Дружинин Александр Васильевич
Русские за границею

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Из заметок Петербургского Туриста.)

Собраніе сочиненій
А. В. ДРУЖИНИНА

Томъ восьмой

(РЕДАКЦІЯ ИЗДАНІЯ Н. В. ГЕРБЕЛЯ)

САНКТПЕТЕРБУРГЪ
ВЪ ТИПОГРАФІИ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМІИ НАУКЪ (Вас. Остр., 9 д., No 12)
1867

http://az.lib.ru

РУССКІЕ ЗА ГРАНИЦЕЮ.
(Изъ замѣтокъ Петербургскаго Туриста.)

ОГЛАВЛЕНІЕ

   Прологъ
   Эпизодъ первый -- туристъ веселый
   Эпизодъ второй -- туристъ-степнякъ
   Эпизодъ третій -- туристъ величавый
   Эпилогъ. Заключительная бесѣда или философскія умозрѣнія француза парикмахера о русской землѣ и русскомъ народѣ
  

ПРОЛОГЪ.

   Наступаетъ зима, драгоцѣннѣйшій мой читатель, и съ нею вмѣстѣ тяжолое для тебя время. Я предполагаю, что ты мирно провелъ лѣто на Чорной Рѣчкѣ, въ Сокольникахъ, въ своей степной деревнѣ, билъ комаровъ, спалъ часа три послѣ обѣда и забывалъ о многочисленныхъ твоихъ друзьяхъ, торжественно проводившихъ лѣто за границею. Теперь эти друзья вернулись, они встрѣтятъ тебя въ театрѣ, на выставкѣ, на вечерѣ у начальника, и... съ наслажденіемъ вонзятъ нѣсколько терновыхъ иглъ въ тебя и въ сердце твоей супруги. Они были въ Баденѣ, а ты скитался на Минеральныхъ Водахъ, что близь Новой Деревни; они накупили матерій въ Парижѣ, а ты глоталъ пыль Каменоостровскаго проспекта; они гордо бродили по раззолоченнымъ заламъ Луврскаго отеля, а ты проживалъ въ деревнѣ, по вечерамъ бесѣдуя со старостой или заѣзжимъ становымъ приставомъ, не вполнѣ трезваго свойства. Изъ этого еще далеко не слѣдуетъ, чтобъ тебя стоило терзать и предавать поруганію; но свѣтъ уже устроенъ такъ и "человѣкъ", какъ сказалъ философъ Эпиктетъ, "есть порядочная свинья въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ". На тебя друзья твои всю зиму будутъ глядѣть съ высока, и супруга твоя проведетъ не одинъ безсонный часъ, въ тишинѣ ночной, номышляя о Марьѣ Андреевнѣ, ея подругѣ, въ это лѣто глядѣвшей на Миланскій Duomo и танцовавшей въ одной кадрили съ сіятельнѣйшимъ, могущественнѣйшимъ и блистающимъ въ "Almanach de Gotha" принцомъ Бернардомъ фонъ-Картоффельнкранцомъ. Для услажденія твоего сердца, въ видѣ цѣлебнаго бальзама на его раны,-- я и рѣшаюсь выдернуть изъ моихъ путевыхъ замѣтокъ нѣсколько листковъ, имѣющихъ отношешевіе къ нравамъ обычаямъ, и невзгодамъ нашихъ дорогихъ соотечественниковъ за границею. Въ нихъ нѣтъ ни одного слова прибавленнаго. Читай же ихъ, мирись со своей судьбою и вѣрь, что многія изъ особъ, теперь ломающихся передъ тобою и твоею сожительницей, извѣдывали въ чужихъ краяхъ горести и треволненія, которыхъ ты былъ чуждъ въ своемъ мирномъ сельскомъ пріютѣ, или на зеленыхъ стульяхъ Поющаго Кофія (Café chantant).

Весь твой Иванъ Ч--р--к--н--ж--н-- к--въ.

  

ЭПИЗОДЪ ПЕРВЫЙ -- ТУРИСТЪ ВЕСЕЛЫЙ.

