Достоевский Федор Михайлович
Неизданные письма к Ф. М. Достоевскому

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  

Неизданные письма к Достоевскому

  
   Достоевский. Материалы и исследования. Т. 2
   Л., "Наука", 1976
  
   Настоящая публикация -- вторая из серии, запланированной Редакцией академического Полного собрания сочинений Достоевского (см. первую публикацию в сборнике: Достоевский и его время. Л., 1971,. с. 250--279).
   Письма печатаются по подлинникам, хранящимся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР в Ленинграде.
   Тексты писем подготовлены И. М. Юдиной. Комментарии составлены: Б. Ю. Улановской (А. И. Бахирев), И. М. Юдиной (А. Селевин, З. А. Сытина, Сельская учительница, П. В. Быков, К. Новицкий, Л. Ф. Суражевская, В. Ф. Соловьев), Т. А. Лапицкой (А. Арсеньев; А. П. Хитров, А. Порфирьев).

1

А. И. Бахирев -- Достоевскому

8 февраля 1857 г.

8 февраля 1857 год<а>.

Многоуважаемый Федор Михайлович,

   Поздравляю Вас. Я душевно рад о производстве Вашем.1 Это узнал из письма брата ко мне2 и очень обрадовался и радуюсь. Радуюсь и тому, что Вы переводитесь в армию; искренно желал бы видеться с Вами. Я припомнил теперь, сколько раз Вы говорили мне о возвращении своем в Россию, желание Ваше исполнилось в скором времени.3 Дай бог здоровья тем, кому Вы обязаны. Возвращайтесь же скорее к родным своим, которые, я полагаю, ждут и не дождутся Вас, не видевшись столько времени с Вами.
   Я часто вспоминаю о Вас. Всё ли еще сосед Вы добрейшего Дмитрия Ивановича, часто ли бываете у нашего отца, вспоминаете ли Вы и он обо мне. Я знаю и видел, что добрый Дмитрий Иванович был недоволен моим переводом в армию, и, прощаясь с ним, видел на его главах скрытые слезы; я это никогда не могу забыть. Поступивши неблагородно с ним, не имеет ли худого мнения обо мне. Я не знаю, что меня влекло в армию. До сих пор не понимаю; мне было хорошо служить в Семипалатинске; мне и здесь хорошо, а другим моим землякам не нравится служба в армии; как говорится: верно, судьба моя.
   Федор Михайлович, напишите что-нибудь мне, когда оставите Семипал<атинск>, и где будете служить, авось увидимся и в России, познакомившись на моей родине.
   Еще раз поздравляю Вас, Федор Михайлович; теперь только желаю Вам отставки и покойной семейной жизни, а главное, здоровья.
   Прощайте, Федор Михайлович.

Ваш знакомый

Алексей Бахирев.

   P. S. Федор Михайлович, извините меня за некоторые слова, напоминающие Вам про меня. Пишу -- что мне придет в голову -- прямо.

Алек<сей> Бахирев.

  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, ф. 100, No 29644.CCXIб.2.
   Алексей Иванович Бахирев -- семипалатинский офицер. По свидетельству А. В. Скандина, образованные офицеры в батальоне были большой редкостью: "К такому приятному исключению нельзя не отнести молодого в то время Алексея Ивановича Бахирева (брата командира 1-й роты Андрея Ивановича Бахирева)". Оп "считался тогда не только в батальонной офицерской семье, но и во всем семипалатинском общество в числе передовых людей. Достоевский и Бахирев близко познакомились и даже одно время жили вместе, на одной квартире (дома этого, кажется, не существует). Федор Михайлович пользовался у Бахирева книгами и журналами" (Скандии А. В. Достоевский в Семипалатинске. -- Исторический вестник, 1903, No 1, с. 216). Достоевский писал о Бахиреве П. Е. Анненковой 18 октября 1855 г.: "Податель письма моего, Алексей Иванович Бахирев, очень скромный и очень добрый молодой человек, простая и честная душа. Я знаю его уже полтора года и уверен, что не ошибаюсь в его качествах. <...> А. И. Бахирева я очень уважаю, но не во всем с ним откровенен" (П., I, 162--163).
   1 Достоевский был произведен в прапорщики 1 октября 1856 г.
   2 Андрей Иванович Бахирев, брат Алексея Ивановича, командир 1-й роты, в которой служил Достоевский. А. В. Скандии приводит высказывание Бахирева о Достоевском, который "отличался молодцеватым видом и ловкостью приемов при вызове караулов". Особого внимания Бахирев на Достоевского не обращал. ""Нам не до Достоевского было: с этой собачьей службой -- целые дни с площади не сходили", -- правдиво и добродушно говорил этот почтенный николаевский служака" (Исторический вестник, 1903, No 1, с. 203).
   3 Достоевский выехал из Семипалатинска 2 июля 1859 г.
  

