Lib.ru/Классика: Достоевский Федор Михайлович. Неизданные письма к Достоевскому

Неизданные письма к Достоевскому

Достоевский. Материалы и исследования. Том 12

С.-Пб, 1996

Настоящая публикация писем к Достоевскому продолжает серию публикаций, запланированную Редакцией академического Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского (см.: Достоевский и его время. Л., 1971. С. 250--270; Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 285--304; 1976. Т. 2. С. 297--392; 1978. Т. 3. С. 258--285; 1980. Т. 4. С. 239--253; 1983. Т. 5. С. 246--270; 1987. Т. 7. С. 270--285; 1991. Т. 9. С. 267--293; 1993. Т. 10. С. 194--227; 1994. Т. 11. С. 221 --234).

Тексты писем подготовили и комментарии к ним составили: С. А. Ипатова (С. Е. Лурье, А. П. Корба), А. В. Архипова (Аноним, Неизвестный).

С. Е. Лурье -- Достоевскому

15 августа 1876 г. Петербург

15-го августа 1876 г.

Петербург Многоуважаемый Федор Михайлович!

Я пишу Вам из Петербурга, следовательно я не поехала туда, да и никогда не поеду.¹ Я знаю,{Было: уверена} Вы понимаете, как мне тяжело, нет, этого слова слишком мало, -- порываться и сидеть на месте, говорить и не делать... но что же мне делать, Боже мой, если я дала честное слово? Однако я ужасно бестолково говорю и никак нельзя понять, в чем дело.

Когда я через несколько дней намерена была отправиться, вдруг приехал мой отец (7-го числа)²? Здесь он не мог не узнать об этом: даже первый намек его поразил, но он думал, что это шутка; узнав от окружающих, что это совершенно серьезно, мой папаша приступил к усовещаниям, потом прямо к угрозам: что я несовершеннолетняя, что он мне ни гроша не даст и полицией заставит воротиться в Минск. Угрозы не подействовали; я думала продать ценные вещи, тем более, что мой медальон один стоит 100 р<ублей>, но папаша был вне себя, за несколько дней он до того изменился, что его не узнавали, каково было мне сознавать себя причиной его горя, наконец он приступил к просьбам, просил, если твоя гибель, жизнь, счастье для тебя ничего не значат, то пощади мое имя, свою будущность ради меня, и несмотря на мое недоумение, чем я порчу будущность и врежу его имени, он отвечал, что я слишком молода, чтоб понимать это, папаша плакал передо мною; Вы не можете знать, что это значит, мой папаша, гордый аристократ (у евреев есть своя аристократия, и папаша считает свой род чуть ли не с царя Давида и пророков), понятно, что уже было слишком даже для дочери, чтоб броситься ему на шею, успокоить его и дать, не по требованию, честное слово, что не поеду; на просьбу ехать домой я отвечала решительным отказом;³ все что я смогу сделать для них отсюда, я понятно сделаю, чтоб моя совесть была чиста; а разве была физическая возможность, нет, физическая была, взять да уехать, но человеческая возможность разве была поступить иначе?

Пожалуйста, извините, что я Вам так много пишу о себе, но мне, кажется, легче будет, если Вы будете знать, в чем дело. Я еще так возбуждена, что решительно не в состоянии заниматься серьезно.

Хоть я знаю, что не имею ни малейшего права и Вы, быть может, мне и не ответите, но мне очень хочется знать и я хочу у Вас спросить (я читала Ваш последний Дневник), почему Вы меня жалели, когда я собиралась ехать?⁴ Меня, ни в чем никогда не нуждавшуюся, с надеждами, целями, мечтами о будущем, отчего меня было жалеть, ведь только теперь мне тяжело, а если б я поехала и никто бы этим огорчен не был, я была бы вполне счастлива, сколько я ни думала, никак не могу понять почему?

Еще раз прошу извинения, что я Вам так много пишу, но оно, право, само как-то пишется, ведь, исключая Вас, никто этого знать не будет.

