казакам и офицерам с теплым, отеческим словом: выразил уверенность, что на боевом поприще казаки покажут себя молодцами и оправдают надежды, возлагаемые на них Государем и Россией.
   Затем Мартынов распростился с нами и уехал инспектировать другой полк.
   26 ноября назначено было днем нашего выступления. Рано утром еще полк, с полным походным вьюком, выстроился покоем за станицей в ожидании напутственного молебна. Торжественно-трогательную картину представляли эти сотни удалых всадников, покидавших родные степи и дорогих, близких людей! Туманное, мрачное будущее рисовалось в это время у каждого перед глазами... "Кому-то из нас придется вернуться обратно и кому суждено остаться навеки там?" читалось в глазах у каждого казака. Выражение у всех было сосредоточенное, серьезное.

В середину образовавшейся небольшой площадки поместился священник с причтом, атаман отдела, офицерство, станичные атаманы и прочий чиновный люд. Вокруг разместились спешенные казаки, держа в поводу коней, а позади их и между ними -- жены с маленькими детьми на руках, отцы, матери, сестры, братья, знакомые. Лица у казачек были заплаканные, многие просто навзрыд рыдали; даже малютки, видя слезы своих матерей, бессознательно поднимали плач и этим еще более усиливали и без того тяжелую картину проводов.
   Покрытые сединами старые казаки, которым годы и силы не позволяли уже разделить трудов и опасностей боевой жизни со своими детьми и внуками, безмолвно стояли тут же, опустив на грудь свои серьезные, морщинистые лица. Покорность судьбе и твердая, непоколебимая решимость жертвовать всем дорогим для блага родной земли и ее могучего Властелина ясно выражались на этих задумчивых, печальных лицах. Слова дьякона "Благослови, владыка!" заставили всех временно забыться и перенестись с теплою мольбой ко Всевышнему. Горячо молился православный люд -- от старика до ребенка -- и слезы стояли у каждого на глазах. Да в такие минуты нельзя и не молиться!.. Неверующий, и тот, если и не прочтет молитву, то проникнется особенным благоговейным настроением...
   После молебствия священник сказал краткое, напутственное слово, благословил всех крестом и окропил святою водой. Атаман отдела поздравил с походом, простился с казаками и пожелал быть всем героями и кавалерами.
   Краснов приказал дежурному офицеру вести полк, а сам, со всеми нами, отправился на завтрак к атаману отдела.
   После плотной закуски, хорошей выпивки, задушевных, горячих тостов, бесчисленных, искренних пожеланий и поцелуев, мы уселись на коней и догнали полк всего в трех верстах за станицей. Причиной такого медленного движения были провожавшие казаков, в санях и верхами, родные и родственники.
   Женские слезы, всхлипывания, причитанья и ответные увещания воинов долго еще слышались по пути движения полка.
   Мы двигались вверх, по берегу Дона, на Калач. Здесь поэшелонно мы уселись в вагоны, и по железной дороге через Царицын, Грязи, Орел, Курск и Киев добрались до Жмеринки. Отсюда обыкновенным маршем направились в Ямпольский уезд, и расположились на зимние квартиры в Качковке и близлежащих деревнях, где и пробыли до апреля 1877 года.
   Воинственное настроение и восторги наши оказались, таким образом, несколько преждевременными и дипломам угодно было помучить нас несколько, затянув свои, непонятные для нас, переговоры.
   Не весела жизнь в той глуши, куда забросила нас судьба! Впрочем, "когда здоров да молод, без веселья весел!" гласить русская пословица. И мы умудрялись разнообразить скучные, зимние вечера: устраивали пикники, танцы, и барышни окрестных помещиков охотно являлись, в сопровождении своих неизбежных маменек, в наш скромный кружок, повеселиться и поплясать. Командир полка, несмотря на свой солидный возраст и вполне боевое призвание, был большой любитель этих soiree, усердно ухаживал за смазливенькими девицами, и вообще немало оживлял танцы. Наплясавшись до упаду, мы принимались за хоровое пенье, причем барышни охотно примыкали к нашему кругу. От них-то мы выучились, между прочим, многим малороссийским песням, а их, в свою очередь, научили нашим казачьим. После я снова начинался пляс, и так в пересмешку до рассвета.
   В декабре я был произведен в первый офицерский чин, в хорунжие, и еще с большим нетерпением стал рваться в бой...
   В апреле мы покинули нашу стоянку в Ямпольском уезде, переправились через Днестр и расположились в г. Сороках. В этом переходе я не участвовал с полком: совершенно экспромтом мне удалось съездить в Варшаву.
   Вышло это так. Компания офицеров (все юнцы -- я, Чеботарев, Платонов и др.) отправилась из Качковки в город Ямполь со специальною целью -- кутнуть и спустить часть полученного жалованья. Остановились мы в какой-то невозможной, жидовской гостинице, верней -- на постоялом дворе. Грязь и вонь, конечно, невообразимые -- семиты без этого жить не могут. Кто-то из товарищей, за бутылкой пива, высказал мысль, что вот недурно бы съездить в баню и помыться. "Вот стоит в жидовской бане мыться!" заметил я. -- "А что ж, когда другой нет", отвечал товарищ: "не ехать же в Варшаву, за тысячу верст, в баню!" "Отчего ж и не поехать? Вот завтра, возьму, да и отправлюсь!.." стал я спорить. "Ну, брат, разбрехался", сказал Чеботарев: "ведь отпуска из действующей армии совершенно воспрещены!" "Хочешь пари, что поеду!" предложил я, разгорячившись вином: "дюжина шампанского"
   Предложение мое было принято; товарищи заранее ликовали...
   Заплатив должные дани Бахусу и Венере, мы с пустыми кошельками вернулись в Качковку.
   -- Полковник, позвольте мне съездить в Варшаву! -- обратился я к Краснову, явившись на другой день к нему на квартиру.
   -- Это зачем? -- удивился он
   -- Дело есть, господин полковник.
   -- Какое такое дело?
   -- Да вот хоть бы кос купить! -- сказал я, зная, что Краснов все собирался запастись косами на всю кампанию.
   -- Каких кос? бабьих, что ли?
   -- Нет, не бабьих, полковник, а чтобы траву косить в Румынии и Болгарии. Вы же сами говорили, что нужно...
   -- Во-первых, косы уже куплены, а во-вторых, отпуска, как вам небезызвестно, воспрещены.
   Но я, зная доброе сердце своего командира, продолжал его упрашивать, и действительно, Краснов согласился. Отпуска я получить не мог, и поэтому мне дали предписание отправиться в командировку для покупки кос.
   В Варшаве, я был в бане, очень весело провел время, и когда вернулся через неделю в полк, то застал его уже не в Качковке, а в Сороках.
   В Бесарабии жилось гораздо хуже, чем в Подольской губернии: мы не встретили здесь того теплого радушия, которое находили по левую сторону Днестра; жители держали себя очень сдержанно, даже сухо в отношении нас и, видимо, тяготились присутствием войск.К счастью, нам не долго пришлось здесь стоять: 12-го апреля мы выступили из Сорок. 17-го переправились через р. Прут у деревни Унгени и вступили в страну румын. Первый румынский город, который мы проходили, Яссы -- бывшая столица Молдавии -- очень хорошенький, чистенький, и довольно оживленный. Кроме молдаван и вездесущих жидов, мы нашли здесь довольно много русских сектантов. Путь наш лежал далее через города: Вырлад, Текучь, Фокшаны, Бузео и Бухарест. Не буду описывать этот путь, свои