2

А. И. Селевин -- Достоевскому

После 1868 г. Елизаветград

  

Милостивый государь Федор Михайлович,

   Надеюсь, что Вы извините меня за беспокойство, которое я Вам причиню чтением моего письма. Я уже несколько раз собирался к Вам писать, но не хватало духу, боясь побеспокоить Вас, может быть, более нежели сметным письмом. Дело в том, что я перечитал все Ваши сочинения ("Идиота" я перечитал чуть не сто раз и, кажется, никогда не перестану его читать) с таким восторгом, с таким болезненным (если можно так выразиться), лихорадочным чувством; столько передумал и перестрадал, что не могу не благодарить Вас за те мысли, идеи, которые я получил, благодаря чтению Ваших сочинений. Позвольте (если Вас это не обидит) послать Вам братский привет от незнакомого, но глубоко уважающего Вас

Александра Селевина.

  
   Если Вы захотите когда-нибудь обрадовать меня хоть единою строчкою от Вас, то беру на себя смелость приложить свой адрес: В г. Елизаветград, Александру Ивановичу Селевину.
  
   Печатается по подлиннику; ИРЛИ, ф. 100, No 29846.CCXIб.11.
   Александр Иванович Селевин (ум. 1910) -- почитатель Достоевского, нотариус в Елизаветграде.
   Письмо датируется по содержанию. Роман "Идиот" впервые был опубликован в "Русском вестнике" в 1868 г. Главы 8-12 четвертой части произведения вышли в виде приложения к "Русскому вестнику" в феврале 1869 г. Отдельное издание романа в двух томах появилось в 1874 г. Значит, письмо было написано после 1868 г.
  

3

З. А. Сытина -- Достоевскому

24 сентября 1875 г. Станица Лепсинская Семиреченской области

  

Многоуважаемый Федор Михайлович!

   Вы будете очень удивлены, получа это письмо; наверно, в такое долгое время Вы и забыли прежних сибирских друзей Ваших; да и как не позабыть?.. 15-ть лет прошло с тех пор, как мы расстались с Вами.1 Но как бы ни давно это было, Вы, наверно, вспомните Артемия Ивановича Гейбовича и всё его семейство. Я, которая пишу Вам это письмо, -- дочь его, Зинаида. Вся семья наша рассеялась. Отец умер в 1865 г<оду> в Сергиополе, обе сестры вышли давно замуж, живут -- одна в Семипалатинске, другая -- в Караколе. А я с матерью3 после смерти отца уехала в Омск, но недолго мы прожили вместе, маменька умерла в 1871 г<оду>. Перед смертью просила меня разыскать Ваш адрес и передать Вам ее последнее прости и пожелать Вам счастья и неё то, что может пожелать самый искренний и добрый друг.
   Часто, очень часто мы вспоминали о Вас. Маменька рассказывала нам про все хорошие минуты, проведенные с Вами. И теперь, когда всё семейство наше рассеялось: отец и мать умерли, мы все три замужем. Но я уверена, что в каждом из трех семейств навсегда сохранится воспоминание о Вас.
   Простите меня, многоуважаемый Федор Михайлович, что я пишу Вам. Может быть, Вам и некогда читать мое безграмотное письмо, но я знаю, Вы добры и простите, узнавши, что я пишу, исполняя последнюю просьбу моей умирающей матери.
   Еще раз простите. Не смею просить Вас писать мне, хорошо я знаю, что у Вас нет лишнего времени вести совсем ненужную переписку. Я буду и тем счастлива, что Вы, читая мое письмо, вспомните всегда глубоко уважающую Вас

Зинаиду Сытину.

   24 сентября 1875 г.
   Станица Лепсинская Семиреченской области.
  