Мои более близкие знакомые знали, что я собираюсь ехать, теперь они подшучивают над этим, говоря, что вся храбрость на словах, но разве я могу всякому рассказать, что отец мой плакал передо мною, да и поймут ли они, что это значит? Впрочем, мне теперь не до них. Федор Михайлович! я Вам буду очень, очень благодарна, если Вы удостоите меня ответа,⁵ а то я сижу без дела, даже есть не могу; а Вы ведь имеете на меня влияние.

От глубоко Вас уважающей и преданной Вам Софьи Лурье.

Мой адрес: Лесной Корпус, большая объездная дача No 28 для Софьи Ефимовны.

Софья Ефимовна Лурье (1858--1897), девушка из богатой еврейской семьи, дочь банкира, студентка женских педагогических курсов, приехавшая в Петербург из Минска. В начале апреля 1876 г. обратилась к Достоевскому (письмо не сохр.) с просьбой порекомендовать ей для чтения несколько названий необходимых книг. 16 апреля 1876 г. Достоевский ответил ей, что в письме сделать это трудно, "книгу выбрать надо сообразно со складом ума, а питому лучше узнать друг друга ближе", и пригласил посетить его "в один из текущих дней": "Хоть я и занят, но для Вас найду несколько минут ввиду Вашей чрезвычайной ко мне доверенности, которую умею оценить" (29₂, 81). Лурье ответила 25 апреля 1876 г. (Вопросы литературы. 1971, No 9. С. 181--182), что просит "назначить день и час", чтобы принять ее, а также "помочь" и "быть руководителем". Свое решение писать к Достоевскому считает следствием "почти необходимости знать человека". Личное знакомство состоялось, скорее всего, в конце апреля 1876 г. Позже писатель ошибочно отнесет его к зиме 1876 г. (см.: 23, 51; 25, 392); "...она <...> очень заботится о своем образовании и приходила спрашивать у меня советов: что ей читать, на что именно обратить наиболее внимания, -- вспоминает Достоевский в "Дневнике писателя" за 1876 г. -- Она посещала меня не более раза в месяц. Оставалась всегда не более десяти минут, говорила лишь о своем деле, но не многоречиво, скромно, почти застенчиво, с чрезвычайной ко мне доверчивостью. Но нельзя было не разглядеть в ней весьма решительного характера, и я не ошибся" (23, 51). Писатель выбрал для чтения и дал Лурье две книги -- "Россию и Европу" Н. Я. Данилевского и "Записки Екатерины" (см. ее письмо от 2 сентября 1877 г.). 29 июня 1876 г. Лурье посетила Достоевского, который в этот день просматривал корректуру июньского номера "Дневника", посвященного, в основном, судьбе восточного вопроса, единению славян за освобождение сербов и черногорцев с началом военных действий между Сербией и Турцией, и поведала о своем решении отправиться в Сербию сестрой милосердия в числе русских добровольцев; "...ей надо было и мое напутствие. <...> Она ушла с сияющим лицом и, уж конечно, через неделю будет там" (23, 52--53). Именно этот визит Лурье лег в основу заключительной главы июньского номера "Опять о женщинах" (см.: Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. СПб., 1995. Т. 3. С. 106).

Однако в Сербию Лурье не поехала, так как этому воспротивился ее отец; позже появился еще целый ряд причин, препятствующих этой поездке, которые в свое оправдание она регулярно излагала писателю в последующей переписке уже из Минска, куда вернулась в конце 1876 г. по настоянию родителей.

Одно из писем Лурье о похоронах минского врача Гинденбурга было приведено Достоевским в мартовском номере "Дневника" за 1877 г. (главы "Похороны "Общечеловека"" и "Единичный случай"), посвященного, в основном, еврейскому вопросу (25, 88--92).

