Духовской Сергей Михайлович
Даховский отряд на южном склоне гор в 1864 году

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Материалы для описания войны на Западном Кавказе.

Духовский С. Д.

Материалы для описания войны на Западном Кавказе.

Даховский отряд на южном склоне гор в 1864 году

I.

Положение дел на западном Кавказе в конце 1863 и в начале 1864 годов. -- План действий на южном склоне. -- Сбор даховского отряда и движение его к укреплению Гойтх.

   Веляминов справедливо говорил, что война на Кавказе -- это осада обширной и сильной крепости, где с успехом можно подаваться вперед только шаг за шагом. Дело подтвердило слова его. Успех войны на Кавказе сделался очевиден только тогда, когда линиями станиц и укреплений, связанных повозочными дорогами, как бы параллелями и батареями, мы отрезывали у неприятеля кусок за куском и становились везде твердою ногою. Таким порядком, как известно, занята была большая часть западного Кавказа.
   Многие обстоятельства заставили с осени 1863 года, когда, почти весь северный склон и часть южного до реки Ту, были уже в наших руках, эту медленную систему действий оставить и приступить к другой, более быстрой.
   Так в письме к командующему войсками Кубанской области графу Евдокимову, от 4-го сентября 1863 года, начальник главного штаба кавказской армии, генерал-лейтенант Карцев, между прочим, писал (Все письменные документы и извлечения, приводимые в этой статье, взяты исключительно из дел даховского отряда и начальника оного):
   "Военный министр, в предвидении политических [146] затруднений, которые могут вспыхнуть с новою силою, а может быть доведут нас до войны (весною 1864 года), просит Великого Kнязя о возможном усилении действий в Кубанской области" и т. д.
   Сведения из гор, собранные раннею осенью, были такие: "Абадзехские старшины возвратились из Константинополя с письменными увещеваниями к горцам от Магомет-Эмина и Карабатыра не изъявлять покорности русскому правительству, не переселяться в Турцию, убеждая, что в самом непродолжительном времени объявится европейская война, в начале которой будут отправлены турецкие войска на восточный берег Черного моря. Сильный десант подкрепит всех враждующих с русскими горцев и поможет им занять свои места, завоеванные в настоящее время русскими. В этих же письмах Магомет-Эмин, для большего убеждения в справедливости своих обещаний, сообщает что те из горцев, которые отправились в нынешнем году на переселение в Typцию, остановлены турецким правительством в Трапезонде, где собраны турецкие войска, из которых предполагают отправить десант в Сухум-Кале или же в Новороссийск. В ожидании распоряжения, войска совершенно готовы к выступлению с большим запасом провианта и боевых припасов.
   "Иностранный офицер, сошедший с парохода, пристававшего к берегу Черного моря, на сборе убыхов сообщил, будто он прислан от своего правительства для убеждения горцев, чтобы они держались против русских во враждебных отношениях и что в самом непродолжительном времени все горцы, оставившие свои земли, увидят себя на прежних местах, которые им помогут возвратить союзные армии, дав им войско и все необходимое для ведения войны с русскими. Сообщив эти сведения убыхам, офицер возвратился обратно к пароходу в сопровождении партии и самого хаджи-Догомукова (Один из наиболее влиятельных на народ убыхских старшин).
   "Вследствие этих обстоятельств, горцы, вдохновенные надеждами, приостановились переселением в Турцию, и все отправившиеся через Туапсе, в настоящее время, в ожидании результата распространенных слухов, остаются на берегу, не продолжая своего путешествия в Турцию. [147]
   "Натухайский народный эфендий Куштануков, находившийся в Турции, возвратился через Джубгу обратно к месту своего жительства и с своей стороны подтвердил увещания народу, абадзехам и шапсугам не покорятся русским и не переселятся в Турцию, а оставаться во враждебных отношениях к русским, на сколько позволит возможность; не обессиливать себя военными действиями в больших размерах, а держатся лишь в оборонительном положении. Он же уверял народ, что от правительства турецкого выдан для горцев порох, 160 ящиков, который принят им и сложен в Трапезонде и в скором времени будет доставлен в горы; в доказательство же справедливости своих слов показал народу ключ, под которым будто бы хранится порох.
   "В ожидании возвращения Магомет-Эмина, убыхи устраивают мехкеме (Народные сборища для совещаний) , собирают старшин, для приведения всего в порядок к его приходу..." и т. д.
   Сведения эти препровождены были командующим войсками Кубанской области, в числе прочих лиц, и начальнику действовавшего в горах даховского отряда, полковнику Гейману, при следующем предписании от 29-го августа 1863 года. No 1,425:
   "Из прилагаемой при сем копии сведений из гор.... ваше высокоблагородие усмотрите, как серьёзны меры противодействия, подготовляемые нашим неприятелем, под влиянием внешнего вмешательства. Теперь больше, чем когда-нибудь нам нужно стремится быстро осуществить предположенные предприятия, а потому я счел себя обязанным, призвав ваше внимание к настоящему положению дел, просить обратится с полною энергией к исполнению указанных мною действий и, не теряя благоприятного еще времени, не жалея труда, спешить окончанием предположенных движений, работ и других предприятий. По моему мнению, каждая потерянная теперь минута будет искупаться впоследствии дорогою ценой, если только быстрыми и настойчивыми действиями мы не успеем обставить себя таким образом, чтобы быть вне всякой зависимости от слагающегося противодействия."
   В подтверждение и дополнение к приведенным сведениям, [148] командующему войсками и начальнику даховского отряда доставлялись разного рода воззвания и письма, полученные и распространяемые в горах в конце лета и осеню 1863 года. Они исходили частью от прежних выходцев из гор, живших в Турции, частью от различных, преимущественно убыхских старшин.
   Вот более интересные из них: а) Письмо к абадзехам из Турции. Перевод с арабского (Получено в лагере отряда на р. Шекодз 24 августа 1863 года):
   "Всем обществам абадзехским, ученым и разумным людям и прочим мусульманам почтение.
   "Я действительно уже вступил в суждения о ваших делах, т. е. относительно оставления за вами земель, на которых вы живете. Мусульмане если вы желаете опустошить ваши земли, то переселяйтесь в Турцию; если желаете быть покорными неверным, переселяйтесь к ним. Но если не желаете ни того, ни другого, то подождите, пока мы увидимся с вами лицом к лицу. Мы прибудем к вам скоро, если угодно будет Богу. Уже в совете держав положено: а) чтобы русские держались в прежних границах и оставили бы черкесам занятые ими места; б) чтобы черкесы вошли в состав подданных турецкой державы и в) чтобы все державы были врагами русских.
   "Итак, если одолеют русских, то заставят их уступить вам все ваши земли; но если русские останутся победителями, то тогда уже, конечно, они сделают с вами что захотят, без всякого участия со стороны держав. В скорости увидим, что будет? Откроется война или нет, но мы все-таки приедем к вам; до того же времени не спешите, мусульмане, не забывайте свои стесненные обстоятельства. Если русские будут идти с войском к вашим деревням, чтобы овладеть ими, то удаляйтесь от них далее в ущелья и на вершины гор. Клянемся великим Богом, что земля ваша останется вам. Если вы этому не верите, то клянемся истинным Богом, что все сказанное нами, без сомнения, сущая истина. Будьте уверены в этом так, как уверены в том, что единство Всемогущего Бога несомненно.
   "Сообщите о всем вышесказанном русским властям, когда они будут заключать с вами договор. Они все это [149] знают, однако продолжают воевать с вами. Все их поступки очень ясно известны всем державам. Неужели вы не понимаете, что ни одна из держав нe может ничего сделать без согласия других?
   "В заключение извещаем вас, что все просьбы наши и желания приняты на совете держав, занимающихся обсуждением ваших дел, и уже утверждены общим подписом. Если начнется война, то вы не торопитесь кончать дел с русскими и старайтесь продлить их на год или более, потому что поддержат вас -- это есть общее желание всех держав. И это дело -- дело великое! Как же вы так поспешны и нетерпеливы, что не хотите подождать до нашего к вам прибытия? Бог сказал: не отторгайтесь от милости людей! Я вездесущ и бойтесь Меня! Я окажу вам милость, и вы увидите ее; Я воззову к вам, и вы услышите зов Мой; Я дам вам ум и вы будете мудры.
   "Мы не замедлим подать вам помощь, не раньше как через месяц. Русские уверяют вас, что воевать с вами им разрешено всеми державами; не верьте этому: это неправда и сущая ложь." Печати нельзя было разобрать (У мусульман часто к письмам вместо подписей прилагаются печати с изображением имени и фамилии).
   б) Перевод с арабского письма старшин из Турции к убыхам (Получено в лагере на р. Шекодз 30 августа 1863 года):
   "Любезные братья юноши и старцы народа убыхского посылаем вам наше приветствие.
   "Уведомляем вас, что мы старались и стараемся непрестанно о том, что для нас полезно и что может избавить нас от врагов наших.
   "Мы представляли жалобы великой державе, министрам и агентам всех дворов; посылали депутатов в Париж, Лондон и Египет. Мы не забываем, ни на один день, ваших стеснительных обстоятельств и не можем забыть их. И если мы писали державам о том, что видели и слышали, прося средств к нашему избавлению (в чем встретили полное сочувствие), то не для того только, чтобы узнали об этом народы. Мы не можем вам выразить, с какою готовностью были приняты всеми дворами наши просьбы. Результат наших стараний превзошел наши ожидания. [150]
   "Итак, братцы, мы скоро нагрянем к вам и принесем с собою все то, что полезно для нас и может успокоить нас в этой жизни. Все державы уже слышали о вашей отличной храбрости и мужестве; о вашем желании сохранить земли и жилища и быть независимыми от русских; вашу любовь к войне , стеснительные обстоятельства ваши; знают о том, сколько лет вы проливали кровь свою безызвестно, без всякого участия и помощи со стороны других держав. Им известны силы русских и ваши как нельзя быть лучше. Теперь эти державы подадут вам скорую помощь, дадут возможность открыто воевать для того, чтобы избавится от врагов ваших и быть независимыми. Не полагайте своих надежд на русских, как это делали вы прежде; не уходите в чужие земли до тех пор, пока мы придем к вам. Вы увидите скоро чудо от Бога.
   "Наступят времена нашей славы; придет день, когда русские дадут тыл и обратятся в бегство. Вы увидите, что мы сделаем для вас, в этой жизни, при помощи милосердного Бога! Не переставайте же быть мужественными против врагов ваших.
   "Желаем вам здоровья и избавленья от всех бед. Печати приложили: Карабатыр, Хассан, Кам-Гирей, Сулейман (фамилия неизвестна), Измаил -- Абреков и Беслан-Азазиев."
   в) Письмо Догомукова к Куфтовым и Хатуковым (абадзехским старшинам) (Препровождено начальнику даховского отряда из штаба Кубанской области при предписании от 20-го августа 1863 года, No 1,376) .
   "К друзьям и братьям нашим Куфтовым и Хатуковым после всех приветствий.
   "Да будет известно вам, что в Трапезонд прибыл пароход с большим числом войска и пушками большого калибра. Начальник его в настоящее время приехал в горы и гостит у нас и говорит нам весьма приятные вещи, кои должны радовать всех мусульман, вследствие чего просим вас не переходит пока на сторону русских, а оставаться в настоящем положении к ним, имея в виду, что через месяц они, как говорит начальник этот, должны очистить земли горские. Вы же должны идти к нам, где будете жить [151] и довольствоваться всем, чем довольствуемся мы, если вы исполняете закон мусульманский."
   г) Перевод с арабского письма убыхских старшин к абадзехским (Получено в лагере на р. Шекодз 9-го сентября 1863 года):
   "Любезным братьям нашим хаджи-Магомеду и хаджи-Измаилу почтение. Да будет на вас милость и благословение Божие!
   "Уведомляем вас, что посланный наш Измаил сын Барак-Зефш, уже прибыл, при помощи Господа-мздовоздателя с пятью орудиями, множеством пороха и свинца и с военными припасами на 5.000 человек. Все это сделано по распоряжению..... Уверяем, что это сведение верно. Скоро мы будем спокойны так же, как были прежде, если будет угодно Богу.
   "В заключение да будет мир и благословение на всех следующих истине. Подписали: Шемит, Хассан, Осман и Измаил-эфенди. 1281 года (от г. М.). Месяц рабиул-ахира, 3-го дня.
   "PS. Прибыло к нам пять человек англичан и пят французов, которые будут руководить нами."
   д) Перевод с арабского: " От народа убыхского, старшим и почетных людей хаджи-Керендукова и других, к абадзехскому народу наше задушевное приветствие (Письмо это доставлено в лагер отряда 17-го сентября 1863 года) .
   "Известившись о милости.... мы спешим отправлением к вам этого письма и желаем соединится с вами в один народ, для чего нам и нужно собраться в одно место.
   "Уведомьте нас в скорости, по получении вами этого письма, где нам лучше собраться: в вашей ли земле -- в таком случае мы приедем к вам -- или же в другом месте.
   "Братцы не медлите. Уведомьте нас об этом поскорее: если же пройдет время, то мы повредим сами себе. Советуйте всем оставаться, а не отправляться за море (в Турцию). Да, впрочем, никто теперь не может отправится, потому что мы стережем все бухты, в которые входят суда.
   "Старшины, приехавшие из Турции вместе с Измаил-пашою, привезли пушки, порох и сформировали много войска. Пушек числом пять, пороху 60 ящиков; кроме того много одежды, которую мы даже и назвать не имеем знаков. [152]
   "Да будет же мир и благословение на тех, кто следует истине", и т.п.
   Большая часть писем и воззваний, распространяемых по горам, сообщались полковнику Гейману еще на дороге из Турции или от старшин и потом неслись и раздавались по назначению.
   В действительности, разумеется, поддержка горцев извне была далеко не такова, какою ее выставляли подстрекатели. В августе 1863 года командующий войсками Кубанской области был извещен по телеграфу, что из Константинополя вышел пароход с баржею, который везет оружие и авантюристов для высадки к кавказским берегам. Сделав распоряжение о посылке крейсеров для воспрепятствования высадке и поступления с пароходом согласно утвержденной для крейсерства инструкции, он поручил полковнику Гейману, в случае, если упомянутому пароходу удается достигнуть своей цели, узнать: а) что за люди прибывшие и в чем начала проявляется их деятельность; 6) сколько привезено оружия и припасов и каких именно, и в) что с оружием и припасами делается. Через несколько дней (27-го августа) в ответ полковник Гейман послал графу рапорт (No 1.414). следующего содержания:
   "Через верных лазутчиков получены мною следующие сведения:
   Пароход с баржею прибыли на убыхский берег, однако чуть не попались в руки наших крейсеров. Убыхи встретили их с пальбою и радостными криками.
   "На этих судах привезено пять нарезных пушек, ящики с оружием, порохом, платьем и артиллерийскими снарядами и при них восемь авантюристов.
   "Из восьми авантюристов шестеро поляки и французы, седьмой их слуга и восьмой турок. который прежде здесь проживал. Все они живут у Баракая (один из убыхских старшин), который с ними приехал, и обещают, что придет много войск к ним на помощь, что им будут отданы все земли и что Россия не справится потому, что со всеми державами будет иметь войну. Сколько и какое привезено оружие, а также снаряды и мундиры, нельзя пока узнать, потому что они сложены в больших сундуках и под замком у Баракая. [153]
   "Пушек привезено пять: две большие, которые можно возить только по хорошей дороге, две горные и одна совсем маленькая, как говорят, последние три можно на лошади возить, на вьюке. Все они совершенно снаряжены для действия.
   "Оружие пока не раздается.
   "Ключи от сундуков находятся у Баракаева, который женат на дочери хаджи-Догомукова. Брат ее обещал мне украсть ключи и доставить по одному экземпляру оружия и снарядов к пушкам, а также мундир и шапку, привезенные из Константинополя.
   "Убыхи всеми силами стараются восстановить против нас абадзехов, но пока в этом еще мало успевают."
   Вообще положение дел в горах к концу лета 1863 года видимо было такое, что без сильной поддержки, при энергических действиях с нашей стороны все оставшееся горское население должно было пасть скоро. Но, повторяем, при энергических действиях с нашей стороны.
   К этому времени на северном склоне оставалась только часть абадзехов; из них верхние абадзехи жившие прежде от Фарса до Белой, по Белой до Майкопа, по всему течению Курджипса, верхним течениям Пшехи, Пшиша и между этими реками были стеснены в особенности сильно: течение Пшехи было занято даховским отрядом до Маратуковского поста, на этой реке строились станицы: Самурская, Ширванская, Апшеронская и другие ниже по реке; на Пшиш пшехский отряд доходил до Хадыжей и возводились станицы: Тверская, Кубанская и другие. С севера были заняты низовья Пшиша, а с запада наши войска доходили близко к Псекупсу.
   Видя себя в крайне стеснительном положении, абадзехи начали вести переговоры, а некоторые из них стали выходить в Турцию. Но подстрекаемые извне и убыхами, они колебались, избегали всякого решительного шага и только тянули время.
   Тогда было занято остальное течение Пшиша, построено укрепление Гойтх и занят перевал по направлению с Пшиша к Туапсе. Абадзехи вынуждены были отказатся окончательно от сопротивления. В уважение того, чтобы народ, и так уже разоренный войною, не подвергся самым ужасным бедствиям, неизбежным при переселении зимою, им дан срок по 1-е февраля. [154]
   Таким образом, осенью на северном склоне не стало более неприятеля, исключая немногих самых горных ущельев в верховьях Пшехи, Пшиша и их притоков, проникнуть в которые прямо с севера, вверх по ущельям, по свойству местности, невозможно. Вся масса оставшихся абадзехов столпилась на небольшом пространстве Псекупса; да и здесь, занятые войною, они не успели с осени испахать землю. Поэтому единственное средство не умереть будущий год с голоду им оставалось выселится. Между тем, желающих идти на Лабу все-таки было мало, а в Турцию не пускали убыхи и шапсуги. Следовательно, все дело стало за тем, чтобы нанести удар жителям южного склона и тем открыть путь к выселению абадзехам.
   В то же время, как жители южного склона гор, и в особенности убыхи, неутомимо подстрекали абадзехов держатся до последнего, сами они, до тех пор не тронутые русскими, постепенно слабели и готовились к распадению.
   Шапсуги были сильно потрясены действиями джубского и адагумского отрядов. Убыхи, без абадзехов и других закрывавших их от русских племен, стали совершенно бессильны. Люди более умные, в том числе почти все старшины, ясно видели, каков будет исход; многие из них сознавали, что слухи о поддержке из-за границы крайне не надежны, если не совершенные басни, и потому были против войны, в пользу окончания дела путем мирным. Но самолюбие воинственных народов, как говорится, зажимало им рот. В пользу войны была в горах сильная партия, которой всякий поднимающий голос против, представлялся изменником родине. Поэтому многие старшины сочли за лучшее, для спасения обществ, от разорения и для обеспечения лично себя, вступить заблаговременно в сношения с русскими и содействовать тому, чтобы занятие края войсками состоялось по возможности без пролития крови, без разорения края. Подстрекательства к войне в глазах их представлялись как бы последними, безотчетными, судорожными усилиями отдалить еще хотя несколько время своего окончательного падения. Между тем, масса населения южного склона молчала и колебалась: она была в таком положении, что если не дать ей опомнится и нагрянуть на нее вдруг, она падет разом. Известия о покорении абадзехов, об успешных экспедициях [155] в самые непреступные в глазах горцев трущобы, и в самое суровое время, об экспедициях зимою с Гойтха на Кушу и потом в Тубу (в истоках Пшехи) навели на жителей южного склона гор чуть-ли не панический страх. Единства в народе уже не было вовсе: он видимо расшатался.
   Все эти обстоятельства заставляли в основание предстоящих действий на западном Кавказе положить быстроту и решительность. Останавливаться и укрепляться на каждом шагу; устраивать повозочные сообщения уже некогда. Передовые пристройки огромной крепости все взяты; северный склон и часть южного до р. Ту заняты; в главном вале пробита брешь -- занят перевал. Не ясно ли, что пора делать штурм, что пора, собравшись с силами, ринутся во внутренность крепости и стараться разом сломить все, что осталось?
   Но это быстрое вторжение в земли южного склона, этот штурм мог имеет верный успех только в том случае, ежели будет начата как можно скорее.
   Когда распустится лист, начнут подниматься хлеба, явится подножный корм, все оживает и средства горцев к войне удесятеряются. Леса дадут им защиту: теплое время дозволяет иметь убежища вне селений, скот для пищи оправляется, и его можно держать при себе. Зимою, напротив того, уничтожение запасов и селений действует гибельно; горцы остаются совершенно без крова, с меньшими средствами для защиты и крайне стеснены в пище.
   Кроме того, оставляя свою прежнюю землю раннею весною, переселенцы имеют возможность устроится на новых местах еще до лета, а к осени могут получить свой собственный хлеб. Имея это в виду, всякий, конечно, скорее решится на выселение раннею весною, чем летом.
   Далее: сношения с нами партии противников войны не могли понемногу не открыватся. Партия эта, довольно многочисленная, для своей безопасности нуждалась в помощи русских и молила о скорейшем наступлении.
   Наконец, если бы, под воздействием современных политических событий, разыгралась внешняя война, то она началась бы весною и летом 1864 года, и, следовательно, к этому времени полезно было бы сделать свободными несколько лишних десятков тысяч штыков.
   Вот что говорил между прочим влиятельнейший из [156] шапсугских старшин в письме (получено 12-го Февраля 1864 года, в лагере у поста Мирного, на Пшише) полковнику (тогда уже генерал-майору) Гейману:
   "Одним словом, по всему видно, что от поспешного вашего действия все придет в ужас в этих местах и никто не решится встать на дороге противоречия, потому что убеждены в своем бессилии; если же что будет против своего же благополучия и спокойствия, то это нисколько не помешает. Теперь убедительнейше просим поспешить прийти к нам и успокоить весь край..." и т. д.
   Также один из шапсугских старшин в письме к графу Евдокимову (в начале 1864 года) (Копия с этого письма доставлена начальнику отряда в начале января 1864 года) говорил:
   "Если вам благоугодно будет знать о нашем положении, то я скажу вам следующее: если только вы пойдете на Туапсе, то, не встречая сопротивления, вы можете спокойно прийти и расположится. Но не нужно медлить, потому что с весною, когда распустятся деревья и вырастет трава, последний горец, не имеющий ни черкески, ни рубашки, и тот подымется, тогда как все это можно покончить в марте месяце..." и т. д.
   Вот почему поход на южный склоне необходимо было начать сколь возможно раньше, и, есть можно, даже еще зимою.
   Действия на южном склоне были возложены на отряд даxoвский, состоявший под начальством полковника, а со 2-го января 1864 года генерал-майора -- Геймана
   (Даховский отряд получил свое название летом 1862 года, после занятия долины общества Дахо, ключа к завоеванию самой трудной части западного Кавказа -- наиболее возвышенного и сурового пространства по обеим сторонам водораздельного хребта, oт верховьев Пшиша к востоку. Вследствие особого ходатайства начальника, отряд сохранял это название до роспуска его. В период времени от занятия Дахо до наступления на южный склон, отряд занимался очисткою части упомянутого пространства по северную сторону водораздельного хребта, действуя главным образом против верхних абадзехов). Сначала предполагалось начать наступление в январе: но обстоятельства заставили исполнить это месяцем позже, так что войска перешли через перевал только 20-го февраля.
   Такое промедление было следствием двух причин:
   С одной стороны, весь январь и начало февраля погода стояла весьма суровая. В горах выпал снег, в эту зиму [157] особенно глубокий, и морозы доходили до слишком 25 град. Войска, утомленные действиями в ноябре, декабре 1863 года и в начале января 1864 года, замечательными по трудностям, требовали хотя небольшого отдыха.
   С другой стороны, только 1-го февраля кончался срок, данный абадзехам: надо было выждать, как они исполнят обещание. Если бы абадзехи оказали сопротивление и не стали выселятся, пришлось бы, может быть, поход на южный склон отсрочить еще, а войска даховского отряда направить на время к верховьям Псекупса, для содействия находившемуся там отряду пшехскому.
   Впрочем, время остановки военных действий не было потеряно, в течение его употреблены все усилия, чтобы в укрепление Гойтх подвезти возможно большее количество провианта. В случае неисправной доставки морем или замедления в достижении моря, это был единственный источник для продовольствия отряда.
   При военных действиях на западном Кавказа составление предварительном плана встречало постоянно большие затруднения в неизвестности местности. В европейской войне всегда можно иметь карты пространства, куда предполагается идти: хороши они или дурны, они есть. Здесь нет ничего: съемка впервые производится только тогда, когда идет отряд. При каждом отряде обыкновенно имеется топограф, и дорогою делается цепью промер. Но и то, в особенности при туманной погоде, снимается только пространство недалеко в стороны от маршрута. Все соображения приходилось основывать на расспросах и предположениях.
   Между тем от горцев-лазутчиков, единственного источника для расспросов, обстоятельных сведений о местности было очень трудно добиться. Например, для расстояний, ни верст, ни миль они не знают и если мерят расстояние, то часами ходьбы; но и о часе у них понятия самые смутные и разнообразные. Случается, что один проводник скажет три часа ходу, другой шесть, а. выйдет ни то, ни другое. Или о качестве пути: они могут сказать только: "дорога трудна", "очень трудна", "хороша", "так себе" или что-нибудь в роде того. А бывает, что по пути, указанному как трудный, отряд пройдет, скорее и легче, чем по тому, который назвали хорошим. Поэтому составлять заблаговременно [158] подробный и обстоятельный план действий в предстоящем походе оказывалось невозможным.
   Но, принимая в соображение, что в горной войне особенно важно занятие тех пространств, который как цитадели в крепости командуют над остальною местностью и по свойствам своим могут играть роль последнего надежного убежища, главное внимание было обращено на полосу наиболее возвышенную, ближайшую к водоразделу.
   По сведениям от горцев можно было заключить, что почти на всем протяжении южного склона параллельно водораздельному хребту идет другой хребет, не менее первого возвышенный; что между этими двумя хребтами туземное население многочисленно, местность сурова и что вдоль всей этой продольной нагорной долины, переваливаясь беспрестанно из бассейна одной реки в бассейн другой, идет продольная нагорная дорога, имеющая частые сообщения с морем. По этой-то продольной нагорной дороге и предположено было производить наступление.
   С другой стороны, опыт предшествовавших лет войны показал, что, для завладения течением какой-нибудь горной реки, не к чему лезть вверх по ущелью, рискуя на каждом шагу быть остановленным ничтожными силами, довести большую потерю и не сделать неприятелю ничего, а достаточно занять верховья реки и низовья. Тогда весь бассейн очистится поневоле: сверху вниз по ущелью, в случае надобности, будет уже легко действовать. Поэтому, идя нагорною полосою, предполагалось в то же время, даже несколько впереди, занимать один за другим приморские пункты.
   Наконец время от времени имелось в виду посылать части войск из гор к морю, для поддержания сообщений, для окончательного очищения ущелий от населения и для подвозки провианта: все довольствие предстояло получат с моря.
   Вот все, что можно было предположить сначала; подробности плана действий или изменения должны были выяснится при самом вступлении в край.
   Но во всяком случае начать поход следовало переходом через перевал от Пшиша на Туапсе, занятием всего течения Туапсе, взятием бывшего форта Веляминовского и устройством на берегу моря магазина и склада. Так и было [159] решено начальником отряда и одобрено командующим войсками.
   5-го Февраля 1854 года на левом берегу Пшехи, против станицы Ширванской, на широкой поляне, покрытой глубоким снегом, собрались после трехнедельного отдыха войска даховского отряда (Отряд был в составе 11 1/2 батальонов и 6-ти горных орудий. Начальник отряда генерал-майор Гейман; квартирмейстер отряда генерального штаба капитан Духовской; дежурный штаб офицер капитан Тимофеев. -- 3-я poта кавказского саперного No 2-го батальона -- штабс-капитан Бирюков; 1-й батальон Севастопольского полка и при нем 5-я стрелковая рота -- командир подполковник Дове; 2-й батальон Севастопольского полка -- командир майор Калинин; 3-й батальон Севастопольского полка -- командир подполковник Лутохин; 1-й батальон Кубанского полка -- командир майор Эльснер; 21-й стрелковый батальон -- командующий капитан Пригара; сводно-линейный стрелковый No 3-го батальон -- командир подполковник Клюки-фон-Клугенау; 1-й батальон Черноморского полка -- командир майор Кременецкий; 2-й батальон Черноморского полка -- командир майор Попов-Азотов; 1-й батальон Таманского полка -- командующий штабс-капитан Аристов; 2-й батальон Таманского полка -- командир майор Подрез. Оба батальона Таманского полка состояли под начальством командира полка полковника Габаева. 1-й батальон Бакинского полка -- командующий капитан Меркульев; 6 орудий горной батареи 19-й артиллерийской бригады -- командир батареи полковник Казиков). Лагерь, или, правильнее бивуак, вытянулся большим полукругом, открытою стороною к Пшехе. Днем черная полоса на ярком белом фоне, ночью множество бивуачных огней виднелись с окрестных высот издалека. В середине полукруга оставлено было просторное место для молебствия. Артиллерия поместилась в исходящей части дуги; штаб стал в центре.
   Все были уверены, что в последний раз досталось им выступать в экспедицию; все были уверены и в том, что эта последняя экспедиция потребует огромных трудов; вызовет большие лишения. Нетрудно было предвидеть что предстоит отряду: на южном склоне местность и так особенно пересечена, тропы так весьма трудны, а тут приходится двигаться в самое суровое время. Ни овса, ни сена, ни соломы найти негде. Штаб-квартиры и ближайшие населенные места останутся на сотни верст сзади. У жителей южного склона запасы сена и хлеба, ничтожные и в обыкновенное время, теперь, когда от абадзехов, главной их житницы, нельзя было получить ничего, не существовали вовсе. Подвозка всего необходимого из магазинов северного склона через перевалы, по страшной затруднительности в сообщениях, была [160] до лета положительно невозможна: доступен был только магазин в одном укреплении Гойтх, и то учрежденный на крайний случай и на первое время; туда, преодолев все препятствия, свезены были месячная пропорция провианта на 12-батальонный отряд и самое ничтожное количество сена. Черное море, на котором останавливались все надежды, в конце февраля и в августе неспокойно; к тому же на Константиновской морской станции, т. е. в распоряжении начальства Кубанской области, было весьма немного судов, да и те должны были подвозить продовольствие разом в несколько пунктов.
   Принимая в соображение все это, приказано войскам выступать с самым ограниченным количеством вьюков; переходить данную норму вьюков запрещено, под опасением строгой ответственности (Норма дана следующая: а) для поднятия котлов и провианта на каждую роту по три артельные лошади; б) для патронов на каждую роту но одной подъемной лошади; в) под сухарный провиант на роту по четыре казенных подъемных лошади; г) под овес и сено но одной казенной подъемной лошади на роту; д) под четыре солдатских палатки для офицеров каждого батальона по одной казенной подъемной лошади на батальон; е) под офицерские вьюки, и в том числе верховые под батальонных командиров, адъютантов, на каждый батальон по десяти лошадей). Для нижних чинов палаток не велено брать совсем; на офицеров на пять или на шесть приходилось по одной, легкой, солдатского образца. Артиллерии взято самое ограниченное количество. Kaвалерия сначала не была даже введена в состав отряда вовсе.
   Войскам не приказано двигаться из-под станицы Ширванской до тех пор, пока не получится приказание от командующего войсками. Надо было выждать что будут делать после 1-го февраля абадзехи.
   Но вот 6-го числа прибыл, после свидания с графом Евдокимовым, начальник отряда, 7-го отслужен молебен, 8-го отряда в полном составе потянулся на станицу Апшеронскую, а оттуда к укреплению Хадыжи, куда прибыл 10-го февраля.
   До Хадыжей дозволено иметь колесный обоз; до сих пор уже была готова повозочная дорога. Далее приходилось идти на вьюках. В Хадыжах Пшиш едва держался. Тонкий лед местами ломался под тяжестью человека. Переправа совершилась благополучно; только одна повозка с котлами ушла под лед. Через день по переправе Пшиш разошелся. [161]
   11-го числа отряд двинулся вверх по Пшишу. До укрепления Гойтх войска дошли в три перехода; но остановившись после первого перехода у поста Мирного и nocле второго у Тухского, отряд занимался очищением окрестностей верхового Пшиша, производя ежедневно движения несколькими колоннами по различным направлениям. Под укрепление Гойтх даховский отряд прибыл 18-го февраля.

II.

Переход через перевал и занятие течения реки Туапсе и бывшего форта Вельяминовского.

[]
Карта к описанию военных действий Даховского отряда на южном склоне Кавказких гор в 1864 голу.

