# Ему было бы сорок лет

Гюстав Дроз

Русский перевод 1874 г. (без указания переводчика).

## Густав Дроз. Ему было бы сорок лет


Когда вы видели, как родился ваш ребенок, следили за его первыми шагами в жизни, видели его слезы и улыбки, слышали, как он говорил вам "папочка", протягивая к вам свои ручонки, вы уже воображаете себя знакомым со всеми отеческими чувствами и, как бы насытившись ежедневными радостями, уже думаете о завтрашних. Вы забегаете вперед, роетесь в будущем, делаетесь нетерпеливым и пьете настоящее счастие большими глотками, вместо того, чтоб смаковать его по капельке. Но захворай ребенок, и вы живо образумитесь.

Чтоб чувствовать всю силу уз, связывающих вас с ним, надо, чтобы вам пришлось видеть эти узы в опасности; вы тогда знаете глубину реки, когда рисковали утонуть в ней.

Припомните утро, когда, приподняв занавеси его кроватки, вы увидели в подушках его бледное, похудевшее личико. Его провалившиеся, окруженные синей полосой, глаза были на половину закрыты. Вы встретили его взгляд, который, казалось, чем-то подернут; он увидел вас и не улыбнулся. Вы сказали ему: здравствуй, он не ответил вам. Лицо его выражало только изнурение п слабость; это был уже не ваш ребенок. Он вздохнул, п отяжелевшие веки его опустились. Вы взяли его длинные, прозрачные руки с бесцветными ногтями: они были влажны и теплы. Вы поцеловали эти бедные ручки, но ни малейшая дрожь не ответила прикосновению ваших губ. Тогда вы обернулись и увидели свою жену, плакавшую позади вас.

Вот, когда вы почувствовали, что вас охладили водой с ног до головы и мысль о возможном несчастье овладела вами с тем, чтоб уже больше не покидать вас. На каждой минуте, вы стали подходить к кроватке и подымать занавеси, надеясь, что вы ошиблись, или что случилось чудо; но вы поскорее уходили со слезами в горле, а между тем, вы пытались улыбнуться, думая вызвать и на его лицо улыбку, старались возбудить в нем по какие-нибудь желания; но все напрасно: неподвижный, почти безжизненный, он оставался совершенно равнодушен, чтобы вы ни говорили, чуждый всему, даже самим вам.

И много ли нужно было, чтобы до такой степени изнурить и ослабить это маленькое существо? Только несколько часов. И много ли нужно еще, чтобы окончательно убить его? Может быть, пять минут.

Зная, что в этом маленьком, хилом теле, вовсе неспособном переносить страдания, вся жизнь держится на волоске, и с замиранием сердца прислушиваясь к его дыханию, со страхом говоришь себе:

-- Что, если это последнее!

Сейчас он стонал, теперь уж даже и не стонет. Кажется, будто кто-то его тащит, вырывает из ваших объятий. Тогда вы поспешно подходите к ребенку и невольно прижимаетесь к нему, как можно ближе, думая вдохнуть в него свою жизнь. Его постель сыра от лихорадочного пота; губы бледнеют, маленький носик похудел и заострился. Рот открыт. Между тем, это тот самый маленький розовый ротик, который еще недавно так весело смеялся; те самые губки, которые прижимались к вашим губам... и вот, все радости, веселый смех, шалости, бесконечная болтовня и счастливое прошлое, все вспоминается вам при звуке его прерывистого дыхания, а крупные капли горьких слез медленно текут по вашему лицу.

Бедное созданье! рука ваша ощупывает его маленькие ножки, и вам страшно дотронуться до груди, которую вы так часто целовали; вы боитесь увидеть там странную судьбу, которую вы хотя и могли предполагать раньше, но при виде ее вы непременно разрыдаетесь.

Потом была ужасная минута, когда солнце освещало комнату, и вы вдруг услышали тяжелый стон, скорее похожий на крик. Вы подбежали: лицо его было искривлено, и на вас смотрели глаза, которые ничего уже не видели. Потом наступила тишина и молчание, а в то время его впавшие щеки делались желты и прозрачны, как янтари, надетые у него на шее. Воспоминания об этой минуте на целую жизнь останутся в сердце тех, которые любили, и даже в старости, когда время изгладит это горе, когда другие радости и другие страдания наполнят жизнь, --и тогда, сидя вечером перед камином, вам представится кроватка умирающего. В колеблющемся пламени вы увидите комнату потерянного ребенка, столик, на котором стояли лекарства, там и сям расставленные банки, одним словом, все, что обыкновенно наполняет комнату больного; его платье, сложенное в порядке и так долго его ожидавшее, в углу забытые игрушки... Вам представляются даже следы его маленьких пальчиков на обоях и зигзаги, которые он провел карандашом на двери; вы видите тот угол, весь испачканный черточками и исписанный числами, где его мерили каждый месяц; вы видите, как он пугает, бегает, усталый и весь в поту, бросается в ваши объятия, и в тоже время вам вспоминается взгляд его тусклых глаз, или то, как он ле-жал, холодный и неподвижный, под простыней, смоченной святой водой.

Неправда ли, что все это вспоминается иногда даже вам, старушка-бабушка, и что воспоминание это вызывает и теперь на ваши глаза слезы, вытирая тихонько которые, вы говорите себе: "ему было бы сорок лет"? И разве мы не знаем, милая старушка, что у вас в сердце не зажила еще эта рана и что в глубине вашего зеркального шкапа, около связки пожелтевших писем, почерк которых мы не хотим угадывать, собран целый музей дорогих воспоминаний: тут маленькие башмачки, в которых он последний раз бегал по песку, в тот самый день, когда жаловался на озноб; обломки испорченных игрушек; засохшая ветка вербы, маленький чепчик, -- его последний чепчик, завернутый в тройную обертку, и тысяча безделиц, составляющих целый мир для вас, бедная старушка. Все это кусочки вашего разбитого сердца!

Узы, соединяющие детей с родителями, развязываются; теже, которые привязывают родителей к детям, разрываются.

Там изглаживается прошедшее, а здесь разбивается будущее.


---------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Пикантные очерки и рассказы, выбранные из сочинений Густава Дроза и Катреля [псевд.]. Пер. с фр. -- 2-е изд. -- Санкт-Петербург: тип. Н.А. Лебедева, 1875. -- 544 с.; 17 см.