# Душа в муках

Гюстав Дроз

Русский перевод 1874 г. (без указания переводчика).

## Густав Дроз. Душа в муках


Господину Клоду де Л...


Особенное наслаждение доставляет мне беседа с тобой, любезный мой Клод. Говорить ли? Без благочестивого волнения я не могу думать о той жизни, которую мы вели с тобой еще вчера в коллегии иезуитов. Мысленно переношусь я к нашим долгим беседам под тенистыми деревьями, к нашим чтениям, к этим порывам двух душ к вечному источнику величия и благости. Я вижу еще ту маленькую капеллу, которую ты устроил в твоем пюпитре, хорошенькие свечи, фабрикованные нами для нее и которые мы зажгли однажды во время урока космографии. Как вы дороги мне, прекрасные воспоминания! Очаровательные подробности жизни чистой и спокойной, с каким счастием мысленно возвращаюсь я к вам! Время, удалив меня от вас, только теснее соединило меня с вами в воспоминании. Я жил, увы, в эти долгие шесть месяцев; но, изучая науку света, я пристрастился еще более к святому неведению моей прошедшей жизни. Ты благоразумнее меня, ты остался на пути Спасителя; друг, ты понял свою божественную миссию; ты не захотел переступить нечестивый порог и вступить в свет, в котором волны бросают меня, как хрупкий обломок во время бури. Но гнев морских волн, не ребяческая ли это игра, в сравнении с гневом страстей? Счастливый друг, не ведающий того, что я уже отведал! Счастливый друг, которого взгляд не измерил еще пропасти, в которой мой взгляд уж потерялся.

Но как мог я поступить иначе'? Разве не был я обязан, вопреки моему призванию и моей дружбе к тебе, разве не был я обязан повиноваться требованиям того имени, которое ношу, и воле моего отца, предназначавшего меня в военную службу. Короче, я повиновался и покинул коллегию отцов, чтобы никогда в нее не возвращаться.

Я вступил в свет с той спасительной боязнью в сердце, которую рождает в нас наше благочестивое воспитание. Боязливо шел я вперед, но вдруг с ужасом отступил. Мне восемнадцать лет, я еще молод, но я много уже размышлял, а опытность благочестивых моих воспитателей насадила в моей душе зрелость, позволяющую мне правильно судить о вещах; к тому же, моя вера так прочна и так глубоко проникает все существо мое, что я без опасения могу смотреть на то, что делается вокруг меня. Я не боюсь за свое спасение, но сердце мое обливается кровью при мысли о той будущности, которая ожидает наше современное общество, и я молю Создателя не отвратить руки своей от нашей несчастной страны. Даже тут, в самом месте моего пребывания, у маркизы К., моей кузины, я нахожу только легкомыслие в мужчинах и опасное кокетство в женщинах. Пагубное дуновение эпохи проникло и в эти высшие разряды французской аристократии. Здесь обсуждают иногда вопросы науки и нравственности, вопросы, косвенным образом посягающие на самую религию и в которых наш святой отец, папа, только один компетентен. Так, Бог допускает в настоящую пору, что некоторые ученые дают новое объяснение происхождению существ п. несмотря на отлучение, которое, без сомнения, постигает их, бросают тень нечестивого недоверия на самые почтенные традиции.

Я не интересовался подобными глупостями, но с истинной горечью слышал, как люди с весом, знаменитые имена придавали этому некоторую важность.

Что касается до нравов и привычек, то. хотя в них нет безнравственности, что в нашем обществе и не могло бы никогда иметь места, по легкомыслие ужасающее. Я расскажу тебе только один случай, тот самый, который более всего поразил меня.

В десяти минутах ходьбы от замка протекает очаровательная речка, оттененная густыми ивами; течение не быстро, вода прозрачна, как кристалл, а дно покрыто песком столь мелким, что нога ступает по нем, как по ковру. Поверишь ли ты, друг мой, что в теперешние жары все обыватели замка ходят туда купаться, все вместе, в одно и тоже время и без различия пола? Простой, очень узкий костюм плохо прикрывает довольно смелую стыдливость этих дам.