   19-го февраля, в день вступления на престол ныне благополучно царствующего императора, в лагерь даховского отряда, под укреление Гойтх, прибыл командующий войсками Кубанской области, генерал-адъютант граф Евдокимов, и с ним кабардинский стрелковый батальон, 1-й дивизион Тверского драгунского полка, три сотни 6-й бригады Кубанского казачьего войска, две сотни кабардинской милиции. Тогда же в составе отряда зачислен находившиеся в гарнизоне укрепления Гойтх 5-й батальон Кубанского пехотного полка. Таким образом даховский отряд увеличился до 131/2 батальонов, шести орудий, двух эскадронов и пяти сотен. По прибытии графа все эти войска должны были двинуться за перевал, к берегу Черного моря.
   Все нагорное пространство около водораздела, верст на 15 по южному склону и верст по 35 или 40 по северному, было покрыто глубоким и рыхлым слоем снега. Войскам предстояло двинуться по узкой и трудной горной тропе, след которой был заметен совершенно. Чтобы уменьшить хотя сколько-нибудь предстоящие трудности, 19-го числа, с утра, выслано из лагеря 600 человек рабочих с лопатами и рота саперов -- раскапывать снег. К сумеркам успели тропу расчистить версты на четыре.
   Ночь с 19-го на 20-е февраля была ненастна: шел то сильный дождь, то частый снег: с гор дуль сильный холодный ветер. Поляна, где был лагерь, обратилась в слой вязкой грязи, где пешеход вязнул четверти на полторы, а местами выше колена. Палатки у офицеров и одежда у людей, в полном смысле, пропитались насквозь дождем и грязью. Можно представить себе, каково было собраться и вьюкам и людям. [162]
   13 1/2 батальонов, шесть орудий и семь эскадронов и сотен для горной войны отряд очень большой. Горные тропы обыкновенно так узки, что надо вытягиваться в одного человека и в один конь. Весьма часто обойти стороною, обогнать впереди идущих нет возможности: с одной стороны обрыв, с другой высь; какой-нибудь ординарец или посланный с приказанием задерживает целую колонну. Но это бы еще ничего, что задержит: только отряд будет долго тянуться; а дело в том, что подвигаться приходится всегда потихоньку, шаг за шагом. То надо лезть круто в гору, останавливаясь после нескольких шагов перевести дух, то спускаться с опасностью ежеминутно оборваться в кручу. А к тому же у пехотинцев за спиною ранец с сухарями дней на шесть, котелок, шанцевый инструмент и проч. Необходимость ограничивать количество вьюков заставляет навьючивать людей более обыкновенного. Какой бы ни был морозь, после нескольких верст похода, люди все в поту, точно будто на двадцатиградусной жаре. Про вьюки же и говорить нечего: быть назначенным в коноводы ко вьюкам солдаты считают большим наказанием: "тянешь, тянешь -- говорят -- лошадь, а она тебя в обрыв тащить". Да на каждом шагу, то с одной стороны о скалу, то с другой о дерево вьюк ударится и свернется в сторону или совсем свалится: возись с ним, а сзади все стой и дожидайся. Обрыв лошадей вьючных в кручу и потеря вещей здесь дело весьма обыкновенное. Одним словом тот, кто привык к походным движениям по ровному цвету, не может себе и представить, что это такое поход в горах. За то люди, привыкшие к горным походам, когда выйдут на плоскость, как, например, войска кавказские, из горных отрядов попав на холмистые предгорья левого берега Кубани, делают легко переходы по 80 верст в сутки и нисколько не считают их форсированными.
   Но как ни тяжел поход по горам, летом он все легче и, в особенности войсками привычными, выносится без больших невзгод. При такой же обстановке, при которой приходилось производить движение даховскому отряду в начале 1864 года, трудности превосходят всякие описания. Иногда так круто, что и по сухому люди едва тащились бы, а тут нога скользит по грязи или проваливается в снег. То вдруг [163] целая глыба снегу, где была прежде набита тропинка, оборвется и ринется вниз вместе с людьми, или, в особенности для арьергарда, тропу истопчут и изомнут так, что каждый раз, чтобы сделать шаг, надо с усилием вытянуть ногу из грязи. Обувь облипает со всех сторон тяжелыми массами грязи, весь с головы до ног перепачкаешься, а сверху целый день льет частый дождь или валит густой снег.
   Начальник отряда имел в виду перевести на истоки Туапсе через перевал все войска разом. Один вид громадной массы войск уже действует панически на горцев. Движения отрядов видны с высот отлично, иногда за несколько верст: "несметное количество русских идет", говорят горцы целый день тянутся, тянутся -- конца нет.
   По той же причине и на ночлегах бивуаки, если можно, разбиваются пошире, пораскидистее, да костров по ночам приказывают раскладывать побольше.
   Чтобы не тревожить людей, отряд разделен был на три колонны. Первой приказано выступить в пять часов утра; второй и третьей играть по возам и сбор тогда, когда хвост предыдущей вытянется на ближайший подъем. Продовольствия взято на десять дней, из того числа на четыре дня поднято на вьюках.
   Было еще совершенно темно, когда передовые войска двинулись. В двух шагах нельзя было заметить человека. Впереди всех потянулся 3-й сводно-стрелковый батальон под начальством подполковника Клюки-фон-Клугенау. За ним рота саперов и 500 рабочих с лопатами, собранные со всех батальонов отряда. Расчищенная накануне тропа размылась водою: местами человек или лошадь проваливались на целый аршин. Миновав часть, расчищенную прежде, надо было разрывать снег вновь. Движение еще более замедлилось. По сторонам тропы выдвигались стены из снега, вышиною в сажень и больше. Головному же батальону, прикрывавшему движение, пришлось шагать по цельному мосту. Вторая колонна начала вытягиваться часу в первом пополудни, непосредственно за первой, а третья едва в начале пятого часа, сейчас за второю. Начальник отряда следовал при первой колонне, за рабочими; командующий войсками со второю, [164] составленною исключительно из кавалерии. Вьюки все были оставлены в третьей колонне.
   Походные движения в горах, не только в отношении процесса похода отличны от походных движений на местности ровной, но и относительно распределения войск, порядка движения должны иметь свою особенность. Для того, чтобы главная масса войск могла следовать спокойно и в безопасности, как известно, высылаются авангард и арьергард. Числителность и отдаление авангарда и арьергарда зависит от числительности отряда и неприятеля, которого предполагают встретить, а также от свойств местности. Чем местность открытее, тем скорее, в случае нужды, можно дать знать в главные силы и выслать части на подкрепление авангарда. Здесь, в горах, местность пересечена в высшей степени. Иногда версту надо идти два часа. Неприятель может появиться внезапно, из-за какой-нибудь закрытой скалы или глубокого ущелья. Количество неприятеля хотя приблизительно и известно, но в горах, легче чем где-нибудь, может быть, в тайне от нас увеличено. Потому авангард здесь лучше всего не отделять вовсе, как и делалось постоянно в отряде даховском, а вести непосредственно перед главными силами. Вьюки и обоз обыкновенно идут сейчас же за войсками. Отделить их значило бы поставить их в положение самостоятельного отряда, следовательно потребовалось бы в прикрытие большее количество войск. В горах неприятель может появиться скрытно со всех сторон, и если благополучно прошел отряд какой бы то ни было силы, нельзя еще надеяться, что войска, который пойдут сзади, в безопасности. По той же причине арьергард, при движениях наступательных и авангард при отступательных, следуй непосредственно первый за второй перед войсками и обозом, назначаются гораздо сильнее, чем там, где неприятеля рассчитывают встретить преимущественно с одной стороны. Из шести, например горных орудий, имевшихся в даховском отряде, обыкновенно два следовали с авангардными батальонами, два с арьергардными и два где-нибудь в середине. Перед отрядом и позади его высылается несколько звеньев. И как только входит в лес или вообще в место закрытое, также как только на местности открытой завидится неприятель, рассыпают цепь. Для безопасности со сторон [165] многие начальники отрядов, особенно в прежнее время, распоряжались так: массу войск направляли, например, по низу ущелья, вдоль речки, легчайшею дорогою, а вправо и влево, на гребнях соседних высот, или, если они слишком далеки, в полугоре, посылали цепи стрелков с небольшими резервами: цепи эти заключали отряд как в ящик. Подобный порядок имеет много существенных неудобств. Движение по хребтам гор или по скату в полугоре, без дорог, затруднительно в высшей степени. Почти беспрестанно встречаются скалы, с которых надо спускаться на руках, или подъемы, где надо карабкаться как кошка. Не говоря уже о том, что войска в цепях страшно утомляются, движение их крайне медленно. Средней колонне приходится иногда, в буквальном смысле, сделать несколько десятков шагов и ждать полчаса, час. В течение целого дня, выступив до рассвета, прийдя на ночлег к сумеркам, стучалось, отряд делал четыре или пять верст.
   Между тем, почти всегда только с некоторых высот можно ожидать появления противника, а большая часть высот такова, что для задержания нашего движения занятие их бесполезно или даже невозможно. Опытный глаз с первого взгляда определяет это на месте. Поэтому в даховском отряде, вместо движения ящиком, делалось постоянно таким образом: отряд тянется по тропе, весь в совокупности, как было рассказано. Кроме цепей в авангарде; и арьергарде, как только встретится в стороне высота, с которой неприятель может легко вредить нам выстрелами, и в особенности откуда ему удобно броситься в шашки, тотчас же туда направляется рота, две роты, взвод или полувзвод, смотря по надобности. Заняв пункт, часть остается на нем, пока пройдет весь отряд, и присоединяется к арьергарду. Такой порядок нисколько не задерживает движения, и части, командированные в стороны, не утомляются.
   На сколько важно при походных движениях обеспечить заблаговременно путь занятием высот, откуда противник может действовать из ружей или бросаться в шашки, на столько же, а иногда еще более, важно занятие тех мест, откуда он может спускать на дорогу камни. Каждый удачно попавший с большой высоты камень наносит страшный вред; потому подводить войска под такие места, пока они [166] еще не заняты, значить наверное вызывать большую потерто. Понятно, что решаться на это можно только в случаях крайней необходимости; а подвести, при обыкновенном движении, отряд под удары камней и бревен, доказывает прямо непредусмотрительность начальника.
   Коснувшись особенности походных движений в горах, нельзя не упомянуть и о том, что разделение отряда на колонны для движения по нескольким параллельным дорогам здесь совершенно неприменимо, и поневоле приходится все войска, как бы отряд велик ни был, направлять по одной тропе. На местности ровной, в случае опасности в одной колонне, нетрудно соединиться с другою; в течение всего перехода можно быть в постоянных сношениях с соседними колоннами, хотя бы расстояние между дорогами было и значительное. В горах совсем не то. Вдоль каждого ущелья обыкновенно идет одна тропа: если она и расходится на двое, на трое, то только временно, чтобы опять сойтись. Если направить часть войск по соседнему ущелью, то легко может случиться, что она будет иметь горячее дело и будет разбита, об этом в других колоннах никто ничего и не узнает. Часто хребты, разделяющие ущелья, так высоки, что за ними не слышно даже выстрелов, и так суровы и труднодоступны, что поперек их послать известить даже человека, привыкшего к горам, нет возможности. А на карте ширина такого хребта, т. е. расстояние между двумя тропами, иногда небольшое.
   Возвратимся к рассказу, чем дальше поднимался отряд, тем больше встречалось препятствий. На рассвете пошел густой мокрый снег, залеплявший глаза, и поднялась стужа. Спуски в некоторые балки были так круты, что по тропам надо было нарезывать в снегу ступени. Многие предпочитали этим ненадежным ступеням сесть на снег и просто скатиться. На одно из деревьев, и густом лесу, возле тропы, все невольно обращали внимание: на верху, на сучке, сидел замерзший горец. Обнаженная, бритая голова его свесилась вниз, точно будто уснул он, и косматая папаха валялась внизу по снегу. Оборванная черкеска едва прикрывала замерзшее тело, ноги были голы совершенно. Это был, вероятно, один из пикетных, наблюдавших за русскими. Но вот наконец снег перестал и начали показываться ущелья, направленные [167] к югу, следовательно ущелье бассейна Туапсе. Одна за одной открывались впереди ярко-белые, то тупые, округленные, то остроконечные вершины гор южного склона. Вдруг где-то впереди раздался выстрел -- это горцы сигнал дают -- он повторился несколько раз в окрестностях, и долго слышны были вдали протяжные дребезжащие крики. Поднялась у неприятеля тревога. Вскоре на ближайших высотах показались группы людей, небольшие партии горцев.
   Перевал Гойтхский, от Пшиша на Туапсе, вообще говоря, хорош; у горцев сообщение по нем производилось весьма деятельное, и нет сомнения, что современем здесь будет один из самых важных трактов не Кавказе. Путь этот соединяет устья Туапсе, середину кавказского берега, с Майкопом и много сокращает дорогу от моря на Ставрополь и Кубань. И с той и с другой стороны подъемы на перевал относительно невелики: можно провести путь так, что почти не заметишь, когда пройдешь перевал. С перевалом Хакучинским (с Пшехи на Псезуапе), Пшехинским (с Пшехи на реку Шахе), Белореченским (с Белой на Шахе), Малолабинским (Псегашко, с Малой Лабы к Мзымту) и дальнейшими к востоку его невозможно сравнивать. Вообще, чем дальше к востоку, тем перевалы труднее. Последний Туапсинский (Гойтхский), где можно поддерживать сообщение круглый год и нетрудно устроить колесную дорогу. У горцев движение здесь прекращалось только во время больших снегов, на месяц и даже менее. В феврале 1864 года он был в таком положении, хуже которого едва ли бывает когда-нибудь.
   Сведения о дороге от Гойтха по Чилипсу и Туапсе собирались давно. Я говорил уже о том, как мало данных имелось обыкновенно на Кавказе для того, чтобы судить о пространстве, в которое приходилось вступать отрядам впервые. Надо было основываться исключительно на рассказах лазутчиков-горцев, а добиться от них чего-нибудь обстоятельно почти невозможно. Как бы то ни было, знали, что на этом пути две теснины, два места наиболее опасные: 1) низовья Чилипсу, перед впадением р. Чилипсу в Туапсе, и 2) на урочище Мевабу, на середине течения Туапсе. На остальном протяжении ущелья, где проходит дорога, скаты с обеих сторон довольно развалисты. На этих-то двух тесных [168] местах, как говорили, и в особенности на последнем, горцы думали остановить отряд. Впрочем, по сведениям, полученным в январе и в начале февраля, можно было полагать, что если отряд у Гойтха не будет мешкать и наступление к морю будет произведено энергично, быстро, то горцы не успеют собраться. Они были далеки от мысли, чтобы русские войска в состоянии начать движение в самое суровое зимнее время. тем более, что в этот год, как нарочно, снегу на перевале было особенно много. Поэтому-то успех занятия течения Туапсе преимущественно обязан тому, что, во-первых, наступление начато в средине февраля и, во-вторых, что отряд двигался не шаг за шагом, а, несмотря ни на какие препятствия, делал переходы относительно большие. В Гойтхе 18-го и 19-го февраля лазутчики сообщили, что общего сбора нет. Группы горцев. показавшиеся на высотах, были жители ближайших аулов.
   Как только завиделся неприятель, голова колонны остановлена, чтобы стянуть хотя несколько батальонов.
   Партизанская команда Севастопольского полка, следовавшая, по обыкновению, впереди, рассыпалась в цепь и завязала небольшую перестрелку. Мало по малу подтянулись сводный, 21-й и севастопольский стрелковые батальоны, с двумя горными орудиями. Приказано продолжить движение.
   Ущелье реки Чилипсу по мере отдаления от водораздела становится уже и уже и оканчивается тесниною с почти вертикальными с обеих сторон стенами. Тропа шла низом, перебегая беспрестанно с одного берега на другой. Высоты справа и слева доставляют неприятелю выгодные позиции. В обе стороны на горы высланы роты. Перестрелка увеличилась. При наступлении и наших цепей, горцы тотчас же отходили назад. Подвигаться пришлось весьма медленно. Движение стрелков на высотах, за глубоким снегом и пересеченностью местности, было весьма затруднительно.
   Около двух часов пополудни стрелки вышли в долину Туапсе. Отойдя с версту от места впадения Чилипсу по левому берегу Туапсе, передовые батальоны стали располагаться бивуаком. Это были выступившие в 5 часов утра. Остальные, один за другим, подтянулись нескоро. В особенности замедлилось прибытие вьюков. Несмотря на то, что весь переход был восемь верст с небольшим, арьергард [169] дотащился к 9-ти часам утра другого дня, не отдыхая всю ночь...Вот что значит горный поход большим отрядом!
   5-й батальон Кубанского полка, под начальством подполковника Лагорио, как только перевалился на южный склон, направлен был на одну из высот над ущельем Чилипсу. На него возложена постройка поста (чилипсинского) для обеспечения сообщения от Туапсе на Пшиш. Он тотчас же начал разгребать снег и заготовлять хворост. Оказалось, что там в некоторых местах снегу было пять, шесть и более аршин.
   Потеря наша 20-го февраля состояла из одного раненого рядового 21-го стрелкового батальона, и двух казачьих лошадей, оборвавшихся с круч.
   Ночь с 20-го февраля на 21-е была еще хуже предыдущей. Дождь все время лил ливмя. Все промокло. Между тем, в отряде очень мало к кому успели подойти вьюки с вечера, мало кому удалось поесть на ночь теплого. Солдаты мочили сухари и глодали их. Даже костры развести было трудно: мокрый лес едва горел. Первое желание у людей, конечно, было осушиться. Но это оказалось невозможным: сушит солдат грудь, у костра сидя, а спина, только что перед тем просушенная, уже снова замокла. Амуниция, ранец и одежда, за что ни возьмись, из всего выжимаешь воду. Полушубки, верхнее платье нижних чинов, сделались мягкими до крайности. У иного полушубок был до колена, а тут вытянулся до пяток. Под полушубком рубашка, нижнее платье, все пробрало водою насквозь. А глядя на ноги нельзя было определить, какова обувь: так много у каждого на ногах было грязи.
   Прибытие в один переход большого отряда на Туапсе произвело желаемое действие. К вечеру 20-го же числа в лагерь явились старшины окрестных шапсугов, с изъявлением полной покорности. Жители пришли в ужас. Большинство, видя громаду, которая ломит в их землю, не взирая ни на что, не думали уже драться, а спешили вывозить свои семьи и имущество. Старшины просили дозволить им беспрепятственный проезд к берегу моря и отправление в Турцию. Им назначен последний срок, но прибавлено, что если ночью и по утру, по примеру целого дня 20-го числа, горцы будут стрелять в лагерь, то завтра же окрестные аулы [170] уничтожатся дотла. Все эти переговоры ведены были, по поручению командующего войсками, начальником отряда. Генералу Гейману лучше, чем кому-нибудь было известно положение дел в крае. Издавна уже, действуя с отрядом в полосе северного склона, ближайшей к водоразделу, он беспрестанно вступал в сношения с влиятельнейшими людьми и старшинами южной стороны гор. Да и горцам он был знаком больше, чем кто-нибудь.
   Продолжать 21-го числа движение далее значило бы крайне утомить войска. В один день большой партии собраться не могло, а войска хотя несколько оправились бы. К тому же был предлог, который в глазах горцев выставлял дневку не промедлением, а сделанною с целью. Несмотря на обещания старшин, всю ночь и все утро стрельба в лагерь с высот со всех сторон не прерывалась. 21-го числа было назначено сделать движение налегке, несколькими колоннами, в окрестности для уничтожения аулов.
   Непривлекателен был первый бивуак русских на Туапсе. Поляна, на которой раскинулся кругом отряд, занесенная снегом, вскоре по приходе войск сделалась грязна и топка не менее, как было на Гойтхе. Растоптанный снег перемешался с рыхлою пахотною землею. Спустишь ноги с постели, чтобы стать в середине палатки -- и завязнешь на четверть, на две. А места получше, где бы разбить палатку, решительно не найдешь. Можно представить себе, в каком положении в зимних походах было небогатое имущество офицеров. По полу палатки по всевозможным направлениям текут потоки грязной воды, а сверху целую ночь, целый день и опять целую ночь барабанит частый, крупный дождь. Если бы еще был мороз, как обыкновенно зимою, можно бы выкопать в середине яму и наложить туда с костра жару. А тут и сырость и стужа, а ничего не поделаешь. Думаешь, что придя на бивуак, отдохнешь, сбросив промокшее платье, ринешься на постель -- вдруг оказывается, что она насквозь пропиталась водою; дорогою вьюк или в реку упал, или просто дождем промочило его совсем. Поневоле ни день, ни ночь не выходишь из сырости и мокроты. Если бы подобная обстановка продолжалась несколько дней или недель, все бы нипочем. Но в том-то и дело, что ей почти не видно было конца. Уже несколько лет, на западном Кавказе, отряды [171] находились в горах, в крае суровом и безлюдном, на сотни верст от жилых мест, бессменно и зиму и лето. Приехать в станицу, поместиться в скверной курной избе офицеры считали блаженством: там сухо и тепло, что в походе зимою случается редко.
   А нижние чины горных отрядов даже забыли, как живут под крышею. Палатки для них не брались почти никогда: и с кухнями да с офицерскими вьюками возни много. В двадцати градусный холод, в сильнейший, продолжительный дождь они ночуют под открытым небом. Хорошо, если случится близко бивуака аул: можно натаскать досок и устроить навес; а из хвороста без листьев зимою, не так, как летом, не устроишь никакого балагана. Где покажется солдатику получше, там он ляжет и спит. Случалось, зимою выйдешь из палатки пройтись -- вдруг в темноте наткнешься на что-то: думаешь, верно бревно валяется, занесенное снегом, а окажется, спит "служба", прикурнув и согнувшись под неизменным спутником и другом походным -- серою боевою шинелью. Единственная отрада солдата на бивуаке -- ярко пылающий костер. Зимою в каждой роте их разведут помногу. Кто только свободен, сейчас к костру, и все время около него пробавляется. Но и это удовольствие достается не даром. Хорошо, если лес близко; а большею частью, не успел сбросить ранец, несмотря на усталость, поднимайся куда-нибудь на высокую гору, дров нарубить. Мало того: при таких трудах, пища по необходимости самая скудная. Свежей зелени и хлеба иметь с собой невозможно. О щах и каше нет и помину. Нередко чистой воды достать негде, а процеживать некогда. Хорошо еще, если мяса можно промыслить достаточно. Вся еда -- одно блюдо: незатейливая кашица, с размоченными в ней сухарями; но и то бывает готово, очень часто, не ранее позднего вечера. И ко всем подобным невзгодам люди так привыкают, что не только не ропщут, но смотрят на них как на самое обыкновенное дело и и пригорюнятся разве тогда, когда уже больно жутко приходится. За то свежему, постороннему человеку нельзя не преклониться перед подобными людьми, нельзя не отдать справедливости, что с такими войсками нет ничего невозможного.
   Несколько строк назад, мы говорили, что порядок походных движений в горах неодинаков с порядком [172] походных движений на плоскости. Мы, кажется, достаточно пояснили, что различие происходить только от применения к местным условиям общих правил военного дела, остающихся и для горной войны неизменными. Следовательно, говорить, например, что война на Кавказе велась совершенно оригинально и что знание военного дела вообще не могло приносить здесь пользы, было бы несправедливо. То же самое скажем теперь и о расположении бивуаков и лагерей.
   В горах кавказских, как мы упоминали, на первый план выступало ycловие, что неприятель может легко, подойдя скрытно, производить нападение со всевозможных сторон. Понятно, потому что здесь бивуаки и лагери не могли быть, как в европейской войне обращены в одну сторону и обеспечены аванпостами только спереди. Понятно также, что для полной безопасности, они не должны быть разбросаны малыми частями.
   Даховский отряд обыкновенно располагался следующим образом.
   Как бы велик отряд ни был, весь он стягивался вместе или, в особенных, редких случаях, разделялся надвое. Выбиралось место по возможности ровное и просторное, вблизи воды и леса, наблюдая, чтобы вокруг его было поменее командующих высот. Батальоны становились один возле другого, лицом во все стороны, большею частью развернутым фронтом, чтобы внутреннее пространство оставалось побольше. Вьючный обоз и все лошади, также кавалерия, помещались всегда в середине; артиллерия, снятая с передков -- на пунктах выгоднейших. Линии батальонов редко могли быть прямые: соображаясь с местностью, они или вытягивались дугою, или были изогнуты. Одним словом, все направлено к тому, чтобы, в случае тревоги, противник не мог ворваться во внутрь и не было бы суматохи.
   Порядок охранения лагеря видоизменяется также. Обыкновенно линия аванпостов состоит из парных часовых, с небольшими резервами. Чем лучше видно, тем реже ставятся пары или ведеты. В горах можно выбрать такие места, откуда ясно видно кругом на несколько верст. Следовательно, тут наблюдательные пункты могут быть гораздо реже. С другой стороны, каждый из пунктов отдельно может, совершенно неожиданно, подвергнуться нападению. Подоспев на [173] помощь по крутым подъемам не так-то легко и скоро. Если бы на высотах кругом лагеря расставлять только пикеты по два, по четыре человека, то их легко могли бы, в особенности ночью, вырезать. Потому обыкновенно на более важные наблюдательные пункты высылаются команды в 10, 20, 30 и более стрелков, с унтер-офицерами или офицерами, и приказывают им огородиться засекою из хвороста, сложить из камня или из срубленных деревьев небольшой, кольцеобразный завал или вообще укрепиться, как только найдут удобнее. Две, три, четыре таких засеки охраняют лагерь довольно большого отряда. Разумеется, если, независимо от засеки, почему-нибудь потребуются наблюдательные посты на пункты, немного удаленные от лагеря или от засек, куда, в случае нужды, легко подоспеть помощи, высылаются и небольшие пикеты. Наконец, если надо наблюдать за тропинкою, оврагом или ущельем каким-иибудь, если есть место при этом поместить людей скрытно и им можно при опасности отступить незамеченными, назначаются секреты. На ночь, кроме того, каждая часть высылает вперед себя несколько залогов или секретов, размещая их смотря по надобности.
   Итак, 21-го февраля, отряд должен был оставаться на месте; в окрестности лагеря назначено движение тремя колоннами, для уничтожения туземных жилищ. Первая колонна, подполковника Клюки-фон-Клугенау -- 13 рот и две сотни казаков; вторая, майора Щелкачева -- семь рот с дивизионом драгунов и милицией; третья, мaйopa Попова-Азотова -- одиннадцать рот. Первые две переправились через Туапсе и пошли по ущельям правых притоков; третья направлена в ущелья левого берега. Им кстати велено запастись фуражом. Уже две недели, как лошади в отряде не видели сена. У артиллеристов и драгунов еще оставалось немного овса: офицерским и казенно-подъемным лошадям приходилось кормиться полусгнившими папоротниками, снятыми с крыш горских саклей. Кто на фуражировке найдет связку соломы, считает себя особенно счастливым. Перед вечером все три колонны возвратились на бивуак. Сожжено несколько десятков аулов, и фуражиры привезли скудный корм для коней.
   Потери в войсках не было.
   Вечером 21-го числа снова приехали к генералу Гейману старшины, прося подтверждения вчера данного срока и обещая [174] впредь строго следить за точным соблюдением обещания. Действительно, ночью на 22-е число уже не стреляли по лагерю.
   22-го числа отряд передвинулся на 13 верст вниз по Туапсе. Этот переход был гораздо легче предыдущего. Снегу чем дальше, тем было меньше. До впадения в Туапсе речки Пшинахо долина широка и развалиста. Далее за урочищем Мевабу начинается теснина. Движение исполнено благополучно. Шапсуги не только не задерживали отряда, но с разных сторон выезжали на встречу депутации местных старшин. Все они изъявляли готовность исполнить немедленно наши требования. В этот день выбежали к пешим войскам из гор несколько русских пленных. Один из них вышел как раз на свою бывшую роту. Он был взят два года назад, где-то на берегах Белой. Все эти пленные, оборванные, в рубищах, казались счастливыми в высшей степени. Они рассказывали, что весь окрестный шапсугский народ растерялся. Внезапность и быстрота наступления поразили всех как громом. Большая часть бросились к домам вывозить семьи и вещи.
   Но в то же время, как старшины шaпсyгcкиe и масса народа изъявляли безусловную покорность, небольшие партии горцев, провожая отряд по сторонам, выискивали случай нанести нам хотя какой-нибудь вред. То справа, то слева слышались выстрелы. На небольшую команду 3-го севастопольского батальона, охранявшую больных, и отставшую за трудностью дороги от общей колонны, в глухом месте ущелья бросились несколько горцев в шашки: двое рядовых положены на месте, а один получив семь тяжелых ран шашками, кой-как доплелся до своих.
   Для ночлега отряд разделен на две части. Если бы стягивать весь вместе, хвосту пришлось бы прибыть поздно ночью. Одна часть, 71/2 батальонов пехоты, 4 горных орудия и вся кавалерия стянулась на бивуак в девяти верстах от моря, а пять батальонов со взводом артиллерии остались в 2 1/2 верстах сзади, близ урочища Мевабу, недалеко от входа в теснину. Граф Евдокимов и генерал Гейман находились при первой колонне, вторая вверена полковнику Габаеву.
   "Завтрашний день дойдем до моря", было только и разговора в отряде весь вечер 22-го числа. Завтрашнего дня все ожидали с нетерпением. "И что это такое за море?" [175] спрашивали солдаты своих товарищей. "Слыхать слыхал, а видать никогда не видал". отвечали большею частью. "И как это воды столько, что конца ей не видно?" возражали иные. Да и как было не интересоваться морем! Большинство, не только нижних чинов, но и офицеров и отряде, никогда не бывало на берегу моря. Но не столько новость предмета всех занимала, как каждому хотелось освободиться от тяжелого, давящего вас, если так можно выразиться, влияния гор. Уже сколько времени даховский отряд находился безвыходно в горах. Куда ни оглянешься, крутые, суровые свесы, глубокие обрывы, глухие ущелья, замкнутые со всех сторон котловины. Не верилось, что перед нами представится ровное, безграничное, отовсюду открытое пространство. Море в умах всех представлялось чем-то заветным; казалось, с достижением его, будет положен конец всем бедствиям, сопряженным с горным походом.
   В сумерки вернулся с устья Туапсе лазутчик и сообщил, что несколько дней в виду берега держатся наши пароходы. Это были посланные по распоряжению графа Евдокимова из Константиновской морской станции военные суда, с грузом провианта, четырьмя орудиями и батальоном для десанта. На завтра надеялись десант увидеть на берегу и провиант хотя частью выгруженным. С другой стороны, вдоль берега моря, не завтра, так после завтра, ожидалось прибытие войск джубгского отряда. Но не тут-то было: в ночь поднялся ветер, забушевало море, и к рассвету суда скрылись. Они возвратились в цемесскую бухту, к укреплению Константновскому, а войска джубгского отряда были остановлены разлившимися реками. О приморских шапсугах лазутчик говорил, что они не только не думают сопротивляться, но вышлют старшин на встречу.
   Ночью в лагерь приехал влиятельнейший из приморских шапсугских старшин -- хаджи-Каспулат-Сау. Он жил близ берега моря, недалеко от устья Туапсе, на правом берегу этой реки. Представитель одной из самых почетных фамилий, умный, богатый, он ворочал всеми окрестными жителями. Хорошо понимая, что у него и его соплеменников не станет силы сопротивляться русским, он решился покончить дело путем мирным. Явившись к генералу Гейману, хаджи с первых же слов объявил, что он и все [176] приморские у устьев Туапсе шапсуги отказались от всяких притязаний на землю и считают ее уже собственностью русского государя. Он просил только дать им возможность с семьями и имуществом в безопасности сесть на суда и уйти в Турцию. Хаджи беспрестанно вспоминал про абадзехов, говорил, что они сами, упорствуя в исполнении требований русских, разорили себя, и прибавлял, что если это богатое, воинственное и многочисленное племя не в состоянии было устоять, то им, шапсугам, нечего и пробовать бороться. В довершение всего он упоминал про свое влияние на народ, про то, что уговорил соседей не поднимать оружия и обещал завтра выехать с почетом на встречу.
   Ночлег с 22-го иа 23-е февраля был уже в той прибрежной полосе, где снег почти не бывает. Бивуак первой колонны помещался в котловине, представлявшей собою один большой сплошной сад, с множеством ореховых и других фруктовых деревьев. На рассвете, когда пробили генерал-марш, все было подернуто легкою изморозью. Батальоны собрались и выстроились как-то особенно скоро. Вьюки также на этот раз не заставили дожидаться. На лицах, всех можно было прочесть если не радость, то по крайней мере полное спокойствие и удовольствие. Видно было, что настоящий переход, выдается из прочих.
   Дорога к морю вела вдоль течения Туапсе. Ущелье от места ночлега вниз версты на четыре очень тесно; река прорыла себе русло между крутыми, высокими горами. Туземная тропа беспрестанно переходила с одного берега на другой, обходя скалы. У горцев не было средств пробить тропу и отвесном камне, да и некому было взяться за работу. На этом самом месте, три месяца спустя, была готова, вдоль правого берега, отличная широкая дорога. При следовании же отряда надо было несколько раз переходить через воду.
   Если увидеть Туапсе, как и всякую горную реку, впервые среди лета, то трудно даже представить себе, что делается с нею весною, когда тают снега. Из тихой и мелководной она обращается в шумную, глубокую, пенящуюся. То и дело подмываются берега, сворачиваются камни; быстротою уносится все, что ни встретится. Переправа тогда становится весьма трудною. Стремительность течения сшибает с ног людей и коней. На дне из крупных камней и обломков скал [177] нужны большие усилия, чтоб удержаться, особенно с тяжелою ношею или ведя, разумеется, неохотно подающуюся, лошадь под вьюком. Глубина бродов на Туапсе в некоторых местах доходила до груди. Привычные солдаты, подняв кверху ружья и патронташи и большая часть разувшись, потихоньку, осторожно, помогая друг другу, перебирались через бурливую реку. Одного снесенного рядового Севастопольского полка не было возможности удержать. Его закрутило и затопило.
   Начальник отряда, со штабом и с конвойною командою, ехал впереди всех.
   Еще рано по утру человек тридцать почетных шапсугских старшин, в парадных одеждах и на лучших своих конях выехали навстречу. Они были представлены генералом графу и, следуя все время потом в конвое начальника отряда, сами показывали дорогу. С детским любопытством разглядывали недавние наши враги теперешних спутников.
   Но вот наконец сделал последний поворот по ущелью и завиделось вдали давно желаемое море. Горы не позволяли раскрыться разом большому пространству: сначала показалась только частица в глубине длинного ущелья Туапсе. Все вдруг повеселели; начальник отряда въехал на ближайший бугор и остановился подождать батальоны. За ним последовал штаб, и один за другим поздравили генерала с занятием моря, а друг друга с совершением события, которого все ожидали с нетерпением. Это была одна из минут, которые забываются нескоро. Небольшой, в ту пору, штаб, составленный исключительно из коренных чинов даховского отряда, испытывал как бы семейное, домашнее празднество. Многие прослезились; все искренно сочувствовали делу. "Так вот наконец мы к морю пришли", -- сказал начальник отряда. "Мы не сами пришли, а вы нас привели", отозвался кто-то. Шапсугские старшины, видя всю эту сцену, слезли с лошадей и, подойдя к генералу, протягивали руки и также поздравляли. "С чем же вы-то поздравляете? -- возразил он. "Нам приятно, что ты, а не кто другой пришел к нам первый", -- отвечали шапсуги. Подошел головной, севастопольский стрелковый батальон. Перед каждой ротой были впереди песенники. Звонкая [178] русская песня, с бубнами и кларнетами, раздавалась по ущелью Туапсе. При виде моря, громкое "ура!" заглушило звуки и полетели вверх папахи. Радость была общая, непритворная.
   Хаджи-Каспулат, с ассистентами, выехал близ самого моря. Масса сопровождавших начальника отряда туземцев чем дальше, тем становилась больше.
   Через час устье Туапсе и бывший форт Вельяминовский были в наших руках.
   Все это время шел дождь и с моря дул сильный порывистый ветер. Небо заволокло тучами; ближайшие горы то открывались, то закрывались. Волнение и прибой были очень сильны. На горизонте моря не было видно ничего. Несколько турецких кочерм стояли возле берега, вытянутые на сушу. На них грузились горцы, отъезжающие в Турцию. Возле устроился целый табор переселенцев, с женами, детьми и имуществом. Это было на широкой поляне, образованной наносами из гор при самом устье Туапсе.
   Форт Вельяминовский находился на небольшой плоской возвышенности, сейчас возле моря, на правом берегу Туапсе, в нескольких стах саженях от реки. Когда-то он был отделан как игрушка, полон постройками для помещения гарнизона, с небольшим садом снаружи и аллеями тополей по спуску к морю и в середине. В 1854 году все это было взорвано и разрушено. Десять лет спустя, 23-го февраля 1864 года, даховский отряд застал на месте форта только ничтожные следы его. Видны были места разрушенных стен, ров перед ними, наполовину засыпанный, да кое-где едва сохранившийся фундамент зданий. Обломки тесаных камней, из которых были сложены постройки, валялись всюду. Внизу у самого моря, где приставали кочермы, из камня был сложен наскоро ряд сараев. Прежде в сараях этих помещались приезжие из Турции с товарами торговцы, а теперь здесь укрывались от непогоды семейства переселенцев. В разных местах найдено шестнадцать наших старых чугунных испорченных орудий.
   На месте бывшего форта, при приближении войск, не было ни души.
   Отряд стянулся в лагерь в балку, близ устья Туапсе. В ущелье, в одиннадцати верстах от моря, оставлена [179] колонна полковника Габаева: два батальона со взводом горной артиллерии.
   Таким образом, все течение Туапсе и бывший форт Вельяминовский были заняты почти без потери. Мало того, как увидим ниже, прямым последствием занятия Туапсе было покорение пространства почти до Псезуапе. И все это произошло, повторяем, оттого, что, во-первых, наступление начато еще зимою, во-вторых, что оно ведено было решительно.