   Лейбахъ. Апрѣль. 18.. года.
   Сижу подъ окномъ моей гостинницы,-- какой-то старый замокъ грозно хмурится на холмѣ вправо, силуэты горныхъ вершинъ, со всѣхъ сторонъ охватившихъ городъ, еще не исчезли въ знойномъ туманѣ и ярко озарились утреннимъ солнцемъ, на улицѣ раздается какой-то необычайный языкъ, въ которомъ, между попорченными итальянскими и нѣмецкими фразами, вдругъ поразитъ васъ чисто-славянское слово. Славяне тутъ неподалеку -- эта мысль радуетъ. Слуга, подавшій мнѣ воду для бритья, не разумѣетъ ни по итальянски ни по нѣмецки. Это навѣрное мой братъ славянинъ, недаромъ и городъ его слѣдуетъ звать не Лейбахомъ, а Любіяною. Я обращаюсь къ нему съ такими словами: "Рцы ми, чадо, гдѣ добыть почтовую коляску?" Слуга не говоритъ ничего, но радостно осклабляется и въ припрыжку убѣгаетъ по корридору. Черезъ пять минутъ онъ возвращается и предлагаетъ мнѣ на подносѣ кофе и сосиськи съ тертымъ картофелемъ. Вотъ тебѣ и славянская рѣчь, думаю я, принимаясь за скромное угощеніе.
   Впрочемъ,-- торопиться нѣкуда: дорожный мой товарищъ заботливъ и вѣрно уже хлопочетъ о лошадяхъ, потому-что желѣзная дорога, съ ея срочными часами и поспѣшными закусками, смерть надоѣла. Воспользуемся же часомъ уединенія и набросаемъ правдивое повѣствованіе о вчерашнемъ скандалѣ, гдѣ, увы! по обыкновенію, одинъ изъ нашихъ русскихъ покрылъ себя долговременною, хотя незавидною славою... И такъ, начинаю сначала. На желѣзную дорогу собрались мы рано, нисколько не жалѣя своихъ невыспавшихся головъ. Вѣна въ утренній часъ, при апрѣльскомъ солнцѣ, истинно восхитительна. Вишни и яблони цвѣли въ садахъ, окрестные холмы были покрыты свѣжей зеленью, а впереди еще насъ ждали всѣ чудеса Земмерингской дороги. Добрый М--скій провожалъ насъ и, по обыкновенію, сыпалъ забавными прибаутками. "Дорога самая безопасная", сказалъ онъ, между прочимъ, "отвѣчаю честью, что ни руки, ни ноги не сложите, а ужь коли, что случится, такъ будетъ всѣмъ капутъ, и людямъ и вагонамъ". Послѣ этого радостнаго предувѣдомленія, раздался звонокъ и всѣ стали разсаживаться.
   Вагоны перваго класса, указанные намъ, были отчасти сходны съ вагонами царскосельскими, т. е. въ нихъ имѣлись дверцы изъ отдѣленія въ отдѣленіе. Пока мы возились у подножки съ своими дорожными мѣшками, изъ помѣщенія съ края, уже занятаго пассажирами, раздалась русская рѣчь самаго непривѣтливаго свойства, очевидно относившаяся ко мнѣ и къ моему спутнику. "Вотъ еще какія-то анаѳемы лѣзутъ!" говорилъ кто-то съ омерзѣніемъ: скорѣй вытягивайте ноги,-- не пускать никого,-- пускай ихъ лупятъ въ другое отдѣленіе".
   Другой голосъ, очевидно голосъ человѣка болѣе благоразумнаго, отвѣтилъ въ такомъ родѣ: "насильно мѣстъ не удержишь. А коли хочешь лежать покойно въ углу, представься больнымъ; у тебя кстати и рожа сегодня какая-то испитая. Вѣрьте, друзья мои, лучшаго средства нѣтъ и не бывало для ѣзды по желѣзной дорогѣ".
   "Мудрецъ, мудрецъ и есть!" басомъ отозвался третій голосъ, а за нимъ раздался громкій смѣхъ, отчасти похожій на лошадиное ржаніе. "Эки бестіи,-- на насъ, прямо на насъ лѣзутъ!..." Тутъ было присовокуплено, на нашъ счетъ, нѣсколько крѣпкихъ и энергическихъ отзывовъ, нсдопускаемыхъ ни въ какой прессѣ, за исключеніемъ, можетъ быть, сѣверо-американской.