Переписка эта продолжалась более полутора лет (апрель 1876 г. -- ноябрь 1877 г.), за которые "руководство", понимание и сочувствие Достоевского сменились к концу на раздражение, резкость и неприятие по поводу ее "необразованности", "неразвитости", "неумения и нежелания учиться жить" и т.д. (см. письмо Лурье от 2 сентября 1877 г.). Трудно судить, насколько объективны были причины, препятствовавшие поездке Лурье на фронт, а также о том, насколько ошибся Достоевский относительно ее "весьма решительного характера", однако сама Лурье в последнем письме напишет: "Я знаю, Вы были обо мне хорошего мнения, но теперь разочаровались, так как из меня ничего не вышло, но я не отчаиваюсь, я докажу Вам со временем, что первоначальное мнение было настоящее" (между 6 и 28 ноября 1877 г.). Известно также, что сам Достоевский, описывая Лурье в июньском "Дневнике" за 1876 г. как любимый им тип жорж-зандовской героини с жаждой "жертвы, подвига, доброго дела <...> и ни малейшего тщеславия" (23, 52--53), уже предполагал и эту развязку; в тот же день, когда его посетила Лурье и была написана глава "Опять о женщинах" (29 июня 1876 г.), Достоевский отметил в Записной тетради: "Великая идея, питать ее будет, останется же, затоскует (педагогический экзамен)" (в ПСС не откомментировано) и далее: "Как отговаривать. Педагогические курсы, не найдется ничего под оборотом медали, затоскует" (24, 226). И как логическое завершение этого возможного предположения Достоевского -- его ироническая запись в подготовительных материалах уже к октябрьскому выпуску "Дневника" 1876 г.: "-- Поехала бы в Сербию. -- Сберегите ваш энтузиазм. Школы" (рядом помета на полях: "Образ") и здесь же: "Школы -- замаскированный эгоизм. Школы всегда при себе иметь будет. А славян -- не всегда" (23, 190--191). (Представляется, что тема женщины в русском обществе и описанные в связи с этим в июньском номере "Дневника" Писарева, героини Жорж Санд раннего периода и Лурье в этом ряду могли бы стать предметом отдельного исследования).

Весь корпус сохранившейся переписки насчитывает девять писем Лурье (ИРЛИ, РГБ; 1876--1877 гг.; одно опубл.) и один пустой конверт от письма 17 июля 1876 г., посланного ею в Эмс (на конверте: Bad-Ems. A M-r Th. Dostoiewsky. Poste restante. Allemagne; почтовый штемпель на обороте конверта: "17 июля С.-Петербург 1876") и три письма -- Достоевского (1876--1877 гг.). В воспоминаниях Поля Эпштейна (1883--1966), сына Лурье, профессора теоретической физики Калифорнийского института технологии (США), утверждается: "У нее было десять писем Достоевского, написанных его аккуратным и красивым почерком -- их вполне можно было бы назвать образцом каллиграфического искусства. Из них три затерялись еще при ее жизни... Остальные семь сохранились, к моменту ее смерти находились в ее владении. Когда некто по фамилии Розанов (имеется в виду В. В. Розанов. -- С. И.) писал биографию Достоевского, он запросил у нее официально эти письма <...>, и вероятно, снял с них копии, которые могут находиться в каких-то архивах <...>, я никогда не смог их разыскать" (сообщил доктор Дж. Шерон в письме от 30. V. 1986 г. См. также: 29₂, 320). Таким образом, из вероятных десяти писем Достоевского к Лурье известны три (29₂, 81, 146, 150), содержание еще двух несохранившихся восстановлено по письмам Лурье (см.: 29₂, 318, 319); оставшиеся могут находиться в РГБ (б. ГБЛ) или РГАЛИ (б. ЦГАЛИ) (поиски составителя "Списка несохранившихся писем" результатов не дали).

Приношу благодарность Н. П. Генераловой и Р. Ю. Данилевскому за помощь в переводе иностранных фрагментов публикации.