III.

Пребывание отряда под постом Веньяминовским.- Устройство туапсинской кордонной линии. -- Переселение горцев в Турцию. -- Изъявление покорности обществами, жившими по Шепсы, Мокопсе и низовьям Ашше. -- Рекогносцировка с моря части южного склона до Сочи и предположение о действиях отряда в марте и апреле. -- Движение к устью реки Псезуапе и занятие бывшего форта Лазарева.

   Близ устья Туапсе даховский отряд простоял от 23-го февраля до 4-го марта. Mногие причины не позволяли двинуться далее раньше.
   Прежде всего надо было запастись провиантом. День шел за днем, а пароходы из укрепления Константиновского не показывались. Все удивлялись, что это значит. Правда, почти все время погода стояла ненастная и море было неспокойно. "Но почему же кочермы ходили свободно, а наши военный суда не смели показываться?" говорили в лагере. С собою у войск было взято продовольствия только по 1-е марта. Чтобы не пришлось голодать, на другой же день по прибытии к морю велено имевшийся провиант растянуть по 5-е марта, а взамен уменьшенной дачи сухарей довольствовать людей полуторафунтовою порциею мяса: скота продавали переселенцы много и по дешевой цене. Кроме того, 27-го февраля, посланы в укрепление Гойтх от всех частей вьючные лошади, под прикрытием 21-го стрелкового батальона. Колонне этой пришлось пройти тридцать-пять верст по отвратительной, измятой отрядом, где грязной, где снежной, горной тропе и, взяв провиант в пропорции на шесть дней, тотчас же возвратиться к морю. 27-го числа погода установилась и море сделалось тихо. 28-го, рано по утру, к общему удовольствию, на туапсинский рейд прибыла из Новороссийска эскадра из четырех паровых шхун. Два сигнальные выстрела из горных орудий известили об этом весь отряд. Лагерь ожил. Явились новые лица; привезли сухарей, [180] муки, патронов, артиллерийских зарядов. Приехал маркитант со всякой всячиной. Графу Евдокимову прислано известие о производстве его в чин генерала-от-инфантерии. Старику-ветерану было особенно приятно получить весть о милости царской именно в такой обстановке. Десантного батальона на этот раз не было. Для вооружения береговых постов привезены четыре орудия: два облегченных и два легких, с зарядными ящиками, прислугою и всею принадлежностью, но без лошадей. На взморье началась сцена, до тех пор в отряде не виданная. Наскоро устроили на козлах пристань. К пароходам и от пароходов беспрестанно сновали баркасы. Надо было сгружать с них кули с провиантом, ящики с патронами. Множество солдат суетились, толкали друг друга, не знали, как взяться за работу. Огромные толпы любопытных совались со всех сторон. Никакими средствами нельзя было водворить порядок. Весь груз сначала складывали на берегу. Куда ни оглянешься, везде были груды. Там бочки какие-то и возле них хлопочет торговец-грек; здесь колесо от лафета, зарядные ящики без колес. В третьем месте денщик складывает офицерские вещи, в четвертом офицер выходит из себя, распределяя рабочих перетаскивать груз со взморья наверх, на пост, в магазин. В первый раз людям отряда пришлось производить выгрузку. Очень многие пришли только взглянуть на пароход; иных невозможно было отогнать от берега: так они были заняты зрелищем. Интересные замечания слышны были отовсюду. "А как же это, сказывали, море-то Черное -- говорил, например, какой-то солдатик -- вишь оно совсем не такое". Никто не разрешил ему его недоумения. В тот же день, к вечеру, в недавно занятом Вельяминовском стояли бунты с провиантом; перед ужином то там, то здесь кричали "ура!", роты пили водку и ром. Офицеры прибавили к скудному походному столу своему кто что успел захватить из провианта доставленной откуда-то купцом-аферистом.
   На развалинах бывшего форта Вельяминовского возведен пост Вельяминовский. По следу прежней ограды сложена насухо новая, из камней, собранных возле. Вышла слабая тень некогда сильного укрепления. В отряде нашлись офицеры, старослуживые береговой линии, которые жили долго в [181] форте. Вот здесь -- рассказывали они -- был дом комендантский; здесь офицерский флигель; тут, в садике, по воскресеньям, играла незатейливая доморощенная музыка, были гулянья. А вот в этой стороне -- показывали недалеко за крепость, к горам -- там, за деревьями, обыкновенно на кургане, как только кто выйдет из ограды, сейчас же стреляют. Страшны были тогда горцы. Бедный гарнизон, в полном смысле, сидел замкнутым, в четырех стенах. Лес везде рос вблизи, а для топлива привозился пароходами каменный уголь. Камень, из которого были выведены стены и здания, доставлялся по страшно-высокой цене из Керчи, а тут же, недалеко, за версту, за две от моря, имелись и имеются отличные каменоломни. Чуть ли не каждый день в окрестностях слышались выстрелы. Окрестные горцы, как рассказывали они теперь, видели в этом забаву и удовольствие. Как есть свободное время, так горец заряжает ружье и едет куда-нибудь на курган к морю караулить, не представится ли случай пустить лишнюю пулю. Между тем многие семейства жили спокойно и весело: некоторые, когда велено было взорвать укрепления, со слезами расставались с этим по-видимому грустным жилищем. Какая разница ныне, когда войска наши спустились с гор, с тех самых гор, который прежде казались недосягаемые! Не хотелось верить рассказам о минувшем.
   Кроме поста Вельяминовского, на взморье и Чилипсинского, по Чилипсу, для обеспечения сообщения с укреплением Гойтх, возведено еще несколько постов вдоль течения Туапсе. Таким образом составилась туапсинская кордонная линия, по которой с каждым днем движение увеличивалось. В марте, в апреле здесь беспрестанно встречались из Екатеринодара, Майкопа и других мест торговцы, а в июне и июле у устья Туапсе образовалось уже род небольшого местечка, наполненного товарами всевозможных сортов.
   В то же время, как возводились посты и устраивался складочный пункт у берега моря, разрабатывалась, сколько было возможно, дорога до Туапсе. Главное внимание обращено на часть ближе к морю, где надо было избежать переправ. Для удобства работы, из общего лагеря выведены в ущелье Туапсе две колонны: одна поставлена в семи, другая в десяти верстах от моря. [182]
   Между тем занятый край понемногу очищался. Срок, данный шапсугам на выселение, исходил, и они исполняли данное слово. Табор на берегу, где приставали турецкие кочермы, с каждым днем разрастался и ко времени выступления отряда дошел до огромных размеров. Сроки шапсугам назначались самые короткие. Впрочем, горцы были к тому приготовлены. Еще осенью с северного склона им давали знать несколько раз, что, при наступлении войск, от тех, кто не оставит края заблаговременно, будет требоваться немедленное выселение. В то же время, нак к берегу собирались массы шапсугов. приходили с северной стороны гор целые толпы абадзехов. Срок, данный им осенью, окончился 1-го февраля, и пшехский отряд уже действовал в верховьях Псекупса. Переселенцам дозволено, в ожидании отправления, останавливаться на пространстве на две версты от устья Туапсе вверх по течению и на версту в стороны. Кто мог и успел, устроил себе из досок балаганы. У самого места нагрузки на суда ежедневно собирался многолюдный базар.
   Рассудительные, расчетливые горцы распродали свое имущество заранее; большая же часть тянула до последнего и сильно поплатилась. Некоторые, кому было удобно, прогоняли скот и лошадей на северный склон, к станицам и прочим отрядам, и продавали их по цене сходной. Многие же согнали все, что имели, к берегу моря, и тут единственным покупщиком был отряд даховский. Предложение большое, спрос ограниченный. Цепы упали баснословно. Хороший бык в восемь пудов продавался за рубль серебром, баран за двугривенный или четвертак. "Просто беда -- жаловался через несколько дней по уходе отряда артельщик, прибывший из Туапсе к ротному командиру, кажется, в Лазаревское -- приступу нет теперь к мясу, цены страшно возвысились: за пару волов спросили с меня два целковых без гривны." Один офицер купил сорок овец за четыре абаза -- восемьдесят копеек. Лошади были едва ли еще не дешевле; рогатый скот и бараны требовались для пищи, а кони, за неимением фуража, служили только бременем. Но как не увлечься дешевизною? Многие офицеры завели себе по нескольку лишних коней; частные начальники старались вознаградить большую потерю подъемных лошадей в предыдущих [183] походах. Впрочем, горские рублевые лошади оказывались малонадежными: правда, по горам карабкались хорошо, но были худы и слабы до крайности. Порядочную лошадь, с седлом и полным убором, покупали рубля за четыре или за пять. Попадались и хорошие породистые лошади; их ценили рублей в двадцать, тридцать и даже дороже. За то простые горские кони доставались весьма легко: им цену считали копейками. Солдаты особенно разохотились покупать лошадей. Иной сам не знает зачем, а тоже придет и торгует. Горец пальцами силится показать, что хочет получить за коня своего рубль или два, а солдат ему предлагает абаз, даже пол-абаза (гривенник). Вдруг, к общему удивлению, продавец, соглашается. "Ну куда ты коня купил -- говорит как-то фельдфебель солдату -- что ты с ним станешь делать?" -- "Да перейду через речку и брошу", -- отвечаете тот, не задумавшись.
   Но продажа скота и лошадей далеко не представляла собою главного дела. Она производилась в сторонке, где попросторнее; собственно, на базаре картина была поразительная. С раннего утра до позднего вечера толпилась масса народа в несколько тысяч: абадзехи, шапсуги, греки, турки, наши солдаты и офицеры перемешались. Главный предмет торговли было оружие: горцы знали, что в Турции его носить не позволят. Дорогие шашки, в богатой обделке, отдавались за бесценок. То, что прежде ценилось в 200, 300 рублей, здесь можно было приобрести за 30 и 40. Иногда один набор портупеи или одна ручка на вес стоили больше, чем просили за всю шашку. А про клинки и говорить нечего. Некогда они составляли главное богатство у горцев. За древний, хороший клинок отдавали десятки холопов, сотни баранов. Теперь же все пошло прахом. Изящные, в серебряной оправе кинжалы, лучшее украшение в горском костюме, ружья, пистолеты, всего было много. Едва ли в отряде найдется один человек, который не купил бы себе чего-нибудь из оружия горского. Казаки и милиционеры особенно поживились. Иной повез на линию десятки кинжалов и ружей: "у нас-де дома спрос большой на них". Кроме оружия, серебряные принадлежности туалета черкешенок, иногда железные кольчуги и многие другие предметы ходили по рукам на базаре. Иногда горцы в особенности офицерам навязывали свою продажу. [184]
   Большое затруднение было в размене денег. Горцы брали не иначе, как серебром. В кредитных билетах они толку не знали; за то на блестящую мелочь у них глаза разбегались.
   С каждым днем новые кочермы нагружались и отходили за море. Почти всегда, как только отходит от берега кочерма, начинается стрельба пассажиров из ружей. Это горцы прощаются с родиною, где проливали кровь их отцы и братья. Некоторые, выстрелив в последний раз вблизи кавказской земли, с отчаянием бросали дорогие ружья свои в море.
   Решившись однажды на выселение в Турцию, горцы спешили прибыть на новые места заблаговременно, чтобы весною вспахать и засеять земли. Кочермы, эти небольшие суда, которые, кажется, при первой сильной качке рассыпятся, были привилегированным способом для переезда горцев. Только их они и видывали прежде, у своих берегов, только им поэтому и вверялись. Горцам говорили о пароходах, которые должны были, согласно с контрактом, заключенным с керченским купцом Штейном, вскоре прибыть; но они не хотели и слушать. Между ними был слух, что пароходы их повезут силою во внутрь России, а там тотчас же всех отдадут в солдаты. Едва ли не турки-кочермщики выпускали подобные вести. Цель достигалась: охотников на кочермы была бездна. Цены за проезд брали различные, иногда довольно высокие. На кочерму перевозчики, желая выручить поболее денег, сажали огромное количество пассажиров. Кажется, судно едва подымает несколько десятков людей, а туда набьют 200, 250, 300 человек, да еще с багажом. Как усладятся на палубе один возле другого, так и надо сидеть все время. Нет места не только пройтись, даже лечь, протянуться. Матросы рассказывали, что когда, при противном ветре достается быть в море дней пять или шесть, на палубе воздух становится так тяжел, что они поневоле взлезают на мачты и сидят там. Можно представить себе, что делалось с такими судами в море, когда поднимется буря.
   Разумеется, такие возмущавшие душу картины не могли не обращать на себя всеобщего внимания. Тотчас же по приходе войск к морю были приняты меры. На посту Вельяминовском назначен особый офицер заведовал ходом переселения. Кочермщикам запрещено брать более сперва 3, после 2 [185] рублей, и для каждого судна определялось наибольшее число пассажиров. Их обязывали запасаться надлежащим количеством пресной воды. Поборы в пользу людей, которые приискивали для кочермы пассажиров -- а таких аферистов расплодилось немало -- строго запрещены. При распределении людей на суда, велась очередь, чтобы не приходилось одним долго прождать, а другим уезжать сейчас по приходе, отбив себе силою судно. С тех пор на Туапсе пошло лучше.
   К сожалению меры, принятые на Туапсе, не могли много помочь делу. Горцам всюду рассылалось сказать, чтобы они стекались по преимуществу в Туапсе. Но исполнения этого нельзя было и думать добиться. Самые вопиющие злоупотребления происходили в районах, еще не занятых нашими войсками, где многие торопились убраться до появления русских. В стране неприятельской мы, конечно, не могли ничего сделать, тем более, что пунктов, откуда отходили кочермы, было множество. По мере дальнейшего занятия края, горцам, правда, назначались новые сборные пункты, но часто случалось так, что подойдет кочерма куда-нибудь, не успеет вытянуться насушу, как уже окрестные горцы атакуют ее и чуть не силою заставляют везти их скорее. Растянуть же войска вдоль всего берега, да еще, по тогдашнему положению дел, в значительных массах, оказывалось положительно невозможным.
   Сведения из окрестностей, чем дальше шло время, тем более были благоприятные. В первые дни пребывания отряда на Туапсе никаких старшин не являлось. Строй общества у черкесов таков, что редко встретишь в чем бы то ни было полное единодушие. Эта раздробленность, это разномыслие и служили, как известно, главным пocoбием действиям наших войск на западном Кавказе. Например, при вступлении на южный склон даховского отряда, уже было занято все течение Туапсе, в соседних ущельях старики ясно видели необходимость покориться и даже прислали начальнику отряда следующее письмо:
   (Перевод с арабского) "Начальнику войск русских в горах (мир и благословение над тем, кто следует по прямому пути).
   "Весь народ Мокопсе (Мокопсе и окрестностей), переселяющийся в Турцию, приносит тебе всенижайшую просьбу: суда турецкие, как вам известно, уже готовы для перевозки [186] переселенцев; но перемены погоды и сильный ветер мешают нам отправиться в путь. Кроме этого, мы только сегодня узнали, что вы пришли к устью Туапсе. Поэтому собрались старшины и придут к тебе за советом: что прикажешь для нашего успешного отправления. Мы готовы теперь отправиться в путь безотлагательно и всевозможно будем стараться отстранить малейшее непослушание и не скроем никого, кто решиться принести вам вред. Да будет тебе известно, что абадзехи, живущие в ближних аулах от моря, готовы также сесть на суда и отправиться с нами. Клянемся тебе и перед Богом, что мы забыли наши неприязненные отношения и никогда не войдем во вражду с тобою, и, без всякого сомнения, мы все готовы бросить свои жилища". Приложили печати старшины: Хум-Аль-Карзачий, Саид-Гирей, хаджи-Карзачий и другие из переселенцев.
   Несмотря на то, что старшины прислали это письмо, молодежь все еще хорохорилась. Уже многие семьи поспешно уехали в Турцию, а старшины не решались выезжать с покорностью: не имели полномочия от своих обществ. К тому же yбыхи, последнее непокорное племя, пределов которого до сих пор не касалось русское оружие, подстрекали оставшихся шапсугов. Как народ более промышленный, умный, убыхи по возможности силились удержать перед собою стену из соседних племен. Они называли шапсугов бабами, грозились убить хаджи-Каспулата и клялись умереть все до единого, а не пустить русских в свою землю. Небольшие партии убыхов бродили по шапсугской земле.
   Происки убыхов и настояния молодежи сделали то, что на Шепсы собралась небольшая партия, в полной готовности действовать с оружием в руках. Раз начальник отряда объезжал окрестности лагеря, с целью удостовериться, исполняются ли приказания относительно соблюдения чистоты, что особенно важно в здешнем климате для здоровья людей.
   Объехав весь лагерь, генерал направился к устью Туапсе выбрать удобнейший брод для переправы отряда при предстоящем движении. Встречается группа шапсугов. "Откуда вы?" -- С Шепсы. -- "Что нового?" -- Там стоит партия. -- "Большая?" -- Огромная, страшная, говорил шапсуг: он, как оказалось впоследствии был одним из ярых поборников молодежи. -- "Ну, а сколько числом?" -- Шестьсот [187] человек, ответил он с важностью. -- Все расхохотались. -- "Ну, а как ты полагаешь, сколько у нас войска?" -- Да у вас мы хорошо знаем: тридцать пять тысяч. -- "Правда", -- сказали ему и оставили в приятном убеждении.
   Наконец, 1-го марта, остатки шапсугов одумались, и старшины с речек Шепсы, Мокопсе и Ашше большим сбором прибыли в лагерь. Им объявлено, что до тех пор, пока партия в сборе, мирных переговоров нет никаких. На другой день старшины приехали снова. Они говорили, что бывший сбор имел целью не войну, а только суждения о собственных делах, и просили дозволения, если не сойдемся, ехать в Тифлис, ходатайствовать об оставлении их на месте настоящего жительства, "а вы тем временем не входите в нашу землю". Начальник отряда ответил, что они могут отправляться куда им угодно, но он действий своих не остановит и от данных ему приказаний не отклонится ни на волос. Шапсугам пришлось согласиться на все. Им приказано собираться к берегу моря и обещано, что до 7-го марта жилища их останутся неприкосновенными. Более тысячи семейств пожелали выйти на Кубань; им тотчас же были выданы билеты на свободный проезд.
   Из четырех пароходов, прибывших с грузом на туапсинский рейд, раньше всех разгрузилась шхуна "Псезуапе". Командующий войсками, пользуясь хорошей погодой, пожелал сделать, вместе с начальником отряда, рекогносцировку морских берегов не покоренной еще части западного Кавказа. В двенадцатом часу утра, 28-го февраля, все, кому следовало, были на шхуне. Трудно было выбрать день лучше. Морская поверхность была гладка как зеркало. Небо чисто и солнце светило ярко. Горы были открыты, что случается редко. Обыкновенно как ни ясно, над наиболее возвышенными хребтами ходят черные тучи и скрывают от глаза верхи гор.
   Шхуна, следуя где в миле, где в двух от берега, прошла Псезуапе, Шахе, Вардане и приблизилась к Сочи. Вид гор с моря поразительно эффектен. Чем дальше судно отходит от берега, тем больше хребтов поднимаются перед вами один из-за другого. В миле местами уже открывается главный, водораздельный хребет. Он и второстепенный, параллельный водораздельному, перерезывающий весь южный склон почти по середине, были покрыты тогда громадными [188] массами снега. Остроконечные верхушки блестели на солнце, и только вертикальный голо-гранитный зубец Оштена оставался неодетый: на обрывах его снег не держится никогда. Впереди подернутых снегом хребтов стояли горы меньшие, темные, почти черные, поросшие густым дремучим лесом. Наконец, на покатостях ближе к берегу виднелись признаки жизни: пахотные поля и кой-где аулы.
   Горцы, и особенности убыхи, видя идущий вдоль берега пароход, массами высыпали к морю. Они все еще не теряли надежды, что к ним придет на помощь какое-то иностранное войско. Видно было, как у устий всех рек собирались толпы. Многие взлезали на стены бывших фортов. Когда пароход подошел к Сочи, была пора возвращаться назад. Вид устий Сочи и бывшего форта Навагинского показался особенно привлекательным: в окрестностях уже зазеленела трава и показался лист на деревьях. Какая разница с Туапсе, где не было и признаков весны!
   Прибрежье, интересное как базис для будущих действий, оказалось далеко не везде одинаково. От Туапсе почти до Псезуапе последние отроги гор сносны; здесь особенных препятствий для движений войск не предвиделось.
   От Псезуапе или, правильнее, от Aшшe до Шахе совершенно другое: тут берег дик. Почти к самому морю подступают высокие горы с крутыми покатостями и тесными между ними ущельями. Это, по рассказам туземцев, самая трудная часть южного склона. Здесь главный хребет делает выгиб к стороне моря и особенно близко подходит к берегу: таким образом, в истоках Псезуапе хребты как бы столпились. Образовались трущобы, пересеченные в высшей степени, доступ в который возможен только в течение трех с половиною месяцев. В этих-то трущобах поселились "хищные," как их называли туземцы, хакучи, вечно воевавшие со всеми соседями.
   От Шахе до Сочи и далее опять новое. Тут полоса к берегу роскошна и живописна. На пространстве между второстепенным хребтом и морем высоких, крупных, хребтов нет. Долины развалисты, скаты гор обработаны. Всюду богатые фруктовые сады и множество жилищ. Здесь-то было ядро туземцев южного склона. Нигде промышленность и благоденствие не были развиты в горах в такой степени, [189] как у убыхов, живших на Вардане. За то полоса выше, между второстепенным и главным хребтами, здесь была обитаема весьма мало. Тут местность не так пересеченна, как в истоках Псезуапе, но хребты выше и котловины, где могут быть жилища, реже. Там образовались ничтожные во всех отношениях общества горных убыхов и медовеевцев, доступ к которыми по ущельям был однако легче, чем к хакучам.
   Только что шхуна " Псезуапе" повернула на высоте Сочи назад, генерал Гейман сошел в каюту и на листке бумаги карандашем наскоро написал:
   "Предположение, о военных действиях даховского отряда в марте и апреле 1864 года.
   "Из 131/2 батальонов, ныне составляющих даховский отряд, оставив три батальона со взводом артиллерии в ущельи Туапсе и два батальона на посту Вельяминовском, остальные 81/2 батальонов при четырех горных орудиях двинутся в первых числах марта по предгорью морского берега. Очистив от населения все прибрежье, отряд займет устье реки Псезуапе и возобновит форт Лазарев. В форте Лазарева останутся два батальона. Остальные войска возвратятся к Вельяминовскому посту, запасутся провиантом, и, взяв один из остававшихся на посту батальонов, присоединятся к колонне в ущельи Туапсе. Затем отряд очищает от населения верхнее течение Туапсе, двигается по левому его притоку Пшинахо до главного хребта, оттуда спускается на Мокопсе (На месте оказалось, что Мокопсе получает начало с южной стороны второстепенного хребта: следовательно, с верховий Пшинахо на Мокопсе спуститься нельзя, а есть дорога прямо в бассейн вepxoвий Aшшe и оттуда по Псезуапе. Вообще pекy Aшше, до тех пор, пока отряд не посетил ее, считали незначительною. На нее смотрели до тех пор только с моря, а устье ее -- в тесном ущельи. Оттого-то, на всех прежних картах, Ашше, вытекающая с главного хребта, обозначалась ничтожною реченкою), устраивает, eжели окажется нужным, тут опорный пункт, горною полосою переходит к вершинам Псезуапе и по этой реке доходит до моря. В этот период времени, флот, доставив 450 четвертей муки с пропорциею круп на пост Вельяминовский, подвезет продовольствие к посту Лазаревскому. Все эти действия будут исполнены приблизительно в 20 дней. [190]
   "Около 25-го марта отряд, очистив уже от населения пространство до Псезуапе, двинется по прибрежью к реке Шахе и займет форт Головинский. Сюда направится подвозка провианта. Укрепив форт Головинский, вверх по Шахе устроится кордон, откроется сообщение с хамышкинским отрядом и с верхне-пшехскою линией.
   "Далее, ежели обстоятельства позволят, отряд перейдет в вершины Сочи; спустившись по этой реке, займет бывшее укрепление Навагинское и войдет в сношение с постом Головинским. Эти действия желательно окончить к 20-му апреля."
   В самом начале нашей статьи мы говорили, что, по свойствам горной войны, главное внимание должно быть обращено на пространства наиболее возвышенные, которые, как цитадели в крепости, командуют над остальною местностью и по свойствам своим могут играть роль последнего надежного убежища. Мы упоминали, что поэтому на южном склоне главное наступление предполагалось направить по горному пути, между водораздельным и второстепенным хребтами, и в то же время для учреждения складов с продовольствием занимать соответственные прибрежные пункты и производить движения из гор, вниз по ущельям, к морю. Мы прибавили:
   "Вот все., что можно было предположить сначала. Подробности или изменения должны были выясниться при самом вступлении в край".
   После рекогносцировки вдоль берега моря и более обстоятельных сведений, собранных от туземцев, общие положения должны были измениться таким образом:
   Нагорный путь к востоку от Псезуапе до Шахе оказался до лета положительно недоступен. Следовательно, поневоле между Псезуапе и Шахе пришлось ограничиться занятием берегового пространства. К тому же занятие берега, как оказывалось, обнаруживало необыкновенное нравственное влияние на горцев: ближе к берегу жил цвет населения, все, что было сильно и богато; заняв море, горцам казалось, что мы, при сопротивлении с их стороны, преградим путь в Tyрцию, а на Турцию они смотрели как на обетованную землю. Наконец, когда впереди были убыхи, о ничтожных хакучах не стоило и думать. Впрочем, и их не имелось в виду оставить в покое. По занятии Шахе, когда [191] будет проводиться кордонная линия к Белореченскому перевалу, с северного склона должен был спуститься хамышкинский отряд. Этот-то отряд, вместе с казаками, которых, как предполагалось, можно было бы выслать по первому требованию, должен был посетить все нагорные трущобы хакучей.
   Если бы начать движение от Туапсе прямо полосою нагорною, не дождавшись предварительно занятия бывшего форт Лазаревского, то могло бы случиться, что отряд, спустившись из гор к устью Псезуапе, остался бы на несколько дней без продовольствия. Опыт показал, что весною, когда Черное море бурливо, на исправную доставку морем трудно рассчитывать. Следовательно, надо было сначала занять Лазаревское и начать сгружать там провиант, а потом пуститься в горный поход.
   Занять Лазаревское можно было бы десантом. Но судов в распоряжении начальства Кубанской области находилось так мало, что их с трудом доставало для подвозки провиантa. А для занятия Лазаревского, имея впереди еще массы непокорных, требовалось не менее четырех батальонов. Пришлось направить войска по сухому пути. Впрочем, для войск, давно привыкших, к тяжелым горным походам, пути по прибрежью не могли представить больших затруднений. К тому же общества почти до Псезуапе уже покорились. Следовательно, можно было выбирать дороги более легкие.
   Составленное на пароходе "предположение о действиях в марте и апреле" тотчас же было прочитано командующему войсками, одобрено им и на другой день представлено при рапорте.
   Уже пала ночь, когда шхуна вернулась к Туапсе. Множество огней на черном фоне гор обозначали место, где раскинулся лагерь отряда. Впереди лагеря, у самого моря, стоял бивуак переселенцев. Горцы, их жены и дети теснились к огням погреться. Некоторые жарили шашлыки.
   Едва только граф отчалил от правого борта, на шхуне был зажжен ряд фальшфейеров. Шлюпка с командующим войсками и сопровождавшими его генералами осветилась белым огнем и ярко обрисовалась на сумраке ночи. Граф обнажил голову и приветствовал моряков за честь.
   Войска еще не спали, когда командующий войсками и [192] начальник отряда ехали с берега к своим ставкам. Люди, отдохнув несколько дней стоянки у моря и подкрепившись провизией, на первом плане которой в глазах их стояли заморские ром и бордо, были свежи и веселы. Во многих ротах слышались песни. Молодецкое, "ура!" при виде начальников раздалось у моря и разнеслось далеко по горам и ущельям.
   3-го марта в лагерь у поста Веляминовского прибыл начальник пшехского отряда генерал-майор Граббе, со штабом и с несколькими сотнями казаков в конвое. Пшехский отряд переваливался с Псекупса и стал лагерем в верховьях Туапсе.
   4-го числа, по утру, командующий войсками, граф Евдокимов, сделав на месте надлежащие распоряжения, уехал на пароходе в Новороссийск, а оттуда отправился в Ставрополь. С отъездом графа все казаки, милиция и эскадрон тверских драгунов отправлены по домам, на северный склон, через гойтхский перевал. В отряде, из всей кавалерии, оставлен один 1-й эскадрон Тверского полка; но и тот, по совершенному неимению корма к концу похода потерял до половины лошадей. Сейчас же по отъезде командующего войсками отправился назад и генерал Граббе.
   По приезде в Ставрополь графа Евдокимова его вскоре потребовали в Тифлис, откуда, пробыв там несколько дней, 21-го марта он выехал обратно. К этому времени о действиях даховского отряда граф получил только одно известие: о занятии Лазаревского, совершившемся согласно с предположением. Между тем, на месте обстоятельства заставили ускорить ход дела.
   4-го числа назначено было движение береговою полосою к устью реки Псезуапе. Свободных войск осталось в отряде: восемь батальонов, одна стрелковая рота, четыре горных орудия, один эскадрон; два батальона, со взводом привезенных морем орудий, оставлены на посту Вельяминовском (под командою майора Эльснера), а три батальона, с двумя горными орудиями (полковника Габаева). оставлены, по прежнему, в долине Туапсе. В движение велено выступить всем свободным войскам. Хотя можно было надеяться, что сопротивления со стороны горцев не будет, но ручаться в этом, разумеется, было трудно. Притом же имелось в виду в гарнизоне у [193] устья р. Псезуапе выставить три батальона; следовательно, на обратное движение оставалось только пять батальонов.
   Наступление береговою полосою можно было производить несколькими колоннами. Здесь усилия были не совсем такие, как при движении по Туапсе. Здесь горы не суровы и сообщения между параллельными путями возможны непрерывные; даже почти все время из средней колонны видны были крайние. Неприятеля можно было предполагать спереди и слева: следовательно, движение предстояло в роде флангового. Обоз лучше всего направить вдоль самого берега. К тому же и дорога здесь легче: нет ни подъемов, ни спусков, а все время надо идти по ровному морскому намыву. Такая дорога существует здесь от Туапсе сплошь до Гагр и далее в одну сторону и далеко в другую.
   Оригинален кавказский берег Черного моря: на протяжении нескольких сотен верст, на три-четыре сажени от берега, глубина уже выше роста человеческого, а далее увеличивается весьма скоро на десятки сажен. Нигде нет ни рифов, ни подводных камней, ни раковин или тины. При тихой погоде суда подходят, поэтому, весьма близко; за то на узкой ленте, где прикасается суша с водою, как только поднимется ветер с моря, бывает такой сильный прибой, что лодки и баркасы выбрасываются волнами на берег. Вся эта прибрежная лента состоит из мелких каменьев, отшлифованных водою в круглые и овальные формы. Нередко сейчас возле нее отвесные обнаженные скалы; горы, выступающие к морю, как бы срезаны вертикально рукою человека. Намывная прибрежная полоса во время высокой воды местами разливается совершенно; впрочем, хотя с трудом, все-таки сообщение по ней конное и пешее поддерживается. Полоса эта неширока: при низкой воде, в самых широких места сажен двадцать, в самых узких -- аршин, два аршина. Солдаты, однако, этой ровной дороге предпочитали идти по горам, несмотря на то, что близ берега беспрестанно приходится переходить глубокие ущелья и балки: "там -- говорят -- все камни да камни: обувь носится скоро -- не напасешься ее".
   Еще 3-го марта три стрелковых батальона: кабардинский, 3-й сводный и 21-й, с двумя горными орудиями, перешли в брод через Туапсе и заняли высоты левого ее берега.
   4-го марта, рано по утру, движение начато тремя колоннами: [194]
   Средняя, подполковника Дове -- 1-й, 2-й севастопольский и 1-й бакинский батальоны, с двумя горными орудиями -- направлена горами параллельно берегу.
   Левой, подполковника Клюки-фон-Клугенау -- кабардинский, 3-й сводным и 21-й стрелковые батальоны, также с двумя орудиями горной артиллерии -- велено подняться выше в горы и идти по тропе верстах в двух или трех от средней.
   Правая майора Кременецкого -- 1-й, 2-й черноморские батальоны и весь обоз -- пошла береговою дорогою.
   Двадцати-четырем охотникам партизанской команды Севастопольского полка приказано сесть на два, назначенные в состав отряда азовские баркаса и держаться несколько впереди головы правой колонны.
   В таком порядке отряд дошел до речки Шепсы.
   С первого же шага можно было увидеть, что покорившиеся шапсуги были далеки от мысли изменить своему слову. Старшины, каждый в своем районе, окруженные толпами местных жителей, выезжали навстречу и провожали отряд. Они просили только не трогать, до истечения срока, их селений, семейств и имуществ, что, конечно, исполнялось бы и без их представления.
   Видя, что движение двух колонн по горам не ведет ни к чему, а только утомляет людей, начальник отряда приказал всем стянуться на привал к устью Шепсы, а после привала идти ровною, береговою дорогою. Ночлег быль у устья реки Мокопсе.
   На местах, назначенных пунктами сборов переселенцам, отряд застал толпы туземцев. Многие вывезли туда и семейства. Горцы с полным доверием обращались к начальнику отряда с просьбами: их притесняли и обманывали перевозчики-турки. Шапсугам объявлены правила, утвержденные недавно на Туапсе. С согласия народа, для водворения порядка и наблюдения за успешным ходом переселения, на месте каждого сбора назначены особые старшины. Они обязаны были доносить об отплывших кочермах и во всех случаях надобности обращаться к воинским начальникам ближайших постов.
   От Шепсы до Мокопсе начальник отряда, со своим штабом, следовал на одном из азовских баркасов, предварительно высадив оттуда охотников. При совершенном безветрии [195] баркасы на веслах шли ходко и опередили версты на три голову колонны. Высаживаться в Мокопсе или подождать колонну -- -представился было вопрос. На берегу стояла вооруженная толпа, может быть до тысячи горцев, многие из которых еще не видывали русских вблизи. Баркасы причалили. Сначала вышли двенадцать охотников и чинно построились; за ними генерал, его штаб. Шапсуги с удивлением, с любопытством и вместе с полным доверием обступили. Их стали расспрашивать о ходе переселения. Они отвечали будто старым знакомым.
   На следующий день, 5-го марта, продолжалось то же самое. Все войска двинуты берегом; только три батальона стрелков направлены в левой цепи, горами. В селениях шапсугских, по дороге, жителей почти уже не было. В некоторых был выставлен белый парламентерский флаг. К трем часам по полудни отряд благополучно достиг устья реки Псезуапе и занял бывши форт Лазарев.
   И тут, не успел отряд стать бивуаком, показалась масса всадников. То были представители шапсугского общества Гои, соседнего с убыхами, жившего по низовьям Псезуапе и Шахе, и во главе их статный, красивый старшина Заурбек.
   Шапсуги слезли с коней и подошли к генералу. На многих ярко горели широкие галуны нарядных черкесок и блестело облитое серебром и золотом дорогое оружие. Старшины здесь, на Туапсе, и выезжая дорогою, говорили, как будто заранее согласившись, все сходно. Они начинали с силы и могущества русских, с успехов на северном склоне, говорили об абадзехах, об их жалкой участи, следствии неблагоразумного упорства, о ничтожестве и бессилии племен южного склона без северного и кончали заявлением, что считают уже землю, на которой живут, не своею и просят только о целости семейств и имущества.
   Бывший форт Лазарева, где тотчас по занятии учрежден пост Лазаревский, найден в полуразрушенном состоянии. Тщательно отделанное квадратное укрепление до 250 шагов в каждом фасе было выведено на правом берегу Псезуапе, в полуверсте от моря, на середине широкой поляны. На двух диагональных углах были выступные, в несколько ярусов, фланкировавшие рвы, башни, а на двух остальных -- батареи. Внутри стояло несколько сводчатых и простых [196] каменных зданий. Пристань на берегу оборонялась особою башнею. Теперь река Псезуапе отошла на несколько сот сажень к востоку, а на ее прежнем русле остался ничтожный рукав. Красивые, из тесаного камня, стены с бойницами были почти целы, но башни и батареи разрушены взрывами в 1854 году, а от зданий внутри остались кой-где стены, кое-где фундамент. Уцелел только пороховой погреб.
   В гарнизон поста вступили 1-й севастопольский, 1-й черноморский и 1-й бакинский батальоны. Воинским начальником назначен подполковник Дове. Ровно десять лет назад, при снятии черноморской береговой линии, он (Дове) покинул бывший форт Лазаревский, и теперь снова судьба привела его на место прежнего жительства. На другой день, 6-го числа, гарнизон приступил к возобновлению и исправлению стен и расчистке рвов. Тогда же, 6-го марта, прибыли на лазаревский рейд три паровые шхуны, с провиантом. Их стали разгружать. На шхунах доставлено два легких орудия, для вооружения поста. Весь этот день отряд оставался на месте.

Сергий Духовской.

(Продолжение в следующем номере.)

(Окончание.)

IV.

Убыхи. -- Письмо к убыхам и первые переговоры. -- Характер местности между течением Туапсе и Псезуапе. -- Движение от поста Лазаревского к Вельяминовскому и далее нагорною полосою от верховий Туапсе по Пшинахо, Пшияхо и Тхаценако к устью Псезуапе.

   6-го марта, на дневке под постом Лазаревским, походный обеденный стол начальника отряда удостоили разделить моряки черноморского флота. Это было первое знакомство офицеров отряда с офицерами-моряками, знакомство, обратившееся вскоре в чувство взаимной симпатии. Даховский отряд и начальник его гордились тем, что в большинстве черноморцев, в людях, смотревших на все, что происходили в горах, со стороны, что в большинстве моряков постоянно встречались и искреннее сочувствие успехам отряда и справедливая оценка трудов и дел его. За столом, между прочим, пили за здоровье шхуны "Псезуапе", именинницы, как ее называли, придираясь к тому, что командиру и офицерам ее досталось впервые быть на берегах реки Псезуапе. После обеда, вместо десерта, гостям доставили случай присутствовать при первых переговорах с убыхами. "Убыхские старшины подъезжают" -- разнеслась весть по лагерю часу в третьем пополудни -- "убыхи, те самые, которых давно все ждут с нетерпением. Абадзехи, шапсуги уже надоели. Судьба их решилась. Об участи убыхов никто не знал ничего.[278] Что-то будут делать убыхи, как к ним подойдут русские? рассуждали между собою офицеры.
   -- Драться, разумеется, решали молодые, искавшие боя и славы.
   -- Ну, Бог весть: ведь они видят свою обстановку, возражали опытные и хладнокровные.
   Убыхи было последнее серьезное племя, с которым остались покончить на западном Кавказ. Было известно, что числительность их значительно менее шапсугов и абадзехов; но в то же время большинству они представлялись особенно сильными и могучими.
   Знакомство с убыхами начальства и войск Кубанской области началось задолго до вторжения в их землю. Да и как было не интересоваться убыхами, когда от них исходили все поддержки, как нравственные, так и материальные? Про убыхов и горцы отзывались с особенным уважением; убыхи и русским войскам, когда они подходили к ним с юга, показали себя немало сильными. Неужели, в самом деле, племя это так страшно? -- вот вопрос, который желательно было разрешить с самого начала знакомства с убыхами.
   Факт за фактом постепенно доказывал и наконец прибытие старшин на место подтвердило, что убыхи далеко не такие, как их малевали. Действительно, убыхи не то, что шапсуги и абадзехи; действительно, есть основание называть их головою западно-кавказских горских племен. Но спрашивается: опасна ли голова, когда от нее отрезали туловище и конечности?
   Особенность убыхской природы дала жизни этого племени направление, отличное от жизни шапсугов и абадзехов. Шапсуги и абадзехи были земледельцы и скотоводы. На покатых скатах северного склона и сравнительно невысоких горах южного, от Новороссийска до Туапсе и несколько дальше, было, где разгуляться сохе. Там беспрестанно встречались богатые посевы, а на верху гор нередки пастбища, где на чудной траве могут свободно пастись десятки тысяч скота.
   У убыхов иное: местность пересеченнее, закрыта горами от северных ветров, климат благодатнее. Виноград, всевозможные фрукты, тутовые деревья растут превосходно. Хотя во многих местах в одно лето можно собирать, и собирали, две жатвы, но здесь выгоднее во всех отношениях разводить [279] сады, покупая или выменивая хлеб у соседей. Скотоводства не может быть вовсе, если и имелись у убыхов стада, то пасли их на землях абадзехских. Богатство даров природы, меньшая потребность в труде удешевили рабочие руки и способствовали развитии в высокой степени элемента аристократического, в ущерб классу холопов. У убыхов владельцы были богаче, чем где-либо у соседей, а холопы беднее. Море действовало с своей стороны: из убыхской аристократии большая часть по нескольку раз бывала в Typции; очень многие состояли в родстве с именитыми турками. Торговля, ничтожная вообще у горцев Кавказа, была развита больше всего в убыхской земле. Вообще не убыхский народ, а убыхские владельцы, или, как мы назвали их, аристократы, особенно отличались богатством и развитостью. Им легче, чем кому-нибудь доставались власть и сила. К ним скорее, чем к кому-нибудь, в случае нужды, обращались за советами. Влияние их было распространено в горах далеко. С своей стороны убыхский богатый класс кичился и важничал, придавая себе весьма часто гораздо больше значения, чем заслуживал.
   Между тем, материальной силы у убыхов было немного. Они одни, отдельно, по числительности и средствам не только не были в силах противиться неприятелю, столь настойчивому и сильному, как русские, но даже не могли бы существовать. С покорением абадзехов и шапсугов, они лишились хлеба и скота. Хорошо понимая свое положение, убыхские старшины постоянно заботились, чтобы по возможности дольше поддерживать закрывавшие их от русских племена. Иногда они сами принимали начальство над партиями абадзехов и шапсугов, по временам высылали на помощь большие и малые партии. Разумеется, в партиях участвовал цвет населения. На глазах у соседей самолюбивые убыхи действительно сражались отлично; оттого пpиo6peли они громкую известность, как храбрецы и наездники несмотря на то, что масса народа, как оказалось, вовсе не такова. Но убыхи не столько поддерживали соседей, сколько подстрекали их. Всевозможные, ходившие по горам, письменные воззвания, слухи и извещения распространялись и выпускались убыхами. Наконец, видя, что абадзехам и шапсугам становится плохо, убыхи первые хватаются за последнее средство: ищут помощи за [280] границею. Письма и обещания от разных личностей прежде всех получались убыхами и от них уже расходились. Авантюристы-европейцы, прибывавшие к кавказскому берегу, получали пристанище у убыхов. На их же берегах ждали горцы высадки какого-то европейского войска.
   Таким образом, убыхи выдерживали роль свою до последнего момента. Им самим и людям, имевшим о положении дел у них сведения верные, было ясно, что силы их начали падать давно, а с изъявлением покорности шапсугами южного склона сделались ничтожны. Но они не в состоянии были забыть свою прежнюю громкую славу, рассчитывали на то же в других и в русских, и все еще надеялись, что их никак нельзя сравнить и не сравняют с какими-нибудь, как они выражались, шапсугами.
   Чем ближе подходили русские к убыхской земле, тем более беспокоились убыхи. Но беспокойство это проявлялось различно. Люди умные видели, что русских не пересилить; они понимали, что сопротивление с оружием в руках поведет только народ к разорению, а исход дела не изменится, и потому более и более склонялись против войны. Но заявлять гласно о необходимости покориться без боя не решался никто: это прямо противоречило понятиям о самолюбии и о чести. Большая часть таких людей молчали и выжидали. Некоторые действовали гораздо эгоистичнее: не заботясь о народе, думали о себе, вступали тайно в сношение с нами, вызывались устраивать дела в пользу русских и нахально просили себе за то платы.
   Так, например, еще 10-го сентября 1863 года, в лагере на реке Шекодзе, было получено полковником Гейманом письмо, где, между прочим, говорилось (перевод с арабского):
   "Когда мы увидели нашего посла Исмаила Баракая, приехавшего недавно из Турции, который сообщил нам различные известия, то поняли, что в нашей земле должны быть большие перевороты. Весь народ принял с радостно весть об оставлении за нами земли, которою мы владеем, и советовался долго между собою об этом деле. Нам известно все, что они желают предпринять против вас.
   "Посылаем вам подателя сего письма с тем, чтобы вы успели уничтожить все их замыслы против вас. Мы также [281] можем противодействовать, если получим от вас за это плату. Тогда мы разделили бы эти деньги между теми старшинами, которые стараются вредить вам в делах с нашим народом, и тем заставили бы их молчать и не принимать никакого участия в народных делах и совещаниях... "
   и т. д.
   Подобного нахального продажничества не встречалось ни в одном из племен горских.
   В письме, посланном им в ответ 30-го сентября 1863 года, между прочим, сказано:
   "Вы, я думаю, знаете, что воина украшает слава, а не деньги, поэтому победа, купленная деньгами, есть для воина бесчестие, и Бог, никогда не благословит его оружия..." и т. д.
   Вообще из всех убыхских владельцев' наиболее влиятельны в то время были трое представителей фамилии Берзеков: 1) хаджи Керендук-Догомуков, 2) хаджи Алим-Гирей-Бабуков; 3) Эльбуз-бек-Хапакх и представитель фамилии Зефш, Исмаил Баракай. Меньше всех дорожили честью убыхского народа Бабуков и Эльбуз, люди более богатые. Они заботились преимущественно лично о себе. Баракай, имевший много родных в Typции, проповедовал без устали о помощи из-за границы; он привез в убыхскую землю авантюристов-европейцев; у него они имели убежище и вместе с ним уехали. Наконец Догомуков был главным подстрекателем к войне, часто начальствовал над партиями абадзехов, убыхов и шапсугов и до последней минуты отстаивал необходимость сопротивления.
   Молодежь убыхская составила партию с противоположными убеждениями. Она только кричала о войне. Она думала, что одно имя убыхов уже значит много, а сил их достаточно для удержания русских. Впрочем, некоторые из партии войны говорили: если действительно русские пересилят, сдадимся тотчас же, чтобы не допустить себя до разорения. Но как же покориться, не померившись силами?
   Тотчас по приходе отряда на Псезуапе, 5-го марта, к убыхам послано было следующее письмо на арабском языке:
   "От начальника русских войск, генерала Геймана, убыхскому народу приветствие.
   "Вы очень хорошо знаете, что народы абадзехский и шапсугский безусловно покорились нашему оружию и свободно [282] переселяются в Турцию; те же, кто пожелал, выходят к нам и получают землю на Лабе и Кубани. Теперь, убыхи, вы остаетесь последние. Если хотите знать наши требования относительно вас, то вот они: немедленно выдать всех русских пленных; сейчас же, без означения срока, те, кто желают идти в Турцию, должны собраться табором на берегу моря, в трех пунктах: 1) у устья Шахе, 2) у Вардане и 3) у устья Сочи. Туда переносить все имущество и, у кого есть, хлеб. За безопасность Вашу тогда я отвечаю. К этим пунктам могут приставать турецкие кочермы и пароходы, на которых вы можете ехать в Турцию. Лишние ваши вещи можете продать войскам -- это будет дозволено. Те же, кто хочет идти к нам, должны сейчас же выселяться на Кубань, где им будет отведена земля. На свободный проезд я дам билеты. Если вы этого не захотите исполнить и с вашей стороны будет сопротивление, тогда да рассудит нас Бог.
   "Я знаю, что между вами есть люди умные, и вы не допустите себя до разорения, как абадзехи, потому что силою оружия я освобожу ваших холопов, закрою путь в Турцию, и вы будете поселены на берегу Азовского моря. Вспомните, что вы подняли против нас абадзехов и заставили несчастный народ дойти до нищеты."
   6-го марта, после обеда, в ответ на письмо, приехали, для переговоров, до пятнадцати убыхских стариков. Почти все они жили по соседству с шапсугами, около низовий Шахе; на них, следовательно, должны были обрушиться первые удары нашего оружия. В главе был один из Берзеков, Эльбуз-Хапакх; с ними приехали и другой Берзек, хаджи-Бабуков.
   Начальнику отряда заранее сообщили, что они приехали не с изъявлением покорности, а только для переговоров, имея в виду выговорить отсрочку для вторжения в их землю русских войск. Им нужно было дотянуть до лета: тогда будет во сто крат более шансов на успех войны, и, может быть, они думали, при успехе согласятся оставить убыхов на занимаемой ими земле. Генерал Гейман, зная лучше, чем кто-нибудь, о настоящем положении дел у убыхов, решился с первых же слов посбавить их гордость, показать им, что в глазах русских убыхи не только не страшны, но [283] ничтожны и даже презренны. Для убыхов, как оказалось впоследствии, не могло быть удара сильнее.
   -- "Ну что же, убыхи? сказал, выходя в старшинам генерал. -- Зачем вы пришли ко мне? Где же войска ваши в европейских мундирах, о которых вы столько кричали? Где нарезные оружия и снаряды? Где союзники ваши?
   -- "Мы уже убедились -- отвечали старшины -- что все надежда наши на постороннюю помощь -- мечта: мы видим, что остались одни, и все, кто прежде заискивал в нас, отворачиваются. Но мы все-таки остаемся убыхами, мы все-таки целый народ и, кажется, можем для своего блага вступать в сношения и заявлять свои требования.
   -- Вам ли, убыхам, переговоры вести? Победите нас, прогоните войска. Ведь вы сильны, могучи.
   -- "Трудно теперь нам надеяться на победу. Мы можем биться до крайности, можем нанести вам много вреда, но, конечно, разоримся и сами. Чтобы избавиться от подобных невзгод, мы желали бы покончить дело мирным путем. Мы хотим только срока месяца три; мы все желаем выйти в Турцию; у нас есть больные, есть имущество: многие живут далеко от берега. А до тех порт, мы просим не вводить войск в нашу землю.
   -- "Об участи вашей вы знаете давно от шапсугов. Кто хотел, успел приготовиться к выселению. О вреде русским я не беспокоюсь: здесь ведь нам не будет труднее, чем когда мы покоряли абадзехов и шапсугов. Но о милости и жалости к вам вы и не думайте. Кто, как не вы, бесчеловечно, безжалостно поступал с абадзехами? Кто поджигал их на войну с русскими? Кто рассказывал им басни и распускал ложные слухи? Ваши жены и дети были спокойны, ваше имущество цело: а на то, как, по вашему наущению, попусту лилась ручьями кровь ваших единоверцев, вы смотрели хладнокровно. Вам, убыхи, несчастные, нищие теперь, разоренные дотла абадзехи должны сказать спасибо за все. Если бы не вы, они спокойно, в довольстве давно уже жили бы в Турции. Так стоите ли вы хотя какой-нибудь милости? Знайте же, что более переговоров с вами я не хочу вести никаких. Требования мои я сказал вам в письме, а не хотите исполнять -- я с войсками приду помигал, вам. [284]
   -- "Мы знаем -- заговорил Эльбуз -- что требования русских мы должны исполнять. С теми, кто победил Шамиля, кто подчинил своей власти весь Дагестан и Чечню, кто покорил многочисленных абадзехов и шапсугов, нам не по силам сражаться. Мы и теперь народ уже падший, но, лежа, просим у вас милости. Великодушию и благородству свойственна милость.
   -- "Нечего рассказывать сказки! Я знаю вас насквозь, ничтожные и надменные убыхи! Вы еще счастливы, что я не сейчас иду к вам: еще есть время всем выйти на берег. А кто не знает, как идти к берегу, пусть спросит у шапсугов и абадзехов. Уступок с моей стороны нет и не будет вперед. Мало того: денег от меня никто из вас не получит ни гроша; я помогал и давал награды людям честным и верным, а не таким, как вы."
   Убыхские старики понурили головы и сконфузились. Они привыкли видеть, что с ними обращаются как с людьми важными и именитыми, ласкают и лелеют их и тем, как говорится, подливают в пламя масла, а тут выряжаются так круто. В довершение же всего, когда генерал отвернулся и ушел. Заурбек, старшин шапсугского общества Гои, сказал им:
   -- "Напрасно, убыхи, вы еще хорохоритесь. Ничего вы не сделаете с вашею глупою спесью. Вздумаете драться -- будет вам худо: вспомните мое слово. Вы знаете, что в свое время, когда было нужно, я был всегда впереди вас, первый против русских. То время прошло, и я без стыда покорился. Я достаточно приобрел себе славы военной, чтобы стыдиться своим поступком, а, между тем спас целость семейств и имущество всего общества. Не думаете ли вы, что если убьете двести, триста русских солдат, сделаете тем вред правительству? Вместо их пришлют тысячи. Тех истребите вместе с начальниками, вышлют опять еще больше, а от вас не отстанут.
   Картина переговоров была необыкновенно эффектная; группа почетных убыхов, и впереди их хромые от русских пуль Эльбуз и еще какой-то старик, была весьма живописна. В осанке, во взгляде каждого читались яркими буквами сознание полного достоинства и необузданная свобода. Ни капли унижения, ни капли боязни. Между тем, было ясно, что такие [285] минуты, быть может, в первый и в последний раз у них в жизни. Видно было, что они задеты за самую слабую струну -- за самолюбие. Гордые и богатые, залитые в галуны и серебро, убыхи вынуждены были признать себя гласно бессильными.
   Из предложенного убыхам в приведенном письме чувствительнее всего была угроза освободить холопов. У многих было их по нескольку сот: понятно, что людям разумным и расчетливым это приходилось не очень-то по нутру. Холопам, конечно, хотелось войны, и потому сначала они были на стороне молодежи. Но потом им объявлено, что если владельцы сражаться не будут, а они поднимут оружие, им нечего и думать об освобождения.
   По отъезде убыхских старшин, остался один Бабуков. Он просил дозволения у генерала переговорить о собственных своих делах. Войдя в палатку, он понизил тон совершенно. Он говорил, что не сомневается в успехе нашем против убыхов, что бы они ни предприняли; повторил, что лично будет содействовать всему в пользу нашу, и просил дозволения отправить имущество для продажи через Белореченский перевал в станицы. Все же, что возьмет с собою в Турцию, он намерен был вывезти на берег моря и просил, если войска застанут его транспорты еще в движении не трепать их. При этом Бабуков, между прочим, высказал, что из аула его к морю лучший путь не все вниз по Шахе, а через средоточие убыхской земли к прибрежью общества Вардане. На Шахе же -- он говорил -- около впадения Чесмая, при большой воде, вниз по реке остается доступною одна только тропа по горам, столь трудная, что вьюков провезти невозможно. Да и для разработки нужно много времени: все скалы да скалы. Сведение это, потом поваренное на месте, послужило одною из причин для изменения впоследствии общего плана военных действий.
   Лагерь отряда под постом Лазаревским раскинулся широко на поляне к западу от стен, бывшего укрепления. На ровном, просторном мнение люди отдохнули.
   Редко бывает такой удобный бивуак. В горах большею частью помещаются на покатостях, тогда довольно крутых; ни самому поместиться, ни вещей разложить, просушить негде. К тому же погода 5-го и 6-го марта была великолепная. Небо [286] ясно, солнце не жжет, с моря дует свежий, прохладный ветерок. Если бы такие дни были постоянно во время походов, не было бы горя. Едва пришли войска, уже в середине бивуака образовался базар. Опять та же история, что была в Вельяминовском, разумеется, в меньших размерах и по ценам далеко не так низким.
   Под вечер 6-го числа, на одной из разгрузившихся шхун послан был к командующему войсками, оставленный им в отряде адъютант его, капитан Клюки-фон-Клугенау, с известием о благополучном занятии без выстрела бывшего форта Лазаревского и о прочем происходившем. Известие это застало графа Евдокимова в Ставрополе, перед самым отъездом в Тифлис.
   Заняв бывший Форт Лазаревский, и обеспечив вновь учрежденный пост продовольствием, предстояло очистить от туземцев все пространство между течениями Туапсе и Псезуапе. К вечеру 6-го марта данный шапсугам срок истекал.
   Нагорное пространство между реками Туапсе и Псезуапе с первого взгляда представляется изрытым во всевозможных направлениях. Из хребтов резче обозначаются следующие:
   1) Часть главного водораздельного, от 20 до 23 верст от берега моря.
   2) Часть второстепенного хребта. Этот извилистеe, местами выше и вообще суровее первого; от берега отстоит верст ни одиннадцать. Через него в узких и длинных теснинах прорываются: Псезуапе, Ашше (Ашечей), Туапсе. Верховые притоки этих трех рек в глубоких и плодородных ущельях наполняют собою все пространство между хребтами. Здесь-то гнездились главная масса населения горского. В котловинах, где сливаются такие притоки, перед выходом рек в упомянутые теснины, можно сказать, был аул на ауле. По этим же, нередко раскрытым, и большею частью параллельным водоразделу, побочным ущельям идет продольная нагорная дорога.
   3) Береговой хребет меньшей высоты, от двух до четырех верст от моря. Через него, кроме Псезуапе, Ашше и Туапсе, прорываются, берущие начало на юго-западном склоне второстепенного хребта, малые реки: Дедерукой. Макопсе, Шепсы и другие. Продольные ущелья между этим хребтом и [287] второстепенным также населены густо. Здесь аулов было меньше, но почти все большие.
   На пространстве между береговым хребтом и морем населения было немного; аулы встречались только там, где горы дальше отходят от берега.
   Генерал Гейман намеревался: отходя назад, к посту Вельяминовскому, очистить пространство между второстепенным хребтом и морем; на посту Вельяминовском запастись провиантом и присоединить к отряду несколько вновь назначенных из других отрядов батальонов; потом подняться вверх по Туапсе до Мевабу, нагорною полосою пройти до верховьев Псезуапе и оттуда спуститься к устью этой реки.
   Движение начато было по утру 7-го числа. В гарнизоне поста Лазаревского, как сказано, оставлено три батальона без стрелковых рот. Таким образом, свободных войск было только пять батальонов (2-й севастопольский, кабардинский, 21-й, 3-й сводные стрелковые и 2-й черноморский), три стрелковые роты (5-я Севастопольского полка, 1-я Черноморского и 1-я Бакинского полков), четыре горных орудия, с эскадроном драгунов (Тверского Его Императорского Высочества Николая Николаевича Старшего полка).
   Продовольствия велено взять на три дня; остальное, как и лишние тяжести приказано оставить на посту Лазаревском.
   7-го числа войска отошли до реки Макопсе. Отряд двигался двумя колоннами:
   Левая, мaйopa Калинина: десять рот, четыре орудия, кавалерия и весь обоз, шла намывною береговой дорогою.
   Правая, подполковника фон-Клугенау: пятнадцать стрелковых рот, направлена горами.
   Последняя выжгла селения по низовым притокам реки Ашше. Жителей, где их заставали, выводили предварительно с их имуществом. Многие шапсуги, видя движение отряда, бежали с семьями в горы. Ночлег был при впадении Макопсе в море. Из левой колонны, прибывшей ранее, перед вечером отряжено шесть рот под начальством майора Попова-Азотова, в прикрытие фуражировки. Когда Фуражиры возвращались, горцы пустили в колонну несколько выстрелов.
   8-го марта отряд дошел до реки Шепсы. Переход небольшой, с тою целью, чтобы успеть очистить пространство не [288] торопясь. Здесь берегой хребет отходит от моря далее. Поэтому отправлены были три колонны.
   Правая, подполковника Клюки-фон-Клугенау -- одиннадцать рот стрелков -- поднялась вверх по Макопсе, очистила верховые притоки этой реки, перевалила под второстепенным хребтом к истокам Шепсы и спустилась вниз той же pечкой к лагерю.
   Средняя, майора Попова-Азотова -- шесть рот -- выжгла аулы по отлогому склону берегового хребта.
   Левая, майора Калинина -- восемь рот, четыре орудия, кавалерия и весь обоз -- прошла прямо берегом.
   На ночлег, у низовий Шепсы, последняя колонна пришла рано; первая же стянулась едва к поздней ночи. Когда смеркалось, горцы с высот опять тревожили apиepгapд выстрелами.
   9-го числа подполковник фон-Клугенау со стрелками (одиннадцать рот) направлен был легчайшим береговым путем. Он составил левую колонну, с артиллериею, кавалериею и вьюками всего отряда.
   Средняя колонна, майора Калинина (четыре роты), прошла нагорною прибрежною полосою, а правая, майора Попова-Азотова (десять рот), между хребтами береговым и второстепенным.
   Уже совсем стемнело, когда весь отряд собрался под пост Вельяминовский.
   Таким образом, в первые три дня движения выжжено было дочиста все пространство между второстепенным хребтом и морем. Оставлены только для переселенцев аулы, ближайшие к берегу и к местам сбора. Время было посредственное, хотя 8-го и 9-го, и днем и ночью, шел дождь. Ни в людях, ни в лошадях, ни в оружии потери не было. С честь сборов несколько кочерм уже отплыли в Турцию; многие нагружались.
   У поста Вельяминовского войска застали прибывшие из распущенного джубгского отряда, вновь назначенные в состав даховского, 2-й крымский и 4-й ставропольский батальоны. В то же время получено сведение, что самурский стрелковый батальон и четвертая рота кавказского саперного
   No 2-го батальона, также вновь назначенные в даховский отряд из пшехского, прибыли в ущелье Туапсе и стоят бивуаками верстах в семи от моря. На следующий день присоединилась к отряду сотня [289] казаков Кубанского войска No 15-го полка. Числительность отряда увеличилась, таким образом, до 15 батальонов и трех рот, шести горных орудий, четырех полевых (на постах), одного эскадрона и одной сотни.
   Для предстоявших действий войска эти распределены были следующим образом:
   В гарнизоне поста Лазаревского, как упомянуто, оставлены три батальона без стрелковых рот.
   В гарнизон поста Вельяминовского вступил один батальон (2-й крымский).
   На туапсинской кордонной линии остались два батальона (4-й ставропольский и 5-й кубанский), с двумя горными орудиями и вновь прибывшею ротою саперов. Начальником линии назначен подполковник Лaгopиo. Ему же временно подчинен батальон (4-й кубанский), находившийся в гарнизоне укрепления Гойтх.
   Затем в подвижной части отряда остались десять батальонов и три стреловые роты, одна рота саперов. Четыре горных орудия, один эскадрон драгунов и одна сотня казаков. Войска эти должны были выступить в горы 10-го марта, взяв с собою из туапсинского магазина провианта на десять дней.
   У поста Вельяминовского сбор горцев, выселявшихся в Турцию, был, по пpежнему, большой. По сведениям, собранным наведывающим переселением, с 23-го Февраля по 9-е марта с устья Туапсе отправилось 69 кочерм, с 14.000 горцев. 9-го числа отряд застал здесь еще 13 кочерм, готовых к отплытию, и турецкий пароход "Хидасти-бахри", направленный сюда трапезондским консулом нашим. Вообще трудно было представить себе, чтобы переселение целых народов могло идти так быстро, как это было весною 1864 года. В особенности громадно количество отплывших от Туапсе: тут была главная пристань шапсугов: сюда направлялась с северного склона большая часть абадзехов. К 1-му мая с 23-го февраля от Туапсе отравились до 60,000 горцев, а всего в 1864 году в районе даховского отряда, т. е. от Туапсе до Хосты и Мзымты, около 140,000 (Мужчин, женщин и детей). Впрочем, эти цифры приблизительные, и, конечно, он менее того, что было действительно: значительная масса уехала до занятия края войсками, да и после занятия [290] нельзя было усмотреть, чтобы суда отходили только от пунктов, где находятся гарнизоны; нельзя было добиться, чтобы о всех отплывающих между постами cyдax получались хотя приблизительные сведения.
   Упомянутый пароход был первый, на который решились сесть горцы, да и то благодаря хаджи-Каспулату. Хаджи-Каспулат, отправив семью, холопов своих и имущество, был приглашен остаться до тех пор, пока не прибудет какой-нибудь пароход: он должен был показать пример; сел первый, и только за ним пошли пpoчиe. Конечно, впоследствии горцы поняли разницу и сами рвались на пароходы.
   Трапезондский консул наш, не зная обстоятельно, где находится даховский отряд, когда явилась возможность направить для перевозки черкесов "Хидасти-бахри", указал ему прийти в Сухум, и оттуда уже следовать куда окажется нужным. Из Сухума пароход этот отправили, со шхуною "Туапсе", вдоль берега, также не зная, наверное, где теперь находится даховский отряд. Легковерные горцы, видя пароход с матросами в Фесках, вообразили, что к ним едет давно ожидаемое заморское войско на помощь. Закопошились переселенцы на берегу: поднялась у них тревога. Разумеется, вскоре все обнаружилось.
   Пользуясь случаем, трапезондскому консулу нашему было сообщено, что, несмотря на запрещение горцам вывозить с собою русских пленных, несмотря на возможное наблюдение за исполнением этого, многих пленных увозят в Турцию насильно. Через несколько времени консул уведомил, что он предупредил просьбу и многих переслал уже в Poссию.
   10-го марта, с рассветом, отряд потянулся вверх по Туапсе. Начался поход в нагорную полосу, быть можем, труднейший из всех походов отряда. Чем далее в горы, темь было хуже. Уже два дня кряду дождь не переставал, временами лил как из ведра. В горах стало грязно, холодно и ветрено. Вершины хребтов подернулись густейшим туманом: иногда в нескольких шагах ее видать было ничего. Нижние чины, неся на себе шестидневный провиант, то и дело взбирались по крутому подъему или спускались по обрывистой узкой тропе. В первый день переход сделан в 15 ? верст. На местности ровной это было бы пустяки. Здесь же более 7,000 людей и 1,000 навьюченных лошадей должны были [291] вытянуться один за другим по тропинке. Арьергард подтянулся к месту бивуака в 11 часу вечера.
   11-го числа отряд повернул в продольные долины. Он разделен был на две колонны:
   Левая, подполковника Солтана (шесть батальонов, артиллерия, кавалерия и обоз) шла вверх по Пшинахо. Ущелье Пшинахо уже было очищено пшехским отрядом.
   Правая, подполковника Клюки-фон-Клугенау(четыре 6атальона стрелков) поднялась по Алипсе, опустилась потом на Пшинахо и вытянулась в ущелье Пшияxo. Эта колонна дорогою выжгла мною аулов. Жители, видя, что и здесь им негде укрыться, потянулись с семьями к берегу моря. У впадения в Пшинахо реки Кудесхаб обе колонны соединились.
   Отсюда в бассейне реки Ашше, через поперечный хребет, идет одна, и то едва проходимая, тропинка. Дождь сделал ее весьма трудною и опасною. Часто она так узка, что негде поставить всю ногу, или так поката и скользка, что нужны большие усилия, чтобы удержаться, а, между тем, возле сейчас же круча, где едва виднеется дно. Люди приходили в изнурение от усталости: лошади беспрестанно обрывались. Остановиться на ночлеге было негде: ущелье тесно, местность обрывиста и скалиста. Ночь застала в движении большую часть отряда. Бивуачное место выбрано было на водоразделе притоков Туапсе от притоков Ашше. В темноте и тумане батальоны едва находили места, где бы им поместиться. Apиергард прибыл под утро. На промокшей земле, промокнув насквозь, привычные люди большею частью не спали всю ночь.
   В довершение всего, как только стемнело, горцы с высот над тропинкою стреляли по тянувшимся вьюкам и ранили несколько лошадей.
   Начальник отряда и его штаб остановились на каком-то кургане: нельзя было сыскать даже ровной площадки под палатку генерала. Тут же возле, по обыкновению, пристроилась команда конвойных казаков. К счастью, случился поблизости, в овражке, небольшой горский хутор. Крыши с хлевов и амбаров, почти сгнившая солома да папоротник, тотчас разобраны нарасхват: это был единственный корм для коней.
   Плетневые стены служб и заборы сейчас же сломаны для костров. Осталась одна небольшая ветхая сакля. В нее [292] набилось двадцать казаков. Они развели огонь в камине, стали варить себе пищу и сушить башлыки и черкески. Шашки, кинжалы и ружья закрыли собою все стены. На полу разостлали сплошь бурки, и на них отдыхал кто управился.
   Проходя мимо сакли, всякий невольно засматривал: кто это так беззаботны и веселы? Шум, говор, смех, споры раздавались далеко. Нет признака недовольства; нет тени ропота.
   -- Так неужели и взаправду бывают походы труднее? спрашивает молодой, стройный казак, сидя у огня, возле пожилого, с умным лицом и огромною бородою, который мешал деревянной ложкою варившийся в висячем котле суп.
   -- А ты думаешь как -- возразил тот -- что трудность только горы да горы?... Не в том она. Мало ль мы с тобою и снегу летом видали и карабкались по скалам, и не ели по суткам, по месяцам глодали сухарь... Не в том она, трудность-то, а в непривычке. Вот бы сюда на три дня кто не привык, кто все по ровному месту ходил: накричался бы, и на словах-то насказали бы, и навеки веков себя прославили бы. А мы вот за десятый год маемся: ничего -- и не жалимся. Так вот она, трудность-то! За то сказано: за одного битого двух не битых дают.
   12-го марта отряд спустился на реку Ашше. Главная колонна с обозом прошла 8 1/2 верст. Подполковник Клюки-фон-Клугенау опять с четырьмя батальонами обошел влево ущельем реки Тхаценако, a майор Щелкачев с кабардинцами -- правее, другим притоком Ашше. В этот день уничтожено более ста аулов. Во всех трех колоннах были небольшие перестрелки. У нас ранен один рядовой кабардинского стрелкового батальона. Селения были только-что оставлены жителями. Они уходили частью далее в горы, в верховья Псезуапе, а более к морю. Лагерь разбит был при соединении Тхаценако с Ашше. Одним батальоном и кавалерией занят левый берег Ашше. Быстрая и в обыкновенное время, река эта после долгих дождей, стала глубока и крайне опасна. Лошади едва держались на ногах при переправах: так сильно сшибало течением. Глубина брода была выше пояса.
   Местность в верховьях Псезуапе особенно сурова. Здесь главный и второстепенный хребты сходятся ближе и оба принимают огромные размеры. Перевалить из бассейна Ашше [293] в бассейн Псезуапе, не спустившись предварительно к морю, оказалось весьма затруднительным. И туземцы считают тут нагорные тропы весьма неудобными. Отряду в полном составе, с вьюками, нечего было и думать пускаться. С другой стороны, вниз по Ашше представлялась опасность от частых переправ.
   Начальник отряда решился отрядить в верховья Псезуапе подполковника Клюки-Фон-Клугенау с четырьмя стрелковыми батальонами налегке, без вьюков, а самому, с остальными войсками и всем обозом не выжидать, пока спадут реки -- судя по погоде, пришлось бы ждать долго -- а пробираться вниз, по течению Ашше, чтобы потом пойти берегом моря.
   Колонна, подполковника Клугенау шла до устья Псезуапе три дня: 13-го. 14-го и 15-го марта. Ночлеги были: первый на одном из правых притоков Псезуапе, второй в четырех верстах от Лазаревского поста. Все встреченные аулы были уничтожены. Жители ближе к низовьям реки вышли, а у истоков, в верховых ущельях, где гнездилось полудикое общество Хакуц, собрались партии для вооруженного сопротивления. Еще 13-го числа они завязывали перестрелку; 14-го же, как только колонна вытянулась по тропе, насели на арьергард и открыли но нем с соседних высот огонь. Сзади всех отступали стрелковые роты Черноморского и Таманского полков. С одной из высот горны с гиком бросались в шашки, но, тотчас же, поворачивали назад. У черноморцев ранено шесть стрелков: у таманцев трое. Числительность неприятельской партии за горами определить трудно: разом показывалось не более 120 человек.
   16-го марта почти до самого моря горцы провожали колонну выстрелами. В этотт день ранен только один рядовой сводно-стрелкового No 3-го батальона. Того же батальона один рядовой утонул при переправе через реку Псезуапе.
   Главная колонна прибыла к устью Псезуапе также в три дня. Оба ночлега были на берегу реки Ашше, в 12-ти и 2-х верстах ось устья. Переходы 13-го и 14-го марта были хотя невелики по числу верст, но весьма тяжелы: в теснине по которой Aшшe прорывается к морю, беспрестанно, то справа, то слева, подступают вертикальные скалы: тропа то и дело перебегает с одного берега на другой. Пришлось переправляться через глубокую, выше пояса, иногда до груди, и [294] стремительную Ашше, до десяти раз. Если бы в реке такой глубины течение было слабое и дно ровное, и тогда переправа была бы трудна. А тут вода бьет со страшною силою, пенится и местами крутит, а на дне крупные камни, которые под ногами, как только ступишь, ворочаются. На каждом броде приняты были меры для предотвращения опасностей. Пехоте велено переправляться не иначе как группами, отделениями или повзводно, взяв друг друга под руки. Если и отрывало и сносило течением, то только тех, кто шел с краю. Для спасения их с низовой стороны брода, поставлены были шеренги драгунов и казаков. Если бы не эти всадники, многие пошли бы ко дну. Туземцы не верили, чтобы отряд мог пробраться по такому пути, в такую высокую воду. Смотреть со стороны на переправу было поразительно. Большая часть солдат для сбережения платья, раздевались до груди догола, завернув кверху низшее платье. Обувь, платье, патронташ примащивают повыше около шеи, да и ранец подтянут, как только можно, чтобы не подмочило. Ружье то торчит за спиною, но также приторочено как-нибудь выше; руки заняты: надо держаться соседей. Но все предосторожности оказывались малодействительными. Не мочило скудных доспехов солдатских водою речною, так мочило дождем, или капало на них, накрученных около шеи, с мокрой, косматой папахи. То несется по реке между пеною серая солдатская шинель, то кожаный рамень, то еще что-нибудь. "Ах, Бог ты мой! горе какое!" воскликнет солдат, провожая глазами какую-то мокрую массу: там в заветном кармане, в бумаге и в тряпках заворочено несколько кровных рублей.
   Утопших людей не было: кого срывало, все были спасены. Затопило много лошадей, упущено более сорока ружей и потонуло несколько ящиков и патронташей да кулей с сухарями.
   Таким образом, все предположенное движение исполнено в девять дней. Часть южного склона между Туапсе и Псезуапе, за исключением истоков последней реки, очищено совершенно.
   В военном журнале даховского отряда от 7-го по 20-е марта движение это закончено следующими слонами:
   "Во все время описанного движения, войска даховского отряда покалили новый пример полной готовности по первому требованию переносить самые тяжелые труды, самые большие лишения. Девять дней без дневок, с тяжелою ношей, они [295] выходя на рассвете, двигались по местности, значительной своею суровостью, и стягивались на бивуаки уже в темноте, к позднему вечеру. От дождей одежда людей промокла насквозь, а осушить ее было некогда. Обувь от грязи и частых переправ поизносилась. Ночлеги в горах под открытым небом, при непогоде, не давали возможности оправиться. Между тем, все чины до последнего солдата исполнили обязанности свои с примерным усердием."

V.

Дело у развалин монастыря и каштанового леса. -- Прибытие к устью реки Шахе. -- Сведения о положении дел у убыхов после 18-го марта. -- Обстоятельства, заставившие изменить первоначальное предположение о военных действиях.

   16-го и 17-го марта войскам даховского отряда, после трудного похода в нагорную полосу, дан двухдневный отдых. Солдаты, давно привычные к боевой жизни, уже к вечеру первого дня были как ни в чем не бывало. На сухой земле, при хорошей погоде, было где отдохнуть. В речке помыли белье, на солнце просушили одежду, поисправляли обувь и почистили ружья. Кто был по свободнее, успел погулять по базару, побалякать с шапсугами, посмотреть и поворочать в руках разные продажные вещи. К вечеру со всех сторон слышались песни. Звонкие голоса веселых запевал разносились далеко по окрестностям и, отдаваясь от соседних гор множеством эхо, сливались с громкими звуками хоров. Всякий военный в душе не мог смотреть равнодушно на широкий, размашистый лагерь боевого отряда. К прибывшим десяти батальонам прибавились еще два: 1-й черноморский и 1-й бакинский, выведенные из поста Лазаревского; там оставлен только один 1-й севастопольский батальон. Двенадцать батальонов, все развернутым фронтом стояли огромным покоем. Примкнув открытою стропою к одному из фасов бывшего укрепления. С одного конца лагеря до другого было более двух верст. Вечерние зори были необыкновенно эффектны. Звуки горнов и барабанов дальних батальонов, начатые, по обыкновению, с зоревым выстрелом, долетали много позже ближайших. Особенно торжественна при такой обстановке молитва после зори. Весь лагерь, целые тысячи воинов, обнажив головы, молятся вместе; почти в каждой роте хор поет "Отче наш". Сколько души, сколько неподдельного чувства в этой молитве [296] простых православных людей, каждый из которых давно уже свыкся с мыслью, что, может быть, сегодня последний день в его жизни! С какою теплою верою крестится каждый солдат! С каким глубоким убеждением в святости минут общей молитвы все, что ни есть в лагере, обращается вдруг к одному, шумный говор и смех прекращаются разом; песни умолкают повсюду. Все от мала до велика, встают и не покрывают голов до тех пор, пока не умолкнет последний звук запоздавшего хора молитвы Господней.
   По утру 18-го марта предположено было, согласно с программой, продолжать наступать на Шахе.
   Легковерные и хвастливые убыхи, после удара, нанесенного им при первых переговорах 6-го числа, снова, но уже в последний раз и на короткое время, подняли было головы. Русские отступили от Псезуапе -- говорили подстрекатели к войне -- они увидели, что мы (убыхи) не поддаемся им, и испугались. Сколько старики ни убеждали в несправедливости таких рассуждений, молодежь не слушала. Решили собрать партию и выйти навстречу. Может быть -- говорили -- собравшись с силами, pyccкиe сунутся в нашу землю: мы не допустим их и до границы убыхской земли. В партию собралось все что было готово к войне, все что искало войны. Убыхи сочли нужным пригласить ахчипсхувцев. Но все-таки общий итог, который лазутчики доводили до цифры громадной, немногим превышал тысячу человек. Партия, выступая, по обыкновению, поклялась умереть поголовно, а не пустить русских дойти до Шахе. Но, к несчастью горцев, партия была без главы: хаджи-Керендук-Догомуков уже несколько недель быль в отлучке, в Абхазии, и не возвращался.
   Возвращение ограда в лагерь под постом Лазаревским заставило убыхов встрепенуться, а партию приготовиться к обороне. Авантюристы-европейцы, понимая, что слишком мало шансов на исход успешный для горцев, собрались к отъезду с Кавказа: уложили привезенные ими доспехи и перевезли часть их к кочерме, готовой к отплытию в Турцию. Только одно, наиболее тяжелое орудие, нарезное, железное, системы Армстронга, с принадлежностями, опущено в воду в реку Лоо, перед местом, где был аул хаджи-Баракаева.
   Орудие это впоследствии было вынуто из воды нашими войсками и отправлено в артиллерийский склад укрепления [297] Константиновского. Оно оказалось совершенно исправным. Но, приготовясь к отъезду, авантюристы не уезжали. Они все еще надеялись, что может быть, по оплошности или по какой-нибудь другой причине, русские не займут убыхской земли раннею весною. В таком случае отдалилась бы цель поездки их на Кавказ. В партии ни один из европейцев не участвовал: тогда кредит их в глазах горцев уже упал и на нарезные орудия немного рассчитывали.
   Вообще экспедиция восьми авантюристов-европейцев в горы Кавказа была одним из самых неудачных предприятий. Разумные, хорошо понимавшие дело горцы говорили потом сами, что приезд европейцев только ускорил падение их и авантюристы принесли пользу не горцам, а русским. Известно, что чеченцы сражались отлично до тех пор, пока у них не появлялись орудия. То же самое было и здесь. Когда есть пушки, горцы все надежды полагают на них: можно лично самим уже быть осторожнее, не к чему лезть вперед с прежнею смелостью. Этого мало. В первое время по прибытии Баракаева с иноземцами все внимание горцев обратилось на новинку. Баракаев в глазах всех много вырос; все хлынули к нему, и партия хаджи-Догомукова значительно ослабела. Между тем, не было у убыхов предводителя лучше, чем Догомуков, не было личности, которая бы с большею настойчивостью чем он проповедывала отстаивать до последнего независимость. Дело кончилось тем, что Баракаев и Догомуков сделались врагами, и убыхи как одно целое пошатнулись еще более. Впрочем, и в глазах партии Баракаева авантюристы не были в особенном почете. Надо было слышать, с какою едкою иронией горцы смеялись над не внушающею уважение наружностью большинства пришельцев, над их дурным оружием, плохими лошадьми, некрасивою ездою верхом. "Нет, нет -- говорили про них, -- это не джигиты, не наездники". Но лучше всего положение пришлых европейцев в горах характеризуется тем, что генералу Гейману несколько раз предлагали принести головы всех их за 300 рублей серебром. Так ценили спасаемые своих спасителей!
   17-го числа в лагере отряда получено было сведение, что партия убыхов, находившаяся в сборе, разделилась на две части и стоит на двух путях ведущих от Псезуапе к Шахе. По утру 18-го числа лазутчики дали знать, что вся [298] масса горцев сосредоточилась вблизи моря, на выгодной позиции.
   Отряд для движения разделен был на три колонны:
   1) Средняя, под личным начальством генерала Геймана -- из 2-го и 3-го севастопольских, 1-го кубанского и 2-го Черноморского батальонов, с двумя горными орудиями и кавалериею имея в голове севастопольских стрелков -- направлена вдоль берега моря, по возвышенностям. Она должна была встретить партию с фронта.
   2) Правая, подполковника Солтана -- из 1-го бакинского и двух таманских батальонов, имея в голове самурских стрелков -- вело вьюки отряда по самому берегу.
   3) Левая, подполковника Клюки-фон-Клугенау -- из 21-го Кабардинского, сводного No 3-го стрелковых и 1-го черноморского батальонов. С двумя орудиями горной артиллерией -- пошла горами. Ей приказано, если в средней колонне завяжется дело с партией, обходить горцев с правого их фланга.
   Около восьми часов утра весь отряд кончил переправу через Псезуапе и тронулся далее. Чтобы движение трех колонн было на одной высоте, левой и средней приказано, отойдя версты на четыре от Лазаревского поста, остановиться, выбрав по выгоднее позицию и ждать, когда подтянется правая: вьюки по обыкновению, собрались последние и сильно оттянули. Потом приказано крайним колоннам соображаться со среднею.
   С высоты, на которой остановилась средняя колонна, открылся весь сбор убыхов и ахчипсхувцев.
   В пяти верстах от Псезуапе впадает в море небольшая речка Годликх. Она течет в глубокой балке. По левую сторону балки, почти у самого моря, был некогда христианский монастырь. Теперь остались от него только развалины каменных стен и ограды. От монастыря к стороне гор начинается большой по пространству и густой каштановый лес, а внизу, под развалинами, в балке, аул. Здесь-то горцы думали дать нам отпор. В ауле, в развалинах, обращенных в завалы, и около толпились убыхи и ахчипсхувцы. Между ними виднелось несколько белых значков.
   Прибыв к севастопольским стрелкам лично и осмотрев позицию неприятеля, генерал послал приказания:
   Одному из батальонов левой колонны повернуть вниз [299] по балке и ударить на противника справа; остальным войскам подполковника Клугенау идти, по прежнему, в обход.
   Подполковнику Солтану, с самурским стрелковым батальоном, как только послышится выстрелы, спешить береговою дорогою слева.
   С фронта должны были броситься севастопольские и бакинские стрелки, имея в резерве 2-й и 3-й батальоны Севастопольского полка. Взвод горных орудий откроет пальбу с правой стороны балки.
   В скором времени распоряжения стали приводиться в исполнение. Вниз по балке подходили кабардинцы. Средняя колонна наполовину стянулась. Самурцы приближались. Перестрелка продолжалась уже несколько минут. Начальник отряда приказал начать атаку.
   Севастопольские и бакинские стрелки, под командою капитана Козелкова, сбросив ранцы на возвышенности, бегом, с криком "ура!", бросились вниз, прямо в аул. Mайор Щелкачев с кабардинцами одновременно атаковал горцев справа. Аул был тотчас взять. Горцы собрались наверху за завалами и открыли оттуда сильнейший огонь. Севастопольские стрелки, не останавливаясь ни минуты, полезли наверх на завалы. Две роты стали заходить неприятелю в тыл, две роты с Фланга. 2-й батальон подоспел на помощь. Артиллерия стреляла через головы. Горцы гикали, порывались броситься в шашки и делали залп за залпом. Как только стрелки поднялись, они не выдержали и пустились постыдно бежать -- постыдно в полном смысле этого слова, не оглядываясь и не отстреливаясь. Севастопольцы и кабардинцы бросились вслед; крайнее утомление не позволило преследовать далеко. Войска остановились на высотах за балкою. Атака была так стремительна, что в ауле и в завалах горцами брошено более двадцати тел, много бурок, папах и других вещей.
   Главная часть горцев направилась вдоль берега моря; меньшая вогнана в глубь каштанового леса, и, миновав его, отдельными толпами и группами потянулась к горам.
   У нас в этом деле убито семь нижних чинов Севастопольского полка поручик Гавронский, командир 3-й стрелковой роты. Он умер от тяжелой раны, через полчаса после прихода на место ночлега. Со смертью его потерян один из лучших офицеров в отряде. Ранено 14 нижних чинов [300] (5 тяжело и 9 легко) и один офицер, командир пятой стрелковой севастопольской роты, поручик Ивановский, который до конца дела оставался во фронте.
   Подполковник Солтан с самурцами подошел, когда дело уже кончилось. Его задержала разброска завала из баркасов, устроенного горцами на береговом пути. По всему было видно, что неприятель ожидал движения наших войск только берегом.
   Колонна подполковника Клугенау спешила зайти в тыл противника. Сначала человек 200 хакуч завязали было с нею перестрелку, но вскоре скрылись. Убыхи и ахчипсхувцы бежали так быстро, что отрезать им отступление было невозможно. В группы их пущено было несколько гранат.
   Сбив неприятеля, головные войска продолжали следовать далее. 1-му батальону Черноморского полка приказано подобрать раненых. Для прикрытия его движения, поставлены в стороне на высотах два батальона.
   Вскоре отряд стянулся на место ночлега у устья береговой речки Чухукх, в семи верстах (по прямому направлению) от Лазаревского поста, почти на половине пути до Шахе.
   Таким образом, первая попытка убыхов задержать наступление даховского отряда кончилась для них весьма неблагоприятно.
   Переселенцы-шапсуги, собравшиеся в таборы у берега моря, сколько можно было заметить, во время дела вели себя честно. Они держались в стороне и нашими войсками не тронуты. Во многих местах стояли совсем уже нагруженные кочермы; они ждали попутного ветра для отплытия в Турцию.
   По прибыли на Чухукх явились с покорностью местные шапсугские старшины, в то же время от Эльбуза-Хапапх, старшины убыхов, живущих около низовий Шахе, получено следующее письмо:
   Перевод с арабского: от почетного старшины Эльбуз-бека начальнику русских войск генералу Гейману (Да продлить Бог великие дни его жизни до будущего пришествия и да наградить его в этом мире самыми лучшими дарами.)
   "Первое мое желание послать тебе это письмо состоит в том, чтобы ты не считал нас виновными в теперешнем собрании горцев из народа убыхского и общества Ахчипсху, [301] которые все поклялись умереть, но сражаться с вами. Что касается до меня и живущих в моем участке, то мы совершенно согласны на твои предложения и не поступим подобно первым. Доказательством этому служит то, что я готов теперь с моими родственниками выйти на берег моря и явиться к вам с семействами, но не раньше, как когда вы придете на реку Шахе. Раньше не в состоянии выселиться, потому что остальной народ старается разъединить наши семейства и смотреть на меня злонамеренно.
   "Но я надеюсь видеть в тебе верного заступника и поручителя в деле моем, потому что ты видишь и знаешь все лучше нас. Писавший эти строки, Исхак-эфенди также уже в полной готовности отправиться в счастливый путь, как он сам хорошо понимает, что это остается последнее.
   "Как я, так и он решились не идти против своих обещаний. Когда же вы придете на Шахе, я хочу поговорить и посоветоваться с тобою о своем деле. Итак, приветствую тебя счастливым успехом надежд твоих."(Получено вечером 18-го марта 1864 года, в лагере у устья реки Чухукх.) Подписал Эльбуз-бек.
   Это было первое официальное заявление хотя частию убыхов полной покорности. Ему (Элбузу) тотчас же отвечали:
   "Почетному старшине убыхского народа Эльбуз-беку от начальника русских войск в горах, генерала Геймена, приветствие.
   "Кто поступает честно и крепко держит свое слово, тот всегда может рассчитывать на все доброе с моей стороны. Сегодня убыхи и ахчипсхувцы, которые поклялись умереть, дрались с нами. Многие из них умерли, а остальные постыдно бежали, вероятно умирать дома. Желающие драться с нами пусть дерутся: это не остановит моих действий. Я буду тоже сражаться и уже не пощажу их как тех, кто хочет исполнять мои требования.
   "Я на Шахе буду послезавтра, и мне приятно будет видеть тех, кто следует моему совету." (Послано 18-го марта 1864 года, из лагеря у устья Чухукх.)
   Перед вечером начальник отряда приказал выбрать из батальонов, принимавших непосредственное участие в деле, севастопольского стрелкового и кабардинского, по два нижних [302] чина, особенно отличившихся, и навесил им и одному выбранному из команды охотников георгиевские кресты. Это были из числа тех двенадцати знаков, которые командующий войсками граф Евдокимов оставил отъезжая начальнику отряда, для особых случаев. Молодые кавалеры были счастливы. В частном письме к графу Евдокимову от 20-го марта, с поста Головинского, генерал Гейман, между прочим, говорит:
   И не приберу слов выразить мою благодарность вашему сиятельству за пожалованные в мое распоряжение кресты. Награда на месте дороже всего, в особенности для начальника, который может тут же награждать.
   Весь вечер 18-го числа в лагере отряда только было и толку, что об утреннем деле.
   Не успели еще все войска стянуться к месту бивуака, как начальнику отряда доложили, что тяжело раненый в деле офицер кончается и просит его, своего командира полка на несколько слов. На горе, возле бивуака одного из севастопольских батальонов, на носилках, лежал неподвижно бледный как полотно молодой офицер. Куда девались цветущее здоровье, свежесть, румянец! Пуля перебила ему ребро, раздробила печень и вышла в пояснице. Другая ранила в ногу и положила на месте коня его. Он исходил кровью, мутными глазами смотрел на окружающих и по временам начинал говорить. Генерал наклонился к умирающему и с четверть часа с ним беседовал, потом вынул из кармана сюртука его начатое накануне письмо к отцу, сказал еще несколько слов, перекрестил его, простился и встал. Раненый был спокоен.
   -- Поедете в Петербург -- обратился он прерывистым голосом к приезжему в отряд адъютанту -- расскажите, как мы здесь умираем.
   -- А с вами мы вместе были сегодня -- проговорил он едва слышно другому. Потом через несколько слов: -- господа, отойдите: дайте умереть мне спокойно.
   И через минуту его не стало.
   На другой день, рано поутру, товарищи-севастопольцы несли тело убитого от места бивуака к берегу моря. Оно было завернуто в бурку и сверху перевязано веревками и ремнями. Позади солдаты несли одно за одним еще семь тел, [303] завернутых и зашитых в белое как снег полотно. Далее медленно двигалась третья стрелковая рота, горнисты и барабанщики играли протяжно заунывный похоронный марш.
   Весь лагерь в ущелье внизу и кругом по высотам стоял безмолвно, без шапок. У многих на глазах были слезы. Молча донесли офицеры товарища до прибрежья и осторожно положили на дно лодки. В соседство ему спустили тела нижних чинов: также нагрузили еще одну лодку. Турок, хозяин лодок -- его наняли перевезти тела на пост Лазаревский -- попросил нахально на водку и оттолкнулся от берега. Лодки заколыхались на волнах Черного моря, и долго сослуживцы провожали глазами павших в брани товарищей.
   В настоящее время, когда приближаешься к остаткам бывшего форта, ныне поста Лазаревского, у устья реки Псезуапе, прежде всего бросаются в глаза развалины бывшей на углу башни в несколько ярусов. В середине ее из камней сложена могила, а в этой могиле покоятся одни из последних жертв кавказской войны: офицер и семь нижних чинов. Может быть, со временем, когда пройдут годы и по берегу Черного моря водворится поселение, мирный житель окрестностей или путешественник издалека остановится над этой могилой, вспомнит о кавказской войне, о кавказских солдатах и помянет первых христианских поселенцев этого края добрым словом.
   19-го марта ожидалось новое дело. Говорили, что убыхи поклялись, если не умрут все на первой позиции, у развалины монастыря, встретить русских на второй, несколько не доходя до Шахе. Уже пробили сбор и войска вытягивались в движение, как приехали к генералу несколько посланных накануне лазутчиков. Они сообщили, что убыхи и ахчипсхувцы после вчерашнего поражения разбрелись. Нигде нет даже ничтожных партий. После дела неприятель не досчитывал более чем 60 человек. Все в убыхской земле упали духом.
   Отряд двинулся далее тремя колоннами: левая, подполковника фон-Клугенау -- четыре батальона стрелков, с двумя орудиями -- горами вышла на Шахе, верстах в четырех от ее устья. Средняя, той же числительности, как и вчера, прошла высотами над берегом. Правая, подполковника Солтана, двигалась по ровной береговой дороге. [304]
   Еще до выступления, на месте ночлега, сейчас после лазутчиков, выехали к генералу вместе со старшинами несколько десятков окрестных шапсугов. Они изъявили готовность действовать с нами против неприятеля и присоединились к свите начальника отряда. Это явно доказало, что сведения лазутчиков верны и что дорогою никакого дела не будет.
   Через несколько верст таким же порядком выехали навстречу несколько убыхских старшин, ближайших к Шахе. У убыхов, видимо, посбавилось спеси. К передовым постепенно присоединялись, группы за группами, туземцы. Вообще, чем ближе подъезжал к Шахе начальник отряда, тем больше становилась сопровождавшая его масса туземных всадников.
   Военный журнал даховского отряда, от 7-го по 20-е марта 1864 года, оканчивается такими словами:
   "19-го марта. В два часа пополудни, я (генерал Гейман), в сопровождении сотни казаков и до 300 конных шапсугов и убыхов, занял форт Головинский. Отряд стянулся в лагерь к устью реки Шахе."
   Под постом Головинским войскам опять дано два дня отдыха.
   19-го числа, вечером, получено сведение, что хаджи-Керендук-Догомуков возвратился домой. Он не знал еще о вчерашней судьбе убыхского сбора. Проездом через общество Саше (на левом берегу низовий Сочи) Догомуков говорил народу, что скоро настанет пора дать русским отпор, и выставлял необходимость браться всем за оружие, готовиться к обороне. Не успев приехать домой, он был поражен как громом известием о происшедшем. Взбешенный поведением бывшего убыхского сбора, он выходил из себя, приказывал участвовавшим в партии собраться снова и употреблял все усилия, чтобы увеличить сколько возможно массу горцев, готовых на бой. Извещенный о прибытии отряда к устью Шахе, Догомуков стал уверять, что до наступления лета на убыхскую землю русское войско не вступит, а летом еще что-то Бог даст. Все эти сведения, 20-го числа, по утру, начальником отряда были поверены через других лазутчиков и оказались вполне справедливыми. Авантюристы-европейцы, с Баракаем, после дела 18-го числа, [305] решили было уехать, но, услышав о распоряжениях хаджи-Догомукова, приостановились. Около обеда 20-го числа приехали в лагерь Эльбуз и с ним несколько почетных убыхов из живших ближе к Шахе. Они подтвердили также все только -- что сказанное и прибавили, что весь убыхский народ, что называется, растерялся. Страх, наведенный решительным поражением сбора, распространялся по горам далее и далее. Все оставшиеся племена теряли надежду на сохранение независимости. Внимание их обратилось на целость семейств и имущества, на то, чтобы не довести себя до нищенского положения, в котором они видели абадзехов. Партия, наиболее ненавидевшая русских, партия войны, расшаталась, и происки хаджи-Догомукова не имели успеха. Молодежь, проученная, слушалась его неохотно. Люди богатые отказались от войны, и многиe, в том числе и Бабуков, начали выходить к берегу моря. Наконец, несколько сот прибрежных семейств, понимая, что каждый лишний день войны может породить только кровопролитие, наняли кочермы и поспешно отправились за море. Эльбуз и товарищи говорили, как велики последствия от того, что хаджи-Догомуков опоздал к делу, опоздал к тому времени, когда разбитая наголову партия, разбежавшись в разные стороны, навела всюду ужас, и уверяли, что убыхский народ теперь в таком положении, что если войска русские вступать в его землю сейчас же, то падение его неизбежно. Этого мало: приезжие убыхи просили, как милости, не откладывать наступления. "Нас -- говорили они -- народ обвиняет за преданность русским; нас считают виновниками теперешнего положения дел. Отправиться сейчас же мы не можем: мы рискуем, что жены, дети и имущество наше подвергнутся грабежу своих же ожесточенных единоплеменников. Все, кто выходит к морю -- а таких уже становится немало -- того и гляди будут разорены; придите защитить и спасти нас.
   Начальник отряда решился, пользуясь таким положением дел, немедля ни дня быстро двинуться вперед, дабы, не дав горцам опомниться, занять средоточие убыхской земли. В то же время осмотр ущелья реки Шахе, в нескольких верстах от ее устья, подтвердил справедливость слов хаджи -Бабукова относительно качества пути от моря к его аулу. Проведение кордона вдоль по Шахе потребовало бы больших [306] трудов и много времени. Раскинуть отряд колоннами вверх по реке и начать работу разом на нескольких пунктах, как предполагалось, оказалось невозможным: уже верстах в двух от берега тропа так трудна, что вести по ней вьюки очень рискованно. К тому же подробные расспросы пояснили, что только на пространстве близ берега, где местность не очень пересеченна и растительность наиболее благодатна, где были общества Хобз и Вардане, убыхское население сгруппировано особенно тесно; на прочих же местах, и тем более высоко в горах, оно разбросано по суровым ущельям. Здесь население распределено в порядке противоположном тому, как было между Туапсе и Ашше: там главная масса жила ближе к водоразделу, не очень суровому, здесь -- ближе к морю. Следовательно, заняв прибрежное пространство от низовий Шахе до низовий Сочи, можно было, наверное, рассчитывать, что убыхи не будут в состоянии держаться.
   Принимая в соображение все это, генерал Гейман увидел себя еще более в необходимости идти, несмотря ни на что, быстрыми переходами в убыхскую землю.
   В военном журнале даховского отряда, от 20-го по 26-е марта 1864 года, между прочим сказало:
   "От предшествовавших трудных движений и действий отрад был крайне утомлен и расстроен. Одежда у людей поизносилась; обувь у многих сделалась совершенно негодною: из десяти человек у двух или у трех вместо сапогов были наскоро сделанные из сырой кожи поршни. Количество больных и слабых, при постоянных дожде и непогоде, было весьма значительно. Лошади драгунская, казачьи, офицерские и вьючные почти два месяца не видели сена; если корм и имелся, то полусгнившая солома с крыш саклей; от непомерных трудов кони истощились и на каждом переходе падали помногу. Между тем, чиниться и отдыхать было некогда: дать горцам срок значило дать им одуматься, оправиться, собраться с силами. С каждым днем приближалась весна: на прибрежье деревья уже зазеленели. Отложить вторжение в землю убыхов значило предоставить горцам новые средства к защите, затянуть и много затруднить окончательное покоpeниe западного Кавказа. Поэтому 21-го марта я (генерал [307]Гейман) велел наскоро навести через Шахе пешеходный мост, а 22-го намерен был двинуться к убыхам".
   Еще 19-го числа, перед вечером с Константиновской морской станции пришла к посту Головинскому шхуна "Новороссийск". Она доставила сухари в пропорции только на один день для отряда и муку для продовольствия гарнизона. На ней же прибыл адъютант командующего войсками, капитан Бутурлин, с письмом от графа Евдокимова, в котором генерал извещал, что, против ожидания выезжает из Ставрополя в Тифлис, по требованию начальства, не 25-го марта, а 15-го, и что пробудет в Тифлисе по 21-е или, если что-нибудь задержит, по 22-е число. Полагая, что всякое лишнее сведение о положении дел на южном склоне для графа Евдокимова было особенно интересно в Тифлисе, начальник отряда недоумевал: послать ли курьера прямо в Тифлис, через Поти, или путем кружным, на Новороссийск и Ставрополь. 20-го числа послали за капитаном "Новороссийска".
   "Если вы сегодня, часа в четыре пополудни, выйдете с курьером, когда можете поспеть в Поти?"
   "21-го числа, часам к двум", отвечал капитан.
   Тотчас приказано находившемуся в отряде адъютанту военного министра, поручику Пущину, быть готовым к отъезду. Ему велено отвезти письмо к графу, последний военный журнал с отчетною картою и рапорт об изменении на будущее время составленного в конце февраля предположения о действиях отряда. А так как легко могло случиться, что поручик Пущин, выехав из Поти 21-гo марта, прибыл бы в Тифлис уже по отъезде графа, то ему приказано тотчас по прибытии в Поти послать телеграмму:
   "В Тифлис, графу Евдокимову.
   "18-го марта убыхи наголову разбиты на реке Годликх, в развалинах монастыря. У нас потери: убитых 1 офицер и 7 солдат: ранены 1 офицер и 14 солдат. Убыхи постыдно бежали. 19-го занято, без выстрела, Головинское. Все покоряется. Убыхи с вершин Шахе уже тронулись к морю. Не позже 26-го буду в Сочи, а потом растяну кордон от Вардане до вершин Шахе. Надеюсь, что к Пacxе, все падет к ногам нашего Государя. Поручик Пущин через [308] Поти везет вам журнал , карту и рапорт о причинах, почему не по Шахе будет кордон."

"Гейман."

   Но расчет не сбылся, шхуна "Новороссийск ", только -- что вышла в море, повредилась и вместо того, чтобы держать курс прямо на Поти, направилась в Сухум. Там курьер пересел на другой пароход, и только 23-го числа его доставили в Поти; но прибой был так силен, что высадиться можно было только на следующий день. Телеграмма пришла в Тифлис, когда граф Евдокимов уже выехал.
   Упоминаемый посланный рапорт (от 20-го марта 1864 года, No 240, в лагере под постом Головинским) был следующего содержания:
   "19-гo марта даховский отряд занял бывший форт Головинский. Оказалось, что земля убыхов отсюда еще далеко. Убыхи собственно (под именем убыхов на северном склоне разумели всех жителей южного от Туапсе) племя весьма небольшое, живущее в верховьях Шахе, по Вардане (где их средоточие) и по Сочи. Ущелье Шахе, в расстоянии нескольких верст от моря, тесно и сурово. Туземная тропа часто переходит с берега на берег, а река так велика, что сообщение прекращается после каждого небольшого дождя. Разработать дорогу по одному берегу, конечно, можно; но трудно и медленно: много скал. Между тем, от Вардане есть в горы удобный путь. Оп выходит на Шахе верстах в десяти ниже бабуковского (самого верхнего по Шахе) аула, на урочище Шамычупа. Это главное сообщение поперек убыхской земли. Верные сведения о нем я получил от хаджи-Бабукова: он обыкновенно по нем направлял свои транспорты от Вардане и этим путем просил дозволения вывозить имущество к берегу моря. Обстоятельства эти навели меня на мысль просить разрешения вашего сиятельства несколько изменить данное мне приказание: вести кордон для сообщения с северным склоном не по низовьям Шахе от Головинского, а по Вардане. С другой стороны, ежедневно новые факты меня убеждают, что главный залог для успеха настоящих действий моих -- быстрота и решительность. Весть о поражении убыхов у развалин монастыря и каштанового леса разнеслась по горам и навела на остатки туземного населения много страха. Хотя убыхи, живущие за Сочею, и получили [309] неизвестно откуда весть, что их, может быть, оставят на настоящей земле, но все они -- мне известно положительно -- боятся, что, в случае сопротивления, их не пустят в Турцию. Значительная часть их, можно сказать большинство, готово выйти на берег и даже уже начали выходить; но многие опасаются притеснений молодежи: для этих-то занятие приморских пунктов русскими имеет большое значение. Я уверен, что быстрое наступление в средоточие убыхской земли будет иметь самые благоприятные результаты.
   "Принимая в соображение все это, я решился:
   "Исправив пост Головинский и запасшись провиантом, идти на Вардане, устроить у устья этой реки укрепленный пункт и начать вести кордон в горы. До того же, пока приступлено будет к постройке постов, я намерен двинуться к Сочи и занять бывший форт Навагинский: это собственно для того, чтобы там, а не в Головинском, иметь свои склады и провиант. Шахе от Вардане дальше чем Соча, и со стороны Форта Навагинского нет опасных переправ. Проведя кордон вверх по Вардане, я надеюсь, главная масса убыхов двинется к морю. Остальных, равно и пространство до Псезуапе, мне очистить будет уже нетрудно. С верховий Шахе я могу спуститься вниз по Сочи, на пункт уже занятый, или действовать по Мзымте, смотря по обстоятельствам. У устья Вардане я надеюсь быть 23-го марта, в бывшем форте Навагинском 25-го или 26-го; а 29-го, если непредвиденные обстоятельства не воспрепятствуют, начну постройку поста Кубанского, первого на кордонной линии."

VI.

Пост Головинский. -- Переправа через реку Шахе. --- Изъявление покорности убыхами. -- Занятие Сочи и бывшего форта Навагинского. -- Депутаты от джигетов, общества саше и хакучей. -- Приезд командующего войсками, графа Евдокимова, и Его Императорского Высочества командующего кавказскою армиею.

   Бывший форт Головинский найден в таком же состоянии как и Лазарев. Стены целы; но башни на углах разрушены и ров местами завален. Две отдельные башни: одна у взморья, прикрывавшая пристань, и другая, защищавшая водопой, развалились также. От прежних садов, бывших возле стены к стороне моря, не осталось и следа: роскошные виноградники, тюльпанные деревья и персики исчезли совершенно. В разных местах. внутри бывшего Форта и вне его, [310] найдены семь старых чугунных орудий; все они негодны никуда. В дни пребывания отряда в лагере у устья Шахе высылались рабочие для исправления бывшего укрепления: очищен ров, устроены укрепленные ворота, возведены на местах башен батареи. Здесь, в бывшем форте Головинском, устроен пост и в гарнизон его вступили две роты 2-го таманского батальона. Пост этот по величине почти вчетверо мощнее поста Лазаревского; здесь и прежде стоила одна, много две роты. Таким образом, на постах Головинском и Лазаревском остался батальон в полном составе одного из вновь сформированных (Таманского) полков. Вообще во все время действий отряда, при первой возможности, батальоны новых полков (черноморский, таманский, бакинский) оставлялись в гарнизонах постов, для прикрытия вагенбургов и других подобных обязанностей. Им, непривычным к горной войне, походы были гораздо чувствительнее, чем войскам старым. В горах опытность и привычка важны больше, чем где-либо.
   Для постройки наскоро пешеходной переправы через Шахе, лес велено заготовлять еще 20-го числа.
   Река Шахе широка и быстра. Это самая большая река на южном склоне от Hовоpoccийскa до Сочи: от небольшого дождя возвышается вдруг и много. К приходу отряда стремительность доходила до страшных размеров: река, вся в пене, сворачивала огромные камни. Туземцы решались переезжать только в очень немногих местах. За людей бояться было нечего несмотря на то, что глубина бродов доходила до груди: они привыкли уже к таким переправам. Но лошади, худые, под тяжелою ношею легко могли бы обрываться с вьюками и уноситься течением. Обойтись без моста едва ли было возможно. Между тем, в материале чувствовался большой недостаток. Для козел лес еще имелся, а для настилки в окрестных аулах едва промыслили до тридцати штук старых, тонких и узких досок. Место для устройства моста, или, правильнее, кладней на козлах, выбрано удобнейшее, в версте от устья, где река текла тогда четырьмя рукавами: главный, самый опасный, шириною в 22 сажени: остальные три менее, неглубокие и не очень быстрые.
   С рассветом 21-го числа зазвенели топоры. Рота саперов, от всех частей плотники и до 200 нижних чинов, под руководством саперного штабс-капитана Бирюкова, принялись [311] за работу. К вечеру установлены 12 козел, и на них положена настилка, по две, по три доски в ряд, скрепленные за неимением гвоздей виноградными лозами. Приказано по мосту перевести батальоны и перенести на руках все вьюки, а лошадей, развьюченных, направить в брод. Прежде всех для занятия левого берега велено было переправиться 2-му батальону Черноморского полка.
   22-го марта, рано утром, началась переправа. Целую ночь и целый день крупный дождь лил как из ведра. Небо было черно; тучами закрылись даже ближайшие, невысокая горы. На море была сильная буря. Вода в Шахе поднималась, можно сказать, ежеминутно. Переправа, и так зыбкая, сделалась весьма опасною. Узкие доски сильно качались под тяжестью человека и стали скользкими. Козлы едва выдерживали напор воды. И по такой переправе надо было перейти двенадцати батальонам, надо было перетащить все вьюки отряда!
   Почти целый день у входа на мост теснились войска. Солдаты осторожно и медленно, в нескольких шагах один за другим, перебирались по летучей настилке. Беспрестанно надо было останавливать переправу, поправлять козлы, закреплять доски. Но более всего возни было с вьюками. Мост скрипел и, под тяжелыми ношами, казалось, готов был обрушиться. Вода подходила под пастилку все выше и выше. К сумеркам, как только переправились последние люди, она подошла под самые доски, свернула несколько козел и снесла середину моста. Точно будто сам Бог хранил войска при переправе.
   Кавалерия и вьючные лошади переведены в брод, при чем затопило более десяти лошадей. Кроме их, точением сносило оброненные офицерские и артельные вещи, несколько ящиков с патронами, кулей с сухарями. Горные орудия артиллеристы предпочли переправить водою. Под одним из них лошадь на середине реки не могла удержаться, и орудие насилу вытащили со дна.
   Перед выступлением из лагеря, генерал Гейман узнал, что к отряду вдоль берега моря от поста Вельяминовского следует небольшая колонна, из 80 человек, выписных нижних чинов и 10 офицеров. Навстречу им послан самурский стрелковый батальон, которому велено потом присоединиться к отряду. Но как мост снесло, то батальон на несколько дней был задержан у поста Головинского. [312]
   Перейдя через реку, отряд двинулся далее, но благодаря непогоде и проволочке времени на переправе, в этот день отошел не более четырех верст и ночевал в ущельи речки Хобзы, заросшем, как густым лесом, богатыми фруктовыми садами.
   В ночь с 22-го на 23-е число дождь не переставал лить. На утро отряду велено выступать. Войска распределены опять на три колонны: 1) подполковника Клугенау -- четыре батальона и два орудия; 2) полковника Позена -- четыре батальона и два орудия, и 3) подполковника Лутохина -- четыре батальона и весь обоз. Последняя направлена берегом моря, первая и вторая по возвышенностям, параллельно морю.
   Внезапность наступления подействовала желаемым образом. Еще на ночлеге на Хобзы получено было сведение, что хаджи-Догомуков, видя нерешительность и распадение народа с одной стороны и получив известие о переправе отряда на левый берег реки с другой, пришел в недоумение. 22-го числа, на походе, выехали навстречу начальника отряда несколько убыхов, и один из них, как оказалось потом, агент Догомукова, объявил, что до хаджи дошли слухи, будто генералу передали о желании его остановить русских силою; "действительно -- говорил он -- Догомуков собирал убыхов, но вовсе не для войны, а для того, чтобы с большим почетом выйти к русским с покорностью". Таким образом, и гордому хаджи-Догомукову пришлось преклонить перед русскими голову. Оставалось выждать, когда он явится лично.
   Ночлег с 23-го на 24-е марта был на реке Лоо, в обществе Вардане. Все многочисленные селения общества сожжены; в числе их уничтожен и аул Баракая, где были убежище и арсенал приезжавших иностранцев. В ауле Баракая, когда прибыли наши стрелки, догорали зажженные горцами шесть деревянных лафетов. Сами иноземные пришельцы, и с ними Исмаил-Баракай-Зефш, как только узнали о наступлении войск за Шахе, отчалили от кавказского берега. Выстрелов в этот день и вообще после дела 18-го числа не было вовсе. Убыхи с семьями выходили к берегу моря.
   От самурских стрелков получено известие, что они заняты исправлением моста на Шахе. Они могли далеко отстать от отряда. Для того, чтобы движение их было вполне обеспечено, начальник отряда оставил у устья реки Лоо [313] подполковника Лутохина, с тремя батальонами и взводом горных орудий. Как только подойдут амурские стрелки, вся эта колонна должна была направиться к отряду берегом моря.
   24-го марта остальные войска очистили пространство до реки Догомыса и на этой реке ночевали. Движение производилось опять тремя колоннами: 1) подполковника Дове -- три батальона с обозом -- шла берегом; 2) полковника Позена -- три батальона с двумя орудиями -- вдоль берега, по возвышенностям: 3) подполковника фон-Клугенау -- еще левее. Сопротивления опять никакого: жители выходили заранее. У yстий рек войска заставали таборы переселенцев; во многих местах нагружались кочермы. Погода, по-прежнему, состояла ненастная.
   Когда подходили к ночлегу, хаджи-Догомуков выслал к начальнику отряда несколько старшин и почетных убыхов -- просить позволения выехать самому.
   Через несколько минут из ущелья показалась группа убыхов, все в бурках и башлыках. Она медленно приближалась навстречу.
   -- Здравствуй, хаджи -- сказал начальник отряда, когда Догомуков подъехал и несколько секунд простоял молча -- очень рад с тобою познакомиться.
   -- А я, по правде сказать, очень не рад знакомству с тобою, -- отвечал тот.
   -- Ты, я слышал, хотел быть у меня (Хаджи-Догомуков письменных сношений с начальством Кубанской области не имел никаких, но несколько раз на словах передавал генералу Гейману, что желал бы вступить в сношения с ним.); да ведь вы, убыхи, больно спесивы: так я сам первый приехал.
   -- От таких гостей нам очень, очень невесело, -- отвечал Догомуков.
   -- Что же ты скажешь? с чем ты приехал теперь? -- спросил генерал.
   -- Мы желаем оставить нашу землю -- отвечал Догомуков -- хотим ехать в Турцию; нам нужно собрать имущество, продать скот.
   -- А чем же вам кормить войска, который приедут на помощь из-за моря? -- спросил генерал.
   -- Какие войска теперь! -- со злостью проговорил гордый горец.
   Дождь, разом усилившийся, заставил прекратить [314] разговор; все двинулись к месту, где была назначена ставка генерала, и там слезли с коней. Через несколько времени беседа возобновилась.
   Догомуков, от имени убыхского народа, изъявил полную покорность и был готов исполнить все, что только прикажут. Некогда грозный и сильный, бывший руководитель абадзехов, тот перед которым дрожали целые племена, теперь просил как милости, нескольких дней срока для выселения. Много грустного и неприятного, но вместе правдивого приходилось ему выслушать.
   -- Помнишь, хаджи -- говорили ему -- не дальше, как два года назад, когда всем предлагали окончить дело мирным путем, помнишь, как ты уговорил всех не слушать и решил перед графом Евдокимовым: "так пусть рассудит нас Бог"? Вот Бог рассудил нас. Кто же выиграл, кто проиграл?
   Слова эти закончили переговоры горских старшин осенью 1861 года и натянули войну еще на два слишком года. Эти же слова были повторены в письме к убыхам, приведенном нами выше, в своем месте.
   -- Ты знаешь, хаджи -- также говорили ему -- до чего в последнее время дошли абадзехи: богатый народ разорился до крайности. Кто тут виноват больше всех? Ты, хаджи, кто больше всех подстрекал их к войне, кто их обманывал, обнадеживал разными баснями? ты был источник всего. Так тебе больше всех они должны быть благодарны.
   -- Нет -- возразил на это Керендук-Догомуков -- они меня не слушали, и в том-то все горе. Если бы они делали так, как я их учил, было бы совершенно иное. Вот и здесь должна бы литься кровь ручьями, а теперь ни с кем ничего не поделаешь!
   Таким образом, убыхи, как отдельный народ, пали. Страшные только из-за абадзехов, они, когда остались одни, лицом к лицу с войсками, завоевавшими огромные и густо населенные пространства северного склона, сами сознали свою ничтожность. И так 18-го марта 1864 года, в день пятидесятилетней годовщины взятия союзными войсками Парижа и окончания кровавой драмы 1812, 1813 и 1814 годов, суждено было быть последней открытой борьбе горцев против русских, последнему вздоху умирающего, непокорного Кавказа. [315]
   Приведем теперь слова военного журнала отряда, от 20-го до 26-гo марта, высказанные тотчас после описания падения убыхов:
   "Но, будучи вполне убежден, что вновь покоряющимся убыхам ни оправиться, ни собраться с силами уже невозможно, я (генерал Гейман) однако удерживаюсь от донесения об окончании с ними дела. Легкомыслие и вероломство убыхов заставляют меня донести об этом только тогда, когда я посещу горы и лично увижу, что нагорные, вольные убыхи и прочие племена, тесно с ними связанные, действительно положат оружие, будут покидать свои земли и выходить к берегу моря, когда значительная часть ныне стоящих в таборах уедет уже в Typцию. Твердо надеюсь, что время это настанет скоро."
   Этот же военный журнал оканчивался следующими словами:
   "В полдень 25-го марта, в день Благовещения, я занял, без выстрела, бывший форт Навагинский, ныне пост Сочи. В гарнизон его, с барабанным боем, вступил 1-й батальон Черноморского полка. Отряд стянулся в лагерь под пост, близ устьев Сочи. На море судов не было видно никаких.
   Лагерь отряда расположился кругом бывшего форта; через несколько дней прибыла и колонна подполковника Лутохина. Она стала отдельно, на правой стороне реки Сочи, и тотчас же приступила к устройству моста через реку.
   Еще 15-го марта, воротясь из похода в нагорную полосу на пост Лазаревский, отряд застал на рейде Лазаревском шхуну "Псезуапе", которая, по причине свежего ветра, едва держалась у берега. Ей поручили передать начальнику Константиновской морской станции предписание, в котором было сказано, что отряд, после двухдневного отдыха, идет вперед, и потому необходимо не позже 23-го числа доставить к устью реки Шахе, к Головинскому, провиант в количестве как можно большем. Имея в виду выйти из Лазаревского 18-го числа, войска могли взять с собою продовольствия до 28-го марта. 23-е число было назначено поточу, что от переправ и горных путей легко могло -- да так и случилось -- много провианта утратиться дорогою. 19-ю числа, как мы упоминали, шхуна "Новороссийск" привезла в [316] Головинcкое сухарей только на один день. Следовательно, в отряде провиант считался по 29-е число, а на самом деле, в особенности в некоторых частях, он вышел весь уже несколько дней раньше. При непогоде и тяжелых трудах, неимение сухарей, разумеется, чувствительно в высшей степени. Здесь же было не так, как на Туапсе: скот не только не был дешев, но даже достать его было трудно: убыхи. как более практические и рассудительные люди, чем абадзехи, нашли для него выгодный сбыть на различных пунктах северного склона. Впрочем, скота в убыхской земле было весьма немного, и большая часть пошла на собственное продовольствие во время переселения.
   Уже несколько дней отряд стоял у устья Сочи. Солдаты и офицеры то и дело подходили к берегу и смотрели вдаль. Между тем море страшно бушевало и на горизонте не показывалось ничего. Роты, имевшие экономию, и у кого было мало растраты дорогою, делились остатками сухарей с неимущими, но все-таки многие принуждены оставаться на одной, и то самой скудной, кашице. Офицеры были не богаче солдат. Походное платье поизносилось и порвалось; много вещей посносило водою, попадало с круч; провизия вышла.
   26-го числа, на другой день по прибытии отряда, к общей радости, показался пароход. То была шхуна "Туапсе", которая доставила в отряд с Сухумской морской станции три азовских баркаса. Ее тотчас откомандировали в Новороссийск, с настоятельным требованием прислать поскорее провиант не в Головинский, а в Сочу. Да и на посту Головинском приказано еще 19-го числа, как только привезут провиант не разгружаться, а безотлагательно препровождать его в Сочу. Один из прибывших баркасов послан в укрепление Гагры (за 40 верст), с запросом воинскому начальнику: сколько в тамошних магазинах имеется провианта, на сколько человек госпиталь, можно ли достать все нужное для офицеров.
   Между тем, как объяснилось впоследствии, флот был не виноват. Сначала в Цемесской бухте дул сильнейший северо-восточный ветер, при котором судам не только выйти в море, но и нагружаться в Hoвopoccийcке было нельзя. Потом, когда несколько пароходов вышли в море, поднялась буря и занесла их к абхазским берегам, в Пицунду. Вот [317] почему суда с провиантом показались едва только 29-го числа, и, к удивлению всех, со стороны Сухума. Трудно представить себе, как были тогда счастливы все без исключения в отряде, от мала до велика. Рабочих для разгрузки судов, против обыкновения, явилось со всех сторон множество.
   Прежний форт Навагинский был едва ли не лучший из всех укреплений черноморской береговой линии. На живописном месте, отлично отстроенный, он и в развалинах был приятен для глаза. Очертание форта неправильное, сообразное с очертанием высоты, где он построен; внутри было когда-то прекрасное здание, церковь, купол которого, как маяк, виден издалека, и хорошие сады. При занятии форта отрядом, от зданий оставались одни стены: батареи и башни были разрушены, а ограда, как и в других укреплениях, стояла, почти целая. В развалинах найдено 13 наших старых, испорченных, крепостных орудий. Ограда: на сколько возможно, была исправлена, и на месте форта ныне учрежден пост. 26-го марта 1864 года составлен на имя командующего войсками Кубанской области следующий рапорт (No 285):
   ,,25-го марта даховский отряд, спустившись из гор, занял без выстрела бывший форт Навагинский. Вашему сиятельству известна важность этого пункта. На сколько занятием Дахо положено начало завоеванию самой трудной части западного Кавказа, на столько занятием Сочи из гор делу этому полагается конец. В настоящее время вся нагорная полоса южного склона и бывший форт Св. Духа почти можно считать в наших руках.
   "Вашему сиятельству не менее известно, что быстрое и успешное занятие Сочи есть прямое следствие: действий даховского отряда. Мы пользуемся теперь плодами прежних успехов. Действия наши в верховьях Белой, в истоках Пшехи и Пшиша обессилили некогда грозные племена южного склона. Форсированное движение через перевал к Туапсе и в особенности от Туапсе далее заставили их пасть разом. Не буду говорить, сколько трудов и усилий нужно было, чтобы подготовить и исполнить подобное дело.
   "Даховский отряд был бы особенно счастлив, если бы, в воспоминание настоящих успехов, имя его осталось неразлучным с именем Сочи. Ныне на месте бывшего форта Навагинского устроен пост Сочи. Если бы ваше сиятельство [318] разрешили посту этому носить название Даховского, вверенный мне отряд счел бы это за большую для себя награду".
   Вскоре разрешено посту на месте бывшего Навагинского форта именоваться постом Даховским.
   Убыхи, сколько можно было судить по сведениям, готовились к выселению. В лагерь отряда каждый день приезжали с разных сторон старшины, изъявляя покорность и высказывая полную готовность исполнить немедленно все наши требования. 26-го числа, под вечер, приехали депутаты от джигетов. Бывший в главе их Гечь-Решид обратился к начальнику отряда, на вопрос, "с чем они приехали?" со следующими словами:
   "Мы джигеты; мы народ вольный; никогда ни с кем открыто не воевали и никогда никому не подчинялись. Теперь мы видим, что все кругом нас покоряется русским, и мы уже считаем землю нашу собственностью российского императора. Услышав что ты здесь, генерал, мы приехали к тебе спросить приказание: как ты скажешь, так и будет. Дозволишь оставаться, не скроем, это будет нам особенно приятно; прикажешь выселяться, мы, вместе с другими мусульманами, уйдем в Турцию".
   "Я -- ответил им генерал -- ни дозволить вам оставаться, ни приказать выходить самовольно не могу. Я исполняю распоряжения высшего моего начальства и могу вам только передать желание старших. Окончательный ответ на вопрос ваш я сообщу вам, когда получу на то приказание".
   Вместе с приведенным выше рапортом, составлена следующая

Записка о предстоящих действиях даховского отряда.

   "Из рапорта моего от 20-го марта, за No 240, Вашему сиятельству известно, почему я решился отказаться от устройства кордонной линии вверх по Шахе. Я упоминал, что надеюсь занять Сочу 25-го или 26-го числа, а 29-го заложу первый пост на кордонной линии по Вардане. Вчера, 25-го, отряде мне вверенный, сталь лагерем под бывшим фортом Навагинским. Форсированное движение в центре убыхской земли принесло желаемые результаты: убыхи не успели опомниться, не успели собраться с силами, и пали. Общество Хакуц [319] выселяются в Турцию (Впоследствии оказалось, что приезжавшие старики хакучей не могли уговорить к переселению все общество; впрочем, мало по налу из хакучей отправились в Турции несколько сот семейств). Общество Caшe, живущее по левым верховым притокам Сочи, изъявило покорность. Джигеты выслали своих депутатов и беспрекословно повинуются. Остается выждать, когда все эти племена действительно очистят обитаемые ими ущелья. Незначительные общества Медовеевцев, Псху, Ахчипсху, нет сомнения, уже не могут долго держаться. И все это следствие быстрого и решительного наступления. Для войск движение это, правда, было весьма тяжело. Но отказаться от него я считал бесчестным: так сложились обстоятельства после дела 18-го марта. Если бы я упустил случай, не воспользовался победою самым энергическим образом, то -- это было мне ясно -- мы сами положили бы в руки неприятеля новые средства к защите.
   "Доношу теперь вашему сиятельству о том, что намерен я предпринять в будущем .
   "В обществе Вардане не одна главная река, а их несколько. По одной из них, именно по реке Догомыс, я полагаю вести кордонную линию. Здесь самое короткое расстояние от берега моря до Бабуковского аула и путь, сравнительно с прочими, лучший. Из верховий Шахе я намерен перевалить в истоки Сочи: Соча сливается из двух больших верховых притоков: истоки правого смежны с истоками Шахе, левого -- со Мзымтою. Все это ясно видно с высоты около поста Сочи, где была отдельная батарея. Из верxoвий Шахе, если будет возможно, я открою сообщение с Хамышками и Пшехою. Но, к сожалению, движение это я не в силах исполнить скоро. Главная задержка -- крайне неисправная доставка провианта морем . Даховский отряд в горах никогда не нуждался в провианте, а теперь у моря людям нечего есть. Кроме того от полковника Кишинского (Начальник хамышкинского отрада, на истоках реки Белой, на северном склоне) получено сведение, что движение через перевал будет возможно не раньше мая или разве в конце апреля. Наконец, войска весьма утомлены. Вот почему я полагаю все движение окончить с таким расчетом, чтобы к святой неделе вернуться на отдых к посту Сочи. [320]
   "Затем я намерен: подняться снова вверх по Сочи, перевалить из левого верхового притока ее на Мзымту, открыть сообщение с Псебаем и Мзымтою и спуститься к бывшему форту Святого Духа.
   "Впрочем, описанному порядку движения я не придаю особенной важности. Я почти убежден, что серьезных препятствий со стороны горцев не встречу нигде.
   ..................................................................................................................................................................................................................................................................................
   "Но, выставляя положение дел таковым, каково оно есть в настоящую минуту, я не могу скрыть, что оно может измениться. Здесь более чем где-либо нужно действовать по пословице: "куй железо, пока горячо". Горцы все единогласно отказываются от земли и готовы к выселению. Между тем, за перевозочными средствами остановка большая. По всему берегу моря от Туапсе до Джигетов стоять таборы переселенцев. Кочермы приходят и отходят беспрестанно; у Туапсе, появился даже пароход. Но всех этих судов весьма недостаточно. Кроме того, столпившись на берегу, горцы терпят всевозможные лишения. Весьма вероятно, что пройдет месяц, другой, распустится лист, явится подножный корм и многие горцы, кто не успеет сесть на суда, удалятся снова в трущобы, искать себе средств для поддержания жизни. Неимущие же, которым нечего заплатить за проезд -- а их огромная масса -- сделают это поневоле. Нам придется тогда с новыми жертвами и усилиями вытеснять их из гор и отправлять на Лабу или на Кубань с тем, чтобы продовольствие их принять на себя. Полагаю, что в настоящее время крайне необходимо вмешаться в это дело правительству и употребить все силы, чтобы с одной стороны увеличить количество занимающихся переселением горцев судов, а с другой, дать средства неимущим. Повторяю: дело это первой важности. Оставив его без внимания, мы рискуем потерять все, что нами сделано."(Отправлено из лагеря отряда у поста на Сочи, 26-го марта 1864 года).
   В частном письме к командующему войсками, посланном при этой записке от 26-го марта, начальник отряда писал:
   "С убыхами, можно сказать, дело кончено; но я еще не доношу официально собственно по следующим причинам: они так легковерны, что, пока мы не совершенно владеем горами, [321] нельзя полагаться на них. Положим, ничего особенного они не могут сделать; однако ж всегда они пострелять могут. К 16-му апреля, я думаю, буду уже в Бабуковском ауле и устрою кордон..."
   По возвращении баркаса из Гагр, 29-го числа, доставлена, оттуда, между прочим, телеграмма, посланная из Тифлиса, начальником главного штаба на имя генерала Геймана 24-го марта 1864 года:
   "Его Высочество, ускоряя свой выезд из Тифлиса, на днях полагает быть у вас в отряде, приказывает вам не форсировать действий, двигаться вперед только тогда, когда за вами не останется неприятеля. Ждем приезда вашего курьера, чтобы узнать о ваших подвигах. Надеюсь скоро лично поздравить."
   Все эти документы, частью со шхуною "Туапсе", частью 29-го числа вечером, как только разгрузилась "Анапа", посланы были в Ставрополь; но курьер, приехав в Новороссийск, узнал, что граф Евдокимов уже несколько дней как выехал оттуда, на другом пароходе, к отряду.
   Известие о приезде Великого Князя всех оживило и обрадовало. В одном из частных писем к графу Евдокимову (от 19-го марта, с Головинского), начальник отряда, между прочим, писал:
   "Ежели Великий Князь посетить нас, то Его Высочество увидит нас черными, оборванными и большею частью в поршнях: за то мы встретим дорогого гостя, не краснея и со спокойною совестью, потому что только наши кавказцы в состоянии делать такие походы. Ежели будем починяться, то дело пойдет вяло и медленно, да и некогда: ведь мы с места на место все переходим. Вот беда, что лихорадки уже начались; я сам уже две недели болен. Некогда нежничать: надо кончать; а потом попрошу отдыха, тогда и лечиться."
   30-го числа опять от Сухума показался пароход. Войска живо выстроились на поляне, для встречи. Это, оказалось, был граф Евдокимов; его также буря носила по морю.
   Батальоны в колоннах, все рядом, образовали длинную линию боевого отряда (28-го числа к отряду прибыл 1-й батальон Крымского полка, с полковою музыкою). Артиллерия стояла в середине пехоты; кавалерия на левом фланге. Не бросались в глаза [322] войска изяществом и щеголеватостью. На них были старый, давно пожелтелые шинели, в которых люди валялись целый зимы в снегу и по месяцам мокли под дождем; на головах изношенные папахи, походные подушки солдат; загорелые от ветра и жизни без крова лица свидетельствовали о перенесенных трудах и невзгодах. Офицеры, кто в сюртуке, кто в мундире, у кого что нашлось и уцелело, оделись сколько можно почище. По у каждого из этих черных солдат было светло на душе; каждый был убежден, что не выговор, а ласковое слово он услышит от начальника.
   Показался командующий войсками; войска отдали честь.
   " -- Моя седая голова кланяется вам, братцы, за вашу молодецкую службу", был первый приветь графа. Единодушное, из глубины души "ура!" заглушило слова закаленного в боях старика. "Кланяюсь вам, братцы, за вашу молодецкую службу", повторял граф каждому батальону, поднимая шапку над своими сединами. "Ура!"- не умолкало. "Командующему войсками графу Евдокимову "ура!" произнес начальник отряда, когда граф объехал войска и несколько поутихло. Горы и ущелья снова огласились победоносными криками, и все, что было кругом графа, обнажило головы. "Ваш старый командующий войсками один кричит "ура!" за славный даховский отряд и его начальника!" воскликнул граф Евдокимов. Снова "ура!" потрясло воздух и не дало докончить графу слов его.
   Через несколько минут войска уже отдыхали на бивуаках. Отряд как стоял в одну линию, в колоннах, так и двинулся с места с музыкою и барабанами. Надо было посмотреть тогда на кавказцев. Воодушевленные ласковою встречею, музыкою и барабанным боем, в сомкнутых колоннах строй, которым в горах не приходилось действовать никогда, притом 13 батальонов вместе, в один ряд, войска, казалось, готовы были наделать чудеса. Люди точно переродились: сделались необыкновенно бодрыми, свежими, веселыми.
   Во всех батальонах сами затянули песни.
   -- Эх бы под турка теперь -- говорили офицеры -- вот бы досталось: все бы сломили, что бы ни встретили.
   -- Много ли нужно русскому солдату -- прибавляли [323] некоторые -- два, три приветливых слова начальника, и он доволен и счастлив!...
   К приезду Его Высочества приказано было собраться всем старшинам племен, изъявивших покорность российскому императору. Приехали шапсуги, гой, убыхи, джигеты и несколько старшин ахчипсхувских. Тут были Заурбек Догомуков, Бабуков, Эльбузь, Геч-Решид и с ними целые толпы. Все они несколько дней ожидали прибытия брата Монарха.
   Ставка начальников, помещенная на этот раз в середине бывшего форта, разрослась, с каждым пароходом прибывали новые личности. 31-го числа приехали начальник Натухайского военного округа и бывшего адагумского отряда генерал-майор Бабич, и атаман Кубанского казачьего войска, бывший начальник распущенного джубского отряда, свиты Его Величества генерал-майор граф Сумароков-Эльстон.
   Войска с нетерпением ждали, когда покажется пароход под великокняжеским флагом. К сожалению, подул свежий ветер, море заколыхалось, и обстоятельство это, конечно, должно было замедлить прибытие Его Высочества. Наконец, по утру 1-ю апреля, еще издалека была замечена, по большим кожухам над колесами, императорская паровая яхта "Тигр".
   Вот как рассказано о поездке Великого Князя к даховскому отряду в газете "Кавказ", No 28-й, 9-го апреля 1864 года: "В Сухуме (по приезде туда Его Высочества) получено было положительное известие, что отряд генерала Геймана уже занял устье реки Сочи (бывшее укрепление Навагинское). Относительно убыхов сведения были совершенно разноречивы: по одним -- народ этот готовился к сбору для ожесточенного сопротивления нашим войскам, по другим -- они совершенно покорились своей участи, спешат распродавать свое имущество и все идут к берегу, чтобы отправиться потом в Typцию. Противоречия эти могли быть разъяснены только на месте, а потому Его Высочество в тот же вечерь отплыл к устью реки Сочи.
   "Прибой от зыби и здесь заставил простоять на якоре почти целые сутки, в одной миле от берега, и в виду нашего отряда, который частью занимал бывшее укрепление, частью расположен был вокруг него бивуаками. Отряд этот состоял из 13 батальонов, эскадрона драгунов, одной сотни казаков и четырех горных орудий. Утром 2-го числа [324]прибой на столько уменьшился, что уже представилась возможность спустить с берега баркас, и командующий войсками Кубанской области, генерал-адъютант граф Евдокимов, вместе с начальником отряда, генерал-майором Гейманом, явился на пароход и доложил Его императорскому Высочеству, что после поражения, которое было нанесено партии убыхов 18-го марта, у развалин монастыря на реке Голиехт, Годликx, народ этот отказался от всякой надежды на успех сопротивления; что старшины убыхские явились в наши отряды с изъявлением полной покорности и что примеру убыхов последовали также джигеты и ахчипсхувцы, старшины которых ожидают в лагерь прибытия Его Императорского Высочества, чтобы просить только об одной милости -- назначения некоторого срока для выселения из гор.
   "Отпустив графа Евдокимова к отряду, Его Императорское Высочество в полдень изволил сесть на катер и, несмотря на довольно сильный еще прибой, благополучно вышел на берег, в сопровождении начальника главного штаба армии, кутаисского генерал-губернатора, командующего войсками в Абхазии и других лиц, составлявших свиту его.
   "Здесь Его Высочество был встречен командующим войсками Кубанской области, начальником отряда, наказным атаманом Кубанского войска, начальником Натухайского округа и начальником артиллерии Кубанской области. Отряд был выстроен в линию колонн на поляне, у подошвы высоты, занимаемой укреплением.
   "Его Императорское Высочество, объехав войска сперва вдоль фронта, потом в середине между рядами колонн, благодарил всех за службу и подвиги, обнял перед фронтом генерал-адъютанта графа Евдокимова и генерал-майора Геймана и затем пропустил все части войск мимо себя церемониальным маршем, благодаря еще раз каждую из них.
   Милостивые слова высокого начальника, казалось, изгладили в солдатах и самые воспоминания перенесенных трудов. Смотря на стройное движение колонн под звуки музыки, в эту минуту трудно было представить, что это были те самые люди, которые совершили в феврале переход через главный кавказский хребет, а в течение марта прошли почти безостановочно от Туапсе до Сочи, то поднимаясь к снеговым горам, то спускаясь к морю по тропинкам, [325] считавшимся доселе недоступными для регулярных войск. Ряды батальонов, правда, были не сильны числом; но нельзя было без особого уважения смотреть на них, нельзя было не видеть, что не в числе их сила, и что если бы перед этими людьми встал новый Кавказ, они не остановились бы перед ним.
   "Осмотрев войска, Государь Великий Князь прибыл в укрепление, где уже приготовлены были палатки для Его Высочества и для всего штаба и где ожидали его старшины шапсугов, убыхов, джигетов и Ахчипсху. Великий Князь принял их по племенам, одних после других. Все они объявили, от имени всего народа, безусловную покорность и готовность исполнить все приказания, с единственною просьбою дать им возможность переселиться в Турцию, как страну, ближе им известную, нежели те земли, которые предназначены для водворения их на Кубани. Его Высочество изволил отвечать им, что согласен на их просьбы и дает им месяц сроку для того, чтобы они могли приготовиться к переселению и выйти на берег с своими семействами: что, по истечении месяца, со всеми, которые не исполнят этого требования, будет поступленно как с военнопленными, для чего и будут к тому времени присланы еще новые войска. Слова Его Высочества старшины приняли с видом полной покорности и повторили обещание в точности исполнить их. В искренности слов шапсугов нет сомнения, потому что большая половина их племени уже переселилась в Турцию; остальные почти все без исключения вышли из гор на морской берег и под наблюдением наших войск живут во временных таборах, ожидая только судов для переезда. Влиятельнейшие из убыхских фамилий, со всеми своими подвластными, также перешли на берег, уничтожив сами свои аулы. Джигеты, по своей слабости и по близкому соседству с нами, без помощи убыхов не могут оказать никакого сопротивления. Только жители Ахчипсху и Псху, занимавшие труднодоступные ущелья по верховьям рек Мзымты и Бзыби, по своей дикости и в надежде на недоступность местности, может быть, еще будут пытаться отстаивать свои трущобы; но как числительность этих племен не достигает и 1,000 семейств, то сопротивление их едва ли будет продолжительно.
   "Таким образом, сопротивление последних и самых [326] непримиримых во вражде к нам неприятелей одолено. И если нельзя сказать, что война кавказская совершенно окончена, если еще и остаются в неприступных складках горных ущелий в соседстве с вечными снегами, несколько сотен семейств, упорствующих в непокорности, то на эти остатки никак не следует смотреть как на серьезных неприятелей, сколько-нибудь для нас опасных. Для того же, чтобы по возможности очистить край даже и от мелких хищников и чтобы предотвратить возможность нарушения обязательств, данных убыхами и джигетами, Его Императорское Высочество приказал войскам продолжать предположенные прежде движения с двух сторон: из Кубанской области через главный хребет в верховья Мзымты и Бзыби, и на встречу им из Кутаисского генерал-губернаторства, от устий этих рек.
   "Проведя ночь в лагере, Его Императорское Высочество, утром 3-гo апреля, изволил обозреть окрестности и после полудня отплыл обратно к укреплению Гагры, осмотрел батальон, составляющий гарнизон этого укрепления, лазарет и казармы. На следующий день (4-го апреля), в восьмом часу утра, Его Высочество изволил снова прибыть в Поти, а 6-го, в половине второго часа утра, благополучно возвратился в Тифлис."

VII.

Пост Кубанский и убыхская кордонная линия. -- Встреча с пшехским отрядом и открытие сообщения через белореченский перевал. -- Движение вниз по Сочи на пост Даховский. -- Светлый праздник. -- Разделение отряда на семь колонн и разработка дороги вдоль по убыхской линии. -- Движение части даховского отряда в верховья реки Мзымты. -- Соединение не урочище Кбаада четырех отрядов. -- Молебствие по случаю окончания войны.

   На другой день по отъезде из лагеря Его Высочества, отправился в Ставрополь и командующий войсками, приказав продолжать занятия, согласно с предположением, высказанным начальником отряда в "Записке о предстоящих военных действиях 20-го марта". Очередь стояла за устройством убыхской кордонной линии и прибрежного поста этой линии -- поста Кубанского.
   Мы уже говорили, что кордонную линию предположено было провести через средоточие убыхской земли: от устья Догомыса вверх по этой реке до ее истоков, потом через небольшой [327] перевал на среднее течение Шахе и далее левым, а потом правым берегом Шахе до аула Бабукова. Отсюда в одну сторону начинается подъем на перевал белореченский, а в другую на перевал пшехский.
   Направление это, как оказалось впоследствии, выбрано верно.
   Разумеется, если бы имелось в виду, не стесняясь временем и средствами, провести дорогу, которую можно было бы впоследствии обратить в повозочную, то лучше всего вести ее все вниз по Шахе, несмотря на то, что там дальше и много скал: идя все вниз по Шахе, избегнется перевал с Догомыса, а это обстоятельство для постоянной капитальной дороги весьма важное. Но теперь и временем и средствами мы были стеснены, и дорога проводилась не капитальная, а вьючная, для которой перевал из Шахе на Догомыс не значить ничего; притом же путь этот нужен был только на короткое время.
   Мы говорим: на короткое время, по следующим причинам:
   Цель устройства убыхской линии заключалась, во-первых, в том, чтобы, открыв сообщение с северным склоном, облегчить спуск к аулу Бабуковскому отряда хамышкинского: во-вторых, чтобы, пробив вьючную тропу через белореченский перевал и обеспечив ее от неприятеля постами, дать возможность войскам отряда сообщаться со своими штаб-квартирами не кружным путем через Гойтх, а прямо; в-третьих, самое главное, понудить убыхов, в особенности живущих ближе к перевалу, не откладывать в долгий ящик время переселения. Опыт нескольких лет войны показал, что ничто не действует так сильно на горцев, как заложение станицы, укрепления, поста или, вообще, какой бы то ни было постоянной русской постройки. Как только вобьется первый кол русский, уже землю эту горцы считают не своею и все окрестности немедленно очищаются. Видно, говорят тогда горцы, что русские пришли сюда не временно, а намерены поселиться. Третью цель мы назвали самою главною потому, что когда не будет неприятеля, не нужно ни обеспечивать дороги, ни облегчать действия отряда с северного склона. Было много шансов в пользу того, что убыхи переселения своего не оттянуть, потому можно было сказать, наверное, что кордонная линия простоит недолго. И действительно: уже в мае гарнизоны постов были выведены. [328]
   Относительно сообщения с северным склоном, путь через белореченский перевал имел значение только до заняла реки Мзымты, откуда, через перевал Псегашко на Малую Лабу, гораздо ближе. Мзымту же предполагалось занять в скором времени.
   Таким образом, выбор направления убыхской линии надо было соображать с условиями местными. Если бы даже по Шахе было ближе, чем по Догомысу и работа там была бы нетрудна, то и в таком случае следовало вести поперек общества Вардане: иначе все истоки береговых рек между Шахе и Сочи послужили бы убежищем для убыхов. Лучшим доказательством правильности выбранного направления служит то, что как только отряд двинулся в горы, вся масса убыхов хлынула к морю. Когда были кончены посты по Догомысу, на всем пространстве по верховьям береговых рек, в обществах Хобз и Вардане не осталось ни одного человека, а когда возведены посты на Шахе, то же самое было с убыхами горными.
   С 4-го апреля до святой недели (19-го апреля) оставалось времени немного. Между тем, желательно было к празднику привести отряд на отдых, на пост Даховский, где уже несколько обустроились, поделали хлебопекарные печи, бани и куда торговцы стали со всех сторон привозить разного рода товары и припасы. Исполнить это было нетрудно; надлежало только распорядиться таким образом, чтобы все посты, не исключая и самых отдаленных, были начаты скорее и работа на каждом из них производилась возможно большим числом рук одновременно. Взяться разом за постройку всех постов, по числительности отряда было невозможно; потому предположено сначала вывести несколько постов ближе к морю, а потом выше в горах, окончив же посты и оставив на них гарнизоны, спуститься всем отрядом вниз по реке Сочи, очищая дорогою от населения все ущелье.
   По местным условиям, оказалось необходимым вывести посты на следующих местах:
   Пост Кубанский -- на берегу Черного моря, у устья реки Догомыса. Здесь предположен склад провианта для довольства войск на всей линии. Кроме того этот пост важен как один из береговых, полезных для наблюдения за прибрежьем. В гарнизон поста назначены три роты. Тут же, на горе, [329] выведена отдельная батарея на одно орудие; назначение ее -- подавать сигналы судам.
   Поcт Догомуковский, названный так потому, что выведен близ места, где хаджи-Догомуков, от имени убыхского народа, изъявил покорность российскому императору. Он в 3 3/4 верстах от Кубанского, на левом берегу реки Догомыса.
   Эль-Мурзинский -- также на левом берегу Догомыса, в четырех верстах выше Догомуковского. Близ него был аул одного из старшин убыхских -- Эль-Мурзы.
   Каскадный, на правом берегу Догомыса, немного повыше каскадов на реке, в 2 3/4 верстах от Эль-Мурзинского; при нем отдельный пикет.
   Убыхский -- у водораздела между двумя Догомысами, в 2 1/2 верстах от Каскадного, также с отдельным пикетом. Отдельные пикеты возводились на местах наиболее возвышенных, откуда удобно наблюдать за дорогою и хорошо видны соседние посты. На них постоянно должна находиться небольшая команда из гарнизона поста. Для самого же гарнизона, собственно пост строился внизу, ближе к воде, куда нетрудно было бы подводить вьюки.
   Высокий -- наверху водораздела, между Догомысом и Шахе, в пяти верстах от Убыхского поста.
   Шахинский -- на левом берегу Шахе, в 6 3/4, верстах от Высокого.
   Небольшой тет-де-пон у моста через Шахе, к 2 1/2 верстах от Шахинского.
   Вербный, заложенный в Вербное Воскресенье, на правом берегу реки Шахе, в трех верстах выше тет-де-пона.
   Посты эти выведены были в следующем порядке:
   4-го апреля, в день отъезда на отряда командующего войсками, выслана, колонна (четыре батальона, под начальством подполковника Дове) для постройки поста Кубанского. 5-го числа начались работы: (5-го, 7-го и 8-го выведены: пост, отдельная батарея, мост через Догомыс, близ его устья, пристань, и разработана дорога от моря вверх по ущелью Догомыса и по подъему на пост.
   5-го апреля отряд, в составе восьми батальонов, одной роты и четырех горных орудий, с эскадроном драгунов и сотнею казаков, выступил из-под поста Даховского и, [330] разделившись на колонны, принялся разом за постройку постов Догомуковского, Эль-Мурзинского и Каскадного. 9-го числа посты эти и Кубанский окончены и отряд весь стянулся.
   10-го числа отряжено два батальона для работ на посту Убыхском, а отряд двинулся далее. Густой туман сделал то, что войска сбились с дороги и пришлось заночевать в глубине одного из тесных ущелий в верховьях Догомыса. Спускаться в глубь ущелья и на другой день выбираться надо было по едва проходимой тропинке, по круче почти отвесной.
   Пехота, хотя с большим трудом, выбралась благополучно. Орудия и заряды вытащены на руках. Но лошади, в особенности под вьюками, обрывались беспрестанно: 52 лошади остались на месте; очень многие офицеры и роты лишились своих вещей.
   11-го, 12-го и 13-го числа и производились работы по устройству постов: Высокого, Шахинского, тет-де-пона и Вербного. Предполагалось заложить далее по Шахе еще два поста: Трущобный и Бабуковский; но, подойдя к pеке Бзыг, оказалось, что выше до реки Ажу теснина Шахе так тесна и сурова, что и пеший человек едва может пролезть. Здесь река Шахе прорыла себе узкое русло через громадный хребет. Это уже не ущелье, а просто расселина, с необыкновенно крутыми и обрывистыми свесами. От постоянной влажности, свесы в расселине поросли лесом; но все-таки, на каждом шагу, между деревьями, торчат обнаженные голые скалы. Тропинка, или, правильнее, направление по которому можно пробраться через расселину, то и дело взвивается круто наверх по ступеням из выступов скал, вышиною в аршин и более, или падает вниз так, что спускаться необходимо цепляясь руками за ближайшие деревья и скалы.
   Начальник отряда, с батальонами, назначенными для постройки постов Трущобного и Бабуковского, предполагал 13-го апреля достигнуть Бабуковского аула. После небольшого привала, при впадении в Шахе реки Бзыг, двинулись далее. Впереди полезла команда охотников Севастопольского полка; за нею начальник отряда, штаб и конвойная команда, разумеется, спешившись. Казаки повели было в поводу лошадей: но не успели податься на несколько десятков шагов, как оборвался и полетел с кручи в реку один конь, за ним другой, третий. Чем дальше, тем хуже; пешие, подавшись [331] на несколько шагов, должны были останавливаться перевести дух. Никакое воображение не может представить себе подобных сообщений; люди, давно свыкшиеся с кавказскими горами, были поражены ужасною природою. Один взгляд на расселину объяснял, почему Бабуков несколько раз говорил, что если и придут к нему русские, то никак не от моря, никак не даховский отряд, а разве с северной стороны. И такому пути не видно было конца; проводники говорили, что еще далеко, несколько верст. Начальник отряда увидел себя вынужденным отдать следующие приказания:
   Постройка постов Трущобного и Бабуковского отложена. Войска, назначенные для этой работы, остановлены, под начальством подполковника фон-Клугенау, на месте привала, близ впадения в Шахе реки Бзыг. Только 21-му стрелковому батальону, налегке, с сухарями на два дня, и команде охотников перебираться через теснину, вместе с начальником отряда и штабом Все вьюки, верховые лошади и все казаки оставлены на бивуак подполковника Клугенау, дожидаться возвращения начальника отряда. Батальонам : 3-му севастопольскому и 1-му кубанскому, которые предполагалось отправить в их штаб-квартиры через белореченский перевал, приказано вернуться и идти домой кругом через пост Вельяминовский и укрепление Гойтх.
   Перелезть через расселину оказалось так трудно, что едва к сумеркам стали стягиваться к устью реки Ажу стрелки 21-го батальона. Пришлось здесь, на небольшой полянке, и заночевать; до Бабуковского аула оставалось еще 12 верст. Из следовавшей впереди команды охотников часть была послана назад, взять с вьюков кое-какие, необходимые для ночлега и приготовления пищи вещи. Когда спустился на упомянутую небольшую полянку начальник отряда, при нем было не более 15 человек охотников. Между тем, навстречу вышло нисколько десятков вооруженных убыхов из окрестных аулов. Генерал тотчас же подошел к ним и через переводчика обратился с вопросом: "Почему они до сих пор дозволяют себе оставаться в горах, а не вышли к морю? Разве им неизвестно, что уже почти все убыхи на берегу, и в скором времени с теми, кого встретят в горах, будут поступать как с неприятелем?" Убыхи, пораженные строгим вопросом, не знали, что отвечать. Им [332] объявлено, чтобы они тотчас же начали собираться и выходить, а между тем пригнали сюда, к устью Ажу, баранов для продажи войскам, что тотчас и было исполнено.
   Через несколько времени, когда толпа разошлась, оставшиеся убыхи вступили в разговор с офицерами.
   -- Не удивляемся мы -- говорили они -- что вы прошли чрез всю убыхскую землю, не удивляемся, что перед вашими громадными силами падают все племена; но как вы пролезли через эту щель, по этой тропинке -- вот что нас крайне поражает. Когда мы услышали, что с этой стороны идут русские, мы не поверили и собрались посмотреть, в какой степени слух справедлив. Когда вода в реке не так высока, как теперь, мы еще ходим низом расселины, беспрестанно переправляясь с берега на другой; но весною, осенью и после дождей, по нагорной тропинке, где вы шли, большая редкость, чтобы кто-нибудь решился пуститься.
   Поздно вечером получено было известие, что к Бабуковскому аулу подходит, с северной стороны, с истоков Пшехи, через пшехинский перевал, отряд свиты Его Величества генерал-мaйopa Граббе и что хаджи-Бабуков, никак не ожидая наступления русских от моря, уже несколько дней как выехал навстречу к нему. Генералу Граббе тотчас послана записка с просьбою подождать, завтра, в Бабуковском ауле прибытия начальника даховского отряда, для личного свидания и переговоров. Пшехскому отряду остановиться на дневку, по неимению лишнего провианта, было невозможно; потому на утро войска выступили далее, а сам генерал Граббе, со штабом и эскадроном нижегородских драгунов, остался на несколько часов у аула Бабукова. Генерал Гейман вышел с места ночлега с рассветом. Без верховых лошадей, пешком, пройдя по горам 12 верст, он, со своим штабом и командою охотников, часу в восьмом утра прибыл к месту бывшего бивуака отряда пшехского. В истоках реки Шахе, в котловине, окруженной снеговыми хребтами, произошло свидание начальников двух действовавших в горах западного Кавказа, русских отрядов.
   Еще до получения известия о пшехском отряде, генерал Гейман приказал своему отрядному квартирмейстеру, офицеру генерального штаба, перейти от Бабуковского аула, с одною ротою, через перевал белореченский, передать в укрепление [333] Хамышках некоторый сведения и распоряжения начальнику хамышкинского отряда полковнику Кишинскому и далее следовать в Ставрополь к командующему войсками с докладом о всем происшедшем. Еще 10-го числа получено весьма важное, по тогдашнему положению дел, сведение, что до 5.000 убыхов отплыли в Турцию с Кубанского поста и что вообще вся масса этого народа двинулась к морю. Упомянутая одна рота была 5-я стрелковая Севастопольского полка, которой приказано потом прямым путем пройти в штаб-квартиру полка, в укрепление Псебайское, на Малой Лабе. Так как 14-го апреля пшехский отряд потянулся по тому же направлению, через белореченский перевал, роте этой приказано присоединиться к войскам генерала Граббе. Ночь с 14-го на 15-е число они провели на бивуаке сейчас за перевалом, под горою Оштен, в истоках реки Белой, на глубоком cнегy и морозе, а 15-го апреля благополучно спустились в Хамышки, совершенно неожиданно для гарнизона укрепления и к большому его удивлению.
   Генерал Гейман 14-го же апреля возвратился к месту ночлега и, после привала у устья реки Ажу, перебрался обратно через теснину к бивуаку подполковника фон-Клугенау. Отсюда, согласно с предположением, отряд двинулся на другой день к посту Убыхскому, а потом, перевалив в бассейн Сочи, Сочею подошел к посту Даховскому. К берегу моря войска прибыли 17-го числа, в страстную пятницу. Дорогою сожжены все встретившиеся селения, в том числе аул хаджи-Догомукова. Убыхов войска даже вовсе не видели: на местах жительства не было уже никого. В гарнизонах постов вновь выведенной кордонной линии оставлены 2-й севастопольский, 1-й бакинский и 2-й черноморский батальоны.
   С 17-го по 26-е апреля даховский отряд находился на отдыхе в лагере при устье реки Сочи. Войска заблаговременно позаботились заготовить для праздника пасох, куличей и что было возможно; кто, пользуясь случаем, послал в Новороссийск, кто в Гагры, кто в Сухум. У начальника отряда приготовлен был походный завтрак для розговенья офицеров всего отряда. В страстную пятницу, в то же время, как из гор к посту Даховскому подходили войска, с моря приближались военный пароход, баркасы и нанятые турецкие кочермы с разного рода провизией. Вечером и на другой [334] день, несмотря на усталость, все хлопотало и суетилось, готовилось к празднику праздников!..
   На рассвете, в первый день пасхи, войска даховского отряда, почистившись и принарядившись, как могли, построились покоем на той самой поляне, где встречали три недели назад графа Евдокимова и Великого Князя. В середине у походного аналоя поместился, с крестом и евангелием, отрядный священник. Далеко не в первый раз отцу Василию приходилось встречать светлый праздник под открытым небом, среди бивуаков и лагерей. Он говаривал: "вот уже девять лет, как я не венчал никого, за то сколько раз провожал в вечную жизнь павших на брани христиан православных". Редко можно встретить духовного отца, который пользовался бы большим уважением своей паствы, как отец Василий. Он участвовал в походах еще в Чечне и в Закавказье. И со времени образования даховского отряда находился при нем безотлучно; под ним убита лошадь, сам он контужен ядром, и не раз, не два доставалось ему быть в самых жарких делах и перестрелках.
   Началась служба. Солдаты набожно крестились, по русскому обычаю одни за одним выходили и, низко кланяясь, клали возле аналоя кто копейку, кто две, а кто и более. Наконец в долине Сочи раздалось православное -- -- Христос воскресе! Стали христосоваться. Начальник отряда вызвал георгиевских кавалеров: их, против ожидания, оказалось весьма много. Священник со святою водою пошел кропить куличи и пасхи. Позади батальонов, как обыкновенно кругом церкви, расположены были длинные рядом все принадлежности розговенья; усатые артельщики и каптенармусы, почти все кавалеры, заменяли здесь молоденьких, красивеньких хозяек. Солдаты из рядов посматривали ни явства своей роты, помышляя о том, как вместо скудной кашицы и сухих сухарей они будут закусывать мягким, вкусным куличом. Кончилась обедня. Пошли по домам. Начальник отряда, кроме офицеров отряда, пригласил к себе моряков с прибывшего накануне на рейд Сочи парохода. Они явились в полной форме, в шитых новых мундирах, белых жилетах и трехугольных шляпах. Офицерам отряда было и стыдно и странно смотреть на них. Если у кого и сохранился в походе новый мундир, то он, наверное, так измок и измялся, что сделался хуже [335] старого; большинство же было в том самом поношенном платье, в котором постоянно карабкались по горам.
   После розговенья, в лагере вскоре все стихло.
   Первый день праздника в отряде прошел спокойно и скромно. Ни визитов, ни форменных поздравлений здесь некому делать. Офицеры собирались, толковали о том, о другом, ходили к берегу взглянуть на море, и вечером, когда смеркалось, поужинав, удалились по палаткам. Нижние чины также держали себя тихо; даже не было песен. За то в последующие дни люди расходились. После тяжелых и долгих походов, неделя отдыха, при изобильном подвозе провианта и рому, показалась блаженством. Под конец недели праздник удвоился: генералу Гейману привезли георгиевский крест третьей степени. На сколько начальник отряда радовался за отряд свой, когда 2-го апреля Великий Князь наградил многих на месте, на столько подчиненные были счастливы настоящею наградою своего генерала.
   Но миновала святая неделя, миновал и отдых. С Фомина воскресенья предположено снова приниматься за дело. При последнем движении в горы, вместе с устройством постов только местами исправили трудную горскую тропу. Теперь надо было приняться за нее хорошенько, чтобы довести до состояния хотя посредственной вьючной дороги.
   Отряд разделен был на семь колонн. Каждой колонне поручена известная часть дороги. Недостаток войск не позволил взяться разом за все протяжение линии; пришлось некоторые колонны, по окончании работ на одном месте, перевести выше (Колонны были следующие: 1) полковника Скоропадского: кавалерия, две роты 1-го бакинского батальона и охотничьи команды Севастопольского полка, близ поста Кубанского; 2) мaйopa Попова-Азотова: 2-й батальон Черноморского полка, у поста Догомуковского; 3) полковника Бюнтинга: 21-й и самуpcкий стрелковые батальоны, у поста Каскадного: 4) подполковника фон-Клугенау: сводно-стрелковый No 3-го и 1-й севастопольский батальоны, на правом Догомысе; 5) мaйоpa Пацевича: 1-й крымский батальон, с двумя горными орудиями, на реке Шахе; 6) мaйopa Щелкачева: кабардинский стрелковый батальон, у поста Шахинского; 7) мaйopa Калинина: 2-й батальон севастопольский и 1-й таманский, выше поста на Шахе.
   1-го и 2-го мая 3-я и 6-я колонны передвинуты вперед для работ в теснине между реками Ажу и Бзыг). Войска выступили по местам 27-го апреля, а 28-го начали работать.
   Теперь, с наступлением полного разгара весны, обстановка [336] переменилась. Стало сухо и тепло -- два условия, при которых пребывание в походе, в особенности после зимы и начала весны, становится нетрудным, даже приятным. Воздух чистый и свежий; жаров еще не наступало, и лихорадок почти не было; для коней и порционной скотины явился подножный корм. Лучше других было первой колонне, близ моря; тут находились начальник отряда и весь штаб. Многие на взморье купались по нескольку раз в день. Позеленевшее и распустившееся прибрежье южного склона стало необыкновенно живописно. Яблоки, груши, персики, сливы в многочисленных садах этого края цвели и отцветали. Но многих местах поднимались хлеба, брошенные ушедшими в Турцию горцами. Каштановые и ореховые леса с каждым днем становились темнее и труднодоступнее.
   Начальник отряда несколько раз ездил вдоль линии взглянуть, что сделано. Работа подвигалась. Во многих местах вместо бывших крайне неудобных подъемов и спусков проделан отлогий путь, шириною в два аршина. Имелось в виду поскорее и сколь возможно больше войск передвинуть к теснине Шахе и к Бабуковскому аулу и, по соединении с хамышкинским отрядом, от упомянутого аула сделать движение к хакучам . Между тем, убыхов оставалось все меньше и меньше; почти ежедневно отчаливали от берега кочермы. В конце апреля стали прибывать наши и турецкие военные пароходы: разрешено перевозить на них горцев бесплатно; пароходы эти в несколько часов нагружались и отправлялись. По сторонам кордонной линии не было видно и следов горцев. Относительно собравшихся к берегу шапсугов и абадзехов (на пространстве от Туапсе до Шахе) почти ежедневно получались сведения, что отправление их в Турцию шло весьма деятельно; но все-таки в таборах оставалась еще очень большая масса, и к ним из гор продолжали подходить новые переселенцы.
   В первых числах мая, в даховском отряде получено, для сведения и, в случае нужды, соображения, известие о том, что, с целью очистить от неприятеля край к востоку от Сочи, начато наступление в горы войск из Кутаисского генерал-губернаторства. Войска эти, как было упомянуто в копии с отношения кутаисского генерал-губернатора командующему войсками Кубанской области, составляли два отряда: [337]
   1) ахчипсхувский, высадишшйся у устья реки Мзымты и действовавший вверх по упомянутой реке в Ахчнпсху, и 2) псхувский, от Гагр в общество Псху. Тогда же граф Евдокимов дал знать, что он выехал из Ставрополя в даховский отряд, что 5-го мая будет в укреплении Хамышках и далее направится через белореченский перевал, имея с собою три батальона, две сотни казаков и кабардинскую милицию. Даховскому отряду приказано продолжать разработку дороги; но в то же время колонне из нескольких батальонов быть в сборе близ берега моря, в полной готовности к выступлению в движение.
   Начальник отряда выехал навстречу командующему войсками и 8-го мая, вечером, застал его близ Бабуковского аула. На другой день ему предстояло перебираться через расселину.
   Нагорная тропа, посещенная впервые 13-го апреля, была насколько возможно, разработана: на значительном протяжении пробита вновь, а где оставалась прежняя, там местами расширена и на подъемах и спусках высечена ступенями. К счастью вода в Шахе много спала, так что кавалерия и вьюки, хотя с опасностью, могли идти нижнею тропою. После больших трудов расселину миновали. Граф Евдокимов к вечеру 9-го мая. прибыл по новой, почти готовой, вьючной дороге к посту Кубанскому и тотчас же отправился, по требованию Его Императорского Высочества, на присланном пароходе к устью Мзымты, а оттуда в лагерь ахчипсхувского отряда, где находился тогда главнокомандующий.
   14-го мая, к ночи, получено приказание: колонне даховского отряда, находящейся в сборе, выступить на урочище Кбаада, что в верховьях реки Мзымты, куда с прочих сторон придут отряды мало-лабинский (Один из отрядов войск Кубанской области, действовавший с верховий Малой Лабы на Мзымту), ахчипсхувский и псхувский.
   Колонна эта состояла из пяти батальонов (1-й крымский, 5-й севастопольский, 3-й кубанский (5-й севастопольский и 3-я кубанский батальоны были из числа прибывших через перевал с командующим войсками), самурский стрелковый, 2-й черноморский), двух горных орудий, сотни казаков и команды милиции. [338]
   Батальоны введены в состав отряда исключительно те, которые имели при себе летнюю одежду; прочие войска, оставались по зимнему, в полушубках и папахах. Несмотря на то, что распоряжения сделаны были уже давно, транспорты из штаб-квартир с летним платьем не подходили; да и в трудное положение были поставлены начальники частей. Сообщение через белореченский перевал открыто только в половине апреля; до этого времени сношения со штаб-квартирами на северном склоне производились или через пост Вельнминовский и укрепление ГоЙтх, или через Новороссийск; но через Вельяминовское и Гойтх надо ждать случая, когда пойдет какая-нибудь колонна, а через Новороссийск надо ждать парохода и потом ехать вверх по Кубани, для иных сотни верст. Это еще ничего: так или иначе, все-таки приказание, посланное заранее, могло дойти вовремя. Но каким путем отправлять вещи? Еще в начале марта, объявлено по
   отряду, что в апреле имеется в виду открыть сообщение с северным склоном через перевал белореченский и что, следовательно, все транспорты с летнею одеждою можно направлять на укрепление Хамышки. Но все знали, что в этом случае, как и вообще в деле военном, ручаться, наверное, нельзя ни за что; к тому же старые кавказцы хорошо понимали, что перевалы через высокий хребет до июня, даже до июля, крайне ненадежны: можно легко, погнавшись за прямизною пути, не только промешкать, но и потерять множество вьюков и лошадей. Потому большая часть частных начальников направили тяжести путем кружным, на Новороссийск. Нетрудно представить себе, скоро ли прибудут они в отряд на Сочу или Кубанский пост, например, из Майкопа или Псебая; отдать же приказания за несколько месяцев до наступления весны невозможно было, по совершенной неизвестности, что и с какою частью войск будет.
   Упомянутая колонна двинулась под личным начальством генерала Геймана.
   До рассвета 15-го апреля войска уже выступили. Маршрут их был таков:
   15-го мая пройдено берегом до поста Даховского и далее 6 верст, вверх по Сочи.
   16-го, по Сочи же, 15 1/2 верст, до подъема на перевал между бассейнами Сочи и Мзымты. [339]
   17-го подъем на перевал, 9 верст.
   18-го спуск к аулу Маршани, на реке Цвижи, правом приток Мзымты, 12 верст.
   19-го до урочища Кбаада, 13 верст.
   Начиная с конца второго перехода тропа были, очень трудна: на подъеме 17-го числа, на расстоянии нескольких верст, вьюки встаскивали в гору на руках. Лошади, развьюченные, по крутым и коротким, с поворотами на каждом шагу, зигзагам едва карабкались; много из них обрывалось и падало с круч в глубину более ста сажен. На месте ночлега с 17-го на 18-е число оставлен, для исправления тропы, на случай обратного следования, 2-й батальон Черноморского полка. Но все-таки движение это, как оно ни было трудно, не могло сравниться с описанными в первых главах походами в феврале и марте: теперь, повторяем, было сухо и тепло.
   Подходя к верховьям Мзымты, получено было сведение, что на урочище Кбаада уже несколько дней стоит отряд с Малой Лабы (мало-лабинский) и спускается с гор другой, из общества Аибга (псхувский). И проводники-горцы, и местные жители были видимо поражены: и отсюда идут русские, и от туда подходят русские, и с третьей, и с четвертой стороны показываются русские. Не только сопротивления во время пути отряду не было никакого, но туземцы почти и не встречались.
   20-го мая, по утру, три отряда, собравшиеся накануне на урочище Кбаада, перешли на новые места; они разбила свои лагеря так, чтобы оставить в середине просторное место для молебствия и для ставки главнокомандующего армиею. К вечеру того дня прибыл и четвертый, ахчипсхувский отряд, и, впереди его, Его Императорское Высочество со свитою. Тотчас по прибытии. Великий Князь объехал войска даховского, моло-лабинского и псхувского отрядов.
   На следующий день, 21-го мая, глухое урочище Кбаада с полного утра закипело жизнью. Войска чистились и одевались, готовились к параду; то туда, то сюда сновали адъютанты и офицеры за приказанием: задолго до назначенного срока отовсюду сходились к месту молебствия линейные унтер-офицеры: им еще накануне указаны места, и они боялись, чтобы как-нибудь не сбиться. В большую диковинку были в ту пору войскам, в особенности Кубанской области, смотры и [340] наряды. В походе и в деле они видели себя дома, а тут густились, не знали, как и за что взяться. Небо было сумрачно: густые серые тучи беспрестанно закрывали снеговые вершины громадных хребтов, которые как ширмы со всех сторон окружали котловину урочища; точно будто горам этим тяжело было смотреть на рать, одолевшую их. Временами падал то крупный, то мелкий дождь; только к концу торжества показалось солнце, и погода разгулялась.
   В одиннадцатом часу тронулись батальоны. Войска даховского отряда заняли западный фас большого каре. В чистых, опрятных мундирах, с белыми как снег чахлами на шапках, с распущенными знаменами, они имели вид красивый и стройный. Северный фас каре; занял мало-лабинский отряд, восточный -- псхувский, южный -- ахчипсхувский. Аналой поставлен в середине, на высоком кургане.
   Начался церковный парад. Пробили, по обыкновению, на молитву и вышли вперед знамена. Батальоны, сотни казаков, дружины грузинов и мингрельцев и все, что было вокруг, обнажило головы: только кое-где команды туземной милиции да пришедшие посмотреть любопытные джигеты и ахчипсхувцы, оставались в своих высоких папахах. Несколько священников в ризах, возле аналоя, развевающиеся наклоненные знамена, Великий Князь главнокомандующий и пять, шесть генералов на верху кургана, да многочисленная толпа офицеров и с ними вновь награжденные георгиевские кавалеры вокруг возвышения, а далее со всех сторон стройный густые колонны со сверкающими штыками и непокрытыми головами -- все это образовывало груду, достойную того, чтобы вид ее оставался бессмертным, на вечные времена. Запели "Тебе Бога хвалим", и в окрестных горах раздались выстрел за выстрелом; отдаваясь тысячами эхо, каждый из них обращался в продолжительный громовый раскат.
   По окончании службы, священники окропили ряды батальонов святою водою; знамена, при звуках барабанов и музыки, отнесены по местам. Его Высочество объехал войска, благодарил всех за совершенное "трудное и великое дело", и затем начался церемониальный марш. Нечего греха таить: глаз привычный к безукоризненным гвардейским парадам, здесь много на чем мог бы остановиться. Сколько ни хлопотали начальники, солдаты суетились, старались и, [341] разумеется, тем портили дело. Нередко старые, храбрейшие, известные своею неустрашимостью воины, тут и смотрят как-то пытливо и выступают робко, словно барышни. Равнение, разумеется, местами прихрамывало; случалось даже, от излишнего рвения, сбивались с ноги. Но не в том было дело. Горы, ущелья и пропасти, куда ни оглянешься, уже все были наши и от изъяна в параде не придут назад горцы, не возьмут назад своих диких трущоб. Все батальоны удостоены громкого великокняжеского "спасибо!" и долго потом солдаты одни перед другими кичились: нам, мол, сказали "отлично" и прибавили "молодцы", а вам просто "славно, ребята". В штабе даховского отряда, между прочими чинами, на этот раз случился офицер прусской службы.
   -- Вам, может быть, странно, после ваших молодых и красивых, обученных до совершенства солдат, смотреть на наш незатейливый парад? спрашивали его.
   -- Напротив -- отвечал он -- я с особенно приятным чувством смотрю на это сборище войск не показных, не парадных. Это воины, истинные кавказские воины, собрались отпраздновать вместе свою победу.
   В тот же день, но окончании большого официального обеда у Великого Князя, в даховском отряде ударили по возам и пробили сбор. В четверть часа отряд был готов к выступлению. Даховскому отряду пришлось покинуть урочище Кбаада раньше других и выступить вниз по Мзымте к берегу моря и далее к Сочи. Еще, 10-го числа, войскам отряда, оставшимся на убыхской линии на работе, послано приказание: стянуться немедленно к устью Сочи, для встречи там Его Высочества главнокомандующего. 2-й батальон черноморский был направлен туда же.
   Надев походные сапоги и ранцы, да скрутив шинели через плечо, солдаты выступавшей с Кбаада колонны, увидели себя в своей сфере: тут уже нечего тянуться, незачем лезть из кожи вон. Все смотрели открыто, смело и весело. Великий Князь вышел проводить отряд и приветливо, по-русски, пожелал солдатам счастливого пути. По дороге, разработанной ахчипсхупским отрядом, идти было нетрудно. Пехота в четыре перехода, а кавалерия в три уже были на месте. К тому времени к устью Сочи стянулись все войска даховского отряда. [342]
   Его Высочество главнокомандующий имел в виду после молебствия объехать лично вновь покоренный край. Маршрут был назначен вдоль по прибрежью до устья Туапсе, оттуда в горы до Гойтха и обратно, и далее опять вдоль берега моря.
   25-го мая Великий Князь имел ночлег у устья реки Сочи, 26-го у поста Головинского, 27-го на яхте "Тигр", против поста Вельяминовского, 28-го в укреплении Гойтх. Тут кончился район, занятый войсками даховского отряда и вверенный генералу Гейману. На постах Головинском и Лазаревском, кроме гарнизонов, находились еще по два батальона: все остальное, как мы сказали, было на Сочи. На этот раз войска представились в более опрятном виде, чем в прошлый (2-го апреля). При встрече батальоны делали на-караул; ружья были разряжены по мирному положению.