   P. S. Живя в Омске, мы слышали что наша добрая, уважаемая Марья Дмитриевна умерла, подай бог, чтобы это был ложный
  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, ф. 100, No 29866.CCXIб.11. Упоминается А. С. Долининым в комментариях к письмам Достоевского (см.: П., I, 549).
   Сытина (урожд. Гейбович) Зинаида Артемьевна -- дочь одного из сибирских друзей Достоевского, А. И. Гейбовича, ротного командира 7-го Сибирского линейного батальона, непосредственного начальника Достоевского в годы пребывания писателя б Семипал а тттске. О знакомство с Достоевским З. А. Сытина рассказывала в своих воспоминаниях: "Известный наш писатель Федор Михайлович Достоевский, отбыв установленный срок в омском крепостном остроге, был определен на службу рядовым в 7-й линейный батальон, расположенный в городе Семипалатинске. Получив вскоре первый чин прапорщика, он женился на вдове Марье Дмитриевне Исаевой. Я в первый раз увидала Федора Михайловича, когда он с молодой женой приехал с визитом к моему отцу, Артемию Ивановичу Гейбовичу, который был его ротным командиром; мне было тогда десять лет" (Сытина З. А. Из воспоминаний о Ф. М. Достоевском.-- Исторический вестник, 1885, No 1, с. 123).
   Указанные воспоминания и сохранившаяся переписка свидетельствуют о теплых дружеских отношениях, в которых находились семьи Достоевского и Гейбовича в течение всего времени пребывания Писателя в ссылке.
   Перед выездом из Семипалатинска Достоевский попарил Гейбовичу большую часть своей библиотеки, свой портрет и многие личные вещи. В письме к Гейбовичу от 23 октября 1859 г. уже из Твери он писал: "Добрейший и незабвенный друг наш, благороднейший Артемий Иванович, не стану перед вами оправдываться в долгом молчании <...>. Я и жена, мы вас и всё милое семейство ваше не только не забывали, но, кажется, не проходило дня, чтоб не вспомнили об вас и вспоминали с горячим сердцем. <...> чтоб я мог вас когда забыть -- и не думайте этого! На свете, может быть, нет вам преданнее и более вас уважающего человека, чем я!" Письмо заканчивалось просьбой писать подробнее обо всем семействе Гейбовича, и, в особенности, о Зинаиде Артемьевне и Елизавете Никитичне: "...что они делают, чем занимаются, помнят ли нас? Скажите им, что я целую им ручки и прошу не сердиться, что до сих пор не прислал им писем и теперь не шлю. В очень скором времени пришлю им письма особо" (П., I, 269, 273 и 276).
   1 Достоевский выехал из Семипалатинска 2 июля 1859 г.
   2 Речь идет о Прасковье Михайловне (или. Никитичне) Гейбович (см.; П., I, 273, 276, 277).
   3 Имеется в виду первая жена Достоевского -- Мария Дмитриевна (р. 1825 или 1826 -- ум. 1864).
  

4

Сельская учительница -- Достоевскому

10 июля 1876 г. Царское Село

10 июля 1876 г.

Глубокоуважаемый, дорогой писатель,

   Назовите это письмо эксцентричностью, аффектом, -- как хотите, но я не могу удержаться, чтобы не выразить Вам, не имея счастья лично знать Вас, того чувства, которое вызвала во мне Ваша статья о смерти Жорж Санд.1 Та сила симпатичности, с которою Вы отозвались о Жорж Санд и ее святых произведениях, подействовала на меня электрически: к несчастью, я так мало встречала людей, которые могли бы так глубоко понимать личность и умели бы так честно оценивать ее деяния.
   Примите же, уважаемый писатель, выражение самой искренней признательности за то хорошее чувство, какое я испытывала, читая Вашу статью.

Крепко жму вашу руку.
Сельская учительница.

   На конверте:
   В С.-Петербург.
   Греческий проспект, подле Греческой церкви,
   д. Струбинского, кв. No 6.
   Федору Михайловичу Достоевскому.
  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, ф. 100, No 29940.CCXIб.15. Копия письма (не полностью; опущен конец) приведена в письме А. Г. Достоевской к мужу от 15 июля 1876 г. А. Г. Достоевская писала: "Тебе пришло два письма: одно от одного провинциала с грубыми примечаниями на твои статьи (не стоит пересылать), другое из Царского Села, которое и выписываю" (П., III, 367).
   1 Имеется в виду статья в июньском выпуске "Дневника писателя" за 1876 г., гл. I, вызванная смертью великой французской романистки Ж. Санд (умерла 27 мая (8 июня)). Достоевский указал, на исключительное место Жорж Санд не только в истории русской художественной литературы, но и в истории русской общественной мысли. "Жорж Санд,-- по его словам,-- одна из самых ясновидящих предчувственниц <...> более счастливого будущего, ожидающего человечество, в достижение идеалов которого она бодро и великодушно верила всю жизнь" (XI, 314).
  