Все письма публикуются по подлинникам: ИРЛИ, No 29768 (1--5, 7, 8); РГБ, ф. 93.II.6. 31(6).

¹ Речь идет о поездке Лурье в Сербию, о которой шла речь при встрече с Достоевским 29 июня 1876 г.; глава июньского "Дневника" выросла непосредственно из этой встречи.

² Отец Лурье приехал в Петербург 7 августа 1876 г., а не июля, как может показаться: "через несколько дней" (после встречи 29 июня?) -- в таком случае содержание настоящего письма должно было повторять несохранившееся письмо Лурье от 17 июля в Эмс (см. конверт), о чем нет никаких упоминаний. Имеется в виду или после письма Лурье в Эмс, или, скорее всего, "через несколько дней" после ответа Достоевского из Эмса от конца июля 1876 г., продолжавшего, по-видимому, тему напутствия (косвенно в пользу существования ответа говорит тот факт, что немецкий адрес писателя мог быть получен Лурье только от него). В любом случае отец Лурье приехал 7 августа.

³ По требованию родителей Лурье вернулась в Минск, вероятно, в конце 1876 г.

⁴ Имеется в виду следующее место из главы "О женщинах": "Мне вдруг стало очень жаль ее, -- она так молода. Пугать ее трудностями, войной, тифом в лазаретах -- было совсем лишнее <...> жалка мне ее молодость, но остановить ее я <...> не мог..." (23, 52--53).

⁵ Ответное письмо Достоевского неизвестно, -- вероятно, его и не было, так как в следующем письме (от 27 сентября 1876 г.) Лурье пишет, что Достоевский "успел забыть" ее.

27 сентября 1876 г. Петербург

Петерб<ург>. 27-го сентября.

Многоуважаемый Федор Михайлович!

Вероятно, Вы успели забыть меня, но я, как видите, думаю о Вас и думаю тогда именно, когда требуется сделать что-нибудь хорошее. Федор Михайлович! Я не привыкла "просить" и всегда с презрением относилась к этому. (Почему-то казалось, что лично для меня это -- вещь невозможная). Я лучше готова была отдать все, что от меня требовали, лишь бы не просить даже за других; но теперь я не знаю, как пособить горю. Вы хороший человек и не откажетесь помочь какой-нибудь работой; но я все кругом да около, а к делу не приступила, так вот оно в чем: на наших курсах,¹ на одном курсе со мною (т.е. на III) есть одна девушка, которую я хорошо знаю и знаю, что она заслуживает полнейшего уважения.² Еще в прошлом году она сильно бедствовала, но имела все же урок и пробивалась, она никогда нам не жаловалась, всегда была весела и отлично занималась. В этом году у нее ровно никаких средств, нужда крайняя. Питается она черт знает чем; притом она очень горда, и предложить ей помощь я просто не смею, зная ее характер. Я приехала несколько поздно, все знакомые семейства уже запаслись репетиторами, да притом они говорят, что предпочитают взять студента. Что поделаешь! Итак, Федор Михайлович, остается надежда на Вас. Вы, конечно, можете ей доставить работу, какую бы то ни было, ей все равно, напр<имер> перевод (она хорошо знает нем<ецкий> яз<ык>), корректуру, урок etc. Дело это не шуточное, и если я решилась беспокоить Вас, то ввиду его важности. Вы мне можете ответить, что таких, как она, масса, но ведь ей от этого не легче.

Что касается меня, то я здорова, занимаюсь довольно хорошо, лето пробыла за границей, была на Рейне, вообще время провела, как говорится, "и приятно, и полезно".³

У Вас затерялся экземпляр "Записок еврея" Богрова, если для Вас не затруднительно, я бы просила отыскать его и назначить, когда я могу его получить, так как это подарок автора и с моей стороны была бы непростительная небрежность не ценить его.⁴

Кланяется Вам сердечно и остается с надеждой на счастливый исход "дата"⁵ преданная Вам

С. Лурье.⁶

Мой адрес: Николаевская улица, дом 20, кв. 21.

¹ Лурье была студенткой Педагогических курсов, каких именно, не установлено.

² О какой сокурснице идет речь, неизвестно.

³ До середины августа 1876 г. Лурье была в Петербурге (см. предыдущее письмо). За границей на Рейне она могла быть, вероятно, со второй половины августа до середины сентября ("приехала несколько поздно").

⁴ Григорий Исаакович Богров (1825--1885) -- прозаик. В 1863 г. написал первую часть своего основного произведения -- полумемуарного романа-очерка "Записки еврея", который опубликовал Н. А. Некрасов (Отечественные записки. 1871 --1874; отд. изд.-- СПб., 1874; здесь имеется в виду отдельное издание). В "Записках" описывался мир еврейского населения за чертой оседлости, его нищета и невежество, традиционные обычаи и обряды. Выступал прочив дискриминации евреев в России (см.: Русские писатели: Биографический словарь. 1800--1917. М., 1989. Т. 1. С. 304). Достоевский нигде не упоминает о своем знакомстве с этим романом, и потому вряд ли просил Лурье снабдить его им. Вероятно, это была ее инициатива. См. также постскриптум к следующему письму и примеч. 4 к нему.

⁵ Исход "дела" -- предоставить работу сокурснице Лурье -- неизвестен. Однако не исключено, что среди прочих подобных просьб, о которых пишет Достоевский в Записной тетради 1876--1877 гг., имела место и просьба Лурье: "Письма: приищите работу, уроки. Если вы добрый человек" (24, 249, 380).

⁶ Ответ Достоевского на это письмо неизвестен.

13 февраля. 1877 г. Минск

Многоуважаемый Федор Михайлович!

Это я пишу под свежим впечатлением похоронного марша. Хоронили доктора Гинденбурга 84-х лет от роду. Как протестанта, его сначала отвезли в кирху, а уже затем на кладбище. Такого сочувствия, таких от души вырвавшихся слов, таких горячих слез я еще никогда не видела при похоронах, да и не часто это приходится видеть. Он умер в такой бедности, что не на что было хоронить его.

Уже 58 лет как он практикует в Минске и сколько добра он сделал за это время. Если б Вы знали, Федор Михайлович, что это был за человек! Он был доктор и акушер; его имя перейдет здесь в потомство, о нем уже сложились легенды, весь простой народ звал его отцом, любил, обожал и только с его смертью понял, что он потерял в этом человеке. Когда он еще стоял в гробу (в церкви), то не было ни одного человека, который бы не пошел поплакать о нем и, рыдая, целовать его ноги, в особенности бедные еврейки, которым он так много помогал, плакали и молились, чтоб он попал прямо в рай. Сегодня пришла бывшая наша кухарка, ужасно бедная женщина, и говорит, что при рождении последнего ребенка, он, видя, что ничего дома нет, дал 30 к<опеек>, чтоб сварить суп, а затем каждый день приходил и оставлял 20 к<опеек>, а видя, что она поправляется, прислал пару куропаток. Также будучи позван к одной страшно бедной родильнице (такие к нему и обращались), он, видя, что не во что принять ребенка, снял с себя верхнюю рубаху, платок свой (голова у него была повязана платком), разорвал и отдал.

Еще. Вылечил он одного бедного еврея дровосека, затем заболела его жена, затем дети, он каждый Божий день приезжал 2 раза и, когда всех поставил на ноги, спрашивает у еврея: Чем ты мне заплатишь? Тот говорит, что у него ничего нет, только последняя коза, которую он сегодня продаст. Он так и сделал, продал за 4 р<убля> и принес ему деньги, тогда доктор дал лакею своему еще 12 р<ублей> к этим 4-м и отправил купить корову, а дровосеку велел идти домой, через полчаса тому приводят корову и говорят, что доктор признал козье молоко для них вредным.

Так он прожил всю свою жизнь. Бывали примеры, что он оставлял 30 и 40 р<ублей> у бедных, так у бедных баб в деревнях.

Зато хоронили его как святого. Все бедняки заперли лавки и бежали за гробом. (У евреев есть мальчики, которые при похоронах распевают псалмы, но запрещается провожать иноверца этими псалмами). Тут перед гробом, во время процессии, ходили мальчики и громко распевали псалмы. Во всех синагогах молились за его душу, также колокола всех церквей звонили все время процессии. Был хор военной музыки, да еще еврейские музыканты пошли к сыну усопшего просить, как чести, позволения играть все время процессии. Все бедные принесли кто 10, кто 5 к<опеек>, да и богатые евреи дали много и приготовили великолепный, громадный венок из свежих цветов с белыми и черными лентами по сторонам, где золотыми буквами были вычислены его главные заслуги, так учреждение больницы и т.п.-- я не могла разобрать, что там, да и разве возможно вычислить его заслуги?

Над его могилой держали речь пастор и еврейский раввин, и оба плакали, а он себе лежал в стареньком, истертом вицмундире, старым платком была обвязана его голова, эта милая голова, и казалось, он спал, так свеж был цвет его лица.¹

Извините, многоуважаемый Федор Михайлович, что я так распространяюсь, но ведь я Вам часто говорю о том, что меня больше всего интересует. А мне здесь была тоска и скука страшная. Но разве я не могу также приносить пользу? Моя бабушка слаба и больна, маленькая сестра больна, а скольким бедным и несчастным я могу помочь, ну хоть бы деньгами.² Если б Вы видели, в какой я была хижине. Голые ребятишки воют от голода, мать больная лежит на печке, холод страшный, со стен капает вода (была оттепель), Боже мой, как люди живут!

Я и совсем забыла, о чем, собственно, хотела писать. За меня сватаются 2 жениха, один доктор, другой кандидат университета, оба богатые, знатные и молодые, мамаша хочет, чтоб я непременно вышла за доктора, красавца и богача, и надворный советник он (я, право, не знаю, что это значит). Его фамилия -- Блох. Мамаша говорит, что такой партии не представится, а он согласен ждать, сколько мне будет угодно. Но разве я могу выйти замуж, не любя? Пожалуйста, дайте мне совет.³ Я его очень уважаю, но не больше. Мамаша сердилась и плакала целый вечер. Я ему скажу, что не люблю его, тогда он конечно не захочет жениться, а ему 35 л<ет>, а мне еще нет 19. Я с нетерпением буду ждать ответа, если Вы им удостоите уважающую и преданную Вам

С. Лурье.

P.S. Прошу Вас сохранить "Записки еврея", это подарок автора, друга нашего дома, также не верьте ему во всем, он преувеличивает страшным образом, напр<имер> моя мамаша говорит, что его жена очень милая и добрая женщина, конечно не образованная. {Последний абзац приписан на полях.}⁴

На конверте: г. Федору Михайловичу Достоевскому

Греческий проспект, возле Греческой церкви, дом Струбинского кв. No 6 в С.-Петербурге.

На конверте рукой Достоевского: "Лурье отвечено".

Почтовые штемпели на обороте конверта: "13 февраля Минск 1877", "14 февраля Минск 1877", "16 февраля Петербург 1877".

На первой странице в левом верхнем углу монограмма "Б. А."

¹ Текст: "Это я пишу ~ цвет его лица" лег в основу статьи "Похороны "Общечеловека"" мартовского выпуска "Дневника" за 1877 г., посвященного, в основном (главы вторая и третья), еврейскому вопросу (25, 89--90). В ответном письме к Лурье от 11 марта 1877 г. Достоевский писал: "Вашим доктором Гинденбургом и Вашим письмом (не называя имени) я непременно воспользуюсь для "Дневника". Тут есть что сказать" (29₂, 147). Тональность и полемическую направленность этих глав определила переписка с литератором и критиком А. Г. Ковнером (см. о нем: 25, 387) и петербургским врачом Т. В. Брауде (см. о ней: 30₂, 109, 113). Вряд ли и юная Лурье могла быть оппоненткой Достоевского в столь сложном вопросе (см.: 25, 355--356, 389; 30₁, 260). Именно Брауде, а не Лурье имеет в виду Достоевский, когда пишет в подглавке "Но да здравствует братство!": "Неужели правда, как пишет мне одна <...> благороднейшая и образованная еврейская девушка, -- неужели и я, по словам ее, враг этого "несчастного" племени, на которое я "при всяком удобном случае будто бы так жестоко нападаю"" (25, 86, а также: 292, 279). Случай же, описанный Лурье, о том, как евреи в Минске хоронили врача-немца, всю жизнь самоотверженно лечившего еврейскую бедноту, использован Достоевским в качестве заключении к этой полемике, как иллюстрация к одному из важнейших гуманистических тезисов писателя, а в данном случае и к возможному решению этого вопроса -- любовь и служение людям способны объединить народы (см. главку "II. Единичный случай" -- 25, 90--92). Текст письма Лурье практически не изменен и использован как наборная рукопись; правка Достоевского -- более 20 мелких исправлений -- носит, в основном, стилистический характер.

² Позже в Подготовительных материалах к "Дневнику" Достоевский напишет: "Лурье на свои деньги" (25_; 236, 453).

³ Совет Достоевского последовал в ответном письме от 11 марта 1877 г.: "...не любя ни за что нельзя выйти. Но <...>, может быть, это один из тех людей, которых можно полюбить потом? Вот мой совет: от решительного слова уклоняйтесь до времени. <...> Но к человеку этому присмотритесь <...>. И после нескольких месяцев строгого анализа -- решите дело в ту или в другую сторону. Жизнь же с человеком немилым или несимпатичным -- это несчастье. <...> Не знаю почему, но мне бы самому, лично, хотелось, чтоб этот человек Вам понравился, так чтоб Вы вышли замуж!" (292, 147).

⁴ Личная жизнь Г. И. Богрова сложилась неудачно; ранний и несчастливый брак, развод -- все это нашло отражение в романе "Записки еврея". В описании библиотеки Достоевского указано отдельное издание романа (СПб., 1874), имевшегося в ней,-- вероятно, экземпляр этот ранее принадлежал Лурье (см.: Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. М.; Пг., 1923. С. 22). См. также примеч. 4 к письму 2.

28--29 марта 1877 г. Минск

28-го марта. Минск 77

Многоуважаемый и добрый Федор Михайлович!

Странно, что несколько недель прошло, а я все еще не ответила на Ваше проникнутое теплым чувством письмо;¹ а, между тем, мне хотелось, даже очень хотелось писать к Вам, но -- я ждала развязки этой истории с доктором. 6 недель тому он уехал из Минска (был командирован куда-то), я этому была очень рада, но на днях мамаша получает письмо, где говорится о скором возвращении и о том... что, хотя у меня только 12 тыс<яч> приданого, а не 30 т<ысяч>, как у моей подруги, но он предпочитает меня; после этого я наотрез отказала мамаше, даже говорить о нем. Что же это в самом деле такое, ну а если у меня и совсем не будет приданого, что тогда?² Нет, он меня не понимает, и Бог с ним. Родители страшно сердились, и мамаша сказала, что этаким образом будешь сидеть до седых волос, ну и пускай, а спешить мне незачем, да вообще меня гораздо больше занимает теперь Виктор Гюго, чем всякие женихи.

Почему Вы, Федор Михайлович, до сих пор не советовали мне читать Гюго. Я читаю его "Misérables" и положительно в восхищении. Его слова об аббате Myriel: "...son regard ne se fût pas détourné un seul instant de cette contemplation sereine où Ton voit rayonner distinctement, au dessus des fictions et des haines de ce monde, au dessus du va-et-vient orageux des choses humaines, ces trois pures lumières, la Vérité, la Justice et la Charité". {"...его взор ни на мгновенье не отрывался от безмятежного созерцания трех чистых светочей -- Истины, Справедливости и Милосердия, -- ярко сияющих над бурной житейской суетой" (пер. Д. Лившица. См.: Гюго В. Собр. соч.: В 6 т. М., 1988. Т. 2. С. 60).}³

Если у Гюго нет той глубины философского ума, тех мировых истин, что у Гете, {Было: Гетевского Фауста} того пенящего остроумия, меткости и психологической верности, как у Шекспира, то нет у них, по-моему, тех прочувствованных, из души вылившихся мест, той любви и веры в человечество, того горячего патриотического чувства, которыми проникнуто каждое его слово, которое имеет {Было: производит} такое оживляющее, воскресающее влияние на молодой ум.⁴ Или я ошибаюсь и оно мне так кажется? Ведь если любят, то преувеличивают, а я полюбила Гюго.

29-го марта. Письмо не было отослано, расскажу Вам забавный случай,{Было: историю} Только что была в библиотеке. Входит барышня и, презрительно (не знаю, почему) оглядев всех, обращается к молодой девушке, которая раздает книги, записывает все, с вопросом: "Нет у Вас романов Белинского?

-- Таких романов нет.

(Бар<ышня> презрительно улыбается).

-- А повестей Писарева?

-- И этого нет.

-- Наконец, романы Добролюбова есть же?

-- Нет.

-- Чтоб нельзя было достать ни одной путной книги!" И удалилась, а я, не могши удержаться, хохотала, зачем непременно эти три имени!⁵

Коли до случаев, то их не оберешься, только не надоесть бы Вам? На днях встречаю молодого человека, знакомого. Обращаюсь к нему: "Я слышала, что Вы получаете много газет и жур<налов>. Нельзя ли достать у Вас "Дневник Писателя".

-- Такого Дневника нет, вы ошибаетесь, есть Варшавский дневник.⁶

-- Да есть же, говорят Вам.

-- А кто издает?

-- Ф. М. Достоевский.

-- Тот же?

-- Да.

-- Разве он из Сибири пишет?

-- Из какой Сибири?

-- Да его же сослали..."

А это один из лучших молодых людей у нас.⁷ Какая тоска с ними! Федор Михайлович! Ведь я Вас слушаюсь (а мамаша говорит, что никого), что мне особой делать, скажите мне?!

Не готовиться ли к экзамену? Согласия родителей я никогда не получу и даже папаша говорит, что и средств не даст, да это глупость, я не знаю только, что из этого выйдет?⁸

На днях я должна быть представлена директору народных училищ, так как даю уроки (конечно, бесплатные и без ведома родных) в одном училище, а мои ученицы отлично учатся и успевают, я этому очень рада. У меня есть 25 (верно) бедных, где я бываю, помогаю, насколько возможно,⁹ но разве я виновата, что не так добра, чтоб это наполнило мою жизнь?

Я буду очень довольна, если Вы в своем "Дн<евнике> Пис<ателя>" помянете{Было: упомяните} Гинденбурга, если Вам угодно, то поставьте всю его фамилию, для него еще больше чести, если больше людей будут о нем знать, да и им не хуже, только, конечно, я тут ни при чем.¹⁰ О нем уже был отзыв a "Herold'e", это писал мой учитель немецкого языка.¹¹

Поздравляю Вас с праздниками, желаю Вам хорошо, весело и счастливо провести их, да не

Оставить комментарий Достоевский Федор Михайлович (yes@lib.ru) Год: 1877 Обновлено: 22/09/2013. 107k. Статистика. Переписка: Эпистолярий Переписка и речи	Скачать FB2 Ваша оценка:

Достоевский Федор Михайлович Неизданные письма к Достоевскому

С. Е. Лурье -- Достоевскому

Достоевский Федор Михайлович
Неизданные письма к Достоевскому