Извини, благочестивый друг мой, что я вхожу в эти подробности и нарушаю спокойствие души твоей изображением светских картин; но ведь я обещал тебе сообщать свои впечатления и мысли, самые интимные. Я повинуюсь этому священному обязательству.

Признаюсь, эти купальные сцены возмутили меня до последней степени в первый же раз, как я о них услышал. Они возбудили во мне весьма понятное отвращение, и я решительно отказался принимать в них участие. Надо мной смеялись, но светские насмешки не способны изменить моей решимости.

Между тем, вчера, около пяти часов вечера, маркиза прислала за мной и устроила так ловко, что мне невозможно было отказаться от обязанности быть ее кавалером.

Мы отправились. Горничная несла костюмы маркизы и моей сестры, которая должна была нас догнать.

-- Я знаю, -- сказала моя кузина, опираясь на мою руку сильнее, чем того требовало удобство, я знаю, что вы чудесно плаваете; слух о ваших талантах из коллегии распространился сюда; вы меня поучите держаться на воде, не правда ли, Роберт?

-- Я не придаю значения, любезная кузина, физическим преимуществам, -- сказал я ей. -- Я плаваю посредственно, не более.

С этими словами я отвернул голову, чтобы не слышать запаха, распространявшегося от ее волос. Ты знаешь, что я подвержен невралгии.

-- Но, мой милый, физических преимуществ вовсе не следует презирать.

Это мой милый мне очень не понравилось. Моей кузине 26 лет, это правда, но ведь и я уж не милый ребенок в собственном смысле слова; одним словом, тут была вовсе нежелательная для меня фамильярность. Со стороны маркизы это было не более, как следствие того легкомыслия, того laisser-aller [распущенность -- фр.] в словах, которые я заметил; но тем не менее, я был шокирован. Она продолжала:

-- Излишняя скромность вовсе не пристала к нашему обществу. Из вас выйдет прекрасный кавалер, мой маленький Роберт, и то, чего вам недостает, легко приобрести, например... Предоставьте заботу о вашей прическе камердинеру маркиза... Он отлично исполнит свое дело, и вы останетесь довольны.

Ты должен понять, любезный Клод, что на все эти авансы я отвечал холодностью, не оставлявшей никакого сомнения относительно моих намерений.

-- Повторяю, кузина, я очень мало придаю значения всему этому, -- сказал я, сопровождая свои слова взглядом твердым... ледяным.

Тут только, так как до тех пор я и не взглянул на нее, заметил я изящество ее туалета; изящество, которому пагубная красота ее служила предлогом и поощрением.

Руки у нее были голые и украшались браслетами; верх корсажа был плохо прикрыт легким, прозрачным газом; одним словом, желание нравиться сказывалось во всех подробностях ее костюма. Я был взволнован, при виде такого легкомыслия, и чувствовал, что краснею от жалости... почти от стыда.

Наконец, пришли мы к берегу реки. Она оставила мою руку и без церемонии опустилась на траву, откинув назад локоны своих волос, падавших из-под шиньона.

-- Ужасно жарко, -- сказала она, обмахиваясь веером. -- Я боюсь каждую минуту, при подобной температуре, как бы нос господина де-Боренара не загорелся! Ха! ха! ха! Честное слово.

Она разразилась смехом по поводу шутки, довольно неприличной и весьма мало остроумной. Господин де-Боренар один из друзей маркиза, и лицо у него действительно красное.

Я сложил губы в вежливую улыбку, которую она приняла, без сомнения, за одобрение, потому что бросилась в разговор, в болтовню, которой нет имени. Перепутывая между собой чувства, самые нечестивые, с религиозными идеями, самыми странными, спокойствие полей со светским вихрем и все это с свободою жестов, прелестью выражений, тонкостью взгляда, она очаровала бы этой земной поэзией своей всякого, кроме меня.

-- Признайтесь, что это очаровательное местечко этот маленький уголок?

--Согласен, кузина.

-- А эти старые ивовые деревья, с их широкими верхушками, склонившимися над рекой... Взгляните, как весело толпятся полевые цветы вокруг их помертвевшего ствола... Не странное ли впечатление производит на вас эта молодая, изящная, серебристая зелень, эти тонкие и гибкие ветви! Столько изящества, свежести. молодости выбивается из такого старого точно проклятого, тела.

-- Бог не проклял растения, кузина.

-- Это возможно: но я не могу не находить в этих деревьях чего-то. что напоминает мне человека. Вечная старость имеет вид наказания. Оно тоже искупает свои грехи и страдает, это квазимодо полей! Что же, по-вашему, мне делать, кузен, если все это производит на меня такое впечатление... Кто докажет мне. что это ивовое дерево не последнее воплощение грешника, умершего в нераскаянии? -- С этими словами она разразилась смехом.

-- В том, что вы говорите, так много языческого и противного догматам, что для объяснения ваших слов, я вынужден предположить. что вы смеетесь надо мной.

-- Вовсе нет, я не смеюсь над вами, мой маленький Роберт. Знаете ли вы. что вы уже не первой молодости? Однако ж, отправляйтесь одеваться для купанья. Я точно также удаляюсь в палатку. До свидания. -- с видимым кокетством раскланялась она со мной жестом руки и вошла в палатку.

Что за причудливая тайна -- сердце женщины!

Размышляя об этих вещах, я отыскал закрытое место и в одну минуту натянул свой костюм... Я думал о тебе, благочестивый друг мой, застегивая корсаж и рукава. Сколько раз помогал ты мне в этой работе, в которой я был так неловок! Уж я готов был броситься в воду, когда звук голоса маркизы достиг до моего слуха. Я остановился и стал слушать, не из любопытства, я бы тебе признался в этом, а из искреннего желания лучше узнать эту душу, в существе добрую, но заблудшую.

-- Не хочу я, Жюли, -- говорила маркиза, -- и слышать о твоем ужасном, непромокаемом чепчике. Вода входит внутрь и остается там.

-- Ваши волосы, г-жа маркиза, намокнут.

-- Вы положите на них пудры. Ничто так не сушит, как пудра... Я как раз сегодня вечером надену светло-голубое платье... Вы положите бледной пудры... Моя милая, да вы с ума сошли! Я просила вас укоротить костюм, но сузив его в коленах. Взгляните, на что это похоже?

-- Я боялась, что вы будете стеснены в движениях.

-- Стеснены в движениях! Зачем же вы пустили тут на целых три пальца? Взгляните, как морщит; видите, моя милая, видите?

Палатка заколыхалась, и я понял, что кузина моя в нетерпении надевает костюм, чтобы лучше обнаружить перед горничной его недостатки.

-- Я не хочу походить на существо, завернутое в простыню; но, с другой стороны, я хочу иметь свободу движений. Вы, Жюли, не хотите понять того, что эта материя не растягивается... Вы видите теперь, что, если я нагнусь... А! Теперь вы поняли, наконец-то.

Неправда ли, благочестивый друг мой, жалки те умы, которых могут занимать подобные вещи? С целью прервать возмущавшую меня болтовню, заявить о своем присутствии, я стал шуметь в воде.

-- Я к вашим услугам, Роберт, идите в воду; разве сестра ваша не пришла еще? -- сказала мне кузина, возвысив голос. Затем, понизив тон, она снова обратилась к горничной:

-- Да, конечно, затяните хорошенько. Палатка раскрылась, и родственница моя появилась.

Я не знаю почему, но я задрожал, точно ввиду приближения какой-нибудь опасности. Она сделала два или три шага, снимая с пальцев золотые кольца, затем остановилась, передала кольца Жюли и движением, которое я и теперь еще вижу, но которого невозможно описать, сбросила в траву с ног сандалии.

Она не сделала и трех шагов, но этого было достаточно, чтобы заметить странность ее походки. Она ступала боязливыми шагами, голые руки ее, прилегавшие к стану, и выдающиеся части корсажа дрожали от стыда при малейшем движении. Этого было слишком, я отвернулся! Я чувствовал, что краснею до ушей при мысли, что маркиза К., моя кузина, могла до такой степени забыть законы стыдливости, чтобы днем показаться в подобном виде. Только волосы ее обнаруживали, чти это женщина. Во всем остальном это был молодой человек, не совсем обыкновенный на вид, в одно и тоже время гибкий и со странной полнотой, одно из тех существ, которые появляются во сне и в бессонницах лихорадки, одно из тех существ, к которым привлекает нас неведомая сила, и которые слишком походят на ангелов. чтобы быть демонами.

-- О чем вы задумались. Роберт? Дайте мне руку, чтобы войти в воду.

С этими словами она замочила в прозрачной волне пальчики своей ноги.

-- Сразу всегда холодно, но вода должна быть отличная, -- сказала она; -- что с вами, рука ваша дрожит?.. Кузен, вы зябки! Дело в том, что я дрожал не от страха и не от холода: но, в близости маркизы, запах, распространявшийся от ее волос, ударил мне в голову, и. при моей впечатлительности, ты легко поймешь, что я готов был упасть в обморок. Я однако ж совладал с моей дурнотой. Она схватила меня за руку, как хватаются за набалдашник трости или за перила лестницы, и мы вошли в воду. Под напором воды материя ее костюма натянулась и грубо обрисовала натуральные формы, одна мысль о которых способна возбудить во мне негодование. О, любезный мой Клод, сколько печали и страха испытала бы прекрасная душа твоя, если бы ты увидел меня в том положении, в котором я был. Как ни силен я, благодаря непоколебимым основам моего воспитания, но я боялся, чтобы эти плотские прикосновения не возбудили во мне одного из тех чувственных желаний, от которых нас так благоразумно предостерегали. В глубине еще чистого моего сердца я молил Бога предостеречь меня от зла и не дозволить проснуться чудовищу, как говорил верховный Отец. Но дозволь мне окончить рассказ, как бы противны ни показались тебе подробности.

Река становилась все глубже и глубже. Маркиза по мере того, как вода поднималась и заливала ее корсаж, испускала легкие крики, походившие на шипение змеи, а затем принялась смеяться дрожащим смехом и тесниться все ближе и ближе ко мне. Наконец, она остановилась и, обернувшись, погрузила свой взгляд в мои глаза. Я чувствовал, что наступила торжественная минута. Я предугадывал у себя под ногами скрытую пропасть, сердце мое билось сильно, а голова горела.

-- Покажите же мне, Роберт, как держаться на воде; ноги вытянуть и держать прямо, руки к телу, не так ли?

-- Да, кузина, и слегка шевелить кистями рук.

-- Прекрасно, я начинаю: раз, два, три... Какое ребячество! Я боюсь. Поддержите меня, хоть немного, кузен.

В эту минуту следовало бы мне ей сказать: "Нет, кузина, нет, сударыня, я неспособен поддерживать кокеток, я не хочу!.. Но ничего этого сказать я не смел, язык мой точно онемел, и я обвил руками талию маркизы. чтобы ловчее поддерживать ее.

Увы, я сделал ошибку, может быть: непоправимую!

Когда я почувствовал, как этот корсаж поддается давлению моей руки, когда я увидал эту женщину, распростертую на воде, когда я увидел ее шею и роскошную грудь, -- прости, о прости мне, благочестивый друг мой, это прилагательное, прости! но в ту минуту, нечего скрывать, я обожал это обольстительное тело... Но к делу: когда все это предстало глазам моим, мне показалось, что вся кровь моя хлынула к сердцу, смертельная дрожь пробежала по моим членам -- дрожь негодования и стыда, конечно! -- в глазах у меня потемнело, душа моя, казалось, оставляла тело, и, в обмороке, я упал на нее, увлекая ее на дно реки.

Я слышал крик, чувствовал, как руки ее обвились вокруг моей шеи, пальцы вцепились в мое тело, и более ничего, -- я потерял сознание.

Опомнился я на траве, Жюли терла мне руки, а маркиза, в купальном костюме, с которого струилась вода, подносила флакон к моему лицу. Во взгляде ее была строгость и оттенок довольства, смысл которого был мне непонятен.

-- Ребенок! -- сказала она, -- большой ребенок!

Теперь тебе известны факты, благочестивый друг мой, дай же мне совет и благодари небо за то, что ты живешь вдали от этих бурь.

Искренний друг твой


Жорж де-К.


---------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Пикантные очерки и рассказы, выбранные из сочинений Густава Дроза и Катреля [псевд.]. Пер. с фр. -- 2-е изд. -- Санкт-Петербург: тип. Н. А. Лебедева, 1875. -- 544 с.; 17 см.