5

П. В. Быков -- Достоевскому

30 сентября 1876 г. Екатерилослав

  

Милостивый государь, глубокоуважаемый Федор Михайлович!

   Из последнего выпуска Вашего "Дневника писателя" я заключаю, что Вы уже воротились из Эмса в Россию, а потому я и осмеливаюсь напомнить Вам о себе, о том любезном обещании Вашем, которое Вы дали мне, отвечая на письмо мое, где я обратился с покорнейшей просьбой, -- доставить мне материалы для Вашего биографического очерка. Между прочим, Вы отвечали мне следующее: "...летом, в июле, я, вероятно, буду в Эмсе, где буду лечить мою грудь и там составлю Вам мою биографию -- и такую, какой еще нигде не бывало, хотя и не бог знает какую длинную (в 1 1/2 листа печатных), напишу по-своему, так, как не пишут биографий литераторов в лексиконах. С этим материалом и сделаете что Вам угодно..."
   Итак, глубокоуважаемый Федор Михайлович, позвольте надеяться на исполнение обещания Вашего: жду присылки упомянутого материала с большим нетерпением и интересом, -- с тем интересом, с каким я постоянно читаю Ваш "Дневник писателя", доставляющий мне истинное наслаждение.
   В ожидании ответа прошу принять уверение в полнейшем уважении покорнейшего слуги и поклонника таланта Вашего

Петра Быкова.

   1876 г. 30 сентября.
  
   Адрес: В Екатеринослав, его в<ысоко>родию Петру Васильевичу Быкову.
  
   P. S. Вами обещана мне также и фотограф<ическая> карточка Ваша.
  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, ф. 100, No 29655.ССХIб.2. Упоминается в книге: Быков П. В. Силуэты далекого пропитого. М.--Л., 1930, с. 55; небольшой отрывок из письма опубликован: П., III, 376.
   Быков Петр Васильевич (1843--1930) -- поэт, критик и библиограф. Печататься начал с 1861 г. С 1860 г. собирал биографии литературных деятелей и составил "Опыт словаря русских писателей". Многие из написанных им биографических очерков были напечатаны в разных иллюстрированных журналах, изданных под его редакцией. Очевидно, для такого же очерка потребовались ему от Достоевского сведения биографического характера и портрет писателя.
   Первая встреча Быкова с писателем имела место в 1861 г. в редакции журнала "Время". Достоевский дал ему рекомендательные письма в "Русский мир" и "Русское слово". В одну из последующих встреч Быков попросил Достоевского продиктовать ему "несколько данных из его жизни до и после каторги". Дав Быкову "самые незначительные сведения", Достоевский обещал "когда-нибудь" продиктовать ему "много интересного и поучительного". "Теперь,-- говорил он, -- но пришло еще время... Жду давности. Пусть немного уляжется в сердце... Обещаю Вам исполнить Ваше желание. Напомните только мне о моем обещании" (Быков П. В. Силуэты далекого прошлого, с. 52--53). На протяжении ряда лет Быков неоднократно напоминал Достоевскому о его словах, но всякий раз получал один и тот же ответ: "не пришло еще время", "надо с силами собраться" (там же, с. 53). Весной 1876 г. Быков, вновь обратился к Достоевскому. В ответном письме от 15 апреля Достоевский сообщал, что долго не отвечал, так как "или был занят, или нездоров". "Что касается до Вашего предложения прислать Вам мою точную биографию, -- говорилось в письме, -- то прямо Вам заявляю, что в настоящее время я к тому неспособен. Это возьмет у меня много времени и даже труда, и это для меня не так мало, как Вы думаете". Достоевский обещал Быкову составить свою биографию летом. Предположив, что после этого писатель уехал в Эмс, Быков "только осенью послал ему письмо в Петербург (имеется в виду публикуемое письмо, -- В. Ю.) и спустя три месяца получил желанный ответ" (Быков П. В. Силуэты далекого прошлого, с. 55). В ответном письме от 13 января 1877 г. Достоевский писал ему: "Я не знаю, как и извиниться перед Вами в том, что не сдержал данного Вам много обещания и даже не ответил на любезное письмо Ваше от 30 сентября <...> Не исполнив обещанного летом и получив Ваше напоминание в октябре, я решился непременно написать для Вас мою автобиографию, хоть урывками и в разные сроки" (П., III, 254).
   По свидетельству Быкова, Достоевский навестил его после своего возвращения в Петербург, принеся ему часть биографии, и тогда же, многое передал устно, обещав досказать остальное "когда-нибудь". "Но, -- заключает Быков свои воспоминания, -- досказать Федору Михайловичу не пришлось, хотя после этого памятного вечера он прожил еще около четырех лет, в течение которых мы с ним время от времени встречались" (Быков П. В. Силуэты далекого прошлого, с. 56).
  

6

К. Новицкий -- Достоевскому

21 октября 1876 г.

  

Милостивый государь Федор Михайлович!

   Дерзаю потревожить Вас на несколько минут. Простите мне за это и будьте благосклонны ко мне, круглому сироте, предоставленному самому себе. Я брошен людьми на волю обстоятельств, без всяких средств к жизни. В пользу воспитании моего великим постом, 9 марта, был концерт в зале придворно-певческой капеллы. Вы удостоили принять на него билет и осчастливили своим посещением. Всю жизнь я буду помнить это и буду благодарить Вас. Собранные деньги 209 рублей пошли все до копеечки на учителей и жизнь. Всё это лето я готовился в морское училище, но, к несчастию, экзамен сдал неудовлетворительно и поэтому не был принят.
   Постоянная бедность и лишения тормозили мое развитие и так печально отразились на моих баллах.
   Горе мое велико, отчаяние полное.
   При этом несчастии у меня лет в настоящее время даже постоянного пристанища.
   Ни родных, ни знакомых таких, которые бы помогли мне; всем чужой и всё мне чужое, кроме дорогих могил на Митрофаниевском кладбище. От голоду и холоду сочатся кровавые слезы и сердце наполняется желчью. Что будет далее -- не знаю. Написал к тетке в Москву, ожидаю от нее помощи. Теперь же решаюсь просить Вас, добрый, обожаемый Федор Михайлович, о помощи. Одни Вы можете понять мое отчаянное положение. Читая Вашего "Подростка",1 я заливался горькими слезами. "Мальчик на елке у Христа"2 породил во мне истерические припадки. Есть у нас общество покровительства животных, но нет общества для помощи людям, голодающим по целым суткам, как я например. Нельзя же мне обратиться в Комитет для разбора нищих. А между тем есть хочется. Бога ради, не откажите мне в 3-х рублях, которые дадут возможность прожить, не голодая, до помощи от тетки.
   С благоговейной благодарностью возвращу Вашей особе просимое впоследствии.
   Не гневайтесь на меня за это, я в ужасном положении.
   Как вышлет тетка деньги, поеду в Москву и буду готовиться в университет. С благоговением, которое питает перед Вами вся образованная Россия, имею честь быть

Ваш, милостивый государь, покорный слуга
Константин Новицкий.

   21/10/1876
  
   Печатается по подлиннику: ИРЛИ, ф. 100, No 29792.CCXIб.8. Новицкий Константин -- читатель; других сведений о нем нет.
   1 Роман "Подросток" печатался в "Отечественных записках" в 1875 г. ("No 1, 2, 4, 5, 9, 11 и 12). В начале 1876 г. вышел отдельным изданием.
   2 Имеется в виду рассказ Достоевского "Мальчик у Христа на елке", появившийся в январском выпуске "Дневника писателя" за 1876 г. (гл. II, § 2).
  

7

А. Арсеньев -- Достоевскому

20 ноября 1876 г. Петербург

  

Милостивый государь Федор Михайлович!

   Вчера я имел честь быть у Вас и теперь спешу точнее объяснить причину моего посещения, которое могло показаться Вам довольно странным. Я хотел лично выразить Вам мою глубокую признательность за то утешение, которое доставило мне чтение Ваших статей, помещенных в сентябрьской и октябрьской книжке "Дневника писателя", по поводу нашего народного, славянского. движения.1
   Людям, которые верят в славянское дело, а еще более тем из них, которым удалось принять хотя маленькое участие в неравной борьбе славян с турками, тяжело встречать повсюду одно только холодное резонерство окружающего их общества. Только успех мог бы оказаться достаточным доводом против такого резонерства; но успеха мы не имеем.
   А тут еще масса возвращающихся добровольцев, под влиянием неудачи и многих неблагоприятных обстоятельств, вносят в общество убеждение в окончательной погибели идеи славянского единства; в полном отсутствии симпатий славян к России, в бесполезности всяких попыток со стороны русских людей поднять дух сербского народа; таким образом, эти добровольцы сами дают еще более веское оружие в руки резонеров.2
   Выслушивать всё это тяжело, разубеждать невозможно.
   При подобных обстоятельствах статьи Ваши, полные энергии, веры и задушевности, доставили мне, верующему в славянское дело и имевшему счастье быть в нем действующим лицом, хотя и совершенно незаметным,3 истинное утешение и отраду, такое утешение, что я счел своею обязанностию лично выразить Вам мою сердечную признательность и чувство глубочайшего к Вам уважения. Ведь сочувственными и ободряющими словами мы в настоящее время не избалованы.
   Смею надеяться, милостивый государь, что Вы не подвергнете сомнению искренность моих выражений.
   Вот единственная причина, по которой я позволил себе беспокоить Вас своим посещением.
   С истинным почтением и совершенною преданностью имею честь быть

Ваш, милостивый государь, покорнейший слуга
Алексей Арсеньев.

   С.-П<етер>бург.
   20 ноября 1876 года.
  
   Печатается но подлиннику; ИРЛИ, ф. 100, No 29639.CCXIб.2.
   Арсоньев Алексей -- лицо неустановленное, читатель "Дневника писателя".
   1 Славянскому движению был целиком посвящен сентябрьский выпуск "Дневника писателя" за 1876 г., а в октябрьском выпуске -- гл. I, § 2, и гл. II, § 1, 2. Автор оценивал это движение как "почти беспримерное в других народах но своему самоотвержению и бескорыстию, по благоговейной религиозной жажде пострадать за правое дело" (октябрь, гл. II, § 1). Он восхищался "прекрасным и великодушным чувством бескорыстной и великодушной помощи <...> своим братьям", объединившим все русское общество -- от "самого образованного человека" до "последнего мужика" (сентябрь, гл. I, § 1). Достоевский верил в "естественность, законность", "неминуемость нравственного приобщения славян к России, рано ли, поздно ли" (там же, § 3). На пути этого "приобщения" стоят, конечно, опасения и предубеждения славянских народов. Но "ведь убедятся же они когда-нибудь, что помощь русская была бескорыстная..." (октябрь, гл, II, § 2). Достоевский считал основаниями "приобщения" единую веру, т. е. православие, понимаемое по как "церковность и обрядность", по как "живое чувство, обратившееся у народа нашего в одну из тех <...> живых сил, без которых не живут нации" (сентябрь, гл. II, § 3), и пролитую за славян русскую кровь.
   2 См. примеч. 3 и. 4 к письму 9.
   3 Сведений об участии А. Арсеньева в славянском движении обнаружить не удалось.
  

8

Л. Ф. Суражевская -- Достоевскому

17 декабря 1876 г. Тверь

  
   Мыслящий человек всегда всё делает обдуманно, с целью, не так ли? Я бы хотела понять Вашу цель, когда Вы пишете Ваш "Дневник писателя", т. е. цель именно как писателя? Я ее не понимаю. Быть может, большою смелостью покажется такой примой запрос, но я потому позволяю его себе, что принадлежу к самым внимательным слушательницам Вашим и хотелось бы верить тому, кого слушаешь так напряженно. Вы хорошо говорите, т. е. Вы плачете хорошо и других плакать заставляете, только я желала бы знать, насколько и легче ли Вам от этих слез? Ведь Вы же правду говорите. Вы не кокетничаете впечатлительностью, Вы всё это знаете, видели, чувствовали, что пишете, или как? Вы придумываете Ваш "Дневник", или это пишется так сгоряча, что, как настоящий "Дневник", само пишется? Ведь всё время Вы бьете одну и ту же ноту, во всем всё то же настроение: мне кажется, недовольство жизнью, тягота жизнью, потребность другой, лучшей? Не за себя, может быть, а вот за тех самоубийц, что бросаются с окон с образами, да еще после молитвы,1 за тех, что стреляются, не понимая зачем и за что они пущены в мир, так несправедливо лишенные возможности устроить жизнь свою, слезами и тоскою расплачиваясь за каждое светлое мгновение,2 за бесконечные страдания не получая и грошового вознаграждения. Зачем дано понимание жизни, т. е. которой нет, но могла бы быть, зачем мысль дана человеку без возможности додуматься до чего-нибудь спокойного, утешительного? Вот Боборыкин много глупостей наговорил, а все-таки сказал одно дельное слово: надо жить без жизни, т. е. надо брать первое дело, первую службу, и хоть как тошно бы ни было, а всё же нужно ждать и дождаться, чтоб стерпелось, слюбилось. Счастье -- это мечта досужих людей. Это ужасный ответ, но всё же какой ни на есть, а ответ.3 Вы же только душу надрываете и другим, да, верно, и себе. Живешь себе, утешаешься, что не всем так холодно и жутко, есть же где-нибудь счастливые, смеющиеся, радостные, а Вы вот и придете сказать, что и там, и везде-то, везде всё те же думы, та же тревога. Себя не хочется слушать, от себя убежать ищешь, а Вы подсказываете чужие, но знакомые вопросы, чужие глаза показываете Вы, а в них свое, знакомое недоумение: зачем жить, как жить. А Вы думали ли когда-нибудь так, Вы умеете ответить? Неужели Вы тоже только спрашиваете, неужели весь смысл жизни терпеть, в надежде, что претерпевший до конца -- спасется? Отчего Вы ни разу не проговорились ответного мыслью, хоть бы в виде предположения. "В русской жизни можно только давать, ничего себе не требуя", -- еще говорит Боборыкин, по если все будут давать, то кому же!
   Вот Вы письмо самоубийцы напечатали,4 еще "Кроткую",5 о детях тоже много говорили,6 и всё это я знаю, всё это давно живет во мне, сказать только не умела, да и некому было, а Вы вот сказали, почти всё сказали, а ответить я не умела, и Вы тоже не ответили. Как жить? Как это так воспитать ребенка, чтоб у него не было этого вопроса, чтобы уберечь его от жизненных ударов и морозов, от самоубийства, от жизни, короче говоря. Трудно родить ребенка, воспитать его еще труднее, а матери воспитывать свое дитя почти невозможно. Надо быть холодной, апатичной, бесчувственной, чтоб быть хорошей воспитательницей, а главное, не надо любить дитя. Я потому всё это говорю, что у меня и родные, и неродные дети и всех их я ненавижу. Ненавижу за то, что дала им жизнь, которой сама не знаю, не понимаю; ненавижу зато, что должна руководить их, вести их, а себя самою чувствую совершенно так же, как пьяный человек, которому нужно пройти по одной дощечке без всякой опоры. Я бы хотела для них другой, далекой, до меня не дошедшей жизни, от пустоты нравственной хотела бы сберечь их, хотела бы, чтоб они могли прошлое вспомнить, в будущем ждать.
   Как я могу научить жить, когда я не умею, не понимаю, как сделать, чтоб не желать, не волноваться, не требовать; как я могу воспитывать, сблизиться с детьми, войти в их жизнь, интересоваться их маленькими интересами, когда столько нерешенного, неясного у меня самой; как я могу говорить детским языком, когда всё во мне возмущается, кричит нечеловеческим криком. Мое дитя! А ни одному из них я не могу прибавить ни одного часа счастья, не властна ни одного из них спасти от. мыслей и участи Вашей Кроткой. Она еще была счастливее: у нее не было камня за плечами, не тянулись за ней детские руки, не говорила она себе, что должна жить. Решила -- не могу -- и бросилась, а не пришлось все-таки назад вернуться, повторять себе "не могу, не могу и -- буду, не могу, не могу и -- должна"; и до конца, до самого конца всё то же, то же и то же.
   Марфа Тимофеевна в "Дворянском гнезде" думала, что мухи счастливые, а как услыхала, как они пищат у паука, так поняла, что и на них есть горе.7 А я детей всё счастливыми считала, думала, что верно это, что счастливая пора детства, а как присмотреться к ним, такие они горемычные, злобы в них нет, только и всё тут их счастье. Мыторятся над ними и злобу срывают, за свое собственное бессилие перед ними, да их же бьют, давя