   Мы вошли, кусая губы, и очесамъ нашимъ представилось любопытное зрѣлище. У одного окна занималъ, растянувшись съ ногами, два угольныхъ мѣста высокій, здоровый старикъ, представлявшійся спящимъ, но едва удерживавшійся отъ хохота. Физіономія старца украшена была фіолетовымъ носомъ и во всей фигурѣ этого vieillard sans dignité сказывалось столько чистѣйшаго школьничества, что она даже казалась привлекательною. Въ другомъ углу, тоже растянувшись во всю длину, лежалъ юноша, которому было предложено притвориться больнымъ. Онъ тихо стоналъ и дѣлалъ гримасы людей, одержимыхъ сильной морской болѣзнію, очевидно разсчитывая, что всякій пришлецъ поспѣшитъ избавиться такого опаснаго сосѣдства. Третій углубился въ чтеніе газеты, и, какъ казалось, не замѣчалъ нашего прихода. Выходило такъ -- что мѣстъ въ отдѣленіи было довольно, да намъ-то приходились самыя худшія.
   Я подошолъ къ блѣдному юношѣ и изъявилъ намѣреніе сѣсть противъ него.
   -- Кранкъ, зеръ краппъ... геворденъ... бррр... жалобно произнесъ онъ, наклоняясь въ мою сторону.
   -- Уступите мѣсто бѣдному страдальцу, по французски сказалъ господинъ читавшій газету, и съ трогательной заботливостью сталъ поддерживать голову сосѣда.
   -- Экіе безчувственные скоты! замѣтилъ по русски спавшій старецъ, будто съ просонья.
   -- Господа, сказалъ на это мой спутникъ, по русски же:-- мы знаемъ, что у окна лежать пріятнѣе,-- однако все-таки дайте намъ мѣсто.
   При первыхъ словахъ отечественной рѣчи, и старецъ съ фіолетовымъ носомъ, и больной юноша, и джентльменъ съ газетой повскакивали со своихъ мѣстъ и залились громовымъ хохотомъ.
   -- Русскіе! наши! закричали они весело: -- кто жь велѣлъ вамъ лѣзть въ такомъ сумрачномъ молчаніи? Садитесь куда хотите. Цѣлое отдѣленіе и ни одной нѣмецкой фигуры -- все русскіе! Честь вамъ и мѣсто!
   -- И чарка токайскаго, добавилъ старецъ, откупоривая и предлагая мнѣ дорожную плетеную флягу, висѣвшую у него на боку.
   -- Это за то, что мы васъ выругали скверными словами.
   -- Я тебѣ говорилъ, старый чортъ, перебилъ больной юноша, что не слѣдуетъ говорить непристойныхъ словъ за границей. Вотъ и накинулся на свою братью.
   -- Что жь такое, внушительно замѣтилъ фіолетовый носъ: вѣдь они не дамы.
   -- Да можетъ быть, рядомъ сидятъ русскіе дамы, въ свою очередь сказалъ мой товарищъ.
   Споръ этотъ нисколько не повредилъ доброму согласію, и когда поѣздъ тронулся, всѣ мы были наилучшими друзьями. Оказалось, что съ двумя туристами помоложе я мелькомъ встрѣчался въ Москвѣ. Это были два брата помѣщика, порядочные гуляки, недавно служившіе въ гусарахъ, старикъ съ фіолетовымъ носомъ былъ ихъ вѣрнѣйшій товарищъ, другъ ихъ отца и менторъ на все школьническое и безпутное. Еще стирійскіе Альпы не успѣли показаться на горизонтѣ, какъ между нами воцарилось полнѣйшее дружелюбіе, и -- стыжусь признаться -- фляга веселаго старика утратила часть своей тяжести. Чтобы сказалъ Симонъ Щелкоперовъ, увидя меня, пьющаго венгерское въ девятомъ часу утра? Какими проклятіями разразились бы по этому поводу Евгенъ Холмогоровъ и тотъ достопочтенный фельетонистъ, который объявлялъ печатно, что вино поутру могутъ нить одни хамы!
   Грѣшный человѣкъ, я люблю веселыхъ школьниковъ, и года съ тревогами не только не ослабили, но еще усилили во мнѣ эту наклонность. Мы смѣялись, болтали всякій вздоръ и готовились созерцать приближавшіяся къ намъ чудеса природы, когда на станціи маленькаго мѣстечка Бадена поѣздъ остановился, на платформѣ послышался говоръ, и кондукторъ, отворивъ нашу дверцу, сказалъ кому-то: "здѣсь просторнѣе, пожалуйте сюда; гдѣ ваши вещи?" На платформѣ раздались звонкіе голоса, говорившіе по итальянски: -- "прощай Эрминія!-- прощай, Сара! напиши изъ Генуи".-- "Дама, чтобъ ей..." началъ было Ваня (такъ звался юноша, бравшій на себя роль больного); но голосъ его замеръ и на лицѣ выразилось нѣчто невыразимое. Женщина или дѣвушка лѣтъ двадцати впорхнула въ наше отдѣленіе, кивнула головой своимъ провожатымъ и неторопливо усѣлась на первое мѣсто ей очищенное.
   При видѣ ея, фіолетовый старецъ, неизвѣстно зачѣмъ, застегнулся до подбородка.
   Моего спутника будто вымазали какимъ-то сладкимъ маслянистымъ составомъ.
   Братъ Вани что-то замычалъ и мычаніе это слилось съ другимъ неопредѣленнымъ звукомъ, вылетѣвшимъ изъ сокровеннѣйшей глубины моего сердца.
   Дѣвушка была хороша той оригинальной, несовсѣмъ европейскою красотою, какая знакома всѣмъ бывавшимъ въ Генуѣ. На ней было простенькое платье темно-пепельнаго цвѣта и дорожная шапочка, окаймленная лебяжьимъ пухомъ; когда она сняла эту шапочку масса бѣлокурыхъ волосъ упала ей на плечи. Глаза ея, неопредѣленно-темнаго цвѣта, казались еще темнѣе отъ совершенно чорныхъ рѣсницъ. Выраженіе лица было самое тихое и кроткое, но въ немъ таилось что-то загадочное, говорившее, что эта спокойно-улыбающаяся водная равнина не для всякой ладьи окажется привѣтной. Веселый старикъ, обладатель фляги, которому Ваня успѣлъ уже что-то шепнуть на ухо, отвѣтилъ ему по русски, не стѣсняясь выраженіями: "не совѣтую, братецъ мой,-- укуситъ, безпремѣнно укуситъ".
   Старецъ, должно быть, былъ знатокомъ женщинъ. Но Ваня, не внимая его предостереженію, поспѣшилъ обратиться къ новой сосѣдкѣ съ какимъ-то французскимъ замѣчаніемъ на счетъ ея сакъвояжа. Дѣвушка сдѣлала знакъ, показывавшій, что она не говоритъ по французски.
   -- Не говоритъ по французки! презрительно сказалъ братъ Вани, какъ кажется, пустѣйшій малый изъ всей компаніи.
   Нескладная нѣмецкая фраза послѣдовала со стороны Вани.
   -- Я не говорю по нѣмецки, по итальянски сказала сосѣдка; но я хотѣлъ бы, мои читатели, чтобъ вы услышали какъ произнесла она слово tedesco! Новая исторія Италіи послѣ того была бы для васъ во многомъ яснѣе. При словѣ tedesco, зубки стиснулись и тонкія ноздри генуэзки шевельнулись.
   -- Что же вы думаете, я стану въ тупикъ? обратился къ намъ Ваня.-- А опера на что? а Риголетто, а Линда, а Травіата?
   И вслѣдъ за тѣмъ, онъ безъ приготовленія и проволочки приступилъ къ замѣчательнѣйшему lour de force, который можетъ быть однимъ русскимъ подъ силу. Не зная ни одного правила изъ итальянскаго языка, онъ сталъ говорить съ сосѣдкой отрывками изъ арій, хоровъ и речитативовъ. Чуть открывался красивый пейзажъ, онъ указывалъ на него и говорилъ: cari luoghi -- Il, il, il bosco! фіолетовый носъ задремалъ на минуту, школьникъ надвинулъ шапку ему наносъ и запѣлъ: dormir, такъ что дѣвица Эрминія весело разсмѣялась. По дорогѣ показался отрядъ австрійской пѣхоты и при этомъ было сказано: vieni la тіа vendetta; дѣвушка уронила перчатку и онъ сталъ искать ее на полу, приговаривая: Іо ritrovero! Не обошлось безъ sospiri тіо core и въ особенности безъ словъ, имѣвшихъ для русскаго слушателя смѣшное или не совсѣмъ изящное значеніе. Путешественница не сердилась, иногда улыбалась и отвѣчала короткими фразами, что окончательно очаровало шалуна, не умѣвшаго отличить обыкновенной итальянской привѣтливости отъ дешоваго кокетства. "Эй, смотри, укуситъ!" еще разъ предостерегъ его фіолетовый носъ. Но, къ сожалѣнію, Ваня не слушался предостереженій; въ немъ разыгралась забубенная кровь и память о сотнѣ прежнихъ безнаказанныхъ продѣлокъ его отуманила. Спутница, наскучивши повтореніемъ одной и той же шутки, перешла къ окну и стала глядѣть на окрестность, съ каждой минутой становившуюся великолѣпнѣе. И я, и мои товарищи, кромѣ Вани, позабыли все при видѣ этихъ скалъ и стремнинъ, рыцарскихъ замковъ, орлиными гнѣздами чернѣющихся по высотамъ, горныхъ потоковъ и пропастей, надъ которыми вихремъ пролеталъ нашъ поѣздъ. Изъ сосѣднихъ отдѣленій иногда доносились слабые крики нервныхъ дамъ, пораженныхъ дивнымъ зрѣлищемъ,-- у меня самого духъ захватывало на иныхъ поворотахъ,-- но бѣлокурая итальянка сидѣла спокойно, въ задумчивости глядя на горы, пропасти, снѣговые куполы, рыцарскіе замки и зигзаги желѣзной дороги, сбѣгавшіе надъ бездонными разщелинами горной цѣпи...
   Еще часъ, и самая величавая дичь, когда либо нагроможденная рукой природы, пошла по сторонамъ дикой дороги. Прямо впереди, какой-то горный исполинъ заграждалъ намъ путь; всѣмъ казалось, что вотъ сейчасъ мы налетимъ на его каменистыя ребра и разобьемся въ дребезги. Старикъ справился съ гидомъ и замѣтилъ, что сейчасъ начнется тоннель -- самый длинный изо всѣхъ тоннелей въ свѣтѣ. Кондукторъ пошолъ къ намъ со свѣчей и зажегъ надъ нами фонарь, дико блеснувшій краснымъ пятномъ при горячихъ лучахъ яркаго солнца. По уходѣ его, Ваня пошолъ возиться около фонаря и, какъ будто стараясь его поправить, погасилъ зажженную свѣчу. Во всей нашей компаніи я одинъ это замѣтилъ и мнѣ стало стыдно за моего собрата русскаго. Ваня не былъ пьянъ, во весь переѣздъ мы выпили каждый по одной чарочкѣ изъ фляги фіолетоваго носа. Онъ не былъ наглецомъ по природѣ; его манеры, нарядъ, знаніе языковъ показывали въ немъ молодого человѣка тщательно воспитаннаго. Но онъ поддался возбужденію великолѣпныхъ сценъ, милаго сосѣдства -- и по общей многимъ изъ насъ привычкѣ, которую славяне хвалебно зовутъ признакомъ широкой натуры, не хотѣлъ и думать о простѣйшихъ обязанностяхъ общежитія. Да полно и стоило ли помышлять объ этихъ обязанностяхъ? Юноша былъ молодъ, въ карманѣ его находились богатые кредитивы, иноземцевъ онъ презиралъ глубоко, женщинъ считалъ своею обычною добычею, а въ довершеніе всего, былъ преисполненъ той мыслью, что здѣсь, вдалекѣ отъ родины, между горами, никто его не посадитъ подъ арестъ и не распечетъ на славу. Какъ тутъ было не разгуляться размашистой натурѣ!
   Я собирался отыскать кондуктора и потребовать огня, когда мы съ шипѣніемъ вломились въ бездну тоннеля и глубокій мракъ положилъ предѣлъ добрымъ намѣреніямъ. Дымъ и паръ локомотива, напрасно рванувшійся въ каменистый сводъ галлереи, полѣзъ къ намъ въ открытыя окна, мы ихъ кое какъ подняли. Дыханіе сперлось и мысль о томъ, что одинъ камешекъ, одно случайное поврежденіе на желѣзномъ пути могутъ бросить насъ, изувѣченныхъ и разбитыхъ, въ сумракъ и сырую тѣсноту насъ окружавшіе -- невольно втѣснилась въ душу. Одинъ несокрушимый старикъ съ фіолетовымъ носомъ велъ себя какъ стоикъ, разсказывая безумнѣйшіе анекдоты про увеселенія Парижа и уснащивая свою рѣчь таками каламбурами, за которые самъ Кузьма Прутковъ осыпалъ бы его горячими объятіями, какъ осыпали горячими объятіями господина Григорія Данилевскаго его сочлены на торжественномъ обѣдѣ. Было страшно темно и нѣсколько минутъ нашъ поѣздъ летѣлъ на всѣхъ парахъ -- по временамъ только мелькалъ лучь свѣта изъ какого нибудь бокового окошка въ галлереѣ, или фонтанъ искръ, вырвавшись на волю, чуть озарялъ мокрую, корявую, закоптевшуюся стѣну галлереи. Все было тихо возлѣ меня, и только одинъ разъ слуха моего коснулось итальянское неодобрительное междометіе, смыслъ котораго не былъ понятъ Ваней, помѣстившимся очень близко къ сеньоринѣ Эрминіи. За свистомъ и пыхтѣніемъ паровоза я не могъ разслушать ничего болѣе, даже тихія, полуитальянскія, полуфранцузскія нѣжности, которыми веселый туристъ очевидно угощалъ свою сосѣдку, не касались моего слуха. Мнѣ было яснѣе дня, что минутное затмѣніе несло за собой неминуемую бурю, хотя еще никто не былъ въ состояніи предвидѣть, чѣмъ она разразится.
   И вдругъ, почти одновременно, уши мои были поражены двумя звуками и кровь моя охолодѣла. Первый звукъ, слабый и сдержанный былъ слышавъ только мнѣ, ближайшему сосѣду: мой соотечественникъ поцаловалъ руку, можетъ быть, ротикъ бѣлокурой генуэзки -- la bocca mi Baccio iuito trentante, онъ дрожа поцаловалъ меня въ губы, говоритъ извѣстная страдалица-донна -- и за тѣмъ, неминуемо вслѣдъ за жаднымъ поцалуемъ, грянулъ громовый ударъ, раздавшійся по цѣлому вагону, нами занятому, громовой ударъ въ видѣ жесточайшей, оглушительнѣйшей пощечины, какая когда либо раздавалась въ ушахъ человѣческихъ, съ самого дня изобрѣтенія поцалуевъ и пощечинъ (надобно думать, что и то и другое изобрѣтены одновременно).
   Мы всѣ вскрикнули, фіолетовый носъ даже вскочилъ съ мѣста и наступилъ мнѣ на обѣ ноги. "Я тебѣ говорилъ, что укуситъ!" вырвалось у него безсознательно. Дверь въ сосѣднее отдѣленіе отворилась и слабый лучъ дальняго фонаря положилъ предѣлъ тягостному сумраку. По всему вагону пошолъ глухой говоръ -- звукъ оплеухи донесся до каждой изъ особъ въ немъ сидящихъ.
   Не желаю ни одному изъ моихъ читателей даже и во снѣ провести подобной минуты, хотя она не только имѣла свои достоинства въ художественномъ отношеніи, но могла дать превосходную тему даровитому рисовальщику. Всѣ мы, русскіе, имѣли видъ мальчишекъ, только что высѣченныхъ. Съ генуэзки можно было рисовать амазонку, однимъ ударомъ копья повалившую кинувшагося на нее тигра; мнѣ даже показалось, что она ощущаетъ гордое удовольствіе неминуемо награждающее всякого, кто свершитъ мастерское дѣло, а ея оплеуха, chef d'oeuvre между оплеухами и въ добавокъ еще, отпущенная въ темнотѣ и на близкой дистанціи, неоспоримо относилась къ дѣламъ, требующимъ вдохновенія. За тѣмъ, ни щепетильности, ни мизернаго испуга не сказывалось за ея только слегка поблѣднѣвшемъ личикѣ, одни ноздри шевелились еще сильнѣй, чѣмъ при словѣ tedes, а правая рука, откинутая на ручку кресла, высказывала безсознательную готовность на новый подвигъ...
   Перчатка была снята съ этой руки и передана въ лѣвую! При первыхъ сомнительныхъ любезностяхъ веселаго туриста, героиня моего разсказа не позволила себѣ ни писку, ни жалобы -- ничего кромѣ одного презрительнаго слова. Затѣмъ она приняла мѣры къ отпору и спокойно ждала наступленія.
   Я остановился на томъ, что сосѣдняя дверца растворились и у насъ стало свѣтлѣе. Скоро къ лучу огня изъ сосѣдняго помѣщенія присоединился фонарь величественнѣйшаго кондуктора -- оберъ-кондуктора, съ осанкой генералъ-фельдмаршала, напоминавшей и Гайнау и Вимпфена и Радецкаго. Этотъ грозный мужъ, украшенный серебрянымъ шитьемъ по мундиру, сдѣлалъ одинъ шагъ отъ двери, и вѣжливо склонивъ голову передъ дѣвушкой, спросилъ: "который?"
   Который относилось къ намъ пятерымъ -- отвращеніе и презрѣніе такъ и покрыло насъ съ этимъ словомъ.
   -- Это ваше дѣло, холодно отвѣтила итальянка, довольно чистымъ нѣмецкимъ выговоромъ. У ней не было отвѣтовъ на вопросы австрійца и нѣмца.
   Но въ дальнѣйшихъ вопросахъ надобности не оказывалось. Мы выѣхали изъ тоннеля и локомотивъ сталъ сдерживать ходъ, приближаясь къ станціи. Дневной свѣтъ, котораго мы были лишены столько минутъ, освѣтилъ и меня и странниковъ. Когда я раскрылъ глаза, улика виновнаго была ясна всякому. На блѣдномъ лицѣ Вани красовалось большое красное пятно во всю лѣвую щеку.
   -- Милостивый государь, сказалъ ему кондукторъ, вы не можете ѣхать съ этимъ поѣздомъ. Вещи ваши сложатъ за платформу станціи. Выходите сейчасъ же.
   Онъ отворилъ дверцу, поѣздъ еще чуть чуть двигался. Горы громоздились кругомъ, далеко подъ ними, въ долинѣ, раскидывалось селеніе съ колокольней, безоблачное небо ласково глядѣло на всю эту картину позора и безчестія.
   -- Выходите! повторилъ фельдмаршалъ желѣзнаго пути, указывая на платформу.
   -- Этого нельзя! вмѣшался братъ Вани.-- Какое право имѣете вы грубить знатнымъ иностранцамъ? Онъ русскій, онъ ѣдетъ по дѣлу -- съ порученіемъ отъ...
   -- Дѣти мои, сказалъ фіолетовый носъ, хватая дорожные мѣшки молодыхъ людей и свой собственный -- бѣгите со всѣхъ ногъ, пока пасажиры не вышли.
   И менторъ, истинный менторъ, совмѣщавшій такое благоразуміе съ безпутнымъ школьничествомъ, первый подалъ примѣръ отступленія. Ропотъ слышался между пассажирами и единогласный крикъ, крайне внятный, поднялся отовсюду. Положимъ, что весь нашъ вагонъ могъ слышать звукъ оплеухи, но какъ узнали жители другихъ вагоновъ о томъ, что женщина была оскорблена и что ея оскорбитель въ припрыжку бѣжалъ на станцію, съ сакомъ подъ мышкой? Это осталось для меня загадкою.
   -- Кондукторъ! слышалось справа и слѣва: -- выпустите насъ! Удержите ихъ, мерзавцевъ! Подайте ихъ сюда! Отоприте вагоны!
   -- Мейне герренъ, отвѣчалъ кондукторъ, похожій на фельдмаршала: -- на этой станціи сегодня нѣтъ остановки!
   -- Вы прикрываете виноватаго, кондукторъ! Этого нельзя! Пустите насъ на станцію. Остановите гадкаго старика! Дайте намъ этихъ мальчишекъ! еще громче шумѣли пассажиры.
   Локомотивъ свистнулъ; дудочка затрубила -- крики утроились.
   -- Да-съ, это Европа! обратился ко мнѣ мой спутникъ.
   И я повторилъ за нимъ "Европа" и мнѣ, не взирая на впечатлѣніе только что свершившагося скандала, сдѣлалось какъ-то свѣтло и отрадно. Цивилизація и европейская цивилизація, выработанная вѣками, помимо всякаго вѣкового зла и всѣхъ приказовъ, сказалась мнѣ въ этомъ ропотѣ незнакомыхъ людей, вступающихся за незнакомую женщину, въ этой разноязычной брани на заносчиваго шалуна, осмѣлившагося поставить свою прихоть выше законовъ приличія... Французы, швейцары, австрійцы, итальянцы, люди никогда не видавшіе другъ друга и даже враждебные по національностямъ, составляли нашъ поѣздъ, они сидѣли и молчали, курили, спали, хмурились и любовались красотами природы, когда электрической искрою тронула ихъ всѣхъ простая, и слишкомъ обыкновенная для моихъ соотечествепииковъ, вѣсть о томъ, что здѣсь, возлѣ ихъ, кто-то осмѣлился сдѣлать какую-то непристойность съ какою-то женщиной, женщиной совершенно имъ незнакомой. И при одномъ подозрѣніи такого дѣла, заколыхалась разноязычная толпа; угрозы и слова охужденія раздались повсюду, весь дорожный эгоизмъ забылся и десятки непрошеныхъ защитниковъ чуть не выломали дверецъ въ вагонѣ... Европейская жизнь подала свой могучій голосъ,-- и изъ-за одного минутнаго поученія, въ немъ послышавшагося, долго еще надо будетъ говорить нашимъ молодымъ людямъ; "господа, не слушайтесь квасныхъ патріотовъ! путешествуйте и учитесь, за сколько можете!"
   Поѣздъ тронулся, и въ сотнѣ саженей отъ станціи, мы примѣтили троихъ изгнанныхъ школьниковъ, пробиравшихся въ сосѣднюю деревеньку со своими вещами. Изъ оконъ вагоновъ высунулись головы и еще одинъ взрывъ бранныхъ криковъ привѣтствовалъ изгнанниковъ. Хотя мы съ товарищемъ ни въ чемъ не были виноваты передъ генуэзкой, но почему-то намъ было совѣстно и неловко. Амазонка продолжала держать себя тихо и кротко, она читала какую-то брошюрку, вынутую изъ дорожнаго мѣшка; но чтеніе -- тяжолый трудъ для итальянки, тоже что, напримѣръ, для насъ съ тобою, читатель, какое-нибудь математическое вычисленіе. Скоро книжка упала на полъ и синьорина Эрминія заснула, угнѣздившись въ своемъ креслѣ. Я поднялъ книжку и взглянулъ на заглавіе -- мнѣ хотѣлось узнать: Данта, Тасса или Леопарди читаетъ милая незнакомка. Но брошюрка оказалась опернымъ либретто и еще какимъ либрето -- Луизой Миллеръ, безобразнѣйшимъ пастиччіо съ извѣстной Шиллеровой драмы!
  

ЭПИЗОДЪ ВТОРОЙ -- ТУРИСТЪ-СТЕПНЯКЪ.

   Флоренція. Май .. года.
   На третій день пріѣзда моего, когда я только что успѣлъ осмотрѣться и распредѣлить мои занятія, впередъ недѣли на двѣ,-- слуга Федерико сказалъ мнѣ, подавая чай, масло и ветчину для утренняго завтрака:
   -- Тутъ одинъ signor russo заходилъ къ вамъ три раза.
   -- Три раза! повторилъ я съ удивленіемъ. Часы показывали половину девятаго.
   Федерико подалъ мнѣ карточку, на которой французскими буквами значилось Жакъ де-Лопушниковъ.
   -- Чортъ знаетъ, что такое! замѣтилъ я съ неудовольствіемъ -- Никогда я не зналъ такого синьора. Вѣрно ему денегъ надо? Или онъ задолжалъ въ вашей гостинницѣ?
   -- Какъ можно! отвѣтилъ Федерико, съ такимъ видомъ, какъ будто бы я усомнился въ состоятельности самаго великаго герцога (тогда еще во Флоренціи былъ великій герцогъ).-- Русскій синьоръ занимаетъ второй нумеръ,-- платитъ каждую недѣлю. И мнѣ подарилъ вотъ эти панталоны.
   Я поглядѣлъ на панталоны,-- панталоны были хорошіе.
   -- Чего ему отъ меня надо?
   Въ это время раздался звонокъ; Жакъ де-Лопушниковъ въ четвертый разъ пришолъ навѣдаться къ своему соотечественнику. Я велѣлъ просить и дополнить завтракъ.
   Дверь отворилась и въ мой аппартаменъ вошолъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, небольшого роста, толстенькій, съ добрымъ лицомъ, на которомъ сидѣла чорная туча, значеніе которой съ перваго раза оказывалось понятнымъ самому неразборчивому человѣку. Такія тучи омрачаютъ лица офицеровъ надолго посаженныхъ на гауптвахту, проголодавшихся чиновниковъ за часъ до окончанія присутствія, помѣщиковъ незанимающихся хозяйствомъ и живущихъ въ деревнѣ по неволѣ, для поправленія кармана, потрясеннаго въ своемъ здоровьи нѣсколькими вечерами въ англійскомъ клубѣ. Первыя слова Лопушникова вполнѣ подтвердили мое первое заключеніе.
   -- Насилу-то дождался я русскаго человѣка въ этомъ проклятомъ отелѣ, сказалъ онъ послѣ первыхъ привѣтствій.-- Вечеромъ увидалъ я ваше имя на дощечкѣ, добавилъ онъ съ улыбкою, и повѣрите ли, даже всю ночь скверно спалъ отъ радости.
   -- Да во Флоренціи русскихъ сколько хотите, замѣтилъ я, поблагодаривъ за такое вниманіе.
   -- Чортъ бы побралъ этихъ русскихъ, съ вашего позволенія, энергически перебилъ меня Лопушниковъ -- Вы съ ними не сходитесь,-- это паяцы какіе-то. Иной торчитъ цѣлое утро передъ картиной, другой учится пѣть, третій ужь