VIII.

Положение, дел во вновь покоренном крае в начале июня. -- Деятельность войск: 1) разработка дорог; 2) поиски по трущобам, для очищения их от остатков горцев. -- Происшествие 11-го июня. -- Хакучи. -- Безуспешность мирных сношений с ними и военные действия. -- Хакучинское укрепление и кордонная линия. -- Роспуск отряда.

   Необыкновенное зрелище представлял вновь покоренный край в конце мая, в июне и после. Случалось, смотришь с высокой горы во все стороны: видно множество чудных долин, хребтов гор, рек и речек; среди старых, похожих на лес фруктовых садов то там, то здесь следы бывших жилищ. Но все это было мертво, нигде, ни души. Местами свежие всходы хлебов еще свидетельствовали о недавнем присутствии населения; но большею частью пахотные поля заброшены и заглохли, и только обрезки стеблей прошлогодней кукурузы указывали, что и здесь некогда жили и работали люди. Не хотелось верить, чтобы на громадном пространстве, на сколько видит глаз, сверху высокой горы, не было никого; между тем, это было так, и все живописные виды и роскошные дары богатой природы, обезжизненные, невольно производили на зрителя впечатление более тяжелое и грустное, чем приятное.
   При объезде края Его Высочеством главнокомандующим земля убыхов и вообще район, пройденный даховским [343] отрядом, был пуст; оставались не уехавшими в Турцию только очень небольшое число семейств, преимущественно больных горцев; но и те были собраны к берегу моря. Несколько иначе было к востоку от Сочи. Джигеты и псхувцы почти не начинали выселяться; ахчипсхувцев ушло немного.
   Как только разошлись отряды с урочища Кбаада, пространство к востоку от Сочи до Гагр и гор Дзыхра и Ахца присоединено к району, вверенному генералу Гейману, и войска кавказской гренадерской дивизии (восемь батальонов), составлявшие высадившийся у устья реки Мзымты ахчипсхувский отряд, временно подчинены командующему войсками Кубанской области и введены в состав отряда даховского. Таким образом, числительность отряда даховского, включая части, разбросанные по гарнизонам постов дошла более чем до тридцати батальонов.
   Но недолго гренадерам пришлось послужить с войсками Кубанской области. В начале июня переселение джигетов и ахчипсхувцев пошло быстро; при первой возможности, отчислен от отряда гренадерский стрелковый батальон, а к 15-му июня в районе генерала Геймана остались только коренные даховские войска, и упомянутое пространство к востоку от Сочи очищено от населения.
   Впрочем, в то самое время, как на горах и в долинах в районе, пройденном войсками, не было ни души, в трущобах под главным хребтом куда до наступления лета нельзя было и думать пуститься, встречались люди, которые, по выражение горцев же, "сама не знали, чего хотели". Без крова и без постоянного убежища, они бродили с места на место и поддерживали себя, вырывая из земли запасы, зарытые прежними жителями. Бродяги эти были остатки шапсугов, ахчипсхувцев и преимущественно абадзехов; но ни одного убыха, ни одного джигета. Два последних племени выселились как нельзя более добросовестно, можно сказать разом, дочиста. Наконец, в верховьях реки Псезуапе, в котловинах, обставленных со всех сторон горами, суровыми в высшей степени, оставалась не выселившеюся небольшая масса хакучей.
   Деятельность войск даховского отряда на время лета предположена была двоякая: [344]
   1) Разработка дорог, 2) очистка горных трущоб от оставшихся немногих туземцев.
   Дорожные работы предприняты в крае тотчас по его покорении, с двоякою целью: а) для подготовления края под будущее население, и б) для обеспечения его в военном отношении.
   В горах, и в особенности столь суровых, как горы южного кавказского склона, прокладывать пути, разумеется, нелегко; иногда на нескольких стах саженях целый тысячи рук провозятся очень долго: зачастую надо снимать массу камня вышиною в несколько сажен. Хорошо, если еще можно обходиться одною киркою; а нередко без копотливых порохострельных работ сделать ничего нельзя. Потому порядок дорожных работ в горах, распределение при этом войск, требует предварительного внимательного изучения свойств и потребностей края. Ежели на местности ровной ошибка в выборе направления или предпочтение по времени исполнения для части менее полезной, в ущерб более необходимой, значит много, то здесь это имеет особенную важность.
   Все пространство южного склона, занятое войсками даховского отряда, следующие направления, с точки зрения проведения дорог, обращают на себя вниманиe:
   1) С ущелья реки Пшиша на Туапсе, где, как мы уже говорили, летом 1864 года разработана широкая повозочная дорога.
   2) С Пшехи на Псезуапе и вниз по этой реке.
   3) С Пшехи к аулу Бабукова, что в верховьях реки Шахе.
   4) С Белой к тому же аулу и далее вниз по Шахе или вдоль по убыхской кордонной линии.
   5) С Малой Лабы на Мзымту.
   Все эти направления связывают южный склон с северным и переваливаются через главный водораздельный хребет. К подъемам на водораздельный хребет с обеих сторон они подходят по ущельям рек; иначе пришлось бы шагать поперек множества других высоких хребтов, параллельных главному. Чем дальше к юго-востоку, тем перевалы эти труднее, потому что горы выше.
   Конечно, если бы возможно, полезно было бы приняться за все направления разом и стараться довести их до состояния [345]колесных путей. Но для имевшегося количества войск, и притом утомленных долгими походами, подобная работа представлялась гигантскою; надобно было остановиться только на самом важном.
   Для бассейна реки Пшиша имелся прямой путь к берегу моря, по Туапсе. С бассейнов Пшехи и Белой можно было пользоваться в первое время тем же направлением; но с Малой Лабы через Туапсе, и в особенности если нужно попасть куда-нибудь к устью Мзымты, было бы очень кружно. К тому же вверх по Малой Лабе давно уже начата разработка колесной дороги, которую предполагалось вести через истоки Бзыби к Сухуму. Поэтому прежде других перевалов велено приступить к работе с Малой Лабы на Мзымту, а по остальным направлениям установить сообщения вьючные. Войска даховского отряда разбиты были на четыре колонны: 1) в ущельи Мзымты (сначала 8, потом 6 батальонов). 2) у аула Бабукова (3 батальона), 3) у устья Псезуапе (4 батальона) и 4) на Туапсе (4 батальона).
   Кроме направлений поперечных, связывающих южный склон с северным, обращают на себя внимание еще следующие:
   1) Путь продольный, по верховьям главных рек южного склона, паралельный водоразделу и берегу моря, по долине между главным и второстепенным хребтами: по рекам Пшинахо, Пшияхо, Тхаценако, далее к верховьям Псезуапе, на Чесмай, Шахе и через верховья Сочи на Мзымту. Путь этот, вместе с ветвью от верховий Ашше на Хакучипсе, оттуда к аулу Бабукова и далее вниз по Шахе, пройдет через средоточие нагорной полосы южного склона и может служить сообщением между перевалами. Такое же сообщение можно бы провести и ближе к морю, например по южной стороне второстепенного хребта; но тогда придется спускаться в бассейны многих второстепенных рек, тогда как в первом случае от Туапсе до Мзымты только пять перевалов, между бассейнами шести главных рек (Туапсе, Aшшe, Псезуапе, Шахе, Соча, Мзымта). Кроме того, в случае войны, первый путь легко обеспечить от неприятеля; второстепенный хребет так высок и суров, что войскам перебираться через него без тропинок невозможно, а тропинки идут только по течению [346] больших рек, где на каждом шагу теснины, крепче всяких искусственных укреплений.
   2) Дорога близ самого берега моря. Эта дорога необходима для будущего гражданского населения, которое, конечно стеснится ближе к морю. Она имеет то же значение, как знаменитая воронцовская дорога на южном берегу Крыма.
   И тот и другой путь требуют предварительной тщательной трассировки. Да и проведение обоих их, как ни важно, уступает первым мерам для связи вновь покоренной части с северным склоном.
   После короткого отдыха началась хорошо известная кавказским солдатам рабочая пора. В лагерях беспрестанно слышался: бой на работу, бой с работы. "Экая служба-то наша -- говорили, по обыкновению, люди, выходя с места бивуака -- нет похода, майся день-деньской с лопатой да киркою в руке." А как выйдут, да возьмутся за дело, снова развеселятся, друг над другом острят, балагурят. Офицеры, кому не очередь на службу, отдыхали и скучали без дела.
   В то же время, как главным занятием войск была разработка дорог, из лагерей всех колонн высылались в стороны команды для поисков. Части, назначавшиеся в движение, отходили на десять верст и не встречали решительно никого.
   Но вот горы ближе к главному хребту стали освобождаться от cнегa: доступ в трущобы самые суровые сделался легче. Войскам велено посещать ущелья ближе к водоразделу.
   Чем дальше углублялись команды наши в горы, тем чаще стали встречать туземцев. Но то были не местные жители, а, про которых мы говорили, остатки различных племен. То покажутся вдали несколько одиночных людей: то, впрочем, редко, целые семьи. Враждебных действий горцы не обнаруживали, но всегда с появлением войск уходили дальше и дальше. Местность здесь такова, что людям привыкшим к горам очень легко ускользнуть.
   Не совсем так было в окрестностях колонны у устья Псезуапе. Здесь к берегу моря выходили понемногу из трущоб небольшие партии. Их, при первой возможности, отправляли или на казенных пароходах даром, или на кочермах, [347] с платою от казны. Чтобы не ошибиться в расчетах при отправлении заведовавший переселением (лейтенант Кореницкий) обыкновенно заблаговременно, на месте, собирал сведения о количестве готовящихся к отплытию. Ему на всякий случай назначались в прикрытие команды из войск упомянутой выше колонны.
   Объехав пространство к западу от Ашше, 11-го июня, лейтенант Кореницкий поднялся вверх по этой реке. Там, в истоках реки, как указывал старшина Заурбек, находилось несколько десятков семейств, не исполнявших обязательства выселиться. На этот раз в прикрытие назначено шесть рот Таманского пехотного полка, под начальством майора Подреза.
   Роты прибыли на указанное место и расположились на привал. Заурбек вызвал нескольких местных стариков; им объявлено требование немедленно собираться к берегу моря. Старики повиновались и отправились к своим "уговорить" массу. Но не таков был этот народ. Часа через два откуда-то с горы раздался выстрел, за ним другой; со всех сторон стали сбегаться горцы; видно было, они обнажали свои винтовки. Через несколько времени еще выстрел. Войска не отвечают: им приказано до последнего не открывать неприязненных действий. Вскоре стрельба горцев участилась. Майор Подрез счел нужным начать отходить.
   Едва роты втянулись в тесное ущелье Ашше, где пролегала тропа, горцы рассыпались по ближайшим командующим высотам и открыли живую пальбу. Людям велено стрелять; началось дело.
   Все время, пока войска шли по Ашше, горцы провожали их пальбою; по временам бросались в шашки. Роты, где было удобно, останавливались, устраивались, давали отпор. Наконец, по приближении к морю, горцы понемногу отстали. Войска вернулись в лагерь с потерею более 20 человек раненых и убитых.
   С 18-го марта прошло почти три месяца, как в районе, занятом даховским отрядом, не раздавалось выстрелов. Туземцы, находившееся при войсках, объясняли, что происшествие 11-го июня не стоит внимания; горцы, принимавшие участие в перестрелке -- говорили они -- байгуши, полудикие бедняки, с которыми добром нельзя сделать ничего. Тем [348] не менее происшествие это дало повод думать, что, может статься, горсть оставшихся в горах и собравшихся около хакучей туземцев вызовет возобновление открытых военных действий.
   Хакучи в то время заинтересовали всех в отряде: особенно много расспрашивали и рассказывали об их оригинальной жизни и обстановке. Впрочем, трудно было добиться до сведений подробных и верных. "Вот выложи хакучинцу хоть сто рублей, да все мелким серебром -- говорили, бывало, шапсуги и убыхи -- он и тогда не решится передать, что и как у них делается." Обстоятельно знали только то, что хакучи вовсе не составляли самостоятельного племени: это был сброд отовсюду из гор людей, которые, по разным причинам, не могли ужиться в прежней среде. Здесь было много беглецов абадзехов, шапсугов, наших казаком и солдат. Удалившись в котловины, обставленные горами, суровее которых трудно себе что-нибудь представить, они издавна образовали как бы отдельное гнездо и жили совершенно особою жизнью. С соседями сношений дружеских у них не было никаких: напротив, вечная вражда беспрестанно выражалась кровавыми столкновениями. Но и столкновения эти были не лихие набеги, не открытая борьба, а разбойничьи выходки. Убыхи, шапсуги и абадзехи утверждали, что против хакучей они держали кордон более бдительный, чем против русских, и до того ненавидели их, что давно упрашивали двинуть в землю хакучей войска. Многие вызывались сами, безвозмездно, быть проводниками и заранее высказывали удовольствие при виде хакучей побежденных и разоренных. Вообще, не участвуя в войне против русских, не вступая ни с кем пи в какие союзы, они тщательно соблюдали строжайшую замкнутость: не выходя сами из пределов своих, никого и к себе не впускали. Ни христиане, ни магометане, они в одно и то же время ставили на полях и на кладбищах кресты и исполняли различные магометанские, даже языческие обряды. Одним словом, чтобы охарактеризовать хакучей, достаточно сказать, что убыхи, шапсуги и абадзехи называли их "хищниками", "голыми".
   Понятно, что, при такой обстановке, у хакучей не могло быть особенного влечения в Турцию, темь более, что они опасались там мщения бывших соседей-горцев. Выйти же [349] на плоскость, на Кубань или на Лабу, т.е. променять добровольно разбойничью жизнь на мирную, гражданскую, казалось для них большим стеснением. Понятно также, что, пока мы имели дело с многочисленными и важными племенами, хакучи не могли и не должны были обращать на себя большое внимaниe.
   Положение дел в землях абадзехов, шапсугов и убыхов было коротко известно хакучам. Видя в русском оружии силу, перед которою преклоняется все, поколебались и они. Еще в марте приезжали к генералу Гейману на пост Даховский несколько представителей хакучей и просили дозволить им уехать вместе с "мусульманами" в Турцию. С тех пор начали выходить отдельные семейства. Лучшая часть выбыла и числительность хакучей много ослабла. Но за то некоторые, надеясь, как не пускали прежде к себе абадзехов или убыхов, не пустить теперь и русских, упорно, с угрозами настаивали на том, чтобы сколь возможно больше людей оставалось на месте.
   Между тем, несколько обстоятельств одно за другим способствовали тому, что в оставшихся немногих хакучах надежда удержаться в горах постепенно увеличивалась. Так, взамен выбывших в Турцию семейств, к ним стали прибывать остатки переселенцев. Встреченные сначала недоброжелательно, они мало по малу сжились с хакучами и наконец составили с ними одну горсть. Многие из пришельцев устроились в земле хакучей, а многие около, в верховьях Ашше и в окрестностях. Большая часть их была уже на берегу моря, в готовности отплыть в Турцию, но или израсходовало всего продовольствия, ожидая судов, или ссоры с единоплеменниками, или, что чаще всего, слухи о том, что в Турции не предстоит ничего привлекательного, что земли там скудны, обращение властей дурно и требования правительства велики, заставили их возвратиться. Таким образом, в нагорном пространстве под водораздельным хребтом, центром которого может служить верховье реки Хакучипce, мало по малу собралась довольно значительная масса горцев. С другой стороны, верхи гор освободились от снега, леca густо распустились, явился всюду подножный корм и представилась возможность, в случае нужды, удаляться в места самые суровые, по-видимому совершенно недоступные. [350]
   Отправление на северный склон нескольких батальонов из войск Терской и Дагестанской областей породило слух об уходе с южной стороны гор наших войск. В то же время несколькими возвратившимися из Турции горцами выпущено известие, будто там переселившиеся хакучи страшно преследуются правительством за убийство какого-то турецкого сановника; будто там переселенцам вообще теперь уже нет мест: все они делятся поровну между несколькими европейскими государствами и тотчас же зачисляются в солдаты, и что, вероятно, в судьбе горцев будет скоро новая, большая перемена.
   Несмотря на все это, генерал Гейман долго надеялся покончить дело без пролития крови. Неровность борьбы, когда весь Кавказ был уже в наших руках, казалось, была слишком очевидна. Еще в начале лета послано к хакучам следующее письмо (на арабском языке):
   "От начальника русских войск в горах, генерала Геймана, хакучам.
   "Вы очень хорошо знаете, что все народы, жившие кругом вас, покорились нашему оружию и свободно уезжают в Турцию или переселяются на Кубань и Лабу. По соглашению нашего Государя с султаном турецким, наши и турецкие пароходы перевозят желающих ехать в Турцию даром. Остались непокоренными одни вы, думая, что горы и леса защитят вас и что мы не решимся в вам прийти. Так знайте, что если вы не исполните наших требований, вам отлично известных, то наши войска, теперь свободные, со всех сторон войдут в ваши горы, и тогда не будет вам пощады: или вы будете уничтожены, или выселены во внутрь Poccии. Лучше опомнитесь и обдумайте свое положение. Зачем вы будете гибнуть напрасно! Ваших сил не хватить остановить нас! Обсудите хорошенько. Между вами есть люди рассудительные: пусть приедут ко мне -- решим, как лучше дело устроить. Иначе не рассчитывайте на нашу милость."
   Результаты письма мы уже видели.
   Во время переселения, начальником отряда нарочно были задержаны несколько отправлявшихся в Турцию убыхских и шапсугских старшин и почетных людей, известных хакучам; их посылали и до происшествия 11-го июня и после, для увещания и вразумления. Но старшины эти всякий раз едва [351] успевали убираться сами, встречая в оставшихся хакучах полное разноречие. Осталось одно средство: действовать оружием.
   Вторжение в котловину верховий Псезуапе и Ашше возможно только в течение трех, трех с половиною месяцев. Зимою тут сообщения если и производятся, то на лыжах, иногда поверх леса, занесенного снегом. А всю весну и всю осень такие проливные дожди и густые туманы, что с отрядом нельзя и думать пуститься. Мало того: и летом, когда сухо, по тропам в недра гор привычные пешеходы едва пробираются.
   Если бы отряду надлежало прибыть в центр хакучей на несколько дней, то можно было бы начать наступление тотчас по выселении джигетов и ахчипсхувцев. Вьюков тогда можно бы не брать с собою вовсе. Но обстоятельства могли, как и оказалось впоследствии, сложиться так, что потребовали бы оставить войска под перевалом на более продолжительное время. Поэтому генерал Гейман решился заняться сначала пробивкою вьючной тропы, а потом, когда будет близко, вторгнуться в центр хакучей разом.
   Но наступать с одной стороны было бы слишком рискованно. Здесь такие трущобы, что на каждом шагу несколько человек, засев по сторонам тропы в безопасности, в лесу и в скалах, могут, стреляя на выбор, причинить в войсках большую потерю. Поэтому предположено направить к хакучам три отдельные колонны, с трех разных сторон.
   Принимая в соображение все это, согласно с указаниями командующего войсками Кубанской области, сделаны были следующие распоряжения:
   Для наступления в землю хакучей назначены:
   1) Колонна полковника Мерхилевича (6 батальонов и 4 горных орудия) (Из войск пшехского отряда), с верховий реки Пшехи через хакучинский перевал.
   2) Колонна полковника Руксвича (3 батальона (Пятигорского пехотного полка) и 300 человек милиции), от аула Бабукова паралельно водораздельному хребту.
   3) Колонна полковника Габаева (4 батальона (Таманский пехотный полк и самурский стрелковый батальон) и 2 горных орудий), от поста Лазаревского вверх по р. Псезуапе. [352]
   Bce три колонны должны были соединиться в средоточии хакучей.
   До конца июля дело подписалось мало по малу. Колонны, по мере успеха работы, переносили свои лагеря вперед. Случалось, при занятии новых позиций происходили перестрелки, хотя движения исполнялись по преимуществу скрытно, ночью. Выпало даже, засядут несколько горцев в кустах да за камнями, на высотах, окрестных с лагерным местом, и пускают в засеки, а если представится случай, то и в самый лагерь, пулю за пулей. Прогонять их; смотришь, через несколько минут опять подкрадутся. Разумеется, из подобной стрельбы редко что-нибудь выходило; однако же, в период времени от начала июня до двадцатых чисел июля, во всех трех колоннах было потери убитыми и ранеными 22 человека нижних чинов и один офицер. Про намерения хакучей, вопреки ожидания, были сведения, что они не только не думают покориться, видя наступление с трех сторон, но против каждой колонны выставили по партии. Конечно, партии эти не могли быть многочисленны.
   23-е июля назначено было началом решительных действий. Всем трем колоннам приказано тронуться, распоряжаясь движением так, "чтобы разом навести на горцев страх и показать им невозможность сопротивления". Генерал Гейман счел нужным принять лично начальство над колонною, наступавшего с берега моря, составив ее из семи стрелковых рот, сотни казаков и сотни милиции при двух горных орудиях, а полковнику Габаеву с 13 ротами приказано остаться сзади, в ущелье Псезуапе, и продолжать разработку дороги. К 23-му июля колонны подвинулись: полковник Мерхилевич на 18 верст от места впадения Гогопса в Пшеху (ему оставалось подняться на перевал и спуститься в котловину верховий Хакучипсе). Полковник Рукевич на 12 верст от Бабуковского аула (он стал в одном переходе от главной хакучинской котловины); полковник Габаев на 10 верст от берега моря. Отсюда предстояло идти поперек нескольких паралельных водораздельному хребтов.
   Раньше всех прибыл в центр хакучей генерал Гейман, с семью ротами из колонны Габаева. Это было вечером 24-го июля. В оба дня движения его небольшого отряда перестрелка не прекращалась. В местах наиболее пересеченных [353] и закрытых хакучи небольшими группами настойчиво наседали на арьергард, делали по авангарду из засад залпы и бросались в шашки. Но больше всего вредили отдельные горцы, по одному, по два незаметно подползавшие к колонне; они давали выстрелы, иногда почти в упор, и сейчас же скрывались в трущобу.
   По окончании первого перехода, под вечер 23-го числа, с места бивуака послана, под командою полковника Скоропадского, легкая колонна (казаки, милиция и две роты стрелков) в набег, в ущелье реки Ашше, рассеять гнездо горцев, встретивших 11-го июня таманцев пальбою. После небольшой перестрелки, шесть аулов были уничтожены до основания.
   Второй переход был гораздо труднее первого. Почти все время тропа шла лесом. Деревья в этом лесу, бук, каштан, чинар, черноклен, иногда в два, в три обхвата; между ними чаща кустов, высокая трава, и все это на такой круче, что сойти с тропы в стороны почти невозможно. Делать просеку -- не было топоров; да и для хакучей за такую громадную работу не стоило приниматься.
   25-го июля, по утру, в хакучипскую котловину спустился полковник Мерхилевич, а в тот же день, вечером, прибыл и полковник Рукевич. Потеря при всех этих движениях была пять убитых, в том числе один офицер, и семь раненых.
   Хакучи, вывезя предварительно из аулов имущество и забрав, кто сколько мог хлеба, разбрелись по лесам. Таким образом, с ними, как они ни были малочисленны, не удалось покончить так скоро и легко, как с шапсугами и убыхами. Вот что значит иметь дело с горцами летом и зимою! Общая сумма потери при действиях против хакучей превосходила все, что выбыло из строя в отряде убитыми и ранеными, в течение 1864 года. Нетрудно представить себе, каков был бы успех, если бы до лета оставались убыхи.
   И как нарочно, от пуль хакучей-разбойников погибали все лучшие люди. "Одного Гугиева (Прапорщик Бакинского полка, состоявший бессменно при генерале Геймане во все время командования его отрядом) -- говорили в отряде -- все хакучи не стоят. Мыкался, мыкался бедный по походам чуть не всю свою жизнь, в скольких жарких делах был -- все ничего; а тут какие-то бродяги положили на месте, [354] не успел и слова сказать". -- "Не грустно думать нашему брату -- говорил, будто предчувствуя исход свой, покойный -- не грустно думать лечь в славном бою; а от хакучей не дай Бог". -- Был Иван Гугиев и под Веденем, и под Гунибом, на западном Кавказе круглые годы не выходил из палатки, и везде, где он ни был, своею честною и молодецкою службою заслужил глубокое уважение и начальников и товарищей. Зная местный язык, оп имел обязанности наблюдать за вожаками. "Вонь, вон, поехал опять дорогу смотреть", говорили однажды солдаты, когда, перед выступлением с бивуака в пятнадцатиградусный мороз и после страшной метели, Гугиев с вожаками поехал отыскивать заметенную тропу; "значить, опять придется идти... И как это до сих пор не убьют его, этого офицера -- добавляли полушутя солдаты... Вечно ведь впереди -- точно будто заговорен он." Но, видно, хакучи заговоров не знали, и в счастливые дни его жизни, когда готова была осуществиться его любимая мечта, назначение, как осетина родом, на службу в конвой Государя, пришлось расстаться со всем, расстаться с матерью и семейством, которым он служил единственным средством для жизни. И, в довершение всего, убитых хакучами нельзя было доставить в район, очищенный горцами. На той же хакучинской котловине, на кургане, высоко над рекою, в середине каштановой рощи, приготовлено место. После обыкновенного в походе обряда, на месте этом разбита коновязь казаков -- затоптать свежее-изрытую землю -- чтобы, по уходе войск, горцы, как это у них часто бывает, не вздумали разрывать наших могил.
   Сообразив положение дел, генерал Гейман сделал следующие распоряжения:
   1) Чтобы стать твердою ногою в земле хакучей, на упомянутой котловине заложено укрепление Хакучинское.
   2) Для установления сообщения укрепления с постом Лазаревским, откуда гарнизон будет получать продовольствие, разработать вьючную дорогу вдоль всего течения Псезуапе.
   3) Для обеспечения движения по дороге выстроить посты и составить, таким образом, хакучинскую кордонную линию, которую связать также постами с последнею на Пшехе станицею.
   4) Ежедневно от всех войск высылать в окрестности [355] лагерей команды охотников и милиционеров, уничтожать жилища упорствующих и выселять горцев и истреблять их посевы.
   5) По мере того, как войска будут освобождаться от работ по устройству кордонной линии, производить движения отдельными колоннами в стороны, всюду, где еще остаются жилища туземцев, и есть засеянные поля.
   Распоряжения эти приводились в исполнение таким образом:
   1) Хакучинское укрепление в три дня окончено.
   2) Колонна полковника Габаева вверх по реке, а Пятигорский полк вниз от Хакучинского укрепления пробили вьючную тропу. Для установления капитального сообщения, тропа эта, по крайней пересеченности местности и множеству скал, требует, конечно, еще много работы.
   3) По хакучинской кордонной линии построено восемь постов (обозначенных на карте). В гарнизон постов и укрепления вступил Таманский пехотный полк.
   4) Команды охотников и милиционеров очистили все ближайшие окрестности.
   5) Легкие колонны, преимущественно из стрелковых частей, с самым ограниченным числом вьюков, а чаще без них, пользуясь лучшим в году временем исходили вдоль и поперек все пространство под водораздельным хребтом от Туапсе до Шахе. Делая по местности, замечательной своею суровостью и утром и вечером большие переходы, они внезапно появлялись в местах самых закрытых, куда горцы, не допуская возможности прихода русских войск, свозили свои запасы. Направление колонн в разные стороны и разделение каждой из них на части сделали то, что вся нагорная полоса была наполнена войсками почти одновременно. Все остававшиеся селения, до которых весною положительно невозможно было добраться с войсками, сожжены; посевы и найденные склады уничтожены; несколько десятков душ взяты в плен. Горцы в испуге всюду бежали от войск, забирая с собою все, что успевали, для пропитания. Сначала, рассыпавшись в одиночку, они, как только представлялась возможность, открывали огонь; но потом, как было известно по сведениям, большинство отказалось защищаться. Впрочем, отсутствие между ними единства, полное, разномыслие, недоверие одних к другим, подстрекательство [356] и угрозы различных личностей, преимущественно беглых, были причиною, что общего намерения прекратить вооруженные действия не могло проявиться, и во все время даховский посылались в войска с разных сторон выстрелы. Наконец в последние дни даховский начали выходить понемногу целые семейства к морю, с изъявлением желания оставить горы: они сообщали, что до сих пор многие не решаются выходить, боясь кары за то, что не выселились весною, вместе с другими.
   Общая потеря в колоннах, производивших движения, от 25-го июля по 18-е августа, была 11 человек убитых и 24 раненых.
   Приведем теперь слова военного журнала даховского отряда от 15-го июня по 18-е августа:
   "Таким образом, последнее гнездо горцев на западном Кавказе, бывшее притоном людей, наиболее склонных к грабежам и разбоям, развеяно, и на месте его водворен русский гарнизон. На всем пространстве от Туапсе до Бзыби едва ли где-либо ныне имеются обитаемые горские аулы. По вековым лесам и глухим ущельям еще бродят люди, издавна привыкшие к скитальчеству. На местности, выгоднее которой для укрывательства едва ли можно создать другую, они почти неодолимы. Только ближайшие жители могут знать все убежища: только те, кто давно привык лазать по обрывам и скалам в состоянии проникать в них. Поэтому только со введением в горы постоянных наших обитателей могут окончательно искорениться эти остатки бывшего полумиллионного населения. Поиска, что было возможно для них, исполнили. Дальнейшее проследование повело бы только к излишним потерям и изнурению, а, результаты теперь, пока тепло, пока скот можно иметь при себе всюду, едва ли могут проявиться существенные. Я (генерал Гейман) не сомневаюсь, что к зиме значительная часть скитающихся в горах выселится. Для того же, чтобы не дать остальным устроить себе вновь на зиму убежища, я считаю необходимым, когда спадет лист, наполнить все нагорное пространство командами охотников и приказать им, исходив его по всем возможным направлениям, продолжать очищение края.
   "Во все время описанных действий против хакучей, на Соче, на Мзымте и на всем остальном пространстве было [357] совершенно спокойно. Команды войск, отделявшиеся от лагерей на десятки верст, не встречали ни одного человека."
   Под осень войска даховского отряда батальон за батальоном, стали отходить на северный склон, на отдых, к станицам и штаб-квартирам . Усилившаяся на прибрежье Черного моря болезненность заставила поторопиться спуском частей. С тех самых сумрачных гор, на который бывало указывали казаки и казачки, вспоминая об убитом отце, брате, сыне, об увезенной сестре или дочери, с тех самых гор спускались наши войска. С песнями вступали они в станичные ограды, набожно, многие с глазами полными слез, крестились, снимая шапки, перед куполом Божьего храма, и с несказанною радостью расходились по казачьим домам, под крыши, которых иные не видели в течение целых лет.
   -- Добро пожаловать, милости просим, господа кавалеры, походные люди, встречали их ласковою речью хозяева-станичники.

Сергий Духовской.

   Текст воспроизведен по изданию: Материалы для описания войны на Западном Кавказе. Даховский отряд на южном склоне гор в 1864 году // Военный сборник, No 11. 1864.
   Текст воспроизведен по изданию: Материалы для описания войны на Западном Кавказе. Даховский отряд на южном склоне гор в 1864 году // Военный сборник, No 12. 1864.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru