Духовская Варвара Федоровна
Туркестанские воспоминания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    1. Назначение мужа Туркестанским генерал-губернатором.
    2. Дорога в Ташкент.
    3. Обратный путь мой в Петербург.
    4. Назад в Ташкент.
    5. Опять в Петербург.
    6. Возвращение в Ташкент по Волге.
    7. Снова в Питер.
    8. Опять назад в Ташкент.
    9. На Парижской выставке.
    10. Киссинген.
    11. Возвращение в Ташкент.
    12. Переселение в Петербург.
    Полный текст!

Варвара Духовская
Туркестанские воспоминания

[]

[]

Что пройдёт, то будет мило.

1. Назначение мужа Туркестанским генерал-губернатором

   Муж мой, Сергей Михайлович Духовской, в бытность свою генерал-губернатором Приамурского края, был вызван весною 1897 г. из Хабаровска в Петербург по делам службы. Я страшно обрадовалась возможности провести несколько месяцев на берегах Невы. Но это был лишь сон! Счастье это, увы, продолжалось недолго. Муж совершенно неожиданно получил назначение на высокий и ответственный пост Туркестанского генерал-губернатора. Прощай, столь лелеянное в моих мечтах беспечальное житье в Питере! Достаточно побродили мы по белу свету, изъездив почти весь земной шар, и вот опять надо ехать за тридевять земель, на другую окраину обширной Российской Империи. По-видимому, страстное мое желание поселиться в Петербурге должно быть отнесено к числу отдаленных мечтаний будущего.
   В одной из древнейших книг "Зенд-Авесты" (200 лет до P. X.) говорится, что Туркестан -- это одна из самых старых колыбелей человечества. Этот край по обширности равняется двум Франциям. В сравнении с Сибирью он густонаселен: во всем Приамурье один миллион жителей, а в Туркестане 8 миллионов; в Хабаровске вместе с войсками 14 тысяч жителей, а в Ташкенте 100 тысяч.
   В 1863 г. водворилась русская власть в Туркестане, а в 1867 г. учреждено Туркестанское генерал-губернаторство. Первым генерал-губернатором был назначен генерал фон Кауфман.
   Эмир Бухарский, Саид-Абдул-Ульахад-хан, прислал мужу поздравительную телеграмму с новым назначением, и сообщил ему, что он сам на днях прибудет в Петербург.
   Эмир был у нас с визитом, в сопровождении большой свиты. Бухарский властелин показался мне прямо великолепен в своем парчовом халате и в чалме, усеянной драгоценными камнями; на груди у него красовалось большое количество орденов. Когда кончился обмен официальных приветствий с этими любопытными образчиками жителей Востока, настала моя очередь занимать Эмира. Я усиленно изобретала, через переводчика, темы для разговора, и в смущении чуть было не заговорила о погоде. Эмир пожаловал мужу самый высший бухарский орден, осыпанный бриллиантами. На другой день он мне прислал в подарок золотой ларец бухарского изделия, а в нем массивное ожерелье из драгоценных камней.
   Нам приходится ускорить отъезд, благодаря беспорядкам в Андижане (Ферганской области). В ночь с 17 На 18 мая там вспыхнуло восстание. Перед самым рассветом, со стороны селения Дон-Кишлака, прилегающего к нашему лагерю, шайка мусульман около 2000 человек, под предводительством Мань-Тобинского ишана Магомета-Али-Халифа, пользуясь темнотой, подкралась в полной тишине в лагерь к крайнему бараку, в котором мирно спали солдаты 20-го Туркестанского линейного батальона,--спереди конные, сзади пешие, и, вдохновленные фанатизмом, начали резать спящих солдат при диком рычании "ур!". Дневальные и дежурные в роте были убиты первыми. Поднялась невыразимая суматоха; в соседней роте забили тревогу. Солдаты засуетились, как муравьи в потревоженном муравейнике; внезапно разбуженные, они стали отбиваться штыками и прикладами, другие, успевшие получить патроны, бросились на мятежников в штыки. Туземцы отбивались шашками, кинжалами, копьями, серпами, и начали, отстреливаясь, отступать. Убит был их мулла, который стоял окруженный неистовыми фанатиками и громко читал им Коран. Убитые и раненые туземцы быстро увозились отступавшими мятежниками. От начала нападения до бегства прошло не более четверти часа. Туземцам пришлось убедиться, что торжественное обещание ишана о том, что русские пули будут отскакивать от их груди и убивать самих же русских, лишь плод больной фантазии. Накануне этого нападения, в Андижане зарезаны два русских путешественника, ехавшие в Маргелан.
   Убили также джигита, посланного к ним военным начальником; ему отрубили голову, перерезали уши и, привязав изуродованный труп к седлу, привезли его к ишану, -- главному предводителю восстания, а в соседнем ауле, туземец, волостной старшина, отрубил голову своему писарю (русскому) и также торжественно вручил ее ишану. Все русское население Андижана в паническом страхе. Женщины и дети на следующий день нападения были отосланы в крепость, где находился гарнизон. Про ишана ходят легенды; говорят, что к нему явился выходец из Константинополя, который передал ему волосы и бороду Пророка, и богатый халат в подарок от султана, с разрешением начать "газават" (священную войну) против неверных. В лагере было во время нападения всего лишь 160 солдат, и несмотря на это, наши храбрые воины с торжеством вышли из коварной ловушки. Нападая на Андижанский гарнизон, мусульмане составили сатанинский план, овладев крепостью, покончить с остальным русским населением. Посланы войска для усмирения. Ишан с большим трудом захвачен; военный суд приговорил его и шесть главных мятежников к повешению, 500 туземцев ссылаются в Сибирь и на Сахалин. После казни ишана, его зеленое и красное знамя было сожжено перед войсками. Туземное население Ферганы, покоренное недавно, несколько раз уже пыталось поднять вооруженное восстание против русских, питая к ним непримиримую ненависть. Мужу придется принять самые энергичные меры для прекращения смуты, начатой до его назначения генерал-губернатором. Надо торопиться с отъездом.

2. Дорога в Ташкент

   26 Мая двинулись мы в дальний путь. Ехать нам придется без малого четыре тысячи верст, цифра почтенная! Я решила отправиться в Ташкент лишь на короткое время, вернусь в Петербург в первых числах Сентября, чтобы заняться окончанием "Моих Воспоминаний", которые хочу печатать в пользу Ташкентской женской гимназии.
   На вокзале открыли для нас парадные комнаты. Собралась масса провожающих, чтобы пожелать нам счастливого пути; я расточала направо и налево рукопожатия. Между провожавшими находился министр финансов эмира, Астанакул-Диван-Беги, который поднес мне огромный букет. Я получила также цветы от амурцев, находившихся в это время в Петербурге. Перед вагоном, который предоставлен в наше распоряжение до Ростова, стояла толпа любопытных. В соседнем вагоне поместилась свита мужа. Время ехать. Поезд трогается, провожающие усердно машут нам шапками и платками.
   30 Мая. Утром прибыли в Петровск. Вагон наш подкатили прямо к пристани. Для нас приготовлен пароход "Алексей" общества "Кавказ и Меркурий", который должен доставить нас в Баку. Мне отвели общую дамскую каюту. Пока мы стояли на месте, меня уже начало мутить и я, в ожидании морской болезни, стала ожесточенно сосать лимон. Во время завтрака мы снялись с якоря. Море совершенно гладкое, спокойное. К вечеру несколько засвежело, как говорят моряки, и меня порядочно-таки укачало. Уснуть бы скорее! но я задремала лишь на рассвете.
   31 Мая. Восемь часов утра. Подходим к Баку. Издали белеют снеговые горы. Хотя мы находимся еще на Кавказском берегу, но мужа встретили здесь с большим почетом все городские власти. Пристань усеяна пестрой толпой; каких только нет национальностей: грузины, персы, татары, армяне. Хаос языков представляет настоящее Вавилонское столпотворение.
   Мужу и его спутникам не сиделось на месте, и они отправились на нефтяные озера осматривать опреснитель морской воды и фабрику льда, очень важную для Баку ввиду нестерпимой здесь жары. Затем поехали они в Черный юрод, где разрабатывается нефть. Происхождение нефти спорное: более новая теория состоит в том, что нефть -- продукт разложения животных и морских растений. Случается, что до залежей нефти добираются лишь после двухлетнего бурения, тогда только забьет фонтан. Самый крупный владелец нефтяных залежей в настоящее время Нобель, а затем Ротшильд.
   Препротивный город Баку! Полное отсутствие зелени придает ему мрачный колорит. Все небо черное от угля и дыма. Вечером мы двинулись в дальнейший путь.
   6
   1 Июня. Переплываем Каспийское море, которое почти никогда не бывает спокойно. Качка отчаянная. Все наши спутники попрятались и улеглись, я раньше всех,
   2 Июня. На рассвете показался Азиатский берег. В семь часов утра мы вошли в Красноводскую гавань, разукрашенную флагами. Пароход подошел прямо к пристани, на которой толпилось много народа: сарты, киргизы, туркмены. Вот мы и в Закаспийской области!
   Колорит Красноводска желто-серый; нет совсем зелени, кругом ни одного деревца. Скучная картина! На пристани воздвигнута триумфальная арка, увешанная гирляндами зелени, а по середине наши инициалы с надписью: "Добро пожаловать!". Муж был встречен всей городской и уездной администрацией, во главе с князем Тумановым, исполнявшим должность начальника Закаспийской области, которую раньше занимал военный министр, генерал Куропаткин. Князь Туманов преподнес мне великолепный букет. Военный оркестр встретил нас маршем.
   К пристани подали нам экстренный поезд; к нему прицеплен вагон-буфет и вагон с водой, которую привезли сюда за сто верст. Поезда "водянки" Закаспийской области, в чанах развозят воду по линии, для надобности железной дороги. Все вагоны здесь выкрашены в белый цвет. Я заняла вагон, помеченный литерой "Д", очень просторный и удобный, с гостиной, спальней и ванной.
   Муж поехал в город с князем Тумановым, а меня подкатили ко вновь построенному роскошному вокзалу, замечательно красивой архитектуры, в Мавританском стиле, весь разукрашенный флагами. Вагон мой остановился у подножия широкой лестницы, покрытой красным сукном. Масса народа толпилась на дебаркадере в ожидании возвращения мужа из города. В пестрой толпе выделялись военные в парадных мундирах и много дам в нарядных костюмах. Перед моим вагоном на широком тротуаре играл военный хор. Сменили его бродячие музыканты, перебравшиеся сюда с Кавказа, услаждавшие мой слух игрою на зурне. Седовласый солист затянул дикую мелодию; жаль стало мне старого трубадура!
   День удушливо жаркий, на небе ни облачка, все залито потоком солнечного света. Термометр в вагоне показывает двадцать шесть градусов. Я совсем раскисла от жары.
   Приехал, наконец, муж, и отъезд наш совершился очень торжественно; поезд отошел под звуки музыки.
   От Красноводска до Ташкента 1750 верст, путь неближний! На всем протяжении нашего следования туземцы и местные жители приветствуют мужа. На станциях ждут массы любопытных.
   Поезд идет по самому берегу моря; тихо плещут волны почти у самого вагона. Исчез Каспий; едем теперь по голой степи, поросшей кустами саксаула (деревцо карлик).
   Однообразнее и печальнее этой местности нельзя себе ничего представить. Песок от ветра в степи колышется и вздымается буграми. Все кругом спит непробудным сном, точно заколдованное песчаное царство. Жизнь здесь остановилась, как незаведенные часы, ни человека, ни птицы, ни зверя, ни травки, ни даже кустика полыни на пути; справа и слева только хаос песка и много, много солнца. Тишина кругом глубокая, нарушает ее лишь свист нашего паровоза. Жилья никакого. Станции стоят одиноко посреди пустыни. Жить здесь должно быть не сладко!
   Поезд наш может взять рекорд медленности, тащимся по черепашьему. Сопровождает нас до Самарканда князь Туманов, строитель Средне-Азиатской железной дороги -- Урсати, и целый штат инженеров. Муж пригласил их всех к завтраку в мой вагон. Пыль клубами вваливается в окна, раскрытые по случаю невыносимой жары; к довершению всех прелестей, мухи одолевают, кусают ужасно больно. Я страшно злюсь на них, на жару, на пыль, на все!
   После завтрака я поспешила надеть капот. Лежу на кушетке и вздыхаю, но это нисколько не тревожит моих спутников; напротив того, если б я перестала вздыхать, то они пришли бы посмотреть, что со мною.
   Пустынные виды из окон навевают лютую тоску и скуку. Мы видим все ту же картину: пески уныло тянутся верста за верстой с обеих сторон полотна. В вагоне томительно жарко, дышать положительно нечем. Термометр поднимается по-тропически, начинает уже показывать за тридцать и выше. Закаспийская область одна из самых жарких мест на земном шаре; в других странах все, что накаляется от дневного зноя, остывает по крайней мере ночью, здесь же и ночью ни к чему нельзя прикоснуться, все накалено, стены, постель, все вещи, и когда, наконец, к утру начинает делаться чуточку свежее, то подымается солнце, и опять та же история.
   3 Июня. Ночью, вследствие духоты, невозможно было заснуть. Я задремала только, когда солнце уже встало и немного повеяло холодком. В Кизил-Арват прибыли мы в восемь часов утра. На платформе хор музыки дожидался пробуждения мужа, чтобы грянуть ему приветственный марш. Перед вокзалом группа деревьев носит громкое название "сада". Не сад, а так, -- недоразумение какое-то! Близь станции находится домик Скобелева, в котором вся обстановка осталась неизмененной.
   Двигаемся дальше. Это "дальше" становится уже несносным. Чувствую себя ужасно измученной и утомленной. Кругом меня все постные лица, все вялы, никому не охота говорить. В такую духоту не только шевелить языком, но и думать не хочется.
   Кое-где показывается зелень. Проезжаем Ахал-Текинский оазис; вдали пасется большое стадо верблюдов. Солнце уже садилось, когда мы подошли к Геок-Тепе. Поезд остановился у общей могилы убитых русских воинов при штурме Геок-Тепе. Сколько крови здесь было пролито! У могилы совершена была панихида. Из окна вагона видны развалины крепости, прославленной месячной геройской защитой. На несколько верст тянутся ее стены. У входа в крепость, в нескольких шагах от станции, находится небольшое здание военно-исторического музея, с разными воспоминаниями Текинского похода.
   В полдень мы в Асхабаде. После завоевания генералом Скобелевым Ахал-Теке, Главнокомандующий Кавказскою армией, Великий Князь Михаил Николаевич, предложил моему дяде генералу Рербергу, начальнику Кавказской гренадерской дивизии, занять должность начальника Закаспийской области и командующего в ней войсками, -- не для продолжения военных действий, которые были закончены генералом Скобелевым, а для установления мирного порядка во вновь завоеванном крае.
   Генерал Рерберг рассказывает, что 2 Марта 1881 г. в Тифлисе было получено известие об ужасном горе, постигшем Россию -- смерти Императора Александра II. 3 Марта войска и народ в Тифлисе присягнули Императору Александру III, а на другой же день ген. Рерберг выехал в Закаспийский край, получив предписание отправиться в местечко Асхабад.
   Никакого правильно-организованного гражданского управления в Асхабаде не было, так же, как и судебных учреждений и генералу Рербергу пришлось управлять краем на правах "хана".
   При таких условиях ему выпало на долю положить основание городу Асхабаду. Первое дело по части устройства города было правильное распределение воды между текинцами-кочевниками, войсками и русскими жителями. Он установил также правильные раздачи участков для построек и распланировал город *).
   
   *) Через тридцать лет после основания Асхабада, в 1911 г. генерал Рерберг посетил этот город и совершенно не узнал его. В настоящее время он вполне благоустроен. Жителей в нем 4я 7.000, не считая текинцев-кочевников. Имеется здесь классическая гимназия, женская гимназия, железнодорожное училище и несколько православных храмов. Генерал Рерберг с трудом отыскал остатки начатков города, в том числе глиняный домик, где он жил, и который стоил казне всего лишь три тысячи рублей.
   
   Железнодорожную станцию окружает тенистый сад с широкими аллеями пирамидальных тополей и белой акации. Во всю длину платформы стоят власти, встречающие мужа, много дам и масса туземцев-халатников. У вагона мужа поставлено двое часовых; играет хор музыки. Через щелочку опущенной деревянной шторы я наблюдала, невидимкой, за всем происходящим на платформе. Но вот, раздается звонок. Пора ехать! Солдаты кричат нам "ура", туземцы отвешивают низкие поклоны.
   Пейзаж однообразный, вдали тянется невысокая, совершенно голая степь Копет-Дага. Вечером повеяло освежающим ветерком, а ночью стало так холодно, что я должна была прибегнуть к теплому одеялу.
   4 Июня. Рано утром мы приехали в Мерв. Опять повторение вчерашней торжественной встречи, плюс подношения хлеба-соли. Близь Мерва находится кишлак (деревня), где живет известная престарелая текинка "Нур-Верди", пользующаяся большим влиянием у туземцев, -- уговорившая Мерв сдаться. В домике этой текинки одна комната отделана в старом русском стиле, для русских гостей, которые ее посещают довольно часто.
   Мервский оазис считается центром пагубной малярии. Скорее бы проехать это место! Пейзаж здесь очень непривлекателен, опять потянулась длинная, бесконечная степь, как огромное песчаное море. С обеих сторон полотна железной дороги возвышаются песчаные бугры (барханы); под напором ветра они двигаются и засыпают железнодорожный путь. Закаспийская дорога в постоянной борьбе с этими сыпучими песками; приходится обсаживать полотно единственными растущими в этих песках растениями-саксаулами.
   От Мерва в одной версте от станции находится имение Государя "Мургаб", площадь которого около 104 тысяч десятин. Тянется это имение до самой персидской границы; по площади оно больше многих германских государств. Управляющий Мургаба поднес мне чудный букет.
   Возле следующей станции "Байрам-Али" находятся развалины старого Мерва, жалкие остатки прежнего величия, около ста лет уже прекратившего свое существование. В этих местах бывают обманчивые миражи "Fata morgana". Вместо ожидаемых, судя по рассказам, фантастических картин, на горизонте рисуется всегда вода и на ее фоне несколько деревьев.
   Солнце уже садилось, когда мы подъехали к границе Бухарского ханства. Группа туземных мальчишек в пестрых халатиках и разноцветных ермолках глазели на наш поезд с широко разинутыми ртами. На следующей станции "Аму-Дарья" были выстроены русские войска в красных шароварах (чимбары) из красной кожи, которые носят здесь все местные войска. Дирижировал хором военной музыки капельмейстер итальянец, во фраке, с бухарской звездой.
   К нашему поезду здесь прицепили открытый вагон для удобного лицезрения красивых видов. Приближаемся к станции "Фараб", где муж осматривал опытную ферму для разводки всевозможных полезных растений. Через широкую реку Аму-Дарью устанавливается в кессонах грандиозный железный мост художественной архитектуры, длиною около двух верст; противуположный берег едва виден. До окончания моста, через реку перекинут временный деревянный мост. Русло Аму-Дарьи очень изменчиво и потому постройка постоянного моста сопряжена с большими трудностями и стоит громадных сумм. Теперешний мост отчаянный, поминутно грозит опасность его разрушения; он, кажется, по счету уже третий, кстати он и по длине третий во всем мире. Первый мост по длине находится в Шотландии, около Эдинбурга, а второй, Бруклинский, в Нью-Йорке. Аму-Дарья разлилась в целое море; когда смотришь из окон на бурливший внизу поток воды, слышишь скрип деревянных балок и чувствуешь, как под тяжестью поезда мост колеблется, становится очень жутко, и я, признаться сказать, порядочно-таки трусила; глаза зажмурила и сидела ни жива, ни мертва, употребляя геройские усилия, чтобы не вскрикнуть, а муж мой возмутительно спокоен и с удручающим хладнокровием еще подшучивает над моими страхами. Благополучно миновали мост. На русском берегу Аму-Дарьи находится город Чарджуй, известный тем, что в свое время в нем была штаб-квартира генерала Анненкова, строителя Закаспийской железной дороги. Отъехав несколько верст от реки; начинается опять безотрадная степь, среди которой извивается широкой лентой Аму-Дарья. Скучно, однообразно, куда ни посмотришь-- песок и песок. Эта степь продолжается почти до центра Бухары, до городка Кермине (летняя резиденция Эмира), где река Заравшан опять превращает на время степь в цветущую долину. Эта река замечательна тем, что никуда не вливается; она исчерпывается арыками, прорытыми для искусственного орошения полей.
   Миновали последние пески. Местность все более и более изменяет свой вид степной равнины; всюду густая растительность: рощи персиковых деревьев, виноградники, целые поля дынь, арбузов. Железнодорожные станции кокетливо выглядывают из-за массы зелени. Мы, наконец, в царстве человека, всюду движение и жизнь. Вот скачет туркмен на породистом скакуне, а на встречу ему плетется комичный толстый бухарец верхом на маленьком ишаке (осле).
   Вот въехали мы "заграницу" и поздно вечером подкатили к станции Новая Бухара. Старая Бухара отстоит в двенадцати верстах от вокзала. Эта древняя столица, некогда великого среднеазиатского царства, всегда считалась центром правоверной мусульманской учености несмотря на то, что правители ее давно уже уступили первенствующую политическую роль великих калифов турецкому султану. Нравы в Бухарском ханстве во многом напоминают еще доисторические периоды. Здесь зверски происходит смертная казнь: за бороду откидывают голову приговоренного, перерезывают ему горло, как барану, и потом вешают туловище на три дня. В городе находится тюрьма, главная часть которой состоит из трех глубоких ям, вырытых в земле; на дне их копошатся, вперемежку, старики и дети, здоровые и больные, сумасшедшие и умирающие. Ну и народец!
   В Новой Бухаре остановка долгая; не доезжая еще до вокзала, мы увидели бесчисленный ряд ярких костров, освещающих два батальона видных бухарских солдат, выстроенных вдоль полотна железной дороги, затянутых в мундиры русского покроя. В полумраке можно было подумать, что это русское войско, особенно когда из этой массы солдат раздалось громкое "ура", при появлении мужа у окна вагона. Дежурный офицер бегал вдоль строя, озабоченно посматривая на солдат: "Смирно!" скомандовал он зычным голосом, сделав мужу под козырек, и, страшно скосив глаза, крикнул по-русски: "Батальон, новому Превосходительству ура!". Войска отвечали также по-русски на приветствия мужа.
   На платформе столпилась такая масса публики, что муж с трудом добрался до почетного караула от бухарских войск. Во главе караула стояли три бухарских сановника, присланные в качестве представителей отсутствующего Эмира: местный губернатор города Бухары и два министра, в богатых парчовых халатах. Вокзал украшен флагами и освещен множеством разноцветных фонарей. Во дворе вокзала был приготовлен "дастархан" (местное угощение) в огромном шатре с поднятыми боками, обитым внутри богатыми шелковыми материями. Накрытые белыми скатертями, длинные столы напоминали что-то европейское, но тысячи людей в халатах и белых чалмах, окружавшие шатер, расшитые золотом костюмы местных сановников и своеобразные звуки туземной музыки--все это указывало, что мы далеко от Европы, в гостях у азиатского властелина. В ночной темноте ярко вспыхивали костры, заливая красным светом лица столпившихся бухарцев; у многих в руках зажженные фонари. Вся эта обстановка перенесла меня в сказочный мир тысячи и одной ночи. Вся русская колония была в сборе; многие становились на цыпочки, дамы влезали даже на скамейки.
   Вагон мой был погружен в темноту, дабы я могла наблюдать за всем происходившим, оставаясь невидимкой.
   Депутация от нашей колонии поднесла мужу хлеб-соль на чудном серебряном блюде, с пожертвованием 500 рублей в пользу семейств убитых солдат в Андижане, а также адрес по случаю вступления мужа в объединенный край. Поздоровавшись с бухарскими войсками, муж вошел в шатер и сел за стол, имея по обеим сторонам, на благородной дистанции, бухарского губернатора и одного из министров. Сзади стула мужа стоял переводчик; муж подчеркнул через него в своей речи, близкую связь обоих народов, указывая на интересное совпадение, что как раз в ту минуту, когда он находится в сердце ислама от имени русского Царя, правитель Бухары находится в сердце России -- в Москве.
   Мне также досталась частичка "дастархана"; слуги-бухарцы принесли мне разных сластей и не захотели брать обратно блюда, сказав: "Бей убьет!".
   Перед отъездом муж послал со станции телеграмму Эмиру с благодарностью за теплый прием. Представители Эмира поехали провожать мужа до Самарканда; к ним присоединился русский военный агент Игнатьев.
   5 Июня. Когда мы подъезжали к изукрашенному вокзалу Катта-Кургана, был уже полдень. Через час двинулись дальше. Поезд идет среди роскошного густо заросшего леса.
   Еще задолго до Самарканда начались многочисленные сады гигантских тутовых деревьев и пашни. Туркмены в огромных бараньих папахах работают в полях. Здесь занимаются более всего разведением хлопка. Жгучее солнце дает два урожая в лето; почва удивительная, способная взращивать все, что угодно, была бы только вода. Ах, как хорошо здесь после песков Закаспийской области и части Бухарского ханства!
   Самарканд--это громадный лес гигантских деревьев, с разбросанными низенькими серыми домиками и большим количеством башен и мечетей. Присоединен он к России после разгрома Бухары в 1868 году. Самое интересное в Самарканде это остатки древней старины и полуразрушенный, с изъеденными временем стенами, дворец Великого Тамерлана, величайшего царя этого края, царствовавшего в XV столетии. Развалины эти по грандиозности превышают Римские и Греческие, уступают они только Египетским; не так древни они, но ими нужно еще больше дорожить, так как частые землетрясения в Самарканде разрушают их понемногу, не говоря уже о культурных варварах, которые, более чем безцеремонно, их расхищают. На одной из улиц Самарканда есть домик, всю керамическую облицовку которого владелец-варвар "позаимствовал" из развалин одной из самых замечательных мечетей,
   На вокзале собрались встретить мужа все горожане, войска и туземное население. Буквально не было, где яблоку упасть. Вокзал разукрашен флагами, зеленью, коврами; платформа постлана красным сукном. Зал первого класса превращен в роскошную гостиную. Когда муж вышел на платформу, навстречу ему грянула музыка. Самаркандский губернатор, генерал Федоров, представил мужу депутацию от туземного населения в богатых халатах, украшенных медалями и портретами Государя. Мужу было доложено, что жители Самарканда просят верить в их верноподданнические чувства Царю и в то, что они возмущены до глубины души злодейским убиением наших солдат в Андижане, в доказательство чего они открыли подписку в пользу семейств убитых. Муж поблагодарил депутатов, пожелав населению богатеть, занимаясь мирно своим трудом, но прибавил, что он строго будет следить, чтобы обещания их исполнялись на деле. Не так-то легко прельстить мужа вкрадчивыми фразами! Жители- евреи поднесли также хлеб-соль, т. е. не хлеб, а плоские лепешки.
   На площади, сзади вокзала, был выстроен весь Самаркандский гарнизон. Муж пропустил войска церемониальным маршем и, поблагодарив их за молодецкую службу, провозгласил "ура" за Государя Императора, подхваченное сотнями голосов, что, видимо, произвело большое впечатление на тысячную толпу.
   Тщетно повели на меня атаку, прося зайти в гостиную на чашку чая. Желая избегнуть обычных церемоний, которые я ненавижу от всего сердца, я сослалась на головную боль, к тому же я еще не успела переодеться до Самарканда и не хотелось мне показываться в таком неблагопристойном виде. Такая жарища, до церемоний ли тут! Но все-таки, приняв человеческий облик, я попросила к себе супругу губернатора с двумя дочерьми. Наделили они меня цветами и угостили на славу, велев принести в вагон чаю, фруктов и мороженного. Когда поезд тронулся, я быстро переоделась в капот, излюбленный мой костюм, и, растянувшись на кушетке, начала подремывать.
   Из Самарканда до Ташкента официальное движение по железной дороге еще не открыто и ехать по ней страшновато. Дорога эта строится железнодорожным батальоном; станционные начальники все офицеры, а кондукторские обязанности исполняются солдатами. Поезд тащится очень медленно. На всем расстоянии до самого Ташкента патрули охраняют полотно железной дороги, так как здесь часто повторяются случаи порчи пути туземцами.
   На границе Ташкентской губернии встретил нас Ташкентский губернатор генерал Корольков, товарищ мужа по академии генерального штаба.
   6 Июня. Ночью мы проехали через Голодную Степь. Пустыня прорезана арыками (оросительными каналами). На этой, судьбой обиженной земле, Великий Князь Николай Константинович, который много лет уже живет в Туркестане, производит грандиозные оросительные работы, которые, по его проекту, должны превратить Голодную Степь в плодотворные нивы. Конечно, замысел по идее блестящий, но откуда взять для этого требуемое количество воды?
   На утро ранехонько, с восходом солнца, мы подошли к строящемуся мосту через реку Сыр-Дарью. Проснувшись, я, к ужасу моему, увидала, что проезжаю без мужа этот мост: он, оказывается, прошел его пешком для осмотра работ. Я была уже готова на ходу выскочить из вагона, в котором царило сонное царство. Принялась будить мою горничную Мину, которая крепко спала, свернувшись калачиком, и задавала храповицкого; она только сладко зевнула и опять погрузилась в дремоту. Мария Михайловна Титова, моя компаньонка, также спала крепким сном и не желала просыпаться.
   Тихо ползем; мост под тяжелым поездом поскрипывает. Ух, как страшно! Хотя я и не робкого десятка, а мурашки пробегали-таки по моей спине. Движение по этому неоконченному мосту безусловно опасно; он держится пока исключительно милостью судеб.
   Чем ближе к Ташкенту, тем оживленнее становятся равнины. Кругом рисовые поля, хлопковые плантации. Скоро будем на месте.
   Подъезжая к Ташкенту, мы увидели большую массу народа, двигающуюся вдоль полотна железной дороги; жители толпами устремились навстречу нам. Ровно в 10 часов утра, согласно расписанию, поезд наш подошел к Ташкентскому вокзалу, богато декорированному растениями и цветами. Народ толпится на площади перед вокзалом; масса восточных людей: сарты в пестрых халатах, туркмены в коротких бешметах, туземные евреи в черных шапочках, кого-кого только тут нет! Весь двор полон экипажами. Все, находящиеся в Ташкенте, генералы и офицеры собрались в полной парадной форме. Полицеймейстер первым делом доложил мужу, что в Андижане опять неспокойно. Тревожная весть эта испортила все наше хорошее настроение.
   Приезда моего здесь не ждали, и я инкогнито добралась до нашей коляски, заложенной чудной парой гнедых рысаков; на козлах сидел красавец урядник, Оренбургский казак. Я велела ехать шагом пока муж обходил войска. Окончив обход, муж сел в коляску, и мы быстро понеслись по широким Ташкентским улицам, сопровождаемые огромным конвоем; впереди несутся чапары (конные туземные городовые) в длинных коломянковых халатах и мерлушковых папахах, на грациозных местных лошадках; по бокам и позади нашего экипажа скачут туземцы в парадных халатах, на породистых скакунах. "Едем чинаровыми аллеями; дома тонут в зелени садов, растительность богатейшая. В продолжении всего пути, от вокзала до нашего дома, двигаются по улицам сплошной массой принаряженные обыватели и туземцы. Во всем городе царит необыкновенное оживление. Ташкент сделал огромные приготовления для встречи мужа, все разукрашено флагами, вензелями, гирляндами, цветами. Толпа любопытных стоит на тротуарах; все время приходится раскланиваться направо и налево.
   Мы подъехали к Спасо-Преображенскому собору, где был отслужен молебен несколькими священниками и дьяконами. Хор громко провозгласил долголетие мужу, после чего протоиерей, отец Богородецкий, сказал приветственную речь; упомянул он в ней, между прочим, о том, что муж мой по служебной должности своей находится теперь уже на третьей азиатской окраине.
   Направились мы из собора пешком к нашему дому или "дворцу", как его здесь называют. Я ждала на крыльце, пока муж здоровался с почетным караулом, и делал смотр стрелковому батальону и сотне Оренбургских казаков- удальцов.
   Через час после нашего прибытия, пока я отдыхала с дороги, Великий Князь Николай Константинович навестил мужа и просил его передать мне букет из роз, сорванный им самим в его саду; букет обвязан лентой песочного цвета--эмблема песков Голодной Степи, приветствующей меня. Великий Князь проводит большую часть года в Голодной Степи, занимаясь ее орошением. На прорытие арыков Его Высочество потратил в продолжение семнадцати лет более миллиона.
   7 Июня. Как я уже сказала раньше, приезд мой не ожидался в Ташкенте, и я сегодня утром прочитала в "Туркестанских Ведомостях" следующее: "Известие о прибытии Варвары Федоровны с ее супругом стало известным лишь на вокзале, когда начали съезжаться для встречи. Позднее известие это лишило наших дам возможности приветствовать Варвару Федоровну".
   В 10 часов утра сегодня, в большом зале, представлялись мужу горожане и туземцы: городской голова, члены городской управы, члены думы, представители купечества и мещанских обществ, городские старшины, имамы и другие почетные представители населения азиатской части города, а также колония индусов, одетых в узкие длиннополые сюртуки, наглухо застегнутые, вроде лапсердаков старомодных евреев, на голове у них черная бархатная шапочка. Желтолицые индусы эти занимаются здесь исключительно ростовщичеством. Живут они все вместе, отказывая себе во всем; мебели в их жилище нет никакой, кроме сундуков, на которых они спят подобно Пушкинскому "Скупому Рыцарю". Получилась картина двора восточных властелинов, на которую я смотрела из-за портьеры гостиной. В зале находилось еще все управление канцелярии мужа: вице-губернатор, начальник города, оба полицеймейстера. Муж вышел к ним в сопровождении своих адъютантов, чиновников и губернатора, генерала Королькова. В зале собралось до двухсот человек; стоял оглушительный шум. Муж приветствовал сначала горожан, затем новый начальник города, полковник Ладыженский, бывший Рижский полицеймейстер, представил мужу депутацию почетных туземцев, принесших собранные населением деньги в пользу вдов и сирот убитых солдат в Андижане, около пяти тысяч, все золотыми монетами, которые один из Ташкентских старшин поднес мужу на подносе. Старшины эти похожи на библейских патриархов; удивительно типичные лица, на картинах пишут таких. Обращаясь к туземцам, муж сказал им, что он передаст Государю выраженное ими чувство верноподданности. Туземцы рычанием выразили свое удовольствие по этому поводу, но муж немного расхолодил их, прибавив, что у Белаго Царя около 150 миллионов подданных, и что, если б случилась в этом надобность, он мог бы прислать в Туркестан столько войск, что в каждой волости поместилось бы по одному батальону.
   После приема муж поехал осматривать "Старый Ташкент", находившийся в некотором расстоянии от "Нового Ташкента". Навестил он там стотрехлетнего аборигена, муллу Сали-Мухамед-Али-Дамулаева, имевшего сто человек прямого потомства. Муж роздал свои портреты, в память своего посещения Старого Ташкента, нескольким почетным сартам, которые сказали ему, что у них до сей поры было два больших праздника в году: байрам и рамазан, а теперь, после посещения мужа, будет третий. (Уж на льстивые речи восточные люди первые в мире мастера)! На обратном пути мужа провожали целые тучи верховых туземцев.
   Несколько дней после нашего приезда дождь лил без перерыва самым возмутительным образом; на немощеных улицах Ташкента такая грязь, что не пройти и не проехать. Когда немного пообсохло, муж повез меня обозревать город; сопровождал нас взвод казаков с офицером. Лихая тройка вороных помчала нас по широким Ташкентским улицам, обсаженным с обеих сторон громадными пирамидальными тополями и могучими карагачами, производящими впечатление широких аллей парка; там и сям проглядывают домики, окруженные, вместо заборов, камышовыми плетенками. Попадаются и большие, т. е. длинные здания: театр, военное собрание и три гимназии -- женская, классическая и реальная. Строить высоких домов здесь нельзя, ввиду частых землетрясений. В Туркестанском крае разрушались неоднократно целые города, как, например, "Верный" в Семиреченской области. В Ташкенте находится одна из самых знаменитых обсерваторий в России, с телескопом не хуже Пулковского. Обсерваторией заведует известный астрофизик Стратонов, который своими трудами обратил на себя внимание ученого мира. В обсерватории имеется также сейсмографическое отделение для измерения колебания почвы.
   Ташкентские жители запираются в своих жилищах от 12 до 4-х часов. В эту жаркую пору на улицах не видно не души, весь город погружен в дремоту, но теперь был уже шестой час, жара немного спала и сонное царство пробудилось. На улицах большое движение, особенно в туземных кварталах "Старого Ташкента", где находится любопытный сартовский базар. Пробирались мы там узкими улицами-коридорами в два аршина шириной, крытыми сверху рогожами. Специфический в них запах Востока; пахнет в воздухе пряностями и бараниной. Едем среди "дувалов", высокие глиняные заборы, отделявшие жилища сартов от улицы, за которыми домашняя жизнь туземцев скрывается от постороннего глаза; местами пробиты в них калитки. Особенность "Старого Ташкента" составляют пересекающие его по всем направлениям арыки. Туземные кварталы полны жизни и красок, Любопытными глазами озиралась я во все стороны. Мы очутились среди самой разнообразной толпы. Вот идут нам на встречу "дувана" (монахи блаженные), в длинных халатах и остроконечных шапках, через плечо у них перекинута фляга из тыквы. Длиннобородый старец в белой чалме стоит, опираясь на посох, и что-то оживленно рассказывает, это -- "маддах", уличный рассказчик. По улицам расхаживают замаскированные чучелами сартянки, тщательно укутанные в свои безобразные серые мешки "фераджи", со спущенными на лицо частыми сетками из черного волоса. Соблюдают они более других дочерей Востока правила мусульманского благочестия, заставляющее женщин ходить с закрытыми лицами. В Константинополе я видела турчанок, правда, под вуалью, но настолько прозрачной, что они, в сущности, ничем не отличались от наших дам под вуалью. В Каире вуали гуще, но зато женщины там оставляют совершенно открытыми глаза. Мусульманки Индии совсем не закрываются, так же, как и наши кочевые киргизки. В "чайханах" (чайные лавки) сарты сидят, поджавши ноги, на крытых циновками нарах, под легким навесом, попивают чай и курят кальян. Старые сарты делают нам "селям", проведя рукою по лицу и по бороде, -- символ, что их чувства относительно нас так же чисты, как омытое лицо. В цирюльнях туземцы на виду у всех бреют головы.
   Аборигены Туркестана любят музыку; почти в каждой юрте номада, почти в каждом "хауль" (доме) оседлого туземца можно встретить двухструнные музыкальные инструменты "дубру" и "дутара". Даже к скрипучей своей арбе сарты пристраивают папку так, чтобы она задевала за спицы колеса и производила барабанный бой своеобразного ритма; под этот аккомпанемент сарт тянет высоким фальцетом свою монотонную мелодию. (Петь басом считается неприличным). Арбы эти, на двух неимоверной величины колесах, запряжены в одну лошадь; сарт правит сидя верхом, ноги его на оглоблях. На его лошади часто еще сидят два или три туземца. Сарты никогда не смазывают колес, и вечно раздающийся на улицах скрип арбы составляет один из аккордов Туркестанской симфонии, прерываемой пронзительным ревом верблюдов и воем бездомных скитающихся собак.
   Как и все южные народы, сарты очень равнодушны к переменам температуры; летняя жара не особенно их беспокоит, в зимние-же морозы они тоже живут почти под открытым небом; в их дырявых лачужках нет совсем печей, по середине их разводится огонь, на полу, не столько для отопления, сколько для варки обеда, и, конечно, от него больше дыма и угара, чем тепла.
   Вернувшись домой в "Новый Ташкент", мы зашли в городской сад посмотреть памятник русскому солдату, поставленный в память павших героев при взятии Ташкента: солдат со знаменем взлезает на груду наваленных кирпичей. Работа эта скульптора Микешина, -- прекрасное произведение, но, к сожалению, по недостатку средств, остающееся в виде гипсовой модели покрытой масляной краской.
   При здешней жаре, во избежание пыли, приходится поливать улицы несколько раз в день; поливальщики при этом так усердствуют, что на улицах стоит почти всегда липкая грязь, в которой тонут колеса. Извозчики в Ташкенте прекрасные, запряженные парою лошадей фаэтоны, но колеса их вечно в грязи. Это поливание способствует относительной прохладе, но также и разводке комаров, а с ними и всяким маляриям. Как привяжется болотная лихорадка, так и не отстанет пока не измучит вконец человека. Другая местная болезнь "пендинка" или "сартовская болезнь", еще неприятнее: кроме всех других пагубных последствий, она обезображивает лицо. Климат вообще здесь очень вредный. С закатом солнца наступает резкая сырость; вечером не безопасно сидеть на веранде, и я часто силою вытаскиваю оттуда мужа, излюбившего уголок на террасе для своих вечерних занятий.
   В Июне Ташкент переживает самую жаркую пору, термометр доходит до 38 градусов. Солнце весь день льет палящие лучи, небо безоблачно. В воздухе совершенная неподвижность; во время иллюминаций свечи ставят прямо на карнизы и на крыши, так как ветер их не может опрокинуть, пламя горит и не колышется. А тут еще москиты-кровопийцы свирепо меня кусают; мошкары также видимо-невидимо. Одним из главных бедствий Ташкента считаются эти, почти невидимые простым глазом, мошки, укусы которых вызывают нестерпимый зуд и воспаление. Такие же мучительные твари составляют одну из бед Венеции, где их называют "Zanzari". Поразительно, что в то время, когда в иностранных государствах люди всячески спасаются от зловредных москитов и мошкары, наши туркестанцы только жалуются на последствие их укусов -- малярию, да почесывают искусанные места.
   Ташкентский зной действует на меня угнетающе; последнее время я чувствую себя -- ох, как скверно! Плохо ем, плохо сплю, целый день меня лихорадит. Уж не малярия ли? Кутаюсь в большой платок и приваливаюсь ежеминутно на кушетку. Пробую взяться за какое-нибудь дело, и снова тянет прилечь. Я так похудела и побледнела, что боюсь смотреть на себя в зеркало. Враг человечества мне нашептывает, что лучшим исцелителем был бы для меня Петербург, но я твердо решила не поддаваться соблазну и прибегнуть лучше к помощи врача.
   Дом наш--длинное, скрытое за деревьями, одноэтажное здание; если б не часовые у подъезда, то никто не заметил бы его. Обстановка у нас дворцовая, целая анфилада парадных комнат с очень высокими потолками: две громадные залы, несколько гостиных, одна из них в сартовском стиле, стены и потолок лепные, разноцветной работы, очень художественно исполненной, сделанной из алебастра, выкрашенного в пестром туземном вкусе, работы местных мастеров-художников. В стенах проделаны ниши, уставленные туземной утварью. Огромный кабинет мужа также весь лепной. В малом зале и в красной гостиной висят портреты во весь рост наших Государей и Императриц, начиная с Императора Александра II. В читальне -- длинный зал завален всевозможными журналами и газетами. Середина дома под стеклянным куполом обращена в роскошный зимний сад с мостиками, горками, фонтанами и множеством экзотических растений. Вечером, при освещении многочисленными фонариками, зимний сад прямо фееричен. Дом наш окружен чудным тенистым садом, раскинутым на четырех десятинах; на его содержание казна отпускает ежегодно 6.000 рублей. Сад этот -- настоящий лабиринт; совершая в нем в первый раз прогулку верхом, на своем белом киргизе, муж заблудился и с трудом нашел дорогу к дому. Длинные аллеи так тенисты, что в самую сильную жару там бывает прохладно. В саду имеются все породы туркестанских растений; разнообразят его искусственные развалины, гроты, и причудливые мостики, перекинутые через огромный, извилистый, как река, арык, в котором плавают лебеди. Цветов масса, кусты роз разрастаются целыми деревцами. Каждое утро главный садовник расставляет роскошные букеты по всем комнатам. Перед домом бьет высокий фонтан с несмолкаемым журчанием и водопад, вышиною в два аршина, проделанный в искусственной скале, падает по пяти железным ступеням в широкий мраморный бассейн. В виду изнурительной летней жары, самой существенной принадлежностью всякого жилья считается здесь купальня. У нас в саду цементный бассейн, в котором через фильтр пропускается вода из перерезывающих сад арыков; вода в них течет настолько быстро, что, несмотря на жару, она сохраняет прохладную температуру своих горных источников. В саду большое изобилие всевозможных фруктов и ягод, до которых я большая охотница. Упавшие с деревьев огромные красные яблоки валяются кучами, никто их не подбирает. Свиней здесь кормят персиками и абрикосами. Плоды Туркестанские, а в особенности из некоторых частей Ферганы, не уступают самым роскошным фруктам Калифорнии, Ривьеры и Крыма. Персики и груши до того сочны, что их пьют, а не едят, арбузы и дыни--одно объедение. Фрукты здесь дешевы до невозможности, пуд вишен стоит 40 копеек, фунт винограда 1 коп. Ташкентская конфектная фабрика "Ак-Курган" изготовляет, главным образом, засахаренные фрукты, которые экспортируются в Москву и в Петербург, где они продаются дешевле, чем засахаренные фрукты Крымских и Киевских фабрик. Цены и на другие продукты очень дешевы, фунт мяса стоит 6 коп., пара цыплят 25 коп. Туземцы питаются скудно, вся пища сарта и туркмена состоит из лепешек и горсточки риса; раз в неделю, только по пятницам (праздничный день), они едят баранину. Урюки (местные абрикосы) играют большую роль в пище туземца. Русские уроженки Ташкента носят здесь название "урючниц". Этот эпитет объясняется тем, что когда грудной младенец (сартенок) заплачет, ему для успокоения кладут в рот урюк. Сарты считаются большими мастерами фальсификаций разного рода, которые иному алхимику и в голову не пришли бы; хороший сорт сливочного масла, например, фабрикуется из снятого молока и бараньих мозгов. Бррр!..
   В саду у нас целый зверинец. В большой яме, в которой находились прежде медведи, помещается теперь несколько десятков лисиц. Целая стая оленей пасется в саду; на ночь они запираются в загородку. В огромной клетке живут павлины, которые будят меня по утрам резким криком. Под верандой дома, за железной решеткой, когда-то содержались тигры, но вследствие неприятного запаха, их принуждены были выселить. С одной стороны сад примыкает к крепости, от которой отделяется стеной, а с другой стороны находится сартовский туземный город, из которого по вечерам доносится протяжный крик муэдзина, взобравшегося на верхушку минарета и призывающего правоверных на вечерний намаз (молитву).
   Кроме "дворца" в городе, полагается еще генерал-губернаторская дача, прохладный приют на время летней жары. Дача эта находится в горах, в 80 верстах от Ташкента, близ летнего лагеря и санаторной станции, куда посылаются выздоравливающие солдаты на поправку. Дачная местность эта называется "Чимган". Живут там в настоящее время 150 семейств Ташкентских чиновников и офицеров.
   Я совсем не касаюсь здесь хозяйства, живу, как в гостях, и чувствую себя в чужом гнезде. Многочисленная прислуга в нашем доме космополитная: немцы, поляки, татары, сарты, оренбургские казаки. Управляющий домом, Богданов, очень важная особа; во время парадных обедов он прислуживает за столом во фраке с бухарской звездой. Сервировка стола роскошная; посуда с Туркестанскими гербами имеется на 300 человек. Перед нашим приездом куплено столового белья на 2,000 рублей.
   Ровно в 12 часов из крепости раздается пушечный выстрел и Богданов в ту же минуту является доложить, что завтрак подан. Завтракаю я почти всегда у себя. Ежедневно обедают у нас все адъютанты и чиновники мужа, большая часть которых перевелась сюда из Хабаровска.
   Первые дни моего пребывания в Ташкенте такая тоска на меня напала, -- сбежать хотелось. Потом попривыкла, и через неделю я вошла в колею новой жизни. Тем не менее, мне казалось, что я сижу в заключении, в волшебном замке. Продолжаю сильно вздыхать по Петербургу. Ах, какая здесь тоска! Дни длинные, предлинные; от скуки я хоть поссориться с мужем хотела, но его невозмутимо-спокойный нрав служил этому препятствием. Муж так поглощен делами, что я его почти весь день не вижу, не вхожу в его кабинет, боясь помешать его занятиям, а занят он с утра до ночи. Чтобы убить как-нибудь время, я строго распределила часы: читаю, пишу "Мои воспоминания" и много музицирую. Это главное мое удовольствие; любовь к музыке унаследовала я от отца моего, князя Феодора Григорьевича Голицына, прекрасного музыканта. Он написал несколько прелестных романсов; самый красивый из них "Белеет парус одинокий" на слова Лермонтова. Мой пыл к мандолине совсем охладел, пристрастилась я теперь к игре на английском концертино, и ретиво занялась изучением этого мелодичного инструмента, допускающего художественную передачу всей обширной скрипичной литературы.
   Громадная спальня наша выходит окнами в сад. Люблю сидеть поздно вечером у открытого окна, -- а там "и ночь ц луна" и все такое! Особенно хорошо думается мне по ночам на моем балконе; развалившись удобно в качалке и слегка убаюкиваемая однообразным журчанием фонтана, я мысленно уношусь далеко, далеко, в любимый Петербург. Не хочется уходить спать. Тихо вокруг, месяц залил серебристым светом весь сад, легкий ветерок играет верхушками высоких деревьев и приносит аромат гелиотропов, которые цветут под балконом. Внизу ходит мерными шагами часовой; по временам его проверяет дежурный по караулу офицер. У нас в доме, в отдельном флигеле, стоит караул, состоящий из 12 солдат и офицера.
   Спим мы с открытыми "окнами. Раз, поздно ночью, я была разбужена неистовым криком, доносившимся из сада. Я вскочила с постели и побежала к окну, но в безлунном мраке трудно было что-нибудь различить. Муж, несмотря на мои протесты, выбежал в сад, чтобы узнать причину этой кутерьмы. Оказалось, что я была главной виновницей всего этого переполоха. Накануне вечером, гуляя в саду, я не заметила, как выпустила из ограды одного из оленей. Часовой, еврейчик, видя среди ночной тишины скачущее на него рогатое существо, принял его за Вельзевула и стал отчаянно вопить: "вай, вай!" призывая на помощь. Преуморительно объяснял он потом всю эту историю мужу, говоря: "Испужался я страсть как, бежать нельзя, а рогатина так на меня и скакает".
   Ежедневно в 7 часов утра раздается гудок со спиртного завода богача купца Иванова. На этом заводе имеется машина для производства искусственного льда, но какая польза от одной только машины на все многочисленное Ташкентское население? Нельзя себе представить английского или американского города без фабрикации льда; в Адене на Красном море, который мы проезжали несколько раз по дороге из Хабаровска в Петербург, существует даже искусственный опреснитель морской воды, а у нас в Ташкенте все жалуются на невыносимую жару, а подписаться на получение льда с завода Иванова, кроме нас, не оказывается охотников.
   Газеты посвящают мне очень много внимания. Несколько дней после нашего приезда, в "Туркестанских Ведомостях" было напечатано: "В воскресенье 28 Июня, от 2-х до 3-х, супруга главного начальника края в первый раз принимает у себя лиц, желающих ее видеть. Мы слышали, что в последующие воскресения, в те же часы, у Варвары Феодоровны будут происходить такие же приемы".
   В первое воскресение был у меня Великий Князь и опять с букетом. Он очаровал меня простотой своего обращения; мил и любезен донельзя, разговор его блещет остроумием и юмором. Я показывала Его Высочеству телеграмму, только что полученную от Великой Княгини Александры Иосифовны, в которой она спрашивает о здоровье сына.
   Были у меня также все члены благотворительного общества, которое находится под покровительством Императрицы Марии Феодоровны. По уставу этого общества, председательницей должна быть выбрана жена генерал-губернатора. Так как я предполагаю поехать осенью в Петербург, муж передал комитету от моего имени, что во время моего отсутствия, я поручаю ему заменять меня в заседаниях. Визитеров была масса, одних членов комитета благотворительного общества было более шестидесяти человек. Под конец язык мой от усталости не повиновался мысли и я вместо слова: "здравствуйте" сказала входящему посетителю, к великому его изумлению: "до свидания". Прощаясь со мной, Великий Князь пригласил меня на следующий день на чашку шоколада. В Ташкенте у Великого Князя чудный дворец; через решетку его двора видны бюсты Черняева и Скобелева. Его Высочество в подробности показывал мне всю огромную массу собранных у него редкостных вещей. Между прочим, находятся у него карманные часы, ходящие без завода, приводящиеся в движение походкою человека; достаточно положить их в карман и походить несколько минут, чтобы они шли целые сутки. Изобретатель "Бреге" сделал лишь два экземпляра таких часов, оценив их по 10 тысяч франков; другой экземпляр часов находился у Императора Александра II. В картинной галерее Великого Князя собраны портреты всех наших царей. Я обратила внимание, что более всего у него портретов Императора Павла.
   Два раза в неделю у мужа бывает прием просителей. Явились как-то к нему два сына Кокандского хана, лишенного престола. Один из них типичный азиат в халате и чалме, а другой одет по-европейски и служит в областной канцелярии; сын его воспитывается в Ташкентской гимназии.
   Заседания главного комитета благотворительного общества происходят у нас в голубой гостиной, участвуют в них несколько дам-попечительниц, прокурор Ильин, управляющий контрольной палатой -- Урениус, соборный протоиерей, священник женской гимназии, женщина-врач Кор-Де-Лас (жена известного в свое время пианиста и дирижера оркестра), и прочие многие. На первом заседании на меня напал припадок застенчивости; все время замирало сердце от боязни, что мне придется много говорить. Я приготовила целую речь, но от страха все забыла. Заседание длилось до поздней ночи, шли горячие прения; стоял вопрос о том, чтобы при первой возможности, как только позволят средства, выстроить новый дом под городской приют. Это заявление было принято самым шумным одобрением; для собирания средств на постройку решено устроить гуляние с лотереей-аллегри в городском саду. Я подписала до семисот писем-воззваний к разным лицам, с тонким намеком насчет пожертвований для этой цели.
   В числе благотворительных учреждений имеется здесь хорошо устроенная богадельня. С большим торжеством отпразднован юбилей этой богадельни. Попечительница Е. Р. Смирнова, вместе со всеми чинами благотворительного комитета, встретила меня с букетом у подножия лестницы. Прошли мы прямо в домовую церковь богадельни, где был отслужен молебен тремя священниками и голосистым дьяконом; пели соборные певчие в нарядных кафтанах. Церковь была битком набита; как только мы вошли, на нас с разных сторон устремились любопытные взгляды, и я чувствовала, что меня разбирают по косточкам. После окончания молебна попечительница подробно показывала нам богадельню. В настоящее время находятся в ней тридцать старух и пятнадцать стариков, которые помещаются в бараках в саду, по случаю летнего времени. В отдельной комнате живет полупомешанная девица лет тридцати, но на вид ей все шестьдесят; одевается она по моде сороковых годов и целый день бродит в одиночестве по аллеям сада, смотря себе под ноги. Несчастная эта, окончив высшие курсы в Петербурге, заболела от переутомления и приехала в Ташкент на поправку к своему отцу, отставному полковнику. Она сошла с ума, когда ее жениха, замешанного в политических делах, сослали в Сибирь.
   Накануне юбилейного праздника случилась в богадельне пренеприятная история; старик схимник, живший в клетушке в конце сада, внезапно помешался, бросился на сторожа с ножом, крича: "Ты за моей душой пришел?.. Не отдам!.." Его в этот же день отвезли в госпиталь.
   При нашем посещении Кауфмановского сиротского приюта, дежурная девочка поднесла нам хлеб-соль, при чем хор воспитанниц пропел нам приветственную кантату. Приют этот содержится в образцовом порядке. Девочки получают здесь элементарное образование и обучаются разным рукоделиям; в приюте принимаются заказы на платья и белье. Воспитанниц содержат до восемнадцати лет, а принимают иногда с пеленок. Сейчас в приюте находится грудной младенец; мать ходит кормить его четыре раза в день. Помещение приюта громадное, хозяйство образцовое. Имеется обширный огород, птичий и скотный двор; в саду гигантские шаги, гимнастика, качели.
   Посетили мы также военный госпиталь. Больные лежат в летних поместительных бараках; уход за ними идеальный, пища превосходная. Из госпиталя отправились в психиатрическую больницу. Не без внутреннего трепета вошла я в дом умалишенных. Встретил нас весь медицинский персонал, целый ареопаг врачей, с доктором Тицкевичем во главе; заведует он лечебницей душевнобольных и известен своим отеческим отношением к несчастным безумным. При входе я, прежде всего, заметила висевшее на стене правило, гласящее всем военным оставлять в передней оружие; мне объяснили, что бывали случаи, когда больные выхватывали оружие и кололи им их же владельцев. Здание больницы громадное; нас повели сначала в женское отделение. В саду гуляло несколько тихих сумасшедших, которые с любопытством нас осматривали. Вид этих больных, не проявляющих ничего ненормального, несколько успокоил меня. К нам подошла пожилая, неблагообразная особа, та самая просительница, которая несколько дней тому назад приходила к мужу с просьбой разрешить ей принять магометанство. Имея зубок против одного из влиятельных жителей Ташкента, она написала ему письмо, призывая все громы небесные на него и на его семью. Кончила она тем, что отправилась покупать револьвер и... угодила сюда на испытание. Стала она умолять мужа выпустить ее на родину в Казань, повторяя, что она совершенно здорова, но что если она еще одну ночь переночует в этом доме, то действительно сойдет сума и никогда более не выйдет отсюда. Умоляла она лучше предать ее суду, но не держать среди безумных. Некрасивая девица с тощей косичкой и с папиросой в зубах, стала приставать, чтобы и я закурила. Прибежала другая больная, существо крайне непривлекательное; идиотски улыбаясь, сует она всем руку, вдруг, скривив рот, захохотала она самым страшным образом и понесла разную галиматью. Незаметно подкралась ко мне, с другой стороны, другая больная, уставилась на меня далеко недоброжелательным взглядом и назвав меня "девицей с Невского", стала упрекать меня, что я присвоила себе ее платье. Я и так, и этак, не отстает от меня, да и только! Подойдя к буйному отделению, мы услышали издали вой и рев. За окном с железной решеткой сидела стриженная женщина с такой злющей, ехидной физиономией, что позавидовал бы сам сатана. Воображает она себя мужчиной и, действительно, утратила она всякое представление о женской стыдливости--донельзя цинична. Стала она осыпать нас самой отборной бранью, делая дьявольские гримасы. Я вся дрожала от страха, а уходить не хотелось, муж силою оттащил меня, взяв под руку, и повел в мужское отделение. Впечатление и здесь в высшей степени мрачное. Сидит молодой сарт на своей койке, впился руками в волосы и молча смотрит в одну точку, каким-то скрытым, загадочным взглядом. Он совсем забыл говорить на своем родном языке и лишь время от времени произносит какие-то членораздельные звуки. Сосед его все плачет беспомощным, детским плачем; состояние его постоянно угнетенное. Много лет тому назад, отца его сослали на каторгу, и он с горя лишился рассудка и попал в этот мир безумия. Другой больной сошел сума на том, что не может чихнуть; с застывшей на лице ужасной гримасой, он все время морщится, как будто только что проглотил горькое лекарство. Другой больной мнит себя Петром Великим, становится в позу и уничтожающе на всех смотрит. Сосед его -- галлюцинант, всё разговаривает с духами, которых видит на своих дверях; он мне сказал, чтобы я их не боялась, что никакого вреда не сделают мне жители загробного мира. Больной манией преследования помещен в отдельной комнате; он, как огня, боится своей кровати и лежит на полу, поперек комнаты, у самой двери, чтобы никто не мог к нему войти. Сосед его также никого к себе не впускает, стоит у двери с распростертыми руками, и добродушно улыбаясь, говорит нам: "Извините, господа, я никак не могу вас впустить, никак не могу!" Рядом с ним помещается самый интересный больной, помешательство которого заключается в том, что он считает себя пророком; сидит у стола и с блуждающей, безумной улыбкой что-то пишет карандашом на клочках бумаги. Увидя нас, он, сильно жестикулируя, стал нести невозможную чепуху, говорит, что скоро настанет полное затмение солнца и с неба посыпятся громы и молнии: "Всех убьет, а Духовской добрый, в него не попадет!"--сказал он, указывая пальцем на мужа и пытливо смотря ему в глаза. (Вряд ли можно заподозрить этого несчастного безумца в льстивости). Некоторые больные очень возбуждены. Туземец, похожий на дикую зверюгу, вскочил при нас на свою койку и стал кричать: "Яман закон!" (дурной закон), -- повторяя эти слова все громче и громче, как известный драматический артист Орленев, выкрикивающий в трагедии "Феодор Иоаннович": "Я царь или не царь". Никаких других слов он не говорит. Интересно знать, какая душевная драма привела несчастного к этому единственному восклицанию. В офицерском отделении лежит отставной чиновник в прогрессивном параличе, с застывшим, совершенно безучастным лицом. Когда я его спросила, навещает ли его кто-нибудь, он ответил, что и сейчас его жена лежит под кроватью; а до этих пор больной совершенно нормально разговаривал с нами. Сосед его, офицер генерального штаба, сошел с ума, получив отказ от горячо любимой девушки; он считает себя теперь покорителем всех женских сердец; ему кажется, что все в него влюблены, даже сама Императрица, которой он пишет письма, пышущие страстью, и сердится на всех окружающих, обвиняя их в том, что письма не посылаются по назначению. Когда муж к нему подошел, он свирепо посмотрел на него и быстро повернулся к стене, уткнув лицо в подушку и бормоча сердито что-то неразборчивое. Перешли мы через двор в криминальное отделение. В большой комнате помещаются несколько убийц, находящихся в лечебнице на испытании, преимущественно все сарты. Один из них убил свою мать; страшный такой, смотрит на нас диким взглядом. Сосед его по койке, 19-летний русский парень, зарезал свою сожительницу и вслед затем пустил себе пулю в лоб; до сих пор у него остался знак огнестрельной раны на виске. Свободно вздохнула я, когда мы вышли из дома умалишенных. Очень тяжелое впечатление произвело на меня это посещение.
   Какими скучными кажутся мне приемные дни и все эти салонные разговоры и переливание из пустого в порожнее; несимпатичен мне вообще так называемый "Большой Свет" с его лицемерием и пустотой. Величие само по себе довольно-таки скучная штука; так томительно стоять на пьедестале и вечно маскировать свои настоящие чувства, расточая банальные и шаблонные фразы. Вот она отрицательная сторона генерал-губернаторской жизни -- эта обязанность быть всегда любезной и скрывать свои чувства под улыбкой! Знакомых у меня здесь много, но приятельниц, с которыми я могла бы душу отвести, совсем нет; у всех преувеличенно почтительное отношение ко мне, все так церемонно вежливы. Как хорошо бы вернуться в Петербург вместе с мужем и зажить там просто, по душе, без парадов, этикета и приемов! Устроится ли когда-нибудь моя жизнь так, как я о том мечтаю?
   По субботам в военном собрании бывают музыкальные вечера; играет хор военной музыки под управлением капельмейстера Лейсека (чеха), исполняющий такие трудные вещи, как, например: "Вторая рапсодия Листа". На одном из этих концертов был сыгран марш "Духовской" -- сочинение Лейсека; публика единодушно потребовала повторения. В первый раз, когда я появилась на одном из этих вечеров, я стала центром общего внимания; оглядывали меня с ног до головы, а более бесцеремонные наводили даже бинокли; каждое мое движение замечалось, каждое слово комментировалось. Я стойко выдержала эту пытку, хотя придумывала как бы мне незаметно улизнуть, но бегство, увы, было немыслимо!
   Четыре раза в неделю в военном собрании, в большом зале в два света, устраиваются танцевальные вечера для учащейся молодежи, на которых великовозрастные гимназисты дирижируют танцами с большим азартом, нежели умением.
   По вечерам на велосипедном треке масса катающихся; велодром не хуже Петербургского. Я поехала раз с мужем на состязание велосипедистов; раздавались призы за наиболее оригинальное убранство стальных коней. Один велосипед изображал барку с италианским рыбаком, другой превращен в огромный букет роз, третий изображал обеденный стол; седок его пил, ел и, пообедавши, стал читать газету, и в заключение предался сладкому кейфу, а велосипед его во время всех этих манипуляций продолжал мерно катиться. Затем началась езда с препятствиями: велосипедисты проезжали между бутылками, подымали платок с земли, спрыгивали и соскакивали на полном ходу; потом были заезды первоклассных ездоков на тихий и скорый ход. На треке устроен буфет и столики для карт.
   В нашем саду бывают иногда гуляния; сад тогда открыт для всех, имеющих доступ на военное и общественное собрание. Широкие аллеи, наполненные гуляющими, так напоминают мне Петербургский Летний сад!
   В городском саду устроили празднество в пользу Александровского мужского приюта, с лотереей-аллегри. Весь город в полном составе присутствовал на празднестве; детворы собралось видимо-невидимо около эстрады с разными увеселениями. Ходили канатные плясуны, упражнялись на трапециях гимнасты, пускали воздушный шар с пассажиром. Муж взял билетов в лотереи-аллегри на 700 рублей и отдал мне все выигрыши. На мою долю, между прочим, досталась корова с теленком; я подарила ее общине сестер милосердия. Вечером был сожжен блестящий фейерверк; сарты по этой части большие мастера.
   15 Июля праздновался 33-х летний юбилей взятия Ташкента. Муж устроил в этот день небывалое торжество, пир на весь мир. Праздник удался на славу; начался он в 8 часов утра выходом крестного хода из Спасо-Преображенского собора всего Ташкентского духовенства. В 12 часов был парад войскам, а затем длинное шествие двинулось к Комендантским воротам, к тому месту, где находится часовня, а за нею братская могила павших при взятии Ташкента воинов. Впереди шествия местные мещанки несли образа, за ними шли представители городских управлений и других учреждений, местные жители и войска; конвойная сотня и два хора музыки, игравшие "Коль Славен" замыкали шествие. Перед часовней был раскинут большой шатер, в котором протоиерей Богородецкий сказал тронувшую всех присутствующих проповедь. Муж возложил венок из живых цветов на братскую могилу. После окончания панихиды провозглашено было "ура" за Государя, подхваченное всеми с энтузиазмом, под звуки народного гимна. Собралось здесь много оставшихся на поселении солдат-ветеранов, участников покорения края, на подбор один стар-старее, и несметная масса туземцев, больших охотников до всяких зрелищ, даже совсем для них неприятных. Начальник окружного штаба провозгласил громкое "ура" за Черняева и за мужа, после чего Сережа подошел к участникам штурма Ташкента, генералам Конопельскому, Тверитинову и к Статскому Советнику Южакову, бывшему правителю канцелярии Черняева, а затем к ветеранам-солдатам, причем он обнял самого старого из них, увешанного крестами и медалями. Старый служивый расчувствовался; сияло его лицо, сияли пуговицы его мундира. Затем муж поехал навестить престарелого протоиерея Малкова, который во время штурма Ташкента взошел на вал с крестом, благословляя войска. Он уже третий год не появляется в этот день на братской могиле; впал совсем в детство, никого не узнает.
   В два часа у нас был парадный завтрак человек на сто. Я завтракала с несколькими дамами в голубой гостиной, соседней с концертным залом. Слышали мы все, что там происходило. Начались многочисленные тосты, сопровождаемые тушами. И нас также не забыли, приходили пить за наше здоровье. Затем полились речи за речами. Некоторые из приглашенных лиц, много лет уже не у дел, пожелали тряхнуть стариной и блеснуть в словесном турнире, состязаясь в спичах. Убеленный сединами Южаков, первый поднялся и старческим голосом сказал такую речь, что хоть сейчас в печать. Между прочим, он выразил сожаление о том, что Черняев, несмотря на свои заслуги при завоевании края, долгое время был затерт более ловкими, но менее заслуженными соперниками. Упомянул он также, что настоящая знаменательная годовщина в первый раз поднята мужем на подобающую высоту. Завоевал он этими словами кусочек моего сердца. Следующий за ним оратор более отличался зычным басом, нежели красотой своей речи, которая длилась около получаса; он слишком долго наслаждался собственным красноречием, и я очень сожалела, что он не придерживается мнения, рекомендуемого Кузьмою Прутковым: "Лучше скажи мало, но хорошо". Он все искал выражений и спотыкался на каждом слове. Сосед его, словопад какой-то, как будто нарочно для контраста, пренебрегая совершенно знаками препинания, залпом произнес заранее приготовленную речь, захлебываясь в изобилии своих собственных слов. Завтрак, за множеством речей, ужасно затянулся, музыканты успели сыграть все марши и увертюры, которые знали. Мне рассказали о забавном эпизоде, происшедшем на этом завтраке. В числе приглашенных были два туземца из глубокого захолустья; не зная европейских блюд, один из них, принимая банку с очень крепкой горчицей за лакомство, набрал большую ложку и, недолго думая, проглотил горчицу. Конечно, у бедного лицо сразу побагровело и из глаз потекли слезы. Сидящий рядом с ним генерал, не заметив процедуры с горчицей и видя соседа плачущего, участливо спросил его, в чем дело. Туземец глубоко вздохнул и сказал: "Я плачу потому, что вспомнил, что как раз год тому назад я плавал с моим отцом по Аму- Дарьи, и отец мой потонул!". В это время другой туземец вздумал последовать примеру первого и тоже угостился целой ложкой горчицы, и с такими же конечно последствиями; тогда тот, обрадовавшись несчастию своего ближнего, ехидно спросил его: "О чем это мой брат плачет?". Тот, обозлившись, ему ответил: "Я плачу о том, что ты также не потонул в Аму-Дарьи вместе с твоим отцом".
   На следующий день мы делали обед комитету благотворительного общества. Стол роскошно был сервирован, за стулом мужа стояли два рослых, красивых сарта в цветных халатах и белых чалмах. Обед прошел очень весело; в зимнем саду играл хор Оренбургского казачьего полка. Я сидела между генералом Корольковым и генералом Янушковским, начальником инженеров Туркестанского округа. Корольков сказал длинную речь, относящуюся к трудам благотворительного общества, в конце которой провозгласил тост за мое здоровье, принятый шумным "ура". Мы перешли на террасу пить кофе, а потом все общество высыпало в сад и расположилось у фонтана. Сад был фантастично освещен стеклянными разноцветными фонарями.
   Опять переживаем мы смутное время! Доходившие до нас слухи предупреждают о возможности нового бунта. Глухое брожение, по-видимому, все растет и усложняется. Мы живем здесь на кипящем вулкане; надо быть на стороже, чувствуется сильная тревога, как перед грозой. В Ташкенте население сартовское в 124 тысячи, а войск всего 15 тысяч, да и те разбросаны по разным пунктам. Положение во всяком случае не из приятных, но насколько все-таки наше положение в Туркестане надежнее положения англичан в Индии, где на три тысячи туземного населения приходится по одному белому солдату! Принимаются энергичные меры: войска стягиваются; сартам запрещено носить оружие. Охотничья команда, вернувшись из долины Малого-Алая, донесла, что там появилось много киргизских кочевников; послана туда сотня казаков. Настроение духа у меня очень тревожное; мне особенно жутко сознавать, когда по вечерам раздается крик муэдзина, что одна лишь стена разделяет наш сад от туземного города. Нам донесли, что в Ферганской области четверо туземцев производили между местными жителями сбор пожертвований в пользу нового ишана, который, как говорят, сбирает людей для нового "газавата", многих арестовали. В городе Пржевальске в разные правительственные учреждения присланы подметные письма, обрызганные кровью, с предупреждением о начале "газавата* в ночь на 30-е Июля; живем мы точно во времена Гугенот! По дальнейшему расследованию, это оказалось плохой и непристойной шуткой каких-то более пошлых, чем остроумных, праздных людей. Вообще, все страхи преувеличены и сильно раздуты; скоро опять все стало тихо и спокойно, смута в крае улеглась.
   Сто двенадцать андижанцев, судившихся за восстание, только теперь отправлены через Красноводск в Сибирь на каторгу. Девяностолетняя мать одного из мятежников, 63-х летнего старика, приговоренного к повешению, обратилась по телеграфу к Императрице Марии Феодоровне с просьбой, составленной так: "Самая несчастная мать просит самую счастливую о помиловании приговоренного сына". Телеграмма поспела как раз ко дню именин Государыни, и в тот же день муж получил извещение о том, что просьба престарелой матери уважена, и казнь заменена каторгой. Говорят, что адвокат, составивший так талантливо текст телеграммы старой сартянки, получил от нее десять тысяч гонорара. Муж счел долгом человеколюбия ходатайствовать о помиловании остальных приговоренных, и когда их уже вели к виселице, им объявили о замене смертной казни каторгой.

3. Обратный путь мой в Петербург

   Наступил август месяц; пора было мне собираться в обратный путь в Питер! Натоскуюсь я одна-одинешенька там, но ехать надо, чтобы устраивать нашу квартиру в новоприобретенном мужем доме на Фурштадтской улице. В октябре, Бог даст, муж приедет ко мне, и мы вместе опять вернемся в Ташкент.
   Директор Восточного Пароходного Общества предлагает перевезти меня из Красноводска до Астрахани на своей шхуне, но я предпочитаю ехать через Петровск. У мужа предстоит служебная поездка в Чарджуй, а потом в Андижан: я воспользуюсь этим случаем, чтобы часть пути проехать вместе.
   9 Августа. Итак, отправляюсь я сегодня в путь-дорогу! Прибыли мы на вокзал в сопровождении сотни казаков, и массы почетных туземцев в богатых костюмах, верхом на своих скакунах. Такая торжественность необходима для престижа власти в глазах мало культурного туземного населения.
   Вокзал, еще не достроенный, украсился гирляндами цветов и зелени; отсутствие пола заменено настилкою клевера. Собрались проводить нас старшие представители местной военной и гражданской администрации, члены главного комитета благотворительного общества, депутации от туземцев и много частных лиц. У меня рука так устала от пожатий, и перчатка лопнула в двух местах! Генерал Корольков поднес мне букет от войск и гражданских чинов. Я получила еще массу цветов, в руках держу несколько букетов. Пора идти в вагон! Ровно в 10 часов поезд тронулся, сопровождаемый общими пожеланиями счастливой дороги.
   10 Августа. До самой границы Закаспийского края, через каждые шесть столбов, стоят по два туземца, -- охраняют железнодорожный путь до проезда последней партии ссылаемых на каторгу андижанских повстанцев; тут же разбиты шалаши, в которых они ночуют. Туземцам было объявлено, что, в случае какого-нибудь несчастия с русским поездом, ответит за это все население близлежавших кишлаков. В городе Джизаке, в котором было самое сильное сопротивление во время занятия русскими Туркестанского края, население приготовило мужу дастархан. Около двух часов пополудни показались из-за густой зелени деревьев крыши домов: это был лежащий в нескольких верстах город Самарканд. Через несколько минут мы подъехали к станции, слишком скромной для бывшей мировой столицы Великого Тамерлана. Поневоле в мыслях встают картины давно минувшего прошлого. Здесь отдыхал Александр Македонский, ведший свои полчища из Европы в Индию, здесь загорелось и погасло солнце величия Тамерлана; великолепные дворцы и роскошные сады сменились руинами и песчаными степями. Теперь на наших глазах нарождается новая жизнь. Интересно, что скажут про нас через тысячу лет?!
   На вокзале в Самарканде ожидали мужа два бухарских сановника, присланные Эмиром, чтобы сопровождать мужа до Чарджуя. Эмир находится теперь в своей летней резиденции -- в Кермине, в восьми верстах от станции, носящей то же название. Он прислал мужу телеграмму, спрашивает, где может свидеться с ним на обратном его пути в Ташкент. На платформе гремит музыка. Самаркандский губернатор, генерал Федоров, прислал мне букет через адъютанта. Я не выходила из вагона, чувствуя себя не совсем здоровой. Тоскую о том, что скоро придется расстаться с мужем; лежу на кушетке и думаю думы невеселые. Сильно хочется всплакнуть!
   11 Августа. Было около одиннадцати часов утра, когда поезд остановился у станции "Новая Бухара". На вокзале в полном сборе вся русская колония. Сыпучие пески засыпали совсем сад перед станцией, едем дальше. Жара в вагоне возмутительная; проводник мой сулит мне, что завтра будет прохладнее, но каждый день у него другого срока не бывает, как "завтра". Одни и те же картины повторяются с томительным однообразием: серо-желтая равнина сливается с горизонтом. Хоть бы скорее кончился этот несносный путь! Вот и мост через Аму-Дарью, наводящий на меня ужас. Под нами сердито бурлит река. Ползем через мост целых полчаса. На том берегу, в Чарджуе, устроена нам большая встреча. Площадь перед вокзалом битком набита народом. Бухарские войска с музыкой проходят мимо нашего поезда. Я смотрела из окна вагона, слегка отодвинув занавеску. Увидела я на платформе много нарядных дам, чиновников, офицеров. Здесь отцепили мой вагон от поезда мужа, который вернется сегодня в Самарканд, а завтра навестит Эмира в Кермине. Я не привыкла путешествовать одна, жутко так! Муж поручил одному из своих адъютантов -- Управину сопровождать меня до Красноводска. Прицепили меня к почтовому поезду, в составе которого едет вагон-ресторан. Простилась я с мужем--и поезд помчал меня в Питер! Как только отъехали, я почувствовала себя страшно одинокой и неудержимо потянуло меня обратно к мужу. По мере того, как число верст, отделявших меня от него, увеличивалось, увеличивалась и моя тоска. Я наконец не совладала с собой и дала волю слезам.
   12 Августа. Во время всего пути я получаю беспрерывно телеграммы от мужа. Мой вагон оканчивается балконом, из которого открывается вид на весь путь. Спит раскаленная пустыня, солнце отчаянно жжет. Терплю я адские муки от жары и пыли, которая носится тучами за нами; проникает она, мошенница, всюду--в глаза, в рот и хрустит у меня на зубах.
   13 Августа. Стало прохладнее, небо все в тучах; едем берегом моря. В 8 часов утра приехали в Красноводск. На вокзале встретил меня отставной адмирал, агент Восточного Пароходного Общества. Я пригласила его войти в мой вагон, который подали прямо к пристани, разукрашенной флагами, так же, как и мачты шхуны "Тропик", на которой я пущусь по этому ужасному Каспию. Вплоть от вагона до "Тропика" протянута холщевая дорожка.
   Несмотря на мои энергичные протесты, капитан "Тропика" настоял на том, чтобы я заняла его каюту, имеющую свою невыгодную сторону, -- уж очень она на виду. Как только пароход снялся с якоря, я переселилась на нижнюю палубу в кают-компанию. Пять суток езды в душном и пыльном вагоне изнурили меня, и я немедленно улеглась спать, но сон бежал от меня. Тяжело так возвращаться одной без мужа! Море легло между нами, и я хандрю ужасно. Признаюсь, что у меня было сильное искушение вернуться назад со следующим пароходом. "Тропик" специально предоставлен для моего переезда, других пассажиров нет. Предупредительное "Восточное Общество" наняло для этого переезда повара, лакея и горничную. "Тропик" построен в Англии; шхуна эта имеет плоское стальное дно, освещается она электричеством; на всех дверях виднеется надпись на английском языке, гласящая, сколько человек может вместить каждая каюта. Мария Михайловна занимает рядом со мною каюту 3-го помощника капитана, над ее дверью я прочитала: "То accomodate two seamen" (помещение на два человека). По этому видно, как в Англии заботятся о своих моряках; в другой стране в этой каюте нашлось бы мест на двенадцать человек. Во всех каютах висит образ Николая Святителя, покровителя мореплавателей.
   Каспий встретил нас не особенно милостиво; отличается он вообще неправильным и очень беспокойным волнением. Едва только тронулись мы, как стало покачивать, но вся прелесть морского путешествия сказалась только к вечеру. Капитан пришел пожелать мне, через дверь, спокойной ночи, но желанию его, к сожалению, не суждено было исполниться. Началось ныряние по уклону чуть ли не 45 град., пароход бросало, как щепку, со стороны на сторону, по седым грозным волнам разбушевавшегося моря; скрипел, трещал "Тропик" по всем швам; казалось, что вот-вот готов он рассыпаться в прах.
   14 Августа. К утру море улеглось, но противная морская зыбь дает себя чувствовать. Капитан всячески желает услужить мне; он, по-видимому, намеревается откормить меня на убой. Приходит справиться, какие мои любимые блюда. Как истая хохлушка, я заказала к обеду борщ и вареники, но есть ничего не могла, тошнит, а главное тоска грызет; нервы окончательно расходились, и я расплакалась самым серьезным образом. Если б я знала, что так тяжело будет без мужа, ни за что не уехала бы; будь у меня ковер-самолет, укатила бы обратно в Ташкент моментально. Не понимаю, как я проживу в одиночестве до октября!
   К вечеру море опять пророчествовало неспокойную ночь, надвигалась буря; нечего было и думать о сне. Качка ужасная. Черное свинцовое небо, бушующее и ревущее море, стоны и вопли ветра, все это сливалось вокруг в невообразимый хаос. Пароход подбрасывало то вверх, то вниз, ложился он то на бок, то окунался носом. Среди ночи я услышала беготню на верхней палубе. Ну, что еще там такое? Оказалось, что мы меняем курс; капитан вместо того, чтобы идти берегами, направился снова в море.
   15 Августа. Вчера были видны уже берега, а подошли мы к ним только к утру. В Петровск прибыли не в пять часов утра, как предполагалось, а в десять. Восточное Пароходное Общество на отрез отказывается брать с меня плату за проезд, а также и за продовольствие, настаивая на своем праве оказать мне гостеприимство; из-за этого пришлось мне вдвойне раскошелиться на подарки команде.
   В 12 часов подали к пристани вагон, предоставленный мне до самого Петербурга. Когда я сошла на берег, то еле держалась на ногах; казалось, и пристань качается, и земля уходит из-под ног. Капитан и все офицеры "Тропика" пришли проводить меня на вокзал. Капитан все извиняется за дурную погоду в море; он говорит, что я даже похудела за эту ночь. "Тропик" совершает за лето уже свой 33-й рейс и это в первый раз выдался такой неблагоприятный переход.
   У вагона стоит пристав, агент пароходства, и начальник станции. Здесь я уже на чужой территории, но любезность властей продолжается все та же. Почему-то жандармы отдают мне честь. Ух, уж эти помпы!..
   16 Августа. В Ростове не оказалось поезда, отходящего сейчас же; пришлось прицепить мой вагон к товарно-пассажирскому, который тащится как черепаха. Любезным малым оказывается мой проводник, очень услужливый, по несколько раз в день подчивает меня чаем.
   17 Августа. Остановки бесконечные, по полчаса и больше. На станциях ничего нельзя достать, приходится пробавляться в сухомятку, а у меня, как нарочно, аппетит зверский. Буфеты 1-го и 2-го класса действуют только к приходу скорых поездов, даже будки с газетами не открываются. Под вечер проводник с трудом раздобыл нам из буфета 3-го класса преклонного возраста курицу и высохшие тартинки.
   18 Августа. Погода пасмурная, небо покрыто тучами. В Козлове удалось пристроиться к пассажирскому поезду; двигаемся несколько быстрее. На станциях девицы с косами, в русских костюмах, носятся по платформе, осматривая пассажиров, по правде сказать, довольно-таки неинтересных.
   20 Августа. Петербург нас встретил ужасным дождем. На вокзале ждала меня мама; отправилась я с нею в наш новый дом. Подъезжая к нему, я невольно подумала, когда же наконец настанет счастливое время, когда я вместе с моим муженьком поселюсь здесь? Такой наш дом чистенький, уютный, нарядный! Жить бы в нем только, да поживать!
   Вот я и в Питере моем любимом, но пусто, безлюдно мне в нем без мужа; не знаю, как дождусь его приезда!
   Высылают мне сюда "Туркестанские Ведомости". В одном из номеров я прочитала заметку, касающуюся моего отъезда из Ташкента; между прочим, там говорилось: "Вместе с Сергеем Михайловичем отъезжала из Ташкента Варвара Федоровна, надо надеяться временно. Покидает она наш край, оставляя за собой самые лучшие воспоминания среди тех, кто лично познакомился с ней". (Это уж через чур лестно!)
   Муж, в одном из своих писем, очень интересно описывает мне свое свидание с Эмиром, который выехал к нему на станцию Кермине, где мужу была устроена торжественная встреча, обставленная обычной восточной пышностью. Муж описал мне также свое посещение Ферганской области. Народу хлынуло ему на встречу тьма-тьмущая. В Андижане уже за несколько верст от города, и вплоть до места остановки поезда, тысячная толпа туземцев лежала распростертая ниц вдоль полотна дороги, стуча лбами о землю. Гораздо лучше было бы им не восставать и не раболепствовать! Муж прошел прямо в церковь на молебствие при громе орудийных залпов (без помпы среди азиатов не обойтись!) После молебствия муж провозгласил "ура" за только что произведенных георгиевских кавалеров, нижних чинов, отстоявших предательское нападение, и роздал им георгиевские кресты. На Братской могиле была совершена панихида по павшим во время восстания, пушечные выстрелы воздали честь памяти, погибших вдали от родины солдат. Затем на Братской могиле была закладка памятника; первый камень положен мужем. Энтузиазм войск и русского населения громадный. Муж отвергнул приготовленный для него дастархан; он сказал населению, что на всей Фергане лежит черное пятно, за которое она должна нести наказание. Туземцы ответили ему словами полными покорности, но просили телеграфировать военному министру просьбу о снятии с них опалы, обещая, впредь, служить "русскому царю" верой и правдой, в доказательство чего между мусульманским населением Ферганы начался уже сбор пожертвований на разные благотворительные дела. Хорошо было бы, если б их сокровенные мысли соответствовали словам! Наказание наложено строгое; состоит оно в том, что население должно снести кишлаки: Таджик, Мин-Тюбе и Кашгар, где жили главари и зачинщики заговора, и образовать на их место русское поселение на 200 дворов. Кроме того, население должно выплатить контрибуцию в 300.000 рублей.
   В городском саду был парадный завтрак. В этом благодатном крае смело можно назначать вперед разные празднества на открытом воздухе, так как летом всегда можно рассчитывать на хорошую погоду; дожди начинают падать только глубокой осенью. Условиям этим могли бы позавидовать антрепренеры наших "Аквариумов", "Буффов" и других злачных мест.
   В Оше, самом отдаленном городе, находящемся у подножия Памиров, муж делал смотр войскам и принимал депутации местных жителей. Ему здесь представилась 87-и летняя предводительница Алайских киргизов, так называемая "Алайская Царица", знаменитая "Курбан-Джан". Поддерживаемая двумя сыновьями, она, до некоторой степени, напоминала античную "Корнелию" -- мать Гракхов. Это одна из немногих правительниц мелких ханств, которая ясно сознавала невозможность противиться наступлению, и с самого начала прихода русских старалась быть с ними в наружно-добрых отношениях.
   Муж, принадлежавший к числу таких людей, которые всегда выступают в защиту бессильных, освободил из Маргеланской тюрьмы 34 арестованных туземца по делу восстания, и объявил им о прекращении дальнейших судебных преследований, за исключением нескольких главных виновников. В Коканде муж получил адрес, в котором говорится, что туземцы собрали 5.329 рублей в пользу семейств убитых в Андижане. По возвращении в Ташкент, муж принимал наследника Хивинского престола "Тюра-Хана", и задал в его честь обед на сто персон.
   Первое время я не замечала своего одиночества, сильно увлекаясь писанием "Моих Воспоминаний" и не видела, как время летит, но не прошло и недели, как я почувствовала убийственную тоску; если б не мама, я сума сошла бы от скуки. Все то же изо дня в день, сегодня как вчера -- скучно! В бесконечно длинные осенние вечера я положительно не знала, что с собою делать, куда себя девать. Писала до умопомрачения, но труд не давал мне успокоения, он лишь отвлекал меня механически от моих дум, которые неслись все в Ташкент. Нет, решительно я не могу выносить одиночества! Часто, часто угощаю Марию Михайловну слезами и нервами; ее утешения плохо на меня действуют. Кажется, не выдержу и помчусь обратно к мужу!
   На меня напал припадок нелюдимости, живу как улитка в раковине. Муж писал мне, что в самом непродолжительном времени он собирается в Петербург, но наступил октябрь, и о приезде его нет никаких известий, а тут еще я прочитала в газетах, что появилась чума в Самаркандской области, и что на борьбу с этой страшной эпидемией ждут туда принца Ольденбургского, во главе с целой научной экспедицией. Ужасно взволновалась я за мужа и стала бомбардировать его отчаянными письмами, наставляя бездну восклицательных и вопросительных знаков. Я представляла себе всякие ужасы, "черные мысли как мухи не дают мне покоя". Умоляю мужа "успокоить меня неспокойную, осчастливит меня несчастливую", дав мне разрешение вернуться в Ташкент. В голове одна лишь мысль; уехать, уехать!.. Возьму в один прекрасный день и укачу!.. Муж, как магнит, тянет меня, никогда я так не тосковала... ужас!.. Я наконец решилась телеграфировать Сереже, что если он не приедет, как обещал в октябре, то я немедленно выезжаю в Ташкент. Ожидала я его решительного "да", чтобы сейчас же собраться в путь. Муж никогда не спорит о пустяках, не возражает, но в серьезных вопросах делает всегда по-своему. И в этот раз поступил он деспотично, воспротивился моему приезду. Написал мне в ответ, начиная свое письмо словами: "Моя сумасбродушка", чтобы я вооружилась терпением и спокойно ждала бы его; но терпение не было никогда господствующей чертой моего характера. Да и вообще плохая политика отговаривать меня от чего-нибудь; это делается запретным плодом, а ведь я дочь Евы, как никак! Слова "нельзя" в моем лексиконе не существует, и я телеграфировала мужу, что совсем разболелась от беспокойства, и что если он не выпишет меня, то я совсем слягу. Этот раз я вышла победительницей; на следующий же день пришла столь ожидаемая депеша. Я с нетерпением ее открыла и прочитала: "Согласен, приезжай!". Захотелось мне ехать сию же секунду, так как между желанием и исполнением у меня редко бывают паузы. Меня стали отговаривать, страша чумою, но желание видеть мужа так велико, что я ничего не побоялась. Чем больше отговаривали меня мои друзья, тем глубже только убеждали самих себя, но не меня, так как я поставила себе за правило со всеми соглашаться и никого не слушать. Решившись, рассудку вопреки и наперекор стихиям, не откладывать отезда, я отправилась на Николаевский вокзал заказывать себе купе. Первопопавшийся мне железнодорожный служащий объявил, что я напрасно рассчитываю ехать на следующий день со скорым поездом, так как мест наверно не будет, за что я ему от души пожелала "типуна на язык". Какой-то пассажир, услыхав, что я в разговоре с Марией Михайловной упомянула город Баку, наговорил мне разных страшных вещей на счет морского переезда в это время года; путешествие это, по его мнению, грозило всякими неприятностями. Как видно, и для генерал-губернаторской жены не всегда бывает торная дорога, но я к счастию не из тех на которых трудности действуют расхолаживающим образом. Помчалась сейчас же за справками в контору общества "Кавказ и Меркурий" где мне сказали, что через неделю отходит из Баку в Красноводск очередной пароход. Все устроилось, как нельзя лучше, и купе я себе добыла, и на пароход телеграфировала, чтобы оставили места для меня.

4. Назад в Ташкент

   17 Октября. Уложив самое необходимое, выехала я сегодня обратно в далекий Туркестан, сопровождаемая Марией Михайловной и Миной. День серенький, но на сердце у меня радостно. Часто же случается, что погода бывает чудная, а осенний день в себе самой!
   19 Октября. В нашем поезде едет санитарный отряд на чуму, для принятия мер к предотвращению грозящего бедствия. Отряд этот состоит из 44 докторов и большого количества сестер милосердия и санитаров; распоряжается их следованием морской офицер, состоящий при принце Ольденбургском, который, встретившись с Марией Михайловной в коридоре вагона, сказал ей, что вряд ли будут для нас места на очередном пароходе, так как он весь занят их отрядом,
   21 Октября. Был уже девятый час утра, когда мы прибыли в Петровск. Действительно, очутились мы тут в самом беспомощном положении, из которого вывел нас отставной адмирал, агент Восточного Пароходного Общества. Он повез нас на извозчике на пристань и задержал для меня пароход "Цесаревич", который разводил уже пары; мы подъехали к пристани в ту минуту, когда он давал уже первый свисток.
   Сходни сняты, пассажиры перебрасываются с оставшимися прощальными приветствиями. Пора подымать якорь. Скоро зашумел винт и "Цесаревич", разрывая волны, стал выходить из порта, и быстро понесся по зеленым водам Каспия.
   Мы удобно поместились в двух каютах, но море скоро дало себя чувствовать; покачивает изрядно, ветер все сильнее и сильнее разводит волны. Пришлось наглухо закрыть иллюминаторы. Мне сейчас же сделалось не по себе, и я поспешила лечь. Плохая вообще я мореплавательница несмотря на то, что четыре раза проехала кругом света, одним разом даже больше, чем "маркиз" Корневилских колоколов. От качки пассажиры падают друг другу в объятия; поднялось такое волнение, что "Цесаревич" не мог причалить к Дербенту; силою течения его относило назад от берегов.
   22 Октября. К утру ветер стал стихать, и погода прояснилась. В 11 часов подошли к Баку. Ожидал меня здесь пренеприятный сюрприз: мы должны были совершенно неожиданно пересесть на небольшой пароход "Князь Барятинский", далеко не внушительный на вид. Вот история! Бывает хуже, но редко! Оказывается, что "Цесаревич" задержан здесь для принца Ольденбургского, который должен завтра на него сесть.
   Осмотрев мою каюту, я пришла в уныние, такая она маленькая, негде повернуться, но все помещения заняты и поневоле приходится довольствоваться этой конуркой.
   Вид моря меня испугал, все оно покрыто белыми барашками и ходит ходуном. Ну и покачало же нас! К вечеру мы вошли в такой густой туман, что в двух шагах нельзя ничего различить. Страшно на море в такую тьму, в такую непогоду! Капитан находился все время на мостике; он приказал давать свистки каждые пять минут. Ночь тянулась нестерпимо долго, казалось, конца ей не будет.
   23 Октября. За ночь погода переменилась; на рассвете туман рассеялся и выглянуло солнышко. Чувствуется, что день будет жаркий. Волны улеглись, на море тишь да гладь, да Божья благодать. Пароход летит на всех парах, делая 14 узлов в час. Потянуло меня на палубу, хочу хорошенько надышаться живительным воздухом. Мои спутницы так же, как и я, не спали всю ночь и вышли на палубу с зелеными лицами. На площадке трюма разлеглись солдаты; одни предались сладкому отдохновению, а другие свирепо ругаются, ежеминутно вспоминая "Мефистофеля" во всех падежах и числах.
   Часов около десяти утра мы вошли в Красноводский порт. Плавание наше пришло к концу, начинается длинный, томительный железнодорожный путь. Большая толпа собралась на пристани для встречи принца Ольденбургского, который едет с большой свитой, но не на "Цесаревиче", а на военном судне "Геок-Тепе", так что мы совершенно напрасно перекочевали на "Князя Барятинского".
   Мой вагон подали к пристани и предложили прицепить его к поезду принца Ольденбургского, а не к почтовому, как раньше предполагалось. Новый начальник Туркестанского военного округа, генерал Сахаров, назначенный сюда вместо генерала Белявского, получившего перевод в Тифлис, вошел ко мне в вагон с князем Тумановым, который сказал мне, что муж очень беспокоится за мой морской переход и несколько раз уже справлялся сегодня по телеграфу приехала ли я в Красноводск. Когда гости мои ушли, стал развлекать меня разухабистый оркестр, состоящий из вольнонаемных музыкантов Куринцев, одетых в красные куртки, голова повязана платком. Получив от меня щедрый "на чай", они стали лихо отплясывать лезгинку.
   "Геок-Тепе" подошел к Красноводску лишь в первом часу. Принц прислал адъютанта спросить могу ли я его принять; я просила передать, что чувствую себя не совсем хорошо, но надеюсь во время пути быть в состоянии принять его Высочество.
   24 Октября. Было около двух часов утра, когда поезд остановился у станции "Кизил-Арват". Муж прислал мне сюда на встречу своего чиновника для особых поручений М. I. Шанявского.
   25 Октября. Рано утром прибыли в Кермине. Меня ждала здесь депеша от мужа, извещавшая, что он сегодня выезжает мне навстречу на станцию "Ката-Курган". Я была на седьмом небе от счастия! Остановка здесь порядочная, ждут Эмира. Приехал он с огромной свитой; я видела из окна вагона, как принц укатил с Эмиром в его коляске, запряженной чудной белой тройкой, по обеим сторонам бежали скороходы. Посещение Эмира не было в программе; для меня, горевшей от нетерпения скорее увидеть мужа, каждое замедление было мучением, а тут эта скучная проволочка! Перспектива просидеть в Кермине до вечера злит меня ужасно; если б не стыдно было, заплакала бы. Я рано улеглась спать, чтобы скорее пришло "завтра".
   26 Октября. В два часа утра в "Ката-Кургане", вагон мужа прицепили к нашему поезду. До четырех часов я просидела с мужем, не могли достаточно наговориться. В восемь часов прибыли в Самарканд, пробудем здесь два дня. Муж переселился в дом губернатора, генерала Федорова, а я остаюсь в вагоне, поставленном на запасном пути вблизи вокзала.
   Погода дивная, совсем тепло. Дочь генерала Федорова замужем за начальником дистанции, инженером Печковским; живет она в двух шагах от вокзала и снабжает меня сливками, маслом и сдобным домашним хлебом. Принц был сегодня у мужа и пригласил его к себе обедать. Вечером устроили для меня иллюминацию, осветили весь путь от вагона до станции разноцветными фонариками, прицепленными на деревьях.
   27 Октября. С утра целая армия сторожей-сартов галдит около моего вагона; метут они ковры, постланные от самого вагона до вокзала. Этот крик заменял мне пение птиц на заре. Сегодня прибыли сюда 44 врача с сестрами милосердия. Днем представилась мне депутация, состоящая из четырех, женщин-врачей и двенадцати сестер. Доктор Левин, едущий в составе научной экспедиции, привил сегодня чуму Принцу. Получено известие, что врач, посланный авангардом в Анзоб, кишлак, где свирепствовала эпидемия, с большим трудом доехал туда. Дорог совсем нет, приходится пробираться по узкому карнизу и переправляться через импровизированные мосты, наскоро сооруженные из бревен и жердей, перекинутых через бездны. Экипаж доктора сорвался в кручу со всеми инструментами, он сам спасся чудом.
   28 Октября. Всем известны музыкальные наклонности машинистов, гудящих свистками своих паровозов во всю. Станционное начальство, желая дать мне возможность хорошо выспаться ночью, предложило паровозным музыкантам умерить свой пыл, но узнав об этом, я просила не стеснять их привычек. Утром подвинули мой вагон к шатру, в котором туземцы устроили мужу "дастархан", а затем в вагоне был большой раут. Прибыла масса почетных жителей, между прочими Афганский принц с маленьким сыном. Самарканду везет вообще на Афганских претендентов. Здесь жил более десяти лет Афганский Эмир Абдурахман, который после своего воцарения, отплатил за гостеприимство России -- самой искренней преданностью англичанам; даже въезд русским в Афганистан в его царствование был воспрещен, под страхом смерти. Невольно приходит на ум, что должно быть не важные были политические воспитатели Абдурахмана, если в течение столь продолжительного времени, не сумели привить ему чувство расположения к России. После воцарения Абдурахмана в Самарканде поселился другой претендент на Афганский престол, думающий более о веселом времяпрепровождении, чем о политике. Теперь живет в Самарканде этот Исаак Хан; он, по-видимому, совсем и не рассчитывает на воцарение, но воспитывает своего сына так, как будто не сегодня-завтра должен очиститься для него Афганский престол. Забавное впечатление производит этот мальчуган, живущий с отцом на небольшое русское жалование. Когда его спрашивают, кто он такой, мальчик отвечает с большой важностью: "Я сардар" (великий полководец). Пока же его армия состоит лишь из полдюжины слуг оборванцев. Приходил еще один из здешних владетельных князьков, принявший русское подданство, за что он награжден чином майора. Этот "бек" человек огромного роста и внушительного вида, бороде его мог бы позавидовать сам "Черномор". Облечен он в халат с майорскими эполетами и подпоясан зеленым поясом, признак того, что он потомок Великого Пророка. Бек все время выпячивает грудь, принимая пластичные позы, но я не особенно в большом восторге от этого азиата: смесь лукавства, вкрадчивости и лести сквозит в его взгляде. Перед вагоном происходила раздача мужем почетных халатов. Туземцы-мусульмане очень падки ко всяким почетным отличиям; периодическая раздача медалей и халатов превращает несговорчивых мусульман -- в сравнительно полезных и довольно покладистых слуг русского правительства. Туземцы подходят к мужу, получают халат и, счастливо улыбаясь, уходят прочь, бормоча благодарность. Великие мастера они напускать на свои лица вид бесконечного счастия, несмотря на непримиримую ненависть к русскому правительству. Удивило меня, что почти на каждой станции имеется свой "столетний" старец; таковой и здесь нашелся. Не считают ли туземцы месяц за год, как было, говорят, во время Крымской кампании?
   29 Октября. Я хорошо выспалась и встала совершенно бодрой. За несколько станций до Ташкента прицепили к нам вагон Великого Князя, возвращавшегося из Голодной Степи. Его Высочество был в сартовском костюме и не хотел показываться.
   Ровно в 10 часов поезд подкатил к Ташкентскому вокзалу, куда собрался весь город. В этот раз Ташкент принял меня весьма гостеприимно. Встреча была самая сердечная, по-видимому, здесь рады моему неожиданному бурному появлению. Между встречавшими было много дам, в том числе весь состав комитета благотворительного общества. Меня окружили; со всех сторон сыпались приветствия.
   Я жала руки, улыбалась во все стороны. По обыкновению получила массу цветов.
   Все опять вошло в обычную колею, и скука тоже обычная. Погода отвратительная.
   
   "Осень, осыпается весь наш бедный сад.
   Листья пожелтелые по ветру летят".
   
   С удовольствием полетела бы и я с ними по направлению к Петербургу! Не успела я приехать, как опять тянет меня к берегам Невы.
   Энергичные меры, принятия против чумы, оказали свое действие. Чума локализована, и кроме Анзоба не было нигде ни одного случая заболевания. Государь поручил Принцу благодарить мужа за своевременное принятие мер к прекращению эпидемии. Столь успешная борьба с чумою, обошлась не дешево казне. Самаркандский губернатор получал во время эпидемии 100 рублей суточных, другие же начальники по 70 рублей, офицеры -- 25, а фельдшера -- 15 рублей. Пользуясь присутствием командированных врачей, муж предложил устроить в Самарканде несколько бесплатных амбулаторий, в том числе одну глазную, особенно полезную для населения, так как среди восточных народов глазные болезни встречаются чаще других, вследствие их редких и поверхностных сношений с водою. Прославленные их религиозные омовения сводятся, главным образом, к погружению не особенно опрятных рук в сосуд с сомнительной чистоты водою, и этими же руками всполаскивается лицо, а так как часто одна и та же вода служит целой толпе правоверных, то можно себе представить гигиеничность этого обряда.

5. Опять в Петербург

   Все осыпают меня знаками внимания, а "волк все в лес глядит". Так и я, все стремлюсь в Питер. Этот раз пребывание мое в Ташкенте было очень кратковременно; прожив около месяца, я стала уже подумывать об отъезде.
   Еду с полным комфортом; мне дают вагон от Петровска до самого Петербурга.
   12 Ноября. Утром прибыла в Самарканд. Я чувствовала себя совсем больной и не могла принять губернатора, полицеймейстера и других лиц, приехавших меня встретить на вокзал. Принесли мне депешу от Эмира, спрашивает, в котором часу я буду проезжать через Бухару, желает выехать ко мне навстречу на вокзал. Я ответила Его Высочеству, что прошу его не беспокоиться, так как буду проезжать поздно ночью через Кермине.
   13 Ноября. Стояли в Кермине всю ночь. Эмир все-таки прислал на вокзал двух своих министров, которые велели доложить о себе, когда я проснусь, но я бессовестно проспала и так и не видала бухарских сановников.
   14 Ноября. На Аму-Дарьи вода теперь стоит низко, река местами образует песчаные мели, но ехать через мост все-таки страшненько. На противоположном берегу, в Чарджуе, меня встретили звуками военной музыки.
   15 Ноября. Часам к семи утра поезд подкатил к Красноводску. Вагон мой отцепили от поезда и подвезли к пристани. Я водворилась на пароходе "Корнилов", в кают-компании. Мы идем прямым зимним рейсом, без захода в Баку и Дербент. Погода чудная, ясная; Каспий так ослепительно сверкает на солнце! Морской переход обещает быть великолепным.
   16 Ноября. Ночью погода переменилась. Неугомонное море поет свою песню и вздымается высокими холмами; ветер стонет и гудит. Сверху с палубы доносится свист бури и удары винта. Около четырех часов пополудни капитан пришел мне сказать, что виден Петровск. Скоро к нему подошли.
   Приехала в Петербург 21 Ноября. Сижу, большею частью, дома, но скоро мне стало невмоготу мое одиночное добровольное заключение; когда же начинаю чувствовать потребность быть на людях, слышать шум и движение вокруг себя, отправляюсь в театры и концерты. Привел меня в восторг восьмилетний пианист Володя Ружецкий; играет он Рубинштейна, Чайковского, Шопена -- одинаково хорошо. Интересно знать, будет ли когда-нибудь этот "вундеркинд" "вундерманом". Сила, техника, туше у него удивительные, и публика справедливо не скупилась на аплодисменты; успех его был полный. Насколько поразительна игра этого мальчика по молодости его лет, настолько удивительна игра Антона Контского по старости лет. Престарелый маэстро этот давал свой концерт в большом зале Дворянского Собрания. Наплыв публики был колоссальный. Контский превзошел самого себя и доставил мне массу наслаждения своей чудной игрой. Я так бурно ему аплодировала, что разорвала обе перчатки. Я не могу ни к чему тепловато относиться, если что чувствую, то уж горячо. На последний "бис" публика потребовала "Пробуждение льва" -- коронное произведение Контского. Вышел на вызовы старый виртуоз и громогласно сказал: "Лев мой утомился, идет спать, но на будущей неделе я дам еще концерт, и тогда выведу вам моего зверя, если вы захотите еще услышать его рычания".
   6 Декабря меня поздравили с производством мужа в чин генерала-от-инфантерии. Со времени моего замужества я переживаю с мужем третий и последний этап генеральских чинов, в других чинах я с ним не состояла. Захотелось мне лично поздравить мужа и опять потянуло меня к нему. Начала я бомбардировать его письмами и телеграммами, спрашивая, когда могу приехать. Муж обещал выписать меня в скором времени, но обещания его так и остались обещаниями. Когда я теряла уже последнюю надежду, подают мне телеграмму; распечатываю и, о радость, муж сообщает мне, что он вызывается по делам службы в Петербург и выезжает вслед за телеграммой. Просит он меня приехать в Харьков, чтобы съездить с ним в Мерчик -- имение его брата Евгения Михайловича. Наскоро собравшись, я помчалась на свидание с мужем.
   Пробыв в Мерчике первые два дня праздника, мы вернулись в Петербург.
   Сезон в этом году блестящий: балы, рауты, базары; но это меня мало волнует, светская жизнь совсем меня не прельщает. К сожалению, так называемый "большой свет" заботится обо мне больше, нежели я о нем. Многим кажусь я чудачкой, говорят, что я оригинальничаю, запираясь, как монахиня в своей келье, но я не умею жить по рецепту других и отношусь с величайшим равнодушием к тому, что скажет "княгиня Мария Алексевна". Гениальный Гёте сказал: "Тот самый счастливый человек, который находит счастье в своем доме". Значит, и я могу причислить себя к этому разряду. Вот, среди музыки я вполне чувствую себя в своей сфере. Начала я брать уроки на гитаре у знаменитого старого гитариста Декер-Шенка, но очень скоро их прекратила, -- пальцам уж очень больно. Когда прошло мое увлечение гитарой, купила цитру, но на первом же уроке покончила с этим инструментом, -- пальцам еще больнее. Зато концертино у меня процветает. Хожу в музыкальную школу Ротштейна, играю там в оркестре концертин. Устраиваются и у нас квартетные вечера; Ротштейн приводит двух лучших своих учеников.
   Настала весна, приближаются столь любимые мною белые ночи. В Петербурге жизнь начинает замирать. Чинят мостовые, красят дома; всюду на улицах расставлены преграды для экипажей и пешеходов.
   Муж купил мне велосипед, и я начала учиться ездить на Марсовом поле, причем падать пришлось не один раз, но я скоро овладела своим "стальным конем" и загорелась увлечением к этому спорту.

6. Возвращение в Ташкент по Волге

   Приближается день нашего отъезда. Без особенного восторга возвращаюсь в душный Ташкент, но оставаться опять одной в Петербурге... -- ни за что!..
   15 Мая двинулись мы в путь. Едем этот раз от Нижнего до Астрахани по Волге.
   17 Мая. Около полудня приехали в Нижний Новгород. Вот и Волга! На вокзале встретил нас Нижегородский губернатор, генерал Унтербергер, вместе с полицеймейстером и с агентом пароходства "Кавказ и Меркурий". Мы отправились прямо на огромный американского типа пароход "Екатерина II". На пристани шла суматоха; крику, шуму, гаму не было конца. Носильщики-крючники с мешками на согнутой спине бегают взад и вперед. Попадаются между ними невероятные атлеты. Вот идет персиянин, несет на спине пианино и взбирается с ним, по узкой проложенной доске, к нам на пароход так же легко, как какой-нибудь прославленный всемирный чемпион. Стою на палубе в ожидании отплытия; прохладный ветерок приятно освежает лицо. Мимо нас снуют барки, плоты, лодки; все пестро, ярко, полно движения. Чайки носятся над пароходом; предупредительный матросик принес мне кусок хлеба, предлагает покормить их. Совсем особый тип приволжских матросов; морские матросы, подтрунивая, говорят про них: "Пили-мол, чай из больших чашек, воды не боятся!" (намекая на то, что некоторые из них моря никогда не видали). Тем не менее, есть какая-то удаль в этих коренных волгарях.
   Едем "вниз по матушке по Волге". Кругом нас камыши и рыбачьи поселки. Может быть, не патриотично, но все-таки я не могу сравнить прогулку по Волге, которая считается одной из самых приятных в России, с романтичным Рейном; но и Рейн, в свою очередь, не может сравниться с Амуром, красота которого превышает все, что только можно себе представить. В наших кругосветных странствованиях нам приходилось плавать по таким знаменитым рекам, как "Миссисипи", "Ян-тце-киан", по реке Св. Лаврентия, но берега их не представляют такого удивительного сочетания диких гор и роскошной растительности, как берега Амура.
   Наступила ночь, на мачтах зажглись фонари. Я долго оставалась на палубе, любуясь на освещенную луною реку. Разноцветные огни встречных судов, как в зеркале, отражаются в воде.
   18 Мая. Утром пришли в Казань. Муж поехал в город, лежащий в шести верстах от пристани. Удивительно, что такой большой и важный торговый пункт на Волге не имеет до сих пор порядочного сообщения. Муж заезжал к губернатору, чтобы переговорить по нескольким вопросам, касающимся мусульманского населения. Знающим мусульманский мир в лице его представителей татар, выкрикивающих "халат, халат", или Крымских проводников и ресторанных официантов, в голову не приходит, что, кроме этих названных типов, существует громадная масса мусульман, составляющая девятую часть всего населения России. Главные центры их оседлости: Туркестан, Кавказ, Крым и Казанская губерния. На первый взгляд кажется, что Казанские мусульмане и Туркестанские не имеют между собою ничего общего: другое прошлое, другая история, и совершенно другие условия жизни, но на самом деле это не так; всех их объединяет мечта о славе и величии "Пророка". Это относится не только к мусульманам, живущим в России, но и к сотням миллионов правоверных, населяющих Индию, Турцию и другие мусульманские страны. Мусульманский вопрос так же, как Японский и Китайский, только временно спит. Трудность управления мусульманами увеличивается тем, что они от рождения тончайшие дипломаты. Если Талейран сказал, что "язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли", то мусульмане задолго до него это поняли и пользовались этим правилом. Я помню во время нашего проезда по Забайкалию встречу мужа с бурятскими старшинами (будистами-ламаитами). Это было после того, как вольных кочевников-бурят сравняли с оседлым русским населением, -- может быть, и не совсем в угоду им. Когда муж их спросил, довольны ли они переменой положения, старшины ответили, что нельзя сказать, чтобы это уж очень им нравилось. С такими людьми все-таки можно разговаривать и столковаться. Совершенно другое дело мусульмане. Вот один из разговоров мужа с мусульманскими старшинами. "Помните, как еще недавно, при ваших ханах, велись постоянно войны, когда никто не был уверен, что, где сегодня мир, там завтра может быть кровопролитие. Разве не лучше теперь, когда землепашец уверен, что соберет свою ниву, что купец спокойно распродаст свой товар?"--и все старшины, поглаживая седые бороды, в один голос, в высшей степени подобострастно и с выражением самого глубокого убеждения отвечают: "Хошь, таксыр" (правильно господин).-- "Вспомните, как еще недавно вас на кол сажали, как всех без суда казнили? Разве теперь вас без причины кто-нибудь тронет?". -- "Хошь, таксыр". -- "Разве ваши правители строили вам школы, больницы, хорошие проезжие дороги? Разве они старались дать вам справедливый суд, неподкупных чиновников?". Тут по лицам старшин промелькнуло что-то вроде неуловимой улыбки, и они многозначительно переглянулись между собой, но это продлилось менее секунды и опять то же стереотипное "Хошь, таксыр". И никакими силами ничего другого от этих "хош таксырцев" нельзя было вырвать, и только случайно, от молодых, неосторожных туземцев, которых местное население не допускает до разговоров с начальством, можно было узнать, с каким благоговением они между собой вспоминают именно то время, когда их на кол сажали, и когда никто не был уверен в завтрашнем дне. Ничего этим мусульманам не надо, лишь бы повсюду властно красовался их полумесяц. В таких условиях, где население не идет навстречу даже самым гуманным предприятиям администрации, всю инициативу о мероприятиях, которые одинаково необходимы для всех мусульман, рассеянных по России, приходится администраторам брать на себя. Вот об этом-то и беседовал муж с губернатором, а мне из-за этой политики пришлось несколько часов проскучать в душной каюте. Как только муж вернулся, пароход двинулся дальше.
   Пахнет керосином, струйки нефти расплываются по воде пятнами всех цветов радуги. На вид-то оно красиво, но рыба от этой нефти в реке гибнет, и местные рыболовы жалуются на исчезание дорогих пород рыб, которыми Волга всегда славилась.
   Я долго сидела вечером на палубе, примостившись поудобнее в качалке. Ночь чудная, не хотелось идти спать.
   20 Мая. Волга от сильного ветра потемнела и зарябилась. Мы сидим на рубке и пьем чай. Проходим мимо Жигулевских гор, полных преданий и легенд. Воображению представляется Пугачев и разные другие эпизоды из той эпохи. Традиционных соловьев мы так и не слышали.
   Около одиннадцати часов утра подошли к Самаре. На пристани толпится много народу; масса пассажиров-кумысников ожидают свободных мест на пароходе. К нам перебралось 40 кадет и несколько институток, едущих из Оренбурга на родину в Ташкент на каникулы. В Туркестане нет ни кадетских корпусов, ни институтов и муж озабочен созданием, в ближайшем будущем, кадетского корпуса в Ташкенте точно так же, как его стараниями был учрежден корпус в Хабаровске. Пока же офицерам и чиновникам предоставлено право воспитывать детей в Оренбургском корпусе и институте, поэтому институтки и кадеты два раза в год совершают громадное путешествие в несколько тысяч верст, из Оренбурга в разные углы Туркестана. Им это конечно очень нравится, но родители их предпочли бы не посылать детей так далеко. Молодежь обыкновенно поручают присмотру какого-нибудь знакомого попутчика; этот раз везет их почтенная старушка, бабушка одного из кадет, ставшая скоро "общей бабушкой".
   От Самары едем луговою частью Волги. Река постепенно делается шире и берега становятся все живописнее. Проплываем под знаменитым Волжским мостом, постройка которого стоила семь миллионов. Это единственный железнодорожный мост через Волгу.
   К Саратову пароход подошел после завтрака. Муж отправился в город, а меня в это время навестил мой двоюродный брат, князь Лев Львович Голицын, Саратовский предводитель дворянства, с женою и детьми. Мое "Голицынское" самолюбие было удовлетворено при виде этой семьи: все великаны и красавцы. К нам на пароход приехали потом губернатор -- князь Мещерский, начальник дивизии, полицеймейстер и много других должностных лиц.
   Из Саратова ушли мы поздно вечером. На берегу зажглись огни; от широководной Волги веет прохладой, дышится так легко!
   21 Мая. Солнце уже поднялось и начало жарить во всю. Стоим у какой-то пристани. Бурлаки на берегу нагружают огромные тюки. До меня доносится лязг цепей на лебедках и выкрикивание рабочих. "Сама пойдет, сама пойдет!" слышу я звуки "Дубинушки". Посадили нам здесь на пароход 50 Оренбургских казаков, едущих на службу в Самарканд на три года.
   Небо покрылось тучами и стал накрапывать мелкий дождик. Вот и Царицын! Из за дурной погоды мы не поехали осматривать этот город. Сопровождающие нас лица, которые побывали в Царицыне, описали нам его широкие и грязные улицы в таком виде, что мы не особенно об этом сожалели.
   Вечером на пароходе было весело и шумно. На верхней палубе Оренбургские казаки пели залихватские песни и приплясывали, напевая: "Ванка был и Ванка не был". В то же время, на другом конце палубы, в углу, пассажир мусульманин, разостлав коврик, произносил на коленях положенный вечерний "намаз" (молитву), и клал нескончаемые поклоны по направлению к Мекке.
   22 Мая. Берега низкие, песчаные, поросшие кустарником. Днем причалили к пристани Астрахани. Мы здесь в калмыцком царстве. Окружает нас толпа бухарцев, татар, персов; горланят во всю мочь.
   Сегодня за обедом состоящие заказали крюшон, который был выпит за мое здоровье. Баумгартен, чиновник для особых поручений при муже, наш лейб-лирик и поэт, подняв бокал, обратился ко мне с целой речью; сказал он, между прочим, что мое присутствие на пароходе украшает их путешествие, и что все они ужасно сожалеют, что по окончании пути, они будут лишены моего общества, так как в Ташкенте, к сожалению, я появляюсь между ними только во время обеда. Большой балагур и весельчак этот Баумгартен; он настоящий виртуоз по части рассказывания веселых анекдотов. Сегодня он был особенно в ударе и так и сыпал остроумными рассказами.
   Вечером меня упросили играть на концертино. По окончании моего музицирования, Баумгартен вручил мне стихотворение-экспромт, навеянное ему моей игрой; назвал он его: "Вечер на Волге". Воспевалась там "и ночь и луна" и все, как полагается. Оканчивается стихотворение словами: "О, вечер на Волге, как тебя забыт"... На смену мне пришли институтки развлекать нас своей игрой на пианино; в их репертуаре не обошлось без традиционных "Молитвы девы" и "Монастырских колоколов".
   23 Мая. Берега уже исчезают, только желтая полоска виднеется вдали. Мы перешли чуть-свет на небольшой пароходик "Уралец", доедем на нем до "22-х футов", место стоянки морских судов, где ожидает нас пароход "Экватор". Здесь конец Волги, начинается вероломный Каспий. Пустились мы в открытое море, где сильный ветер развел уже большое волнение. Стало значительно покачивать. Кроме нашей компании, нет пассажиров на Экваторе. Близость Астрахани играет большую роль в жизни Закаспийского края, много товаров туда посылается, но на этот раз пароход наш нагружен только бочками Астраханского пива.
   Я облюбовала себе каюту старшего машиниста, но душно в ней нестерпимо, так как эта каюта оказывается как раз над машиной, и пол совсем горячий.
   24 Мая. От духоты спать не было никакой возможности, О, эти долгие, бессонные ночи, когда перевертываешься с боку на бок, и только жаждешь одного на свете--утра! Я всячески старалась заснуть, представляла себе, как ветер в колосьях в поле шумит, но все напрасно, до утра протомилась бессонницей, а горничная моя, Мина, счастливица, в каюте рядом безмятежно похрапывает.
   Рано утром, барашек светло шоколадного цвета, привезенный матросами из Персии, вошел ко мне через полураскрытую на крючок дверь. Он совсем ручной и дружит с моей китайской собачкой "Мохо". Подняли они у меня целую возню.
   Ветер все усиливается; к вечеру превратился он в форменную бурю. Пароход трещит и скрипит; бросает его, как щепку во все стороны. Посуда в буфете падает и разбивается; мебель начала разгуливать по каюте и прыгать по полу.
   25 Мая. Испугалась я среди ночи внезапной остановки парохода. Матросы забегали по палубе, капитан громко и отрывисто отдает какие-то приказания, но разобрать слова очень трудно, кругом вой и шум, чисто светопреставление. Мне стало страшно оставаться одной в каюте; я вскочила с койки, бросилась к двери и наткнулась прямо на капитана, закутанного в каучуковый плащ. Он объяснил мне, что мы меняем. курс и уговорил меня лечь спать и быть совсем спокойной, так как он проведет всю ночь на рубке. Но до сна ли тут? Каюта моя расположена в задней части парохода, где качка всего сильнее ощущается, койка то поднимается, то опускается; я принимала всевозможные положения, чтобы не перекатываться, как мячик, из стороны в сторону.
   Шторм продолжался до двух часов пополудни, пока мы не вошли в Красноводский залив. По расписанию мы должны были прийти в Красноводск рано утром, а подошли к пристани лишь под вечер.
   Обычная встреча и приветствия. На пристань прибыло все начальство. Мы сошли на берег под звуки военного марша, и направились к нашим вагонам, поданным к самому берегу. Толпа расступалась, давая нам дорогу. Пришлось отчаянно бороться с ветром, который безцеремонно трепал мою одежду и покушался на мою шляпу и зонтик, вздутый точно парус.
   Муж успел съездить осмотреть вагон, только что присланный Эмиру в подарок от Государя. Отделан он с восточной роскошью, с массой подушек и тахт. Снаружи вагон выкрашен в синий цвет и расписан золотыми звездами. Эмир каждое лето ездит на Минеральные Воды на Кавказ, но особенно пригодится ему этот вагон, когда будет построена железная дорога на Оренбург; тогда Эмир, очень недолюбливающий морское путешествие, будет совершать весь путь от Бухары до места назначения, не выходя из вагона.
   27 Мая. Поезд летит в облаках пыли. Я изнемогаю от жары. Солнце печет сквозь стены, воздух удушливый. Придумывают здесь все, что только возможно, чтобы вагоны не раскалялись; покрывают крыши толстым слоем земли, но ничто не помогает, все равно духота нестерпимая, хотя барометр все опускается и стоит уже на буре. Воображаю, что теперь делается на море!
   Сегодня мы чуть не задавили верблюда, насилу согнали его с полотна железной дороги учащенными свистками. Встреча с этими неуклюжими животными особенно неприятна; обыкновенно, увидя поезд, они начинают бежать себе рысцой по полотну, и не мало времени проходит, пока они сообразят, что им гораздо удобнее и безопаснее свернуть с рельсов в сторону, а тем временем, поезду приходится идти тихим шагом сзади верблюдов.
   В Асхабаде жители устроили нам шумную овацию. Генерал Боголюбов, новый начальник Закаспийской Области, угостил мужа на вокзале обедом. Я сказалась нездоровой и не выходила из вагона.
   28 Мая. Утро сравнительно прохладное, благодаря облачному небу. Подходим к Мерву. Вот и вокзал! Сегодня воскресение, вблизи слышен благовест: это стоит у вокзала вагон с походной церковью, который к нам прицепили. Тронулись. Поезд мчится в безлюдной Закаспийской степи; изредка только попадаются кишлаки с мусульманским населением, а у нас в вагоне, на ходу поезда, раздаются родные церковные напевы! На следующей станции вагон-церковь отцепили.
   В Чарджуе те же традиционные цветы и дастархан. Вот и Аму-Дарья. Въезжаем на мост; вода небольшая, я расхрабрилась и в этот раз с незажмуренными глазами проехала мост.
   29 Мая. В семь часов утра прибыли в Кермине. Перед вокзалом стоит бухарская кавалерия, облеченная в красные бешметы казачьего покроя, на голове огромная папаха с синим верхом. С другой стороны станции, на площади, разбита палатка Эмира, выехавшего навстречу мужу. Я совсем расклеилась от жары и оставалась в вагоне, у входа которого поставили пару бухарских часовых. Пришел меня развлекать бухарский военный хор музыки. Стараний у него бездна, но каждый музыкант враждует со своим инструментом и со своими товарищами; понятно, какая получается, благодаря этому, какофония.
   Никак нельзя отделаться от бухарских подарков. Слуги Эмира внесли мне в вагон вызолоченную большую вазу с букетом цветов, и золотой ларец, в виде бухарского домика с бахромой из драгоценных камней, а в нем роскошное ожерелье, серьги и кольца с бриллиантами в орех.
   После взаимных обычных приветствий Эмир пригласил мужа и его спутников в свою летнюю резиденцию, находящуюся в восьми верстах от вокзала. Он уехал раньше своих гостей, со скороходами. Спустя несколько времени муж отправился в Кермине с министром Диван-Беги, в его карете, запряженной чудной парой вороных рысаков; кучер с громадной окладистой бородой -- русский. Свита мужа разместилась в нескольких колясках, запряженных тройками. Когда все уехали, бухарские солдаты предались сладкому отдохновению, разлегшись в тени на скамейках, в садике перед вокзалом. Я окончательно изжарилась, так как вагоны стояли на солнцепеке и стенки накалились до невозможности. В шестом часу наши вернулись, и мы сейчас же тронулись дальше.
   Муж подробно рассказал мне о своей поездке в Кермине. ехать было хорошо; грунтовая дорога была обильно полита водою, иначе поднялись бы такие облака пыли, что все гости Эмира приехали бы трубочистами. В двух верстах от Кермине показалась густая зелень: это была долина Заравшана, роскошный оазис среди песков. Самый городок Кермине утопает в густых садах. Улицы его ничем не напоминают резиденцию монарха; низенькие домики без всякой архитектуры; кривые узкие улицы проведены без всякого плана. "Дворец" Эмира отличается от других домов только величиною и присутствием часовых; он двухэтажный, с несколькими флигелями, выкрашенными в разные, совсем не гармонирующие между собою, цвета. Ожидавших увидеть чудеса мусульманской архитектуры, постигло полное разочарование; никакого стиля, самый банальный провинциальный дом. Эмир, побывавший в России, уже недоволен своим "палаццо" и строит теперь новый громадный дворец в индо-мавританском стиле, недалеко от станции "Новая Бухара".
   Внутренняя обстановка дворца в Кермине вполне соответствует наружной. Должно быть, чудные бухарские ковры, бархаты и шелковые ткани хранятся у Эмира где-то в кладовых. Все комнаты набиты, если и не европейской дешевкой, то, во всяком случае, дребеденью весьма сомнительного вкуса. Между разным неинтересным хламом попадаются красивые и ценные вещи: это подарки высокопоставленных особ. Во дворце много также разных технических новинок, до которых очень падки сыны Востока, но, к сожалению, от неумелого обращения, все эти машины приведены в полнейшую негодность. Тут и поломанные органы, охрипшие шарманки, музыкальные ящики, граммофоны, телефоны, фонографы и пр. и пр.
   Никаких образцов драгоценностей Эмира нигде не выставлено, хотя говорят, что они имеются у него в несметном количестве. Так как династия Эмира царствует уже много лет, то накопленные его богатства не уступят, должно быть, сокровищам иного Индусского магараджа.
   В большом зале был сервирован обед. Вокруг длинного стола уселись Эмир, муж, пять-шесть высших бухарских сановников и около пятнадцати лиц свиты мужа. Радушный хозяин видимо желал угостить своих гостей согласно их европейскому вкусу; для этого случая был взят из одного из ближайших железнодорожных буфетов русский повар и несколько официантов во фраках, которые командовали прислугой Эмира. Обед состоял из нескольких европейских блюд и всевозможных закусок, все что только можно было достать в местных лавочках.
   Эмир, любящий блеснуть своим знанием русского языка, произнес тост за Государя Императора, а потом за мужа, этим и было исчерпано все его познание русского языка; следующие речи произносились уже на придворном языке всех южно-азиатских монархов, -- на персидском. Язык этот играет такую же роль в Азии, как у нас французский; он очень красив и богат. Речи переводил В. О. Клемм, дипломатический чиновник, состоявший при муже. В произнесенных спичах постоянно слышались слова: "Шериф Бухуру", что означает "Благородная Бухара" -- такой же официальный эпитет Бухары, как например "Блистательная Порта" для Турции. Вино разливалось только гостям, Эмир и остальные мусульмане, согласно велению корана, пили только лимонад. Обед окончился черным кофе, поданным совсем не "à lа turca". Еще немного поговорили, и гости уехали на вокзал.
   Мы засветло прибыли в Самарканд. Здесь опять была большая встреча, приветственные речи, букеты, -- все, как всегда. Начальница Мариинского училища передала мне работу воспитанниц, -- вышитую скатерть. Вокзал скоро осветился огнями разноцветных фонарей, у подъезда забил фонтан вдвое выше вокзала, -- феерично!
   30 Мая. В половине двенадцатого утра поезд наш приближался к Ташкенту. В серой провинциальной жизни приезд и отъезд главного начальника края большое событие и развлечение. Не успели мы еще подойти к вокзалу, как наши вагоны были окружены толпою любопытных. Вся платформа залита элегантной публикой. Поклоны -- цветы, приветствия--цветы, рукопожатия--цветы. Цветы, цветы, цветов без конца! С особенно роскошным букетом стоял посреди всех Великий Князь; цветы его перевязаны лентой песочного цвета, -- эмблема Голодной Степи. С трудом пробились мы через нарядную, веселую толпу и вышли на крыльцо подъезда. Как я ни привыкла к подобным торжествам и, по правде сказать, как они мне не по сердцу, а все же картина, открывшаяся перед нами, была действительно великолепна. Вся большая площадь перед вокзалом представляла целое море, переливающееся всеми цветами радуги: это были туземцы в праздничных халатах всевозможных цветов и оттенков; словно пена на волнах белели их чалмы. Вдали, как чудная декорация, зеленели пышные деревья и все это залито ослепительными лучами, льющимися как будто не из солнца, а из всего лазурного неба, такого неба, которое можно видеть только в Египте или в южной Италии. Ни малейшего дуновения ветра, жарко до невозможности, но зато, как ярко и рельефно выступают все цвета и контуры! Эффектным контрастом среди этой оргии цветов представляли одинаково обмундированные и в шнур вытянутые шпалерами войска.
   Еще рукопожатия; наконец мы уселись в экипаж. Раздалась команда по войскам, заиграли в разных местах военные хоры. Туземцы-музыканты также зарычали в гигантские медные трубы, около сажени длиною, под названием "карнай". В эти убийственные инструменты сарты обыкновенно оповещают населению о начале разных празднеств и торжеств, подняв их высоко к небу. Звуки из этих Иерихонских труб выходят дикие, звериные; мне даже страшно стало, я боялась, как бы лошади не испугались и не понесли. За нашей коляской скачет лихая конвойная сотня и масса туземной знати, а за ними тянется бесконечный ряд экипажей. Весь Ташкент на улице, надо было ежеминутно раскланиваться.
   Проезжаем несколькими широкими аллеями и останавливаемся в Константиновском сквере. Здесь возвышалась импровизированная триумфальная арка, обвитая зеленью и цветами. На сооруженном щите изображены наши вензеля.
   На вокзале нас встречали преимущественно дамы и местное общество, а здесь был на лицо весь официальный Ташкент. Сама природа помогла человеку создать тут как бы идеальный дворец для торжественных приемов, только вместо стен здесь деревья, огромные шарообразные "карагачи", с листвою непроницаемой ни для одного солнечного луча. Все кругом застлано коврами, в середине сквера разбит громадный шатер из ковров и туземных материй. В шатре всевозможные угощения и шампанское. У входа встретил нас весь состав думы и городской управы, имея во главе начальника города полковника Ладыженского, который поднес мужу хлеб-соль на серебряном блюде, а мне чудный букет. Ладыженский приветствовал мужа, как первого гражданина города Ташкента; он подчеркнул, между прочим, в своей речи, что до сих пор Ташкент никогда еще никого не избирал своим "почетным гражданином". Затем, подымая бокал за мое здоровье, он сказал: "Закон не признает почетных гражданок, но Вы все равно одинаково для нас дороги -- ура!". -- "Ура, ура!" подхватили со всех сторон, -- и мне ужасно неловко стало. После приветствий гласных подходили с хлебом-солью депутации разных обществ и сословий; тут были и туземцы, и индусы, и евреи, были русские заводчики, купцы и ремесленники. Среди всей этой почтенной публики красиво выделялись группы учащихся. Выставлены были гимназистки в праздничных белых передниках, осыпавшие мой путь цветами; дальше стояли ученики обеих гимназий, а еще дальше -- городские школы и приюты. Пока муж обращался к представителям военного и гражданского ведомства и передавал офицерам высочайший привет Государя, дамы закидывали меня вопросами о нашем путешествии и сообщали важнейшие местные новости. Когда муж вернулся ко мне, он еще раз поблагодарил присутствующих, от своего и моего имени, за в высшей степени радушную встречу.
   От сквера мы поехали по Соборной улице. Здесь магазины были богато украшены коврами, флагами и широкими кусками материи русских национальных цветов. На панелях густо толпился народ. Остановились мы у собора, где нас ожидала большая толпа. Вышедший на встречу отец Богородецкий приветствовал нас с возвращением, затем был отслужен молебен одиннадцатью священниками и тремя дьяконами.
   До нашего дома дошли мы пешком. У подъезда стоял почетный караул. На крыльце приветствовал меня наш главный садовник с букетом, и повар с цветочной лирой, мастерски сооруженной из свеклы и моркови. При входе в дом нас опять встретил Великий Князь и выразил мне свое удовольствие по поводу того, что из всей массы полученных цветов, я вошла в дом с его букетом.
   Весь этот день прошел, как красивая феерия. Да, новый начальник города, Ладыженский, -- большой мастер устраивать торжественные встречи! Как жаль, что я не могла видеть всего этого со стороны, простой зрительницей вместо того, чтобы быть центром всеобщего внимания! Вечером город был великолепно иллюминован, но я уже этого не видела, так как рано легла; уж очень утомилась обилием впечатлений.
   Не успела еще наша жизнь войти в обычную колею, как пришлось нам принимать многочисленных путешественников-туристов. Сезон иностранцев в полном разгаре. Между прочими, с далекого севера приезжал справлять свой медовый месяц швед Langlet, кандидат философии Лундского университета, со своей хорошенькой женой. Знаменитый шведский исследователь Памира, Свен-Гедин, проезжая через Ташкент, был у меня с визитом. Он говорит свободно на дюжине языков, в том числе, и на русском. Проезжал также через Ташкент английский полковник Mac Swiney, только что назначенный в Индию командиром первого Бенгальского полка. Другой англичанин, Pawell, приехал сюда из Багдада. Он желает лично испытать кратчайшую дорогу из Индии в Лондон (путь будущего). Теперь же англичанам приходится ехать кружным путем, через Бриндизи и Суэцкий канал, не менее трех недель. Когда же будут соединены индийские железные дороги с русскими, то все путешествие возьмет не более восьми дней; всего не хватает каких-нибудь 40 километров, но провести их пока мешают соображения высшей политики. M-r Pawell прожил одну зиму в Москве, изучал русский язык, который так трудно дается иностранцам; тем не менее, среди английских офицеров в Индии многие знают русский язык. Как жаль, что нельзя сказать того же про наших Туркестанских офицеров, которые, несмотря на долголетнее пребывание в крае, не говорят ни на туземных языках, ни на языке соседних народов. Недавно только учреждены курсы языка индустани, или так называемый "урду", на котором говорят индусские интеллигенты, но преподает его офицер, никогда не бывавший в Индии. Есть надежда, что со временем сформируется штат преподавателей, знающих этот язык и практически, и теоретически.
   Был у нас также молодой французский академик St. Yves, едущий в Тибет на два года для исследования озера Куку-Нор, и англичанин Wilson, приехавший в Ташкент, чтобы изучить местную систему орошения. Большинство земель в Туркестане, так же, как и в Индии, представляли бы настоящий рай земной, если б не одно обстоятельство, а именно то, что в них нет ни одной капли воды. Понятно, что и жители и правительство стараются всячески провести воду; где только можно, пользуются хотя бы вдали протекающей рекой, а где ее нет, там роют артезианские колодцы, но в таких местностях подземная вода лежит очень глубоко и рыть приходится ужасно долго.
   Англичане вообще чрезвычайно интересуются Туркестаном. Вот что я прочитала в Лондонской газете "Daily Chronicle". "Всякому английскому офицеру, которому знакомы задачи азиатской политики, должно быть ясно, какое громадное значение имеет централизация русских сил в Азии. В настоящее время 60.000 человек объединены под начальством одного лица, стоящего на страже русских интересов. После генерала Куропаткина, самым способным генералом на русской службе является именно это лицо -- генерал Духовской".
   По разным политическим соображениям, путешествия неизвестных иностранцев в некоторых областях Туркестана нежелательны, и потому приходится туристам испрашивать разрешение на проезд. Английское посольство в Петербурге от времени до времени хлопочет о разрешении проехать через запретные края тому или другому англичанину. Из внимания к более или менее именитому путешественнику приставляется к нему один или два офицера, для неотлучного его сопровождения, совершенно также, как русские офицеры в Индии всегда сопровождаются эскортом для личной безопасности. Долг платежом красен.
   Случилось, что все эти иностранцы съехались в одно время и были приглашены к нам к обеду, который академик St. Yves назвал "Un dîner cosmopolite". После обеда вся компания перешла в фантастически иллюминованный сад, где была устроена "тамаша" (местный дивертисмент), с главной приманкой--танцами " бачей ". На Востоке женщины изъяты из участия в публичных представлениях; в театрах все женские роли исполняются мужчинами. Дворы среднеазиатских и индусских князьков щеголяют один перед другим труппами женоподобных мальчиков (бачей), наряженных в роскошные шелковые костюмы, с длинными волосами, заплетенными в многочисленные косички со множеством украшений. В Ташкенте, за неимением настоящих бачей, танцы их исполнялись пожилыми, даже седовласыми мужчинами, между которыми было только два подростка в белых коленкоровых юбках и тяжелых, неуклюжих сапожищах, давно не имевших никакого общения с ваксой. Сарты-музыканты сели на корточки и стали поколачивать палочками струны оригинального инструмента в роде цитры. Бачи сначала тихо прохаживались по разостланному ковру, покачивая корпусом и вздрагивая плечами, как наши хоровые цыганки, потом они медленно стали кружиться на одном месте. Музыканты постепенно ускоряли темп, и подростки-бачи завертелись волчком, пока товарищи их били в такт в ладоши, затем туземцы-трубачи с невыразимым бешенством затрубили в свои саженные иерихонские трубы, и под звуки этой дикой музыки танец бачей перешел в стремительный; начался какой-то сатанинский пляс... Это был не танец, а какие-то полу-акробатические, полу-шутовские прыжки. Зрелище было прямо-таки некрасиво, тем не менее окружающая бачей густая толпа туземцев, пущенная в сад, захлебывалась от восторга.
   Дирекция Московского зоологического сада, взамен подаренных мужем нескольких образцов местных зверей, прислала мне в подарок два зеленых попугая, возбуждающих сильную ревность моего "попки". Из Голодной степи привезли мне десяток громадных черепах. Хотя, на первый взгляд, никакому живому существу в Голодной степи нечем питаться, тем не менее в ней водятся в большом количестве всякие пресмыкающиеся.
   Зверинец наш в саду все увеличивается; охотник сарт привел мне дикую лошадь, пойманную в горах, буланой масти, с широкой черной полосой на спине, как у зебра, и с ослиными ушами. Ученые назвали эту породу лошадей "лошадью Пржевальского" (знаменитого путешественника по Средней Азии), а здесь называют их "кулонами". Нашего кулона тащили в сад на аркане, причем он отчаянно брыкался. Поместили его вместе с оленями и дали ему в супруги ослицу. Ослы в Туркестане очень дешевы; можно купить самого лучшего осла за двенадцать рублей, а обыкновенного рабочего---за четыре рубля.
   Мужу прибавилось еще работы. С 1 Июля к Туркестану присоединены бывшие самостоятельные области -- Закаспийская и Семиреченская. Таким образом территория Туркестанского генерал-губернаторства увеличилась почти вдвое.
   У меня также прибавилось дела. Просят меня быть председательницей общины сестер милосердия; с этим приглашением явились ко мне депутации сестер милосердия, докторов и женщин-врачей.
   На одном из наших заседаний благотворительного общества обсуждалось устройство в Ташкенте мусульманской богадельни. Присутствовало несколько "кази" -- судьи туземного населения. Двое из них из-за чего-то не поладили и на своем непонятном наречии, как адвокат с прокурором, сражались в словесном состязании. Учреждается здесь новое общество "Красной Звезды". Мусульманам нельзя, по религиозным соображениям, присоединиться к Красному Кресту, вот они и придумали себе "Красную Звезду".
   В ауле Махау, в нескольких верстах от Ташкента находится в настоящее время 59 прокаженных. Один из адъютантов мужа, посетив этот аул, застал там только десять прокаженных. По наведенным справкам, оказалось, что остальные больные преспокойно нищенствовали на улицах Ташкента. По приказанию мужа, они скоро были водворены восвояси. Готовится к печати литературный сборник в пользу этих несчастных отверженных. Я дала туда отрывок из "Моих Воспоминаний", а именно: переезд через Великий океан, из Сан-Франциско в Йокохаму.

7. Снова в Питер

   Стала я готовиться к отъезду в Петербург. Пользуюсь опять служебной поездкой мужа в Закаспийскую Область для того, чтобы хоть часть пути проехать под его крылышком. Вернусь этот раз в Ташкент поздно осенью.
   10 Августа. На вокзале, по обыкновению, собралось много публики. Я получила такую массу букетов, что у адъютантов не хватило рук держать их. Одна из дам-членов редакционного комитета нашего Туркестанского сборника в пользу прокаженных вручила мне букет от комитета, с очень талантливо написанным ею мотивом: на белой ленте сидит ласточка на телеграфной проволоке, а сбоку надпись: "Revenez!" и подпись всех участвующих в сборнике.
   11 Августа. Очень жарко и очень пыльно; к довершению всех прелестей, целый легион голодных мух набрасывается на нас. В поезде новинка -- вагон-купальня. Это, собственно говоря, громадная бочка с довольно примитивным душем, но в такое пекло и за то спасибо.
   12 Августа. Видела сегодня мираж: на горизонте обрисовалась вода, а вокруг несколько деревьев. В степи, в ясную погоду, это часто наблюдается, но миражи показываются исключительно в виде воды, никаких нет городов, замков, движущихся отрядов войск и тому подобных плодов фантазии, описываемых некоторыми путешественниками. Умирающему от жажды каравану вид этой, как бы близкой, воды должен заставлять испытывать муки Тантала.
   13 Августа. Вчера в Асхабаде вагон мужа отцепили. Утром я увидело море, а около восьми часов подошли мы к Красноводску. Придется простоять здесь сутки, в ожидании парохода. Вагон мой поставили вблизи вокзала. Есть адски хочется, а мне, вместо хлеба, подают все цветы. Обед на вокзале был готов лишь в четыре часа, а в пять меня перевезли к пристани, где мы и переночуем. Полицеймейстер назначил караул у моего вагона.
   Кругом тишина, слышатся лишь мерные всплески воды о берег. Этот монотонный звук навевал на меня дремоту, и я скоро уснула, убаюкиваемая шепотом легкой морской зыби.
   14 Августа. Проснулась на заре. Предрассветная роса беловатым туманом расстилалась вокруг; слышно, где-то вдали, перекликаются петухи. В семь часов утра пересели мы на пароход "Цесаревич", на котором мне отвели общую дамскую каюту. Очень удобно я устроилась, а погода какая -- прелесть! Море, как зеркало, легкий ветерок залетает в каюту и колышет кисейные занавески. Вечером я поднялась на палубу. На темном небе ярко сверкают звезды, луна во всем блеске сияет над морем, а влажный ветерок так приятно обвевает мне лицо.
   15 Августа. Погода испортилась. Тяжелые черные тучи нависли над бушующим морем; ветер все усиливается, разводя большое волнение; волны подымаются, как стены. Потрепало-таки нас порядочно! Нет, решительно мне не везет на море! Стоит мне только вступить на пароход, чтобы самая расчудесная погода вдруг переменилась невзирая даже на наилучшие обещания барометра.
   Мы пришли в Петровск с большим опозданием. Вагон дают мне до самого Петербурга, и прицепляют его к почтовому поезду. Надеюсь, что этот раз не будет никакой скучной проволочки в дороге.

8. Опять назад в Ташкент

   Не долго пробыла я этот раз в Петербурге, всего лишь месяц. Опять стала испытывать скуку одиночества и потянуло меня сильно к муженьку. Подумала день, подумала два, и, вместе с моей матерью, живо помчалась обратно в Ташкент. Министр путей сообщений, князь Хилков, любезно предоставил нам вагон прямого сообщения до Петровска. Морской переезд, к великому моему удивлению и удовольствию, был также вполне благоприятен; на этот раз Нептун смилостивился, да и морю, должно быть, надоело показывать мне свой гнев. Погода была удивительная, ни разу не качнуло.
   27-го сентября мы приехали в Ташкент. Встреча была по обыкновению самая сердечная, и произвела большое впечатление на маму.
   В первый раз за время нашего пребывания в Ташкенте у нас в доме картеж. Устраиваем для мамы ежедневно карточные вечера. Любителей игры в винт оказывается хоть отбавляй, и маме пришлось переиграть почти со всеми Ташкентскими винтерами. В воспоминание этих боевых вечеров партнеры мамы поднесли ей суконную зеленую скатерть с их вышитыми автографами. Вначале и меня было засадили играть в карты, но после первого робера я украдкой уже начинала поглядывать на стенные часы, борясь против отчаянной зевоты, а лицо мое выражало одно желание -- спать. На меня безнадежно махнули рукой и оставили в покое.
   Метеором в Ташкенте появился министр путей сообщений, князь Хилков, с супругой и компанией друзей. В течение своих нескольких часов пребывания Хилковы успели посетить лотерею-аллегри, устроенную в общественном саду, и в эту же ночь они умчались обратно в Питер.
   Генерал Тутолмин, помощник главного инспектора кавалерии, окончив двухнедельную ревизию кавалерийских частей в нашем крае, со своими спутниками, блестящими кавалерийскими офицерами, приехал погостить к нам на несколько дней. Муж был особенно доволен этому визиту, так как он с Тутолминым товарищи по первому кадетскому корпусу. Так приятно на закате карьеры вспоминать начало службы и весь пройденный путь! Всеобщее внимание Ташкента привлек один из спутников Тутолмина -- принц Хайме Бурбонский, корнет лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, сын Дон Карлоса. Принц этот -- претендент на испанский престол, но он совсем не производит впечатления человека, чересчур уж озабоченного тяжестью и ответственностью ожидающей его короны. Дон Хайме очень изящен и породист; он привык, по-видимому, в ожидании будущих исторических побед, покорять не особенно сопротивляющиеся женские сердца. Видел он много на своем веку, несмотря на свои молодые годы. Принц собеседник очень интересный. Рассказал он мне, между прочим, что какая-то цыганка предсказала ему три вещи: крупный выигрыш, рану на войне и королевскую корону. Из этих пророчеств пока только сбылось первое; он выиграл недавно 200,000 рублей. Теперь очередь за остальными.
   Устроила я прогулку на велосипедах с приезжими офицерами, и совсем замучила своих кавалеров, не привыкших к моциону в такую адскую жару; они еле-еле за мной поспевали и в душе своей наверно меня проклинали. Пробыв пять дней, гости наши покинули Ташкент.
   По какому-то особенно важному случаю Эмир прислал к мужу посольство. Остановилось оно в доме, принадлежавшем бухарскому правительству. Бухарцы не могли нигде показываться до представления мужу. В назначенный час для приема депутации, ко мне приехало много дам местного общества. В два часа прибыло посольство. Бухарские сановники были одеты в роскошные халаты; они, очевидно, послушались добрых советов и на этот раз, вместо богатых, но для нас не представляющих никакого интереса французских шелковых материй, их одежда была сшита из оригинальных бухарских тканей. Белые чалмы покрывали их бритые головы; чалмы эти составляли предмет особенного щегольства посланцев. Главным достоинством их считается тонкость материи; богатый бухарец сумеет намотать на свою голову шестьдесят аршин материи, а на вид кажется, что ее не более одного аршина. Иная чалма стоит сотни рублей, столько же, сколько настоящий мексиканский "Sombrero", или рисовая "panama". Прежде особенно тонкие чалмы привозились из Индии, а теперь их стали делать на Московских мануфактурах.
   После официального приема у мужа, бухарцев привели ко мне в красную гостиную. Несмотря на то, что бухарцам, как и всем вообще мусульманам, не приходится вести со своими женщинами-затворницами светской болтовни, посол Астанакул-Диван-Беги повел разговор с легкостью светского кавалера; другие же два сановника все время зело молчали. Потом все мы перешли в зимний сад, где был приготовлен дастархан. В заключение посольство поднесло нам подарки. Эмир в этот раз пожелал блеснуть особенным великолепием своих подношений несмотря на то, что ему было сообщено, что подарки эти совсем не вяжутся с нашими понятиями об управлении краем, а потому вовсе не желательны. Пока послов угощали дастарханом, двенадцать бухарских слуг раскладывали подарки по всей громадной веранде, и когда мы туда перешли, они, на подобие древних рабов, стояли среди разбросанных богатств. Тут были и роскошные ковры, и дивно тканные материи, парчовые и бархатные халаты. Особенно бросались в глаза кинжалы и шашки, усыпанные драгоценными камнями, а также золотая и серебренная восточная посуда. На столах, в оригинальных бархатных футлярах, были разложены драгоценности: серьги, кольца, пояса, ожерелья с крупными бриллиантами, жемчугом и бирюзой; все это в своеобразной туземной оправе.
   В этот же день муж чествовал бухарцев большим парадным обедом, на котором было двести человек приглашенных. Посаженные в саду музыканты играли туши; шампанское лилось рекой. Соседями моими были бухарские сановники, которые много ели, и много молчали. Я делала нечеловеческие усилия, чтобы вовлечь их в разговор, но они ничего не понимали и пришлось объясняться пантомимами.
   Вечером у нас была генеральная репетиция концерта, устраиваемого благотворительным обществом, в котором я согласилась принять участие. Зал был наполнен учениками и ученицами гимназий.
   В день концерта я с самого утра была в приподнятом, тревожном настроении; нечего греха таить, -- боялась-таки порядочно, хотя я и храброго десятка; перед выходом должна была даже прибегнуть к успокоительным каплям. С ощущением человека, собирающегося лезть в холодную воду, я решительно вошла на эстраду, но, тем не менее, сконфузилась самым позорным образом, и почувствовала в первую минуту сильнейшее желание удрать поскорей с этой страшной эстрады. Я превозмогла свой страх и начала играть на концертино, забыв совсем, что передо мной многочисленная публика. По окончании моего номера, раздались шумные аплодисменты, и стали бесконечно кричать "бис". Но все это только лавры из зеленой бумаги; я тайно жаждала других лавр -- настоящих, желала успеха среди другой, менее пристрастной публики, на эстраде другого концерта, не дилетантского. В честь Бухарского посольства я надела, в первый раз, подаренное мне Эмиром в Петербурге массивное ожерелье; хорошо, что я играла, а не пела, так как, с такой тяжестью, из меня ни одной ноты нельзя было бы выжать. Концерт этот дал чистого сбора 1.300 рублей. Все дамы, которые принимали в нем участие, в том числе и я, получили букеты, обвитые белыми лентами с изображением Красного Креста.
   Во время пребывания бухарского посольства в Ташкенте было устроено несколько общественных увеселений. Посольство присутствовало на большом детском празднике, устроенном на открытом воздухе на Соборной площади, перед нашим домом. Главным образом, имелось в виду привлечь к этому празднику побольше туземных ребятишек. Кроме очень немногочисленных просвещенных туземцев, вся темная масса населения воспитывает детей в страхе перед всем русским, вот и хотелось приласкать сартёнков и убедить их, что русские совсем уж не так страшны. Были устроены всевозможные игры и состязания; на первом плане происходила раздача игрушек и сластей. Интересно было наблюдать, как постепенно недоверие на детских личиках сменялось, сначала недоумением, а потом радостным веселием. Детишки уходили с празднества совершенно довольные, и вероятно, в душе многих из них, запало в этот день семя дружелюбного чувства к русским.
   На следующий день было открытие в городском саду Туркестанской сельскохозяйственной выставки. Цель ее была собрать все, что только производит Туркестан. Тут были всевозможные фрукты, цветы, семена, консервы, конфекты, шелководство, домашние животные и пр. и пр. Особенное внимание обращали гигантского размера фрукты. Если здесь не было "Крыловского огурца", то были феноменальные арбузы, весившие полтора пуда. В числе разных диковинок выставлено чудовище, водящееся в купальнях, имеющихся почти в каждом Ташкентском доме. Чудовище это почти не заметно в воде, так как оно полупрозрачно, -- вроде желе. Фу, гадость! Это что-то среднее между скорпионом и каракатицей, величиной в большой кулак. Было также выставлено много ядовитых насекомых, которыми изобилует Туркестан: всевозможные скорпионы, фаланги, пауки. Между этими последними особенно отвратителен небольшой черный паучок "каракурт", водящийся в изобилии в Голодной Степи; он очень опасен, укус его смертелен.
   Музыка процветает в Ташкенте если не качеством, то количеством. С наступлением вечера со всех сторон слышатся звуки оркестров, играющих в разных увеселительных садах и собраниях. Приехала концертировать А. А. Кавер, ученица моей двоюродной сестры B. М. Ипполитовой-Ивановой, жены директора Московской консерватории. У А. А. Кавер удивительно красивое "mezzo-soprano". Концерты ее прошли с большим успехом. Она часто бывала у нас, и я распевала с нею дуэты.
   Сильно пожелтел наш сад. С деревьев падают, с глухим шумом, свернувшиеся листья и покрывают желтым ковром дорожки. Скоро и осень прошла. Наступили сумрачные зимние дни, выпало масса снега; деревья в саду гнутся под тяжестью нависших на их ветвях снежных хлопьев.
   Муж с утра до ночи занят своей службой. И у меня дела хоть отбавляй; приходится объединять общество, а также много хлопотать по части благотворительности. В доме теперь идет горячка: приготавливаются к балу-аллегри, назначенный на второй день Рождества. Магазины и разные частные лица присылают массу вещей для розыгрыша. Аллегри и бал удались на славу. Около девяти часов начали съезжаться гости. В начале вечера, приглашенные дамы продавали безвыигрышные билеты, фрукты, чай, шампанское. Мой стол живо был распродан. В 12 часов начались танцы; во время котильона весь паркет покрылся "конфетти" и разноцветными бумажками. Меня усиленно приглашали танцевать, но я всячески отбояривалась.
   На новый год прибыло к нам несколько десятков масок, в красных домино, увешанных бубенчиками. Протанцевав какой-то фантастический танец, ряженные сняли домино и маски, и нашим глазам представился целый кортеж лиц в роскошных костюмах. В первой паре шла красавица "Клеопатра" (Ц. П. Хржановская, жена военного судьи) под руку с кавалером в красном фраке "Fin de siècle" (адъютант мужа Гейман). Тут были и римляне в тогах, и гречанки в хитонах, рыцари, мушкетеры, арлекины, японки, китаянки и пр. и пр. Ужасно смешил всех адъютант мужа -- Родственный; взобравшись на ходулях до самого потолка, он изображал громадную красную куклу. Оживление было большое; одни танцевали, другие интриговали или занимались флиртом. В одном углу зала вдруг выросла будка, в которой старый чародей стал торговать, с публичного торга, курьезными объявлениями на злобу Ташкентских дней. Предлагал он, между прочим, десять тысяч рублей за женскую верность. (А за мужскую, сколько надо было предлагать -- спрашивается?!) Если кто поддавался на удочку колдуна и подходил к окошечку будки, его обдавали струей духов из огромного пульверизатора. За ужином пили, чокались и веселились от души. Баумгартен привстал с бокалом шампанского: "За здоровье нашей молодой генерал-губернаторши!" крикнул он. "Ура! Ура!" закричали все, и стали со мною чокаться. В промежутке между танцами, по общему желанию, известный Ташкентский художник-фотограф -- Николаи, снял группу костюмированных, при свете магнии; и меня упросили сесть между ними. Светало уже, когда начали разъезжаться.
   Музыкальный кружок "Лира" устроил очень интересный концерт. В большом зале Общественного Собрания была импровизирована для нас ложа, убранная коврами, в которую мы пригласили Великого Князя. В антракте депутация от "Лиры" поднесла мне золотой жетон, изображающий лиру.
   Вид мужа начинает меня тревожить; здоровье его совсем расшаталось. Утомился он чрезмерными занятиями, а отдохнуть не желает, хотя смело мог бы, так как его рабочий день продолжается 16--17 часов. Да и работник работнику рознь: иной свои часы добросовестно отрабатывает, а вечерком про все забудет, пойдет себе в клуб, поиграет в картишки, поужинает, но мой муж не таков, -- слишком уж близко он принимает дело к сердцу и перестает работать лишь ночью, когда уже более сил у него не хватает. Отдохнуть бы ему хорошенько, а он еще раздумывает, все-ли сделано как следует.
   Зима в этом году особенно суровая, стоят неимоверные холода, доходящие до двадцати градусов мороза, что для Ташкента представляет что-то небывалое. Поезда стоят по несколько дней в поле, занесенные снегом. Скучно!.. Ветер в трубах заводит свою тоскливую песню. Я смотрю в окно как падают густые снежные хлопья, и меня неудержимо тянет в Петербург.
   Желанье мое исполнилось скорее, чем я думала. В начале января мужу пришлось ехать по делам службы в Питер. Это была для меня большущая радость!
   8 Января. Выехали мы сегодня с экстренным поездом. Ввиду сильных заносов, было пущено два рабочих поезда впереди нашего. Целые снежные горы лежат по бокам рельсов и все полотно железной дороги засыпано снегом. Надо было прибегнуть к американскому способу расчистки снега, но так как здесь не было специального для этого приспособления, то пришлось импровизировать нечто вроде щетки, которую прикрепили впереди нашего паровоза, для отбрасывания снега.
   9 Января. Мрачно, холодно, жутко кругом. Бледное зимнее солнце прорывается урывками из-за серых туч. Мятель разыгралась во всю; мело сверху, снизу, сбоку. В степи было где разгуляться ветру; свистит и шумит он сердито, носясь в снежном пространстве.
   10 Января. Утром прибыли в Мерв совсем продрогшие и в очень дурном настроении. Стекла вагона запушились толстым слоем инея. Проезжая среди этого полярного холода, не верится, что несколько месяцев тому назад, и снова через несколько месяцев, здесь будет царить адская жара. Дурная погода имеет одну хорошую сторону: есть возможность, на законном основании, отменять на остановках всяческие встречи и проводы. Можно удобно расположиться в вагоне, не опасаясь вторжения чужих лиц; из-за нашего проезда и другие не беспокоятся и нас оставляют в покое.
   Муж поехал отсюда в Елопань, за восемьдесят верст от Мерва, где стоит вновь прибывший Кавказский батальон. Вернулся он только к вечеру.
   11 Января. Аму-Дарья окована льдом и молчалива. Этот раз мне ни чуточку не было страшно проезжать по длинному мосту. Становится все холоднее. Несмотря на то, что вагон мой целый день отапливается, я успела превратиться в льдину; сижу вся укутанная и ежусь от холода, потирая руки, только не от удовольствия, о нет!..
   В Кизил-Арвате простояли целый день, ждали, пока солдатики расчищают путь от снега. Здесь находятся главные железнодорожные мастерские, и для рабочих устроен клуб с удивительно дешевой столовой без крепких напитков: порция щей с кашей стоит 5 копеек, стакан чая 1 коп. и все в таком же роде. В этом клубе имеется читальня и зал для спектаклей и танцевальных вечеров. Побольше бы таких клубов! Ведь рабочего от кабака и пьянства могут удержать не проповеди только, а доставление ему таких условий жизни, где он и без водки проведет приятно время вместе со своим семейством. Сегодня, по случаю нашего приезда, был устроен в этом клубе спектакль с живыми картинами на сюжеты из Пушкина. Перед началом представления пел хор учеников технического училища, под управлением регента, бывшего тенора-солиста в хоре Славянского.
   12 Января. Ночью наш поезд двинулся дальше. Когда мы встали утром, снега уже не было, но по необыкновенному колориту неба, все-таки видно, что стоит стужа. Горы на горизонте эффектно освещены красноватыми лучами восходящего солнца. К вечеру мы пришли в Красноводск и прямо покатили к пристани.
   Лишний раз еще убедились мы, что нельзя уже слишком доверяться господам географам: -- незамерзающее Каспийское море оказалось замерзшим на славу; на протяжении целых 30-ти верст лед толщиной в четверть аршина. Не особенно приятно будет пробиваться сквозь этот лед, но зато качать не будет некоторое время, и то слава Богу!
   13 Января. Рано утром снялись с якоря. Едем на пароходе "Тропик". Целых пять часов выбирались мы изо льда; жутко слышать, как лед трет и царапает тонкие стенки парохода. Ввиду "незамерзаемости" Каспия, ничто не приспособлено здесь к полярному плаванию, и "Тропик", конечно, ничем не напоминает тех ледоколов, которые так хорошо были мне знакомы в одно из наших кругосветных плаваний, когда мы уезжали зимою из Владивостока в Петербург.
   14 Января. Нам пришлось быть "Нансенами" в продолжение всей ночи. К утру только море очистилось ото льда, и скоро холод сменился теплом; чувствуется близость Кавказа. Подходим к Баку. Нам здесь любезно предложили проехать по неоткрытому еще для движения участку Баку--Петровск. Пока снаряжали поезд, нам отперли на вокзале царские комнаты, с удивительным Мавританским залом в два света.
   15 Января. Ночью здесь поезда еще не пускают, мы ночевали среди поля. На рассвете поезд наш тронулся. Погода отвратительная, дождь льет упорно, казалось, конца ему не будет. Едем с медленностью пяти верст в час; путь еще не окончен и балласт не положен. Ползем шаг за шагом по жидкому киселю; из-под рельсов брызжет вода. В более рискованных местах кондуктора пешком обгоняют поезд и что-то впереди разглядывают.
   16 Января. Простояли всю ночь в Дербенте. Холодно. Пронзительный ветер дует с моря. Днем прибыли без дальнейших препятствий в Петровск. Отсюда кажется уже, что до Петербурга рукой подать.

9. На Парижской выставке

   В Петербурге прожили мы дольше, чем думали. К сожалению, сравнительный отдых, на который рассчитывал муж, оказался, наоборот, напряженной и ответственной работой. От этого здоровье его не поправилось, и пришлось серьезно посоветоваться с врачами, которые в один голос посылают мужа заграницу для отдыха и перемены обстановки. Самым подходящим курортом для лечения выбран Киссинген, а пока мы устраиваем себе увеселительную прогулку на Парижскую Всемирную выставку. Главной целью нашей поездки туда было посещение Средне-Азиатского отдела выставки. Очень трудно было достать железнодорожные билеты, потому что в это время вообще начинается прилив туристов заграницу, а в этом году, благодаря выставке, больше чем когда-либо.
   В Париже нас встретил делегат Средне-Азиатского отдела, М. И. Шанявский, в сопровождении командированных на выставку бухарцев и декоративного туркмена. Роскошные их костюмы обращали на себя всеобщее внимание в Петербурге, где их не один раз видели, и нет ничего удивительного, что в Париже, где до сих пор никогда ни один бухарец не бывал, собравшаяся толпа на Северном дебаркадере осматривала с удивлением невиданных доселе людей. Многие недоумевали -- кого это встречают азиаты? Когда поезд наш подошел к вокзалу, то некоторые любопытные даже на скамейки взлезали. Воображаю, какого было разочарование толпы, ожидавшей увидеть какого-нибудь восточного властелина, когда из вагона вышли такие же люди, как и они все.
   Прямо с вокзала мы отправились в квартал ,,Passy", где для нас была нанята вилла "Violetta" на улице "Raynouard". Это самая спокойная часть Парижа, здесь живут богатые "rentiers" и люди, не любящие городского шума. Вилла наша окружена аристократическими пансионами и религиозными лицеями. Всюду царит благонравие и тишина. В 7 часов вечера все ворота запираются на нашей улице. Оказывается, что и в Париже можно найти такие же спокойные уголки, как в любом провинциальном захолустье нашей обширной матушки России. Между тем, мы находимся очень близко от выставки.
   Недалеко от нас в "Passage des Eaux" поселился М. И. Шанявский с командированными бухарцами, в доме, описанном "Zola" в его романе "Une page d'amour" (в русском перевод "Страница любви" -- В. Е.). Проход к этому дому, по длинной каменной лестнице, между стенами и садами, остался тот же, что и в романе, но самый дом теперь ремонтирован на ново, и окружен красивым садом.
   Бухарцы посланы в Париж для наблюдения над богатыми экспонатами, присланными Эмиром, а еще более, чтобы служить декорацией в Средне-Азиатском отделе, в котором видное место отведено Бухарскому ханству. Эта маленькая среднеазиатская колония состоит из бухарского полковника, капитана, приставленного к ним переводчика и туземной прислуги. Ходят бухарцы по Парижу в своих национальных костюмах, привлекая всеобщее внимание. Прохожие, указывая на них, называют их "Les Russes". (Это называется точное представление о России и русских)! Забавно, когда почтальон приносит им письма, как "Concierge" выкрикивает громко через весь двор: "Boukhara!" после чего из окон высовывается сначала чалма, потом голова, а затем и халат бухарца. Тонкость европейской кухни оставляет их совершенно равнодушными; хозяйство их ведет переводчик, бухарский купец Ата-Ходжа, который очень скоро выучился самым необходимым французским словам. Он каждое утро отправляется за провизией и сам готовит обед.
   Не в пример другим азиатам, бухарцы держат себя в высшей степени корректно и тактично. Обыкновенно они одеваются очень скромно, чтобы поменьше обращать на себя внимания; когда же они нарядятся в свои богатые халаты, тогда уже с ними не обращаются как с простыми смертными, а величают их "Princes" и, соответственно этому, в магазинах захламливают с них княжеские цены. Не обходится иногда без разочарования для разгоревшихся аппетитов разных торговцев. Как-то раз бухарцы приехали в "grands magasins du Louvre". Лишь только показались у входа их халаты и чалмы, словно из-под земли, вырос перед ними главный директор магазина, окруженный целым штатом помощников и начальников отделений. Он в высшей степени галантно, как это всегда делается в таких случаях, предложил "принцам" осмотреть весь магазин, лелея в душе сокровенную надежду, что они, наверно, оставят не одну тысячу. Директор повел бухарцев по всем отделениям: мебели, шелка, ковров, галантереи и пр. и пр. Когда же наступил психологический момент, и экономные бухарцы спросили полдюжины эмалированных тарелок, понятно, разочарованный великолепный директор моментально испарился.
   Несмотря на то, что выставка была официально открыта уже месяц тому назад, многое оказалось еще в неисправности, только наш Средне-Азиатский отдел, благодаря энергии нашего делегата, был вполне закончен в 12 часов ночи накануне назначенного дня для открытия выставки, а рядом еще русские плотники и маляры, одетые в красные рубахи, спешили окончить работу. Кавказ и Сибирь находятся в особом здании под названием "Les Indes Russes" ("Русская Индия"), а отделы Европейской России, также как и всех остальных государств, разбросаны по разным зданиям. Средне-Азиатскому отделу отведено одно из лучших мест, рядом со зданием "Trocadéro"; с галереи, окружающей этот дворец, можно обозреть всю выставку сразу. Снаружи наш отдел представляет точную копию Московского Кремля; он окружен высокой зубчатой стеной, с рядом башен, украшенных двуглавыми орлами. Это произведение талантливого архитектора Мельцера. Как только войдешь во внутрь здания, национально - русский стиль снаружи сменяется -- мусульмано-арабским. Издали, при входе виднеется громадная панорама работы художника Коровина, изображающая площадь перед мечетью в Самарканде, с пестрой, живой толпой; только подойдя совсем близко, замечаешь, что это--живопись, а не на яву. Средне-Азиатский отдел поражает яркостью колорита; это сказочный уголок восточной роскоши в самом центре европейской жизни. Перед огромным залом, наполненным произведениями наших Средне-Азиатских владений, устроен бассейн, в котором бьет фонтан. В зале с большим вкусом размещены разные предметы Туркестанской природы, искусства и промышленности. Стены украшены бухарскими и мервскими коврами самых причудливых рисунков; всюду размещены разные местные изделия и целая этнографическая коллекция с образцами древних пород минералов и разных земледельческих продуктов. Повсюду живописно разбросано богатое оружие, оригинальная посуда, разные хозяйственные принадлежности и всевозможные производства: вино, консервы, конфекты и пр., и пр. В витринах разложены более мелкие драгоценные вещи. Больше всего возбуждает любопытство витрина Эмира бухарского с восточными материями, седлами, конской сбруей, разукрашенной драгоценными камнями. Картина Туркестанской жизни настолько полна, что всякий интересующийся может по выставленным предметам вполне ознакомиться с жизнью края. Наш отдел особенно посещается космополитной публикой. Большой приманкой для Парижа представляют живописные фигуры бухарцев, а также и купцов сартов, которым было разрешено устроить в разных углах отдела свои лавочки и мастерские. Торгуют они очень бойко, и по баснословным ценам сбывают всякий грошовый хлам, а любителей-покупателей сколько угодно. Бывали тут курьезные случаи. Когда еще наш делегат собирал экспонаты в Туркестане, Петербургское начальство будущей выставки особенно налегло на необходимости приобретения возможно большего количества настоящей старинной Кокандской глиняной посуды. После самых тщательных попыток раздобыть таковую на месте, оказалось, что желаемой посуды не только теперь нет, но даже никто из туземцев про нее никогда не слышал, но зато гончарной, самой обыкновенной посуды, сколько угодно. Так и сообщено было в Петербург, но в ответ получилось опять самое настоятельное требование доставить типичную старинную Кокандскую посуду. Времени оставалось уже немного, нужно было отправлять экспонаты в Париж, и делегат прибегнул к такому способу: он накроил из бумаги массу моделей всевозможных ваз, бутылок, кувшинов, кружек, и на другое утро, вызванный специально по этому поводу, начальник того округа, где проживают гончары, увозил накроенные бумажные модели. Через неделю было готово несколько десятков штук всевозможной посуды, сделанной по выкройкам и эмалированной всевозможными цветами. Посуда эта вышла очень красивая и оригинальная, хотя на самом деле никогда до этого времени в Туркестане не существовавшая. Все эти сосуды были расставлены в нашем отделе среди ковров и тканей как декорация и, отчасти, как образец того, что могут сделать по заказу Туркменские гончары. Оказалось же, что эти фантастические сосуды привлекли особенное внимание любителей и "знатоков". Когда они обращались с просьбой продать им экземпляры этой посуды, для разных коллекций и музеев, им в отделе старались объяснить, что появление этих сосудов на выставке совершенно случайное, что таких в самом деле не существует, но они не верили, считая это объяснение за вежливую форму отказа продать эти вещи, и еще более настоятельно просили об уступке им посуды. В конце концов, пришлось даром раздать эту ничего не стоящую утварь, а осчастливленные коллекционеры уносили ее с таким видом, как будто они получили сокровища небывалой ценности.
   Выставочные экспонаты подвергались разной печальной участи. В Туркестанском отделении была замечательная коллекция сельскохозяйственных продуктов из разных семян и растений. Очень скоро самыми лучшими ценителями этой коллекции явились мыши; нисколько не стесняясь толпившейся публики, они на глазах у всех устраивали себе настоящий пир из заботливо собранных образцов крупы, зерен и муки. Бедствие скоро приняло угрожающие размеры, выставленные семена таяли на глазах у публики, которая с интересом смотрела как их уничтожали маленькие грызуны. Пришлось серьезно подумать, как пособить горю. Пробовали ставить яд, но мыши, конечно, предпочитали вкусную крупу и не трогали яда. Завели несколько огромных котов, но домовитые животные не смогли перенести дневной сутолоки, и ночного безлюдства, и скоро на поле брани остались одни только мыши. Кончилось тем, что на них махнули рукой.
   Более трагическая участь, как мне потом рассказали, постигла сартовскую арбу. После окончания выставки на обязанности русского комиссариата лежала уборка всех выставленных предметов; оказалось, что обратная отправка в Туркестан этой арбы стоила бы по крайней мере в десять раз больше, чем стоимость самой арбы. Пробовали подарить ее какому-нибудь музею, или коллекционеру, но все открещивались от такого подарка. Действительно, арба громадных размеров, каждое колесо ее выше человеческого роста, -- такой сувенир на этажерку не поставишь. Оставить е ее с разным мусором на месте выставки было неудобно, и вот пришлось прибегнуть к оригинальному способу: наняли какого-то субъекта, который запряг в арбу свою лошадь, и ночью выехал на Версальское шоссе; проехав десяток километров, он улучил момент, когда кругом никого не было, отпряг лошадь и... удрал. Бедная, бесприютная арба так и осталась на дороге. Можно себе представить удивление кумушек, спешащих на рассвете на базар, при виде одиноко стоящего, невиданного доселе экипажа.
   Несколько шагов дальше, и мы среди производств северной полярной России. Большое деревянное здание Сибирского павильона построено в древнерусском стиле, с башней над главным входом, представляющей, в уменьшенном виде, копию Спасских ворот Московского Кремля. Тут царствует полярный мир. На стенах панно работы художника Коровина изображают охоту на котиков, и угрюмую Сибирскую природу; контраст с солнечным Туркестаном полный. В разных местах расставлены чучела зверей и очень интересная этнографическая коллекция манекенов Сибирских инородцев: Чукчей, Гольдов, Срочен, Якутов, Сахалинских Айнов, и так называемых -- "креолов Командорских островов, Общее внимание привлекает модель саней и собачьих нарт, живо напомнивших мне катание на собаках, устраиваемое Гольдами на Амуре на масленице, в бытность мужа Приамурским генерал-губернатором. Выставлена также лодка-скорлупа, на которой даже в бурную погоду туземцы переплывают десятки миль, с одного острова на другой. На столах разложены роскошные шкуры бобров, черно-бурых лисиц, соболей. По доставленным официальным сведениям, в иной год в Камчатке убивают всего до 7--8 бобров, и откуда в торговле появляются сотни "настоящих" Камчатских бобровых "воротников для гвардейских шинелей, -- это секрет наших меховщиков. Некоторые шкуры оцениваются тысячами. Чудный подбор мехов выставлен фирмой братьев Грюнвальд.
   По другую сторону Средне-Азиатского отдела расположился Кавказ. Здесь собрано все, чем может блеснуть этот край. В саду разведена большая коллекция Кавказской флоры. Во дворе приютился ресторан, которому старались придать характер русского ресторана, но русского в нем очень немного, кроме водки, икры и двух-трех национальных блюд, а главное -- поползновения прислуживающих половых, одетых в белые рубашки, получать громадные русские "на чай". Пополудни играет здесь недурной оркестр, облеченный в какую-то несуществующую форму, не то таможенного ведомства, не то военного.
   В особом здании, доктором Пясецким устроена панорама той части Сибири, которую прорезывает железнодорожный путь. Общество спальных вагонов выставило образцы Сибирского поезда "Transsibérien", с роскошными вагонами, в которых можно испытать иллюзию путешествия через всю Сибирь. В огромном зале стоит поезд из трех вагонов интернациональной компании; раздаются обычные звонки, свисток кондуктора, и поезд как будто трогается в путь. По обеим сторонам вагонов, при посредстве механизма, развертывается панорама тех мест, через которые проходит Сибирский поезд. Мнимые путешественники видят в окно весь путь от Москвы до Пекина: Москву, Урал, Иркутск, Байкал, Амур, Сибирскую тайгу; и наконец поезд останавливается у конечной станции -- в Пекине. Получается впечатление -- будто бы вагоны в самом деле двигаются, но это двигаются лишь декорации на стенах. На станциях устроены остановки с группами инородцев у буфетов. Выходя из вагона, в другом конце зала, мы очутились в китайском отделении выставки; вход в него представляет часть городской стены Пекина.
   На другой день после нашего приезда было освящение Средне- Азиатского отдела. Подхваченные толпою людей, собравшихся со всех концов света, не жалея своих локтей, мы протискались в наш отдел. Во время молебна пели певчие русской церкви; хор этот состоит из французов, не знающих русского языка, но хорошо заучивших славянский текст. Во время молебна раздался звон колоколов с башен Кремля. Это был единственный случай употребления этих колоколов, устройство которых стоило больших денег и хлопот. Другой такой же непроизводительной затратой было проведение фееричного электрического освещения в русском отделе. Оказалось, что оно не безопасно в пожарном отношении, и было решено никогда не освещать отдела, а закрывать его с наступлением сумерек. Только изредка, заведующие отделениями приказывали открывать электричество на несколько минут для своих знакомых, а между тем, эта затея стоила 40 тысяч франков!
   Были мы также на официальном посещении нашего отдела президентом республики Лубе, во время которого ему был вручен Высочайший подарок: рельефная карта Франции из Уральских камней; один только изумруд, изображающий город Марсель, стоил 18 тысяч рублей. Рама карты сделана из яшмы; моря -- мраморные, а реки -- серебренные. Поразил меня буржуазный вид президента, маленького тщедушного старичка, учтиво раскланивавшегося во все стороны; внушительного в его фигуре нет решительно ничего. Мы пожелали быть среди публики "инкогнито". Это послужило поводом забавному инциденту. На торжестве было много русских дам; одна из них заговорила со мной и прощаясь, не зная моего общественного положения, милостиво протянула мне два пальца, но когда она случайно узнала, кто я, то опять подбежала ко мне, и схватив обеими руками мою руку, наговорила тысячу приятных вещей.
   В садах "Трокадеро" устроен Алжирский городок, с лавками и базарами, в которых красивые Алжирцы ловят влюбленным взором проходящих мимо дам. Меня они на эту удочку не поймали! Рядом оригинальный павильон Дагомета, крытый соломой; в нем видно, как туземцы несут сторожевую службу, расположившись на высоких деревянных башнях. Зашли мы в Тунисский кафе, в котором одна из многочисленных настоящих "Belle Fatma", приводила в восторг публику своим "танцем живота", по окончании которого красавица "гурия", с тарелкой в руке, стала обходить зрителей. Достаточно было одного взгляда, чтобы в этой дочери знойной Африки узнать самую типичную уроженку квартала "Batignoles".
   Площадь, которую занимает теперешняя выставка, в двадцать раз больше предыдущей; "Трокадеро", вмещавшее всю прежнюю выставку, составляет теперь только маленькую часть ее.
   Моды и вкусы постоянно меняются; что было интересно в прошлую выставку, теперь уже никого не занимает. Приходится придумывать все новые приманки; из старых -- одна только Эйфелева башня гордо высится над всем Парижем. Павильоны разных государств живописно раскинуты вдоль обоих берегов Сены, на протяжении более километра; точно фантастический город из затейливых дворцов вырос на берегах реки, а ведь все эти дворцы, между которыми есть и очень грандиозные, построены из картона и штукатурки, и всего только на несколько месяцев. В декабре все они должны быть снесены, навсегда остается лишь построенный из камня "Дворец Искусства" у моста "Alexandre III". Этот великолепный мост служит главным центром выставки, где публика собирается для прогулки и отдыха. Интересно здесь присесть и наблюдать толпу, самую разнообразную, какую только можно себе представить. Мимо нас несется целый поток гуляющих; этот гигантский калейдоскоп доводит меня до одури. По вечерам тут играет знаменитый американский оркестр под управлением "Souza", -- такого же короля маршей, каким когда-то для вальсов были Штраус и Вальдтейфель.
   Во Дворце Искусств выставлены лучшие произведения живописи и скульптуры. Когда мы осматривали этот отдел, меня ужасно рассмешили две замаринованные англичанки, похожие на старательно выжатый лимон, -- из тех старых скромниц, которых никто никогда не пытался совратить с пути истины, и которые не позволяют целоваться, потому что их никто не целует; вид не совсем целомудренных статуй повергал их в добродетельный ужас. Эта часть выставки находится близко от главного входа, со стороны "Place de la Concorde", с пресловутой "Парижанкой" на верхушке входной триумфальной арки. Как-то странно видеть фигуру женщины, одетой по последней моде, почему-то взобравшейся на такое неудобное и опасное место; до сих пор мы привыкли видеть в таком положении только символические изображения, для которых законы равновесия не писаны.
   Прогулка по выставке значительно облегчает наши карманы; витрины щеголяют одна перед другой роскошными товарами, но цены бешенные. В виду громадного протяжения выставки, придуманы разные средства сообщения, начиная от Тонкинского "puss-puss" до "новейшего технического изобретения, -- движущегося тротуара", по которому можно проехать кругом выставки в полчаса. Тротуар этот опоясывает выставку кольцом, к какому бы ее месту ни подойти и движется безостановочно. Так как вскочить на тротуар, движущийся со скоростью курьерского поезда, довольно трудно и опасно, а еще опаснее соскакивать с него, то рядом с быстро движущимся, идет другой, более медленный тротуар, а рядом с ним движется третий, уже совсем тихо, так что вскочить и соскочить с него очень легко; все же нужна некоторая ловкость при переходе с одного тротуара на другой, в особенности когда несообразительный пассажир соскакивает в сторону, противоположенную движению. Интересно было наблюдать степень ловкости катающихся на этой панели; случалось, что спина не особенно ловкого пассажира покоилась на одном тротуаре, а ноги его ехали на другом, более скором.
   На выставке, кто хочет может учиться, а кто хочет может веселиться, я выбрала и то и другое. Вещей на выставке, которых стоит посмотреть, тьма тьмущая. Возле Эйфелевой башни, в улице названной "Rue de Paris", расположена масса павильонов, заключающих в себе самые разнообразные развлечения: показываются бородатые женщины, морские сирены и тому подобные чудеса прошлой, настоящей и будущей жизни. Есть тут и "мариорама", дающая посетителям возможность прокатиться по морю из Марселя в Константинополь, не покидая Парижа, и панорама, дающая иллюзию путешествия вокруг света, и дворец оптики с гигантским телескопом, показывающим луну будто бы на расстоянии 60 километров, и "Дворец Женщины" с умопомрачающими туалетами баснословной ценности, теперешнего и прошлого времени, и панорама горы "Мон Блан", воспроизводящая восхождение на Альпы, так живо напомнившее мне восхождение мое с мужем на "Мег de Glace"; и точное воспроизведение "Grotte d'Azur" близь Неаполя, с лазуревой водой плещущей у настоящих скал. Тут же вблизи находится гигантское колесо в 100 метров вышины, с тридцатью двумя вертящимися вагонами.
   Чтобы проникнуть в "Старый Париж", проходят через деревянный подъемный мост, и ворота, охраняемые часовыми в синих камзолах и треугольных шляпах. Очутившись на "Rue des Remparts", мы увидели, как бы воскресший уголок Парижа XIV столетия, с его низенькими домами и разными средневековыми атрибутами. На высоких башнях стоят солдаты с пиками на плечах; по узким, кривым улицам двигаются люди в средневековых костюмах. Вместо номеров на домах виднеется изображение какой-нибудь птицы. Пройдя через башню "Châtelet", мы перенеслись в Париж XVII века, сделав скачек через целых три столетия. Здесь уже Париж эпохи Людовика XIII. Стоит стража с мушкетами на плечах, издали доносится пение из церкви Св. Юлиана, принадлежавшая когда-то братству странствующих певцов "менестрелей". Недалеко от церкви находится виселица и позорный столб, с приставленной к ним стражей мускетеров. На "Rue des Vieilles Ecoles" точно воспроизведен дом, где жил Мольер, со всей тогдашней обстановкой. Все дома заняты жильцами, одетыми в костюмы той эпохи. Гуляют дамы в фижмах и высоких напудренных прическах, в сопровождении своих кавалеров в камзолах и белых париках. Фокусники и фигляры зазывают прохожих в свои балаганы. На ярмарочной площади устроены качели и разные другие народные увеселения, которые существовали в старину. По улицам двигаются процессии. Вот направляются в судебную палату судейские "клерки" с чернильницами у пояса и с факелами в руках. В самом здании суда вместо судебных драм дают "мистерии"
   Очень интересный уголок выставки, носящий название "Андалузия времен мавров". Вход в него, точная копия Севильского Альказара. На "Plaza de Toros", вместо запрещенного боя быков, подвизаются андалузские "гитаны" и мадридские танцовщицы. То ли дело такое зрелище, чем кровавый бой быков! Это, конечно, не так сенсационно, но зато сохраняет нервы зрителей. Я до сих пор не могу забыть, как я была возмущена этим варварским зрелищем, виденным мною в Сарагосе, во время нашего путешествия по Испании. Среди публики прогуливался наш туркмен из Средне-Азиатского отдела в живописном халате и громадной папахе. Оказывается, что импрессарио пригласил его почаще посещать его заведение, конечно, даром, в качестве живой декорации, хотя трудно себе представить, что может быть общего между азиатским жителем и испанской жизнью.
   Тут же вблизи расположилась (не географически) швейцарская деревня с ее пейзажами, коровами и магазинами с часами-кукушками и деревянными медвежонком. Среди декорации гор, ледников и водопадов ходит толпа настоящих швейцарцев, или, по крайней мере, людей, одетых в швейцарские костюмы различных кантонов. Воспроизведен здесь домик, в котором переночевал Бонапарт во время перехода его во главе итальянской армии через Сан-Бернарский перевал. В нем показывается кресло, в котором великий полководец сидел перед камином, мечтая, вероятно, о новых лаврах и о коварной Жозефине. Тут же рядом раздается благовест "Carillon" из небольшой сельской церковки.
   Отправлялись мы обыкновенно на выставку после завтрака и бродили там до самого обеда. Уставала я отчаянно и меня так и тянуло к скамейкам! Утомленные до последней возможности, но с обилием впечатлений, мы с удовольствием возвращались в нашу уютную виллу. Устроились мы в Париже очень удобно, в отдельном павильоне из семи комнат, окруженном садиком; правда, что в нем всего лишь десяток деревьев, но для Парижа и этого много. В ожидании большой жары, мы расставили в садике бухарскую палатку, в которой пробовали несколько раз завтракать, но это лето оказалось очень холодное, пришлось даже топить камины. Муж выписал из Петербурга своего бывшего денщика Станислава. Поразительно, что этот крестьянин Седлецкой губернии, не зная ни одного иностранного слова, сумел проехать из Петербурга в Париж, в третьем классе, в поездах, где приходилось бесконечное число раз пересаживаться. Вскоре, однако, оказалось, что легче проехать пол Европы, чем суметь угодить парижской горничной. Уж на другой день его приезда наша "bonne", красавица Антуанетта, в результате живого обмена мнений на разных языках, пустила в Станислава толстым стаканом и разбила ему лоб до крови; он и до сих пор не понимает, почему и за что. Хозяйка наша после этого инцидента немедленно рассчитала вспыльчивую итальянку, несмотря на нашу просьбу простить ее.
   В те дни, когда мы, полуживые от усталости, отдыхали дома, нас не забывали наши знакомые, очутившиеся вместе с нами в Париже. Между прочими, нас часто посещал Радде, директор Тифлисского музея. Еще в молодые годы его, до учреждения генерал-губернаторства в Восточной Сибири, он много потрудился для изучения этого края, составив несколько дельных трудов. В честь Радде одна из казачьих станиц на Амуре названа его именем. Как человек бывалый, Радде очень интересный собеседник, но зато он ужасно рассеян. Как-то раз он застал у нас соседа по вилле, далеко не похожего на Адониса, который, несмотря на свой пятый десяток, одарен от природы лицом лубочного вербного херувима; все у него в лице раздавалось в ширину, как в зеркалах паноптикума. Радде видел этого купидона в первый раз и, знакомясь с ним, сказал ему с большим состраданием: "Бедный, какой ужасный флюс вы схватили! но в такую погоду это не мудрено"! Сосед хотел что-то возразить, но Радде перебил его, сказав: "Пожалуйста, не разговаривайте, я знаю, как трудно открывать рот при такой опухоли". Тогда сосед, поблагодарив его за выраженное сострадание, прибавил, что, благодаря Богу, он зубами никогда не страдал и с флюсами не знаком.
   После долгой Ташкентской голодовки я с жаром накинулась на парижские удовольствия. По вечерам я увлекала моих кавалеров в театры и разные злачные местечки, причем мои вкусы с мужем диаметрально расходились, так как я люблю ездить туда--на Олимп, в верхние места, ну, а мужу, хотя он и ходит здесь в статском платье, это не совсем-то удобно. В театре "Porte St. Martin" мы видели неувядаемую Сару Бернар в новой пьесе Ростана "L'Aiglon". Поразила она меня своими молодыми движениями, несмотря на давним давно прошедшую молодость. Артистка она, несомненно, великолепная, но только простоты в ней мало. От первого же выхода, как стала она на ходули, так и пропутешествовала на них весь вечер.
   Посетили мы несколько кабачков в квартале "Montmartre". Самый интересный из них это артистический кабаре "Le Chat Noir", кружок беспощадной сатиры, служащий местом встреч всех, кто желает провести вечер, посвященный осмеянию установившихся традиций. Своеобразен также кабаре "Alexandre Bruyant", в котором хозяин встречает всех входящих посетителей градом довольно отрицательных каламбуров. Уродливой рыжей особе он крикнул вместо приветствия: "Ah, quelle belle brune!", a меня потрепал по плечу, сказав: "Бедненькая, какой у нее болезненный вид!". Многие иностранцы, и мы в том числе, не ожидавшие такой встречи, хотели тут же улепетнуть, но, увидя, что этот любезный прием-- специальность этого заведения, начали добродушно смеяться, принимая участие в общем веселии. Мы с трудом отыскали себе свободный столик. Рядом с нами уселись два погибших, но милых создания, набеленных и нарумяненных как куклы. От сильной жары девицы эти, крашенные дешевыми косметиками, очень скоро превратились в татуированных папуасок, но это не помешало им повести атаку на моих кавалеров, стреляя в них выразительным профессиональным взглядом.

10. Киссинген

   Жилось нам в Париже весело и беззаботно; на душе так легко и хорошо! Но, вот, пора ехать мужу на воды в Киссинген, а мне надо возвращаться в Петербург, чтобы печатать мои "Воспоминания"!
   Я собиралась все лето не покидать Питер, но муж скучал без меня и все вызывал телеграммами; наконец, он написал мне, что если я не приеду, то он бросит лечение и вернется в Ташкент. Я тут же решила недели на три катнуть заграницу, и два дня спустя была уже на пути в Киссинген.
   Ехать было очень неудобно, теснота в вагонах ужасная; я старалась сузиться до последней возможности, а тут еще, тяжело пыхтя, к нам лезет дама монументальных размеров, могущая служить рекламой: "Кушайте геркулес!". На германской границе таможенные надсмотрщики страшно надоедали своими несносными придирками; на мою долю попался особенно неприятный чиновник, рыжий и ужасно противный, который отобрал-таки у меня вкусную коробку конфект, за что я так посмотрела на него, что, если б взглядом можно было убить человека, то, наверно, его уже не было бы на свете. До самого Киссингена соседкой моей была сильно ремонтированная особа, невыносимо надушенная, со взрослой дочерью, одетой в короткое платье, которая, по желанию матери, должна была казаться еще ребенком. Дама эта завела со мной разговор, но я притворилась глухонемой; это оказалось совершенно лишним, так как многоречивая дама, имевшая способность залпом выпускать тысячу слов, все время трещала, не ожидая ответа. В ранней молодости болтушка, вероятно, была не дурна собой, и теперь еще никак не могла она отделаться от этого воспоминания, убедив себя, что ей всего тридцать лет и что она никогда не доживет до сорока. Все время она повествовала о своих чарах и победах. Напротив меня сидела "mater familas" с тремя детьми и со страшным количеством багажа, которая в короткие промежутки болтовни моей соседки рассказывала мне о необыкновенной красоте и гениальности своих чад. Ночью, действительно, они показали себя во всей красе, -- спать не давали, вопив без умолку; грудной младенец особенно злостно ревел.
   Вот и Киссинген! Когда поезд входил в вокзал, я высунулась из окна и издали увидела на платформе мужа; он хотел пройти через решетку и вступил в препирательство с двумя полицейскими, которые его удерживали. И как же он мне обрадовался! Я редко видела его таким сияющим.
   Муж прекрасно устроился в роскошной вилле доктора "Sautier", у которого он лечится. У этого эскулапа громадная практика. На другой день моего приезда я пошла с мужем к нему на прием; гостиная его была наполнена целой клиникой физических немощей. Больные в ожидании приема просматривали старые журналы и не особенно дружелюбно друг друга осматривали.
   Киссинген весь в цветущих садах; кругом горы, масса зелени и цветов, воздух чудный. Я сразу почувствовала себя здесь уютно и хорошо.
   Рано утром проезжает мимо нашей дачи громадный почтовый омнибус; кучер трубит песенку, значит -- пора вставать. В 6 часов я уже сопровождала мужа в "Kurhaus", где музыка играет от пяти часов утра до восьми. Все больные ходят со стаканами; на главной аллее очень шумно, особенно много народа толпится около источника "Rakozy Brunnen". Наиболее больных возят в креслах.
   Режим установлен здесь очень строгий, больные все должны делать по часам; это не люди, а циферблаты какие-то!
   Мужу ежедневно предписано делать длинные прогулки; от большого моциона у меня является аппетит крокодила, а кормят здесь очень голодно. Мне также пришлось за компанию сесть на пищу Св. Антония; больничный стол без всяких приправ, ужасно приторный, фруктов никаких не дают. Укладываемся мы спать с курами; по строгому приказанию доктора, в 9 часов надо уже лежать в постели. Трудно мне подделаться под здешний больничный лад. Я возмущалась против такой дисциплинированной системы, и этот скучный режим начал казаться мне чем-то вроде исправительного заведения, так хотелось скорей удрать отсюда в Петербург, где можно жить как хочется. Лица всех курортных больных до того мне приелись, что скучно смотреть на них. У этих людей, съехавшихся с разных концов света, одно только страстное желание -- выздороветь; говорят они только о своих болезнях.
   В Киссингене множество русских. Я познакомилась с женою Великого Князя Михаила Михайловича, -- графиней Турба. Отец ее граф Нассау, а мать--дочь Пушкина. Великий Князь посетил нас вместе с графиней; такие они оба приветливые, милые, -- прелесть!
   Погода испортилась, небо все в тучах и дождь зарядил на долго. Курортная публика уныло бродит под зонтиками. Мне стало, если возможно, еще скучнее.

11. Возвращение в Ташкент

   Муж окончил курс лечения; в его здоровья наступил теперь видный перелом к лучшему, но ему необходимо нужно было еще укрепляться, восстановлять силы, а служба требовала его. В середине Июля муж вернулся в Ташкент, а я осталась в Петербурге, чтобы печатать мои "Воспоминания".
   Не суждено было мужу спокойно окончить свое печение. Начались серьезные трудовые служебные занятия, наполняя все время и поглощая все силы. Тяжело было во всех отношениях справляться с той ответственностью, какая возлагалась на главного начальника края, а тут еще начали чувствоваться отдаленные раскаты наступающей азиатской грозы. Столько столетий дремавший "Желтый Дракон" проснулся. Внезапно весь Китай всколыхнулся "боксерским" восстанием. Иностранные дипломаты увидели себя отрезанными от всего мира, и осажденными враждебной дикой толпой. Весь цивилизованный мир встрепенулся. Газеты наполнились описаниями китайских жестокостей. Предательски убит был в Пекине Германский посланник; ему вырезали язык, выкололи глаза и зарыли до головы в землю. Европейцев обливали кипятком и разрезывали пополам.
   На Дальнем Востоке китайцы напали на Маньчжурскую железную дорогу. Еще в Сибири, при постройке этой дороги, когда ни о какой завирухе не было и речи, муж был против, проведения ее на чужой территории. Он всегда говорил: "Дай Бог нам справиться со своим, а потом будет время думать и о чужом". Его предложение о проведении Сибирской дороги вдоль Амура, по русской территории, было встречено довольно холодно; перевесило мнение Петербургское и была построена русская железная дорога для всех кроме русских, и вот сказались плачевные последствия. Муж теперь горячо отстаивает проведение железнодорожной линии от Оренбурга до Ташкента, находя необходимым соединить железнодорожной сетью Европейскую Россию с отдаленным Туркестаном.
   А я все время жила в Петербурге, работая без устали над моей книгой. Муж долго вестей о себе не давал, и я томилась мыслью, что здоровье его опять ухудшилось. Неспокойно так на душе! казалось вот-вот случится что-нибудь. Я каждый день придумывала себе новые терзания, сердце вещун чуяло недоброе. Предчувствие меня не обмануло. Я получила от мужа тревожное письмо; он пишет, что все прихварывает и сильно тоскует без меня, он потерял сон и аппетит и утратил даже способность улыбаться. Получив это письмо, я заволновалась, и захотелось мне увидеть мужа поскорее. Всю ночь я проплакала, а утром решила ехать в Ташкент.
   Всю дорогу я себя чувствовала очень неспокойно и не могла дождаться, когда доберусь до Ташкента; поезд, по моему мнению, шел возмутительно медленно. В Ростове я получила телеграмму, извещавшую меня, что муж серьезно болен. Выплакав все слезы, я заснула в эту ночь тревожным сном, меня душил кошмар, Я совсем ясно увидела себя у входа в собор, окруженный массой войск; выходит из собора офицер и объявляет громогласно солдатам: "Генерал Духовской скончался". Я проснулась с мучительно бьющимся сердцем, и вся в слезах.
   Волнение мое усиливалось по мере того, как мы приближались к Ташкенту; мне казалось, что не будет конца расстоянию, отделявшего меня от мужа. На последней станции я была поражена, увидев его приехавшего мне на встречу несмотря на то, что он болен. Я в страшном волнении соскочила с вагона; у меня очень, очень стучало сердце. Когда я увидела бледное, осунувшееся лицо мужа, я старалась овладеть своими нервами, боясь, что не сумею справиться со своим лицом.
   Как только мы приехали в Ташкент, я уложила мужа в постель, но у него хватило терпения пролежать лишь до следующего утра. Он словно ожил с моим приездом.
   Между тем тучи на политическом горизонте все сгущались. Встревоженные Европейские державы сообща двинулись на Китай. Надо было быть готовым ко всяким неблагополучиям и со стороны Китайской границы в Туркестане. В Кульдже консулу стало не безопасно проживать, послана сотня казаков для его охраны.
   Муж, и без того работающий с рассвета до поздней ночи, удвоил еще свои силы и рвение; он требует такой же работы от других, и это многим не по вкусу. Начались неудовольствия, критика, и довольно неблаговидные попытки дискредитировать некоторые мероприятия, которые муж считал необходимыми, но он в таких случаях говорил всегда одно: "Мне не нужно личной преданности какого-нибудь лица, но мне нужна его работа; делал бы свое дело, а ко мне пусть относится как ему угодно!". Муж все больше стал чувствовать, что он со стороны других не встречает того содействия, на которое он имел право рассчитывать в переживаемое тревожное время. Действительно, легко людей заинтересовать участием в почестях, наградах, но пристрастить их к неутомимой, тяжелой работе, -- задача уж очень неблагодарная. Понемногу начало складываться у мужа грустное убеждение, что он "один в поле не воин". Он стал подумывать об отъезде из Туркестана. Пора отдохнуть, пора пожить наконец для своего личного счастия. Когда консилиум Ташкентских докторов поставил мужу ультиматум -- немедленно выехать из края, снабжавшего его малярией, муж попросил Государя об отозвании его от должности.

12. Переселение в Петербург

   Настал день отъезда, о котором я столько мечтала. 21 Ноября мы расстались с Ташкентом. Проводы были очень сердечные. Адъютанты наполнили мой вагон букетами и бонбоньерками. "До свиданья" говорили провожающим мои уста. "Прощайте" подсказывало предчувствие о том, что мы больше сюда не возвратимся. При громких пожеланиях счастливого пути поезд медленно отошел, и все было кончено с Ташкентом. На новый год муж был назначен членом Государственного Совета. Давнишняя моя мечта поселиться в Петербурге исполнилась; больше не будем переезжать с места на место, но за то сколько горьких, тяжелых минут пришлось мне здесь пережить! Нет, это невозможно описать, можно только чувствовать. Дамоклов меч постоянно висел надо мной. Муж худел, бледнел, уходил от жизни. Ему стало так худо, что он принужден был слечь, а я так страстно желала передать ему мое здоровье!..
   1 Марта муж мой скончался. Вещий, страшный сон мой осуществился. Все мое счастие рухнуло как карточный домик, улетучилось как дым, и в жизни моей образовалась невыносимая пустота. Счастье всю жизнь слишком баловало меня, вот оно -- возмездие! Самый ясный день оканчивается всегда сумерками, наступили они и для меня!
   На одной из панихид присутствовал Государь, сказавший мне несколько слов утешения. Много сочувствия оказал мне Великий Князь Михаил Николаевич, но в то время я находилась в таком состоянии, что ничего не видела и не слышала. Кончаю мои воспоминания горькими словами: "Sic transit gloria mundi!".

--------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Туркестанские воспоминания / Варвара Духовская. -- Санкт-Петербург: т-во М. О. Вольф, 1913. -- 103 с., 1 л. портр.; 23 см.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru