Долинский Александр
Жизнь сердца, или Как любят женщины?

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть третья.

    

ЖИЗНЬ СЕРДЦА,
или
КАКЪ ЛЮБЯТЪ
ЖЕНЩИНЫ?

Изданіе второе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

    

МОСКВА.
ВЪ ТИПОГРАФ. ЛАЗАРЕВ. ИНСТИТ. ВОСТОЧН. ЯЗЫКОВЪ.
1843.

    

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

   съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. Москва, Марта 12 дня, 1843 года.

Ценсоръ и Кавалеръ И. Снегиревъ.

   

ГЛАВА I.

   Блѣдная и почти больная возвратилась Евгенія домой послѣ свиданія съ Генрихомъ; больная отъ разстройства всѣхъ силъ души ея.
   Ночь, которая слѣдовала за этимъ свиданіемъ, была ночью страданія для нея. Она теперь знала, что Генрихъ для нея навсегда потерянъ; что онъ не любитъ ее, можетъ быть, не любилъ никогда. А еслибы онъ и любилъ ее, для нея было-бы еще тяжелѣе перенести его холодность, его безчувственность.
   И какъ жалѣла она объ томъ, что она увидѣлась съ Генрихомъ, умертвившимъ своимъ невниманіемъ и своей холодностью даже и мечты ея!
   И какъ она радовалась, что увидѣлась наконецъ съ Генрихомъ, котораго столько любила, объ которомъ столько думала!
   На другой день, рано утромъ, въ комнату ее вошла Лизанька, также веселая, также беззаботная, какъ и всегда. Быстрымъ взоромъ она окинула комнату Евгеніи и потомъ остановила глаза свои на ней.
   -- Боже мой, Евгенія, какъ ты больна, какъ ты печальна! говорила она. Посмотри, та-ли ты теперь, Евгенія, что была прежде?.. О, этотъ Генрихъ! злой человѣкъ!... Онъ ужасно поплатится за то, что ты любишь его!
   -- Не говори мнѣ объ немъ, Лизанька... я прошу тебя... развѣ онъ долженъ любить меня, развѣ это въ его власти... пусть онъ будетъ счастливъ... отъ души желаю ему этого!...
   -- Никогда, Евгенія, никогда злой человѣкъ не можетъ быть счастливымъ!..
   -- Что-же изъ этого выйдетъ, Лизанька? сказала Евгенія, обрывая цвѣточные листики и бросая ихъ на окно.
   Бѣдная дѣвушка, какъ она была несчастна, и какъ она заслуживала быть счастливой? Въ одно время, ее терзали и чувство отверженной любви и чувство ядовитой ревности... Еслибъ теперь чье-нибудь внимательное око заглянуло въ глубь души ея, муки Прометея никогда не показались-бы ему одной страшной выдумкой. Но она желала счастія Генриху, хотя его счастіе было гробомъ ея.
   Она не думала и не могла думать о томъ, зачѣмъ ока сказала Генриху, что она его любила... развѣ это была ложь? Развѣ можно ей было этого стыдиться?... Вы, можетъ быть, подумали-бы, что она призналась въ этомъ въ минуту слабости, въ минуту сильнаго душевнаго разстройства, послѣднее правда; но первое... Боже мои, что же мы не привыкли считать слабостью?.. Какое божественное чувство, которое въ глазахъ нашихъ ставитъ человѣка ступенью выше той, на которой влачимся мы, -- мы не называемъ слабостью? Мы все привыкли измѣрить градусами -- и на Точкѣ кипѣнія и на точкѣ замерзанія мы становимся въ тупикъ!
   Но Генрихъ, что-же дѣлалъ въ это время Генрихъ? Вспомнилъ-ли онъ наконецъ о Евгеніи, сдержалъ-ли свое обѣщаніе быть у нея?"
   Нѣтъ. Онъ не забылъ сцены на балконѣ, ни своего обѣщанія; но онъ не могъ сдержать его: непреодолимая сила очарованія влекла его къ Серафимѣ. И ему-ли пылкому, счастливому, восторженному думать о Евгеніи; о ея тихой, глубокой страсти! Серафима окружила его всѣми очарованіями любви своей; каждую минуту она манила его въ міръ неистощимыхъ наслажденіи. Казалось, только теперь Генрихъ понялъ Серафиму, эту очаровательную женщину, съ ея безграничной пламенной любовью, съ ея самоотверженіемъ, съ ея презрѣніемъ ко всему, что-бы могло связывать ея отношенія. Она не говорила теперь ему: что скажетъ свѣтъ о любви ихъ?-- она говорила ему, сжимая его въ своихъ объятіяхъ, устремляя на него глаза свои, дышащіе нѣгой -- что мнѣ до свѣта, до его условій! Онъ не можетъ повелѣвать моими чувствами; я ему многимъ пожертвовала, но отъ него я не требую никакой жертвы -- я презираю его отношенія. Только въ тебѣ одномъ, Генрикъ, весь мои свѣтъ, всѣ его отношенія, всѣ его условія!
   Генрихъ истаевалъ въ ея объятіяхъ, -- ты моя, говорилъ онъ Серафимъ и впивался въ уста ея.
   -- Знаешь-ли ты, Генрихъ, говорила она, если бы теперь весь міръ вооружился противъ насъ, -- я-бы одна стала противъ всего міра! О, я теперь сильна, Генрихъ! Я теперь не слабая женщина, которая боится одного взгляда какого-нибудь подозрительнаго человѣка, которая пугается собственной тѣни своей, чтобы она не подслушала ея словъ, не подсмотрѣла ея словъ, не подсмотрѣла ея движеній.... только одно во всемъ мірѣ можетъ устрашить меня -- это твоя измѣна!
   -- Никогда, Серафима! Вся жизнь заключена въ любви твоей.
   Серафима еще крѣпче прижимала Генриха къ груди своей.
   -- Да, Серафима, изъ каждаго слова твоего, изъ каждаго взгляда я получаю новую жизнь, новыя силы. Я до тѣхъ поръ могу жить, пока твои мысли обращены ко мнѣ одному... и если между тобой и мною станетъ кто-нибудь третій,-- а я не могу жить когда, Серафима... это убьетъ меня, и счастливъ я буду еще тогда, если могила скроетъ меня; но если я буду жить -- о, Серафима!
   Генрихъ закрылъ руками глаза свои.
   -- О, не бойся этого, Генрихъ... этого никогда быть не можетъ... я тогда умру прежде тебя... судьба никогда не сдѣлаетъ этого.... мы пересилимъ судьбу, если она захочетъ разрознить насъ.
   -- Да, Серафима... судьба не должна преслѣдовать насъ... ея могущество ослабѣетъ передъ нашей любовью!
   Видите-ли до чего, до какого безумства любовь довела Генриха! Не сумазбродны-ли были слова его? Истина-ли заключалась въ нихъ, или они были порожденіемъ его разстроеннаго воображенія, разстроеннаго отъ счастія, переполнившаго скудельный сосудъ человѣческаго сердца?
   И точно такова была любовь Серафимы и Генриха, любовь, которую не могъ-бы понять никто, которую не понимали и они сами.
   И она съ каждымъ днемъ, съ каждой минутой, казалось, все болѣе возрастала, все болѣе разширяла грудь ихъ.
   Генрихъ продолжалъ ѣздить на вечера Линской; но сердце его судорожно сжималось при встрѣчѣ съ Секретаремъ ....скаго Посольства. Генрихъ самъ себѣ не могъ отдать отчета въ этомъ чувствѣ. Секретарь не пропускалъ рѣшительно ни одного раза быть на вечерахъ этихъ. И каждый вечеръ онъ выискивалъ случай говорить съ Серафимой. О чемъ говорили они, Генрихъ не зналъ этого; но онъ пожиралъ глазами своего соперника и ломалъ съ отчаянія руки свои, когда Секретарь взглядывалъ на него съ улыбкою.
   И однако-жъ Генрихъ никогда не подозрѣвалъ Серафимы. Онъ никому-бы не повѣрилъ, даже не повѣрилъ-бы Серафимѣ, что она любитъ его соперника. Бѣшеная ревность его заключалась только въ томъ, зачѣмъ Серафима разговариваетъ съ нимъ; зачѣмъ она позволяетъ ему садиться возлѣ нея, глядѣть на нее; зачѣмъ она улыбается ему и слушаетъ слова его; зачѣмъ онъ дышетъ тѣмъ воздухомъ, которымъ дышетъ она!
   -- Ради Бога, говорилъ онъ ей, удали Серафима этого ненавистнаго человѣка. Я страдаю нечеловѣческими муками, когда онъ бываетъ у тебя.
   -- И вѣчно подозрѣнія, Генрихъ.... когда онъ кончатся, когда я заслужу твое довѣріе?
   -- Ты не понимаешь меня, Серафима. Я вѣрю тебѣ.... но этотъ человѣкъ.... его сатанинская улыбка леденитъ кровь мою.
   -- Онъ самый обыкновенный человѣкъ, Генрихъ. Онъ не имѣетъ ни хорошихъ, ни дурнымъ качествъ.... только твоя ревность, ослѣпляетъ тебя, дѣлаетъ его олицетвореннымъ зломъ, на которое онъ ни сколько не походитъ.
   -- Но я не терплю его, Серафима.... и если тебѣ дорого мое спокойствіе, ты должна отказать ему.
   -- Но, Генрихъ, его приглашаетъ мужъ мой.
   -- Ну такъ не говори никогда съ нимъ.... не смотри никогда на него.... не вели ему садиться возлѣ тебя.
   -- Генрихъ, развѣ можно это сдѣлать.... дитя!... развѣ ты не понимаешь этого... подумай, Генрихъ.... меня осмѣютъ.... и что тогда будутъ говорить обо мнѣ!...
   -- Пусть смѣются, Серафима.... пусть говорятъ что хотятъ... ты должна это сдѣлать.... ты женщина, Серафима.... Женщины знаютъ тысячу средствъ удалитъ ненавистнаго имъ человѣка.
   -- Это не возможно, Генрихъ.
   -- He возможно, Серафима?... и ты говоришь, что не возможно.... неужели для тебя мало, любви моей.... неужели тебѣ нужны какія-нибудь пошлыя шутки, чтобы развлекать тебя, чтобы не заставить скучать своей жизнью....
   -- Что за слова, Генрихъ, мой Генрихъ!... Откуда пришли къ тебѣ эти мысли.... ты самъ выдумываешь свои мученія.... ты не понимаешь, Генрихъ, что ты говоришь, что ты дѣлаешь!...
   -- Я ничего не понимаю теперь, Серафима, и ничего не хочу понимать.... Я-бы убѣжалъ съ тобой, Серафима, на конецъ міра, чтобы только никто не глядѣлъ на тебя, чтобы только взоръ твой не встрѣчалъ никого, кромѣ меня....
   Генрихъ забывалъ въ эту минуту о ненавистномъ своемъ соперникѣ; но на завтра тѣ-же подозрѣнія, тѣ-же мученія, которыя опять искуплялись цѣной неисчерпаемаго наслажденія.
   Но однажды, когда Серафима, показалось Генриху, долѣе обыкновеннаго разговаривала съ Секретаремъ.... скаго Посольства и ласковѣе улыбалась ему, Генрихъ не вытерпѣлъ. Онъ взглянулъ на Серафиму и бросился вонъ изъ комнаты. Кровь его волновалась. Дыханіе стѣснялось въ груди его. Мученіе этой минуты превышало силы его. Онъ опрометью сбѣжалъ съ лѣстницы -- и очутился на улицѣ.
   Онъ бѣжалъ, самъ не зная куда, удушаемый невыразимымъ чувствомъ ревности -- и вдругъ, оглянувшись во кругъ себя, онъ увидѣлъ, что онъ находится возлѣ дома Евгеніи. Въ окнахъ свѣтился огонекъ. Было еще довольно рано. Генрихъ нѣсколько минутъ стоялъ передъ воротами.. онъ вспомнилъ про свиданіе на балконѣ.... чувства его мало-по-малу принимали другое направленіе и успокоивались. Онъ вошелъ.
   -- Ахъ, Генрихъ, васъ-ли я вижу! вскричала бабушка; ужъ вы не забыли насъ и пришли провѣдать по старой дружбѣ.... я очень благодарна вамъ, что вы сдержали ваше слово.... и какъ я рада вашъ!
   -- Мнѣ такъ давно хотѣлось быть у васъ, отвѣчалъ Генрихъ.
   Нѣсколько минутъ продолжался разговоръ Генриха и бабушки. Вдругъ дверь отворилась -- вошла Евгенія и вслѣдъ за нею Лизанька. Изумленныя, мгновенно онѣ остановились на одномъ мѣстѣ. Всего менѣе въ эту минуту ожидали онѣ увидѣть Генриха.
   Генрихъ взглянулъ на Евгенію -- и испугался ея. Она была такъ блѣдна! Ему показалось, что подъ этой блѣдностью скрывается разрушительная болѣзнь. Два яркія пятна на щекахъ ея усиливали его подозрѣнія.
   Онъ подошелъ къ Евгеніи, когда Лизанька отошла отъ нея.
   -- Ваше здоровье, Евгенія? сказалъ онъ.
   -- Слава Богу, Генрихъ, отвѣчала она, -- я здорова. И на глазахъ ея сверкнули слезы.
   -- Да, Генрихъ, сказала бабушка, -- здоровье моей Евгеніи все разстраивается. Она и не говоритъ много; развѣ я не вижу сама, развѣ я маленькое дитя, которое можно обмануть!... Но чтожъ дѣлать, Богъ дастъ, она и поправится! Какъ-бы я покойна была, если-бы это было только поскорѣе!
   Слова бабушки заставили содрогнуться Генриха. Не онъ-ли былъ злой демонъ, который, похитивъ счастіе Евгеніи, разстроиваеть и ея здоровье?
   -- Довольны-ли остались вы намеднишнимъ баломъ, господинъ Генрихъ? спросила бабушка.
   -- Не презирайте меня, Евгенія, шепталъ Генрихъ. Я искупилъ-бы ваше счастіе цѣною моего собственнаго!
   -- Я не умѣю никого презирать, Генрихъ, -- всего менѣе васъ, сказала Евгенія. Но отвѣчайте бабушкѣ.
   -- Очень весело, сказалъ Генрихъ. Впрочемъ я уѣхалъ вслѣдъ за вами.
   -- Я не могъ пробыть ни одной минуты безъ васъ, Евгенія, прибавилъ онъ тихо.
   -- Неуже-ли я разстроила васъ, Генрихъ?... О, какъ я жалѣю объ этомъ!
   -- Не говорите, Евгенія, этого... я, только одинъ я.... но вы некогда не поймете моихъ страданій, Евгенія, которыя я испытываю при взглядѣ на васъ, -- и дай Босъ, что-бы вы никогда не испытали ихъ!
   -- О Генрихъ, Генрихъ!
   Евгенія судорожно сжала руки свои.
   -- Евгенія....
   -- Генрихъ, вы говорите о страданіяхъ;. но неужели, въ самомъ дѣлѣ, вы вѣрите моему счастію?... Какъ вы мало понимаете меня, Генрихъ!
   -- Успокоитесь, Евгенія, ради Бога!
   -- Я теперь совершенно покойна, Генрихъ.... и что-же можетъ теперь тревожить меня.... мнѣ хотѣлось только, Генрихъ, сказать намъ, что я любила васъ.... что-бы вы знали, что въ мірѣ было одно существо, которое любило васъ.... теперь вы знаете это -- и я ничего не желаю болѣе!
   Лизанька слѣдила всѣ движенія разговаривающихъ, и когда она замѣтила волненіе Евгеніи, она подошла, чтобъ прекратить разговоръ, который могъ быть опасенъ ей.
   Генрихъ старался какъ можно сократить свое посѣщеніе. Когда онъ прощался, онъ услышалъ олова Лизаньки: человѣкъ-ли вы, Генрихъ! Вы убиваете Евгенію! И Лизанька взглянула на него такъ, что ея взглядъ потрясъ всѣ его нервы.
   Эти слова отдавались въ ушахъ его, когда онъ возвращался домой.... эти слова ночью отгнали сонъ отъ глазъ его -- въ нихъ заключалась такая глубокая истина!...
   Но могъ-ли онъ оставить Серафиму, прекрасную, любящую, которая связала съ нимъ неразрывными узами судьбу свою?
   Нѣтъ! Онъ не оставитъ Серафиму.... Жребій былъ уже брошенъ, возвращеніе невозможно.... Пусть гибнетъ Евгенія, пусть погибнетъ и онъ... но онъ никогда не оставитъ Серафиму. А можетъ быть Евгенія и выздоровѣетъ.. можетъ быть, страсть ея минуется, думалъ Генрихъ, -- вѣдь въ природѣ человѣческой ничего нѣтъ вѣчнаго..... можетъ быть, она еще будетъ счастлива въ объятіяхъ супруга, который будетъ любить ее.... да, она будетъ счастлива. потому что она достойна его!
   Какъ мы изобрѣтательны на доводы, когда ими прикрываемъ свои слабости!
   

ГЛАВА II.

   Полгода прошло послѣ этаго свиданія.
   Генрихъ сидѣлъ въ своей комнатѣ, блѣдный, разстроенный. Любовь и ревность истерзали его. По лицу его было замѣтно, что онъ провелъ нѣсколько безсонныхъ ночей,-- безсонныхъ не отъ полноты счастія, но отъ полноты страданій. Но не Евгенія была причиною этого, нѣтъ: въ эти полгода онъ не нашелъ ни одной минуты, чтобы увидѣть ее. Въ эти полгода у него не было ни одной мысли для Евгеніи.
   И такъ, стало быть, Серафима?
   Да.
   Серафима, истощила передъ нимъ всѣ свои очарованія, всѣ наслажденія. Въ короткое время они прожили весь вѣкъ любви своей. Здѣсь все было переговорено, все перечувствовано и ничего не было забыто. И здѣсь оправдалась горькая истина, что любовь пламенная, изступленная не бываетъ продолжительна.
   Съ отчаяніемъ въ душѣ, Генрихъ замѣчалъ, какъ Серафима съ каждымъ днемъ становилась къ нему холоднѣе и холоднѣе. Она уже не спрашивала его при прощаніи: когда-же я увижу тебя, Генрихъ? Не опаздывай ни одной минуты -- ты не повѣришь, сколько я страдаю отъ этого!... Нѣтъ! Съ каждымъ днемъ Секретарь ....скаго Посольства становился болѣе и болѣе подозрительнымъ въ глазахъ его.
   Генрихъ замѣчалъ, какъ Серафима искала его глазами въ толпѣ гостей своихъ; сама начинала разговаривать съ нимъ; сама оставляла ему мѣсто возлѣ себя.
   Передъ глазами Генриха она не могла скрыть своего нетерпѣнія, какого-то раздражительнаго неудовольствія, если долго не являлся Секретарь этотъ, ни своей радости, слишкомъ явно выказываемой для такого наблюдателя, какъ Генрихъ, при его появленіи, ни своей улыбки, ни своихъ взглядовъ, слишкомъ ясныхъ, слишкомъ обворожительныхъ для того, чтобъ не понять ихъ. Секретарь ....скаго Посольства торжествовалъ!
   И что теперь оставалось дѣлать Генриху?-- Оставить Серафиму, наказать ее презрѣніемъ,-- но это было не въ его власти. Онъ слишкомъ много любилъ ее, чтобы отказаться отъ нея. Безумство любви его не остывало. Его чувства были также глубоки, также пламенны, какъ и прежде.
   Или упрекать Серафиму въ ея безразсудномъ поведеніи, въ ея непростительномъ кокетствѣ? Но это было смѣшно. Развѣ упреки могутъ служить орудіемъ противъ холодности? И однако-же Генрихъ не могъ воздержаться отъ нихъ! Каждой разъ, когда онъ оставался наединѣ съ Серафимою, онъ умаливалъ ее не играть такъ его любовью, не мучить его съ такимъ нестерпимымъ равнодушіемъ!
   -- Серафима, говорилъ онъ, неужели между нами все должно кончиться? Неужели такъ бѣдна была любовь твоя, что она истощилась вся, до послѣдней капли?... Отъ чего-же, Серафима, я еще люблю тебя все также, и еще болѣе, еще безграничнѣе!
   -- Но, Генрихъ, кто-же сказалъ вамъ, что я перестала любить васъ?.. Виновата-ли я въ томъ, что ревность преувеличиваетъ все въ глазахъ вашихъ. мнѣ нельзя сказать ни одного слова, за которое-бы вы не сердились, за которое-бы вы не обратили на меня вниманія всѣхъ.... Я должна дорожить мнѣніемъ, Генрихъ.
   -- Но вы не говорила прежде этого, Серафима!
   -- И я была безразсудна, Генрихъ. Теперь я одумалась. Неужели вы хотите, что-бы на меня показывали пальцами: это-ли ваше желаніе, Генрихъ?
   -- Нѣтъ, ты не любишь меня болѣе, Серафима.... теперь у тебя нѣтъ для меня ни одной жертвы, которую могла-бы принести ты! Теперь все стало невозможнымъ, смѣшнымъ!.
   -- Вы сумасшествуете, Генрихъ, и сердитесь за то, что я не раздѣляю вашего сумасшествія!
   -- Хорошо, Серафима, этого довольно для меня.... я теперь очень увѣренъ въ васъ.... для васъ все равно -- я-ли, или другой кто.... вы мѣняете своихъ обожателей, какъ платья... это очень похвально, Серафима... я хвалю вашу предусмотрительность.... въ садомъ дѣлѣ свѣтъ никогда не будетъ подозрѣвать васъ... онъ не успѣетъ обратить вниманія на одного, какъ вы пріобрѣтете другаго!
   -- И вы меня заставляете, Генрихъ, слушать слова эти?
   -- Все равно, Серафима.. развѣ онѣ не пристойны чѣмъ-нибудь?... Извините.... но я въ нихъ не вижу ничего особеннаго... простая, неукрашенная истина -- и только!
   -- Уйдите, ради Бога, Генрихъ! Вы пришли съ тѣмъ, чтобы обидѣть меня. Я никогда не ожидала отъ васъ этого!
   -- Но я самъ ожидалъ-ли отъ васъ, Серафима, то, что теперь испытываю.... не вы-ли говорили сами, что моя измѣна убьетъ васъ.... и не измѣняете-ли вы теперь сами, Серафима?... а вы клялись мнѣ!... я не судья вамъ, Серафима, но вѣдь эта клятва должна-же пасть на вашу голову.... простите меня за безумныя слова мои, Серафима.... я говорю, самъ не понимая что.... но вы, вы понимаете и дѣлаете!
   -- Стало-быть вы требуете отчета отъ меня, господинъ Генрихъ?
   -- Я не требую отъ васъ никакого отчета, Серафима, -- не требую отъ васъ и любви. Прощайте.
   И на другой день Генрихъ опять являлся у Серафимы. И опять Секретарь ....скаго Посольства сидѣлъ возлѣ Серафимы, поглощая въ себѣ одномъ все ея вниманіе, всѣ ея взоры. Серафима, въ эти минуты, кажется, забывала Генриха, -- а онъ, съ лицемъ, подернутымъ гробовою блѣдностію, съ судорожно-сжатыми губами, сидѣлъ одинъ, не принимая участія ни въ чемъ, слѣдуя за ихъ разговорами, за ихъ движеніями. Въ его глазахъ въ эти минуты отражался цѣлый міръ скорбя и отчаянія!
   -- Посмотрите, Серафима, говорила старуха съ кошечьими глазами, обращаясь къ Линской и указывая на Генриха, -- посмотрите, что это за чудный человѣкъ такой? Каждый вечеръ, вотъ уже нѣсколько времени я замѣчаю его, онъ сидитъ на одномъ стулѣ и не спускаетъ съ васъ глазъ своихъ. Вѣрно онъ сдѣлался философомъ! Прежде онъ, кажется, не былъ такимъ.
   -- Вѣрно онъ нездоровъ! сказала Серафима.
   -- Какъ нездоровъ? возразила старуха. Развѣ не въ бѣлой-ли горячкѣ онъ, -- посмотрите: глаза у него такъ и зіяютъ! Право, я боюсь его!
   -- Нѣтъ, у него болѣзнь.... я забыла ея названіе, впрочемъ не опасная, отвѣчала Серафима.
   -- Ну, право, я не вѣрю вамъ.... мнѣ все кажется, что онъ хочетъ переѣсть всѣхъ насъ!
   Старуха хыкнула и уставила на Генриха лернётку.
   Цѣлую недѣлю послѣ этого вечера Генрихъ не показывался у Серафимы.
   -- Я не пойду къ ней, думалъ онъ, я перетерплю какъ-нибудь это время, чтобы только узнать, что скажетъ Серафима.... или пѣть; я напишу письмо къ ней.... я скажу, что я нездоровъ.... отвѣть всего яснѣе выскажетъ мнѣ ея мысли.... можетъ быть, я, въ самомъ дѣлѣ, дѣлаю и говорю глупости.... можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, это всѣ замѣчаютъ и Серафима только по наружности показываетъ мнѣ, что все равно для ней -- тамъ я или нѣтъ.... Неужели, въ самомъ дѣлѣ, она могла измѣниться въ такое короткое время.... этого никогда быть не можетъ,..... и что ей за-дѣло до этого долговязаго Секретаря ....скаго Посольства.... не сама-ли она говорила мнѣ, что онъ слишкомъ обыкновенный человѣкъ, въ которомъ нѣтъ ни худаго, ни хорошаго,... можетъ быть, она разговариваетъ съ нимъ и обращается только къ нему для того, что-бы отвлечь вниманіе другихъ отъ меня....
   И Генрихъ, увлеченный этой мыслью, садится и пишетъ къ Серафимѣ:
   

Серафима!

   Я изнемогаю и душой и тѣломъ отъ вашего равнодушія, отъ вашей оскорбительной холодности. Я не могу встать съ постели, но я болѣнъ болѣе душой, нежели тѣломъ. Страданія мои невообразимы. Цѣлыхъ семь дней я не выдалъ тебя, Серафима -- семь дней, когда каждая минута кажется мнѣ цѣлой вѣчностью! "Одинъ взглядъ твой, одно слово твое было-бы моимъ исцѣленіемъ.... но какъ тяжело думать, что и слово и взглядъ твой не принадлежать болѣе мнѣ, принадлежатъ другому.... о, еслибъ кто-нибудь, еслибъ ты сама, Серафима, могла разувѣрить меня въ этомъ.... сказать, что ты все таже Серафима, что ты никогда не забывала меня, что ты никогда не забудешь меня!... А какъ я былъ счастливъ, Серафима.... но не за то-ли теперь эти мученія терзаютъ меня, что я осмѣлился думать, что я еще долго буду счастливъ; осмѣлился вѣрить тебѣ, что моему счастію не будетъ конца!... Но кому-же, чьимъ-же словамъ вѣритъ мнѣ, если я не буду вѣрить тебѣ?...
   Возьми мою жизнь, Серафима, но при послѣднемъ издыханіи моемъ увѣрь меня, что ты еще любишь меня, что ты не переставала любить меня....
   Прощай, Серафима. но, помни, что одно слово твое будетъ вѣстникомъ моего счастія и здоровья!...
   Генрихъ отдалъ въ вѣрныя руки эту записку, такъ-что она непремѣнно должна была перейти къ Серафимѣ.
   Занятый своими мыслями, то волнующимися, то спокойными, Генрихъ съ нетерпѣніемъ дожидался отвѣта.
   Но прошелъ день. Письмо было точно доставлено въ руки Серафимы -- а отвѣта не было.
   Генрихъ надѣялся на какія-нибудь непредвидѣнныя затрудненія, которыя могли остановить Серафиму.
   Но прошелъ и другой день -- Генрихъ не получилъ ничего.
   На третій день Генрихъ потерялъ надежду.
   Вечеромъ въ этотъ день, закутавшись въ плащъ, онъ отправился къ дому Линской. Кареты и коляски подъѣзжали по обыкновенію; знакомыя лица выходили изъ нихъ и бѣжали вверхъ по лѣстницѣ въ залу. Почти послѣ всѣхъ подъѣхала и коляска Секретаря ....скаго Посольства -- и онъ, съ вѣчной улыбкой на губахъ, веселый и довольный, исчезъ въ одну минуту изъ глазъ Генриха.
   Генрихъ остановился на другой сторонѣ улицы прямо противъ дома Серафимы, и смотрѣлъ на освѣщенныя окна и на мелькающія тѣни гостей. Сердце его замирало отъ тоски невыразимой. Въ такомъ положеніи онъ походилъ на падшаго духа, который смотритъ на эдемъ, потерянный имъ, не доступный для него уже никогда.
   Легкій говоръ едва только доносился до слуха Генриха.
   Но вотъ -- двери балкона отворились. Показались двѣ тѣни. Генрихъ всматривается внимательнѣе. Онъ не ошибается: это Серафима. Лучи свѣта такъ хорошо у на даютъ на нее, что Генрихъ узналъ-бы ее издалека. Но кто-же другой? Неужели онъ? Мѣсто, гдѣ стоитъ другой, совершенно скрываетъ его. Но они начинаютъ говорить. Генрихъ вслушивается..
   Вся кровь бросилась въ его голову: этотъ другой былъ Секретарь ...скаго Посольства.
   Балконъ былъ довольно низокъ. Ставши подъ нимъ, можно было слышать все, что разговариваютъ стоящіе на немъ.
   Генрихъ далеко обошелъ кругомъ, и сталъ подъ балкономъ.
   Нѣсколько минутъ молчанія, и потомъ нѣсколько словъ, которыхъ Генрихъ не могъ разслушать.
   -- Завтра въ двѣнадцать часовъ утра.
   -- Вы будете однѣ?
   -- Одна.
   -- Залогъ въ обезпеченіе счастія.
   -- Одно слово. Я не вѣрую никакимъ залогамъ и не даю ихъ.
   -- Впрочемъ....
   Генрихъ бросился бѣжать. Онъ услышалъ звукъ даннаго и полученнаго поцѣлуя. Сомнѣніе Генриха кончилось. Онъ былъ отвергнутъ, другой занялъ его мѣсто. Только теперь Генрихъ постигнулъ вполнѣ Такъ хорошо разщитанное кокетство Серафимы...
   И какъ глубоко былъ пораженъ Генриха Всѣ бѣдствія, которыхъ онъ. и не воображалъ, взроились теперь въ груди его, бичевали его, задушали его. И вотъ каковъ былъ вѣнецъ его счастія, его надеждъ! Все потеряно теперь для него: настоящее безумитъ, ужасаетъ его, будущее еще страшнѣе, еще ужаснѣе встаетъ передъ нимъ!
   Генрихъ прибѣжалъ домой, болѣе похожіи на мертвеца, чѣмъ на живаго человѣка. Онъ незналъ, на что рѣшиться ему. Сердце разрывалось въ груди его; ревность обливала его холоднымъ ядомъ.
   Для подобныхъ мученій нѣтъ словъ.
   Заря застала Генриха въ томъ-же положеніи, онъ сидѣлъ у стола, подперши правой рукой свою голову, съ полуоткрытыми глазами, съ лицемъ, искривленнымъ сардонической улыбкой.
   Что-же думалъ Генрихъ въ эти минуты? Или это состояніе было состояніемъ безчувственности, мертвеннаго оцѣпенѣнія, въ Минуты котораго и самая душа, кажется, умираетъ тѣлесной смертію!
   Если-бы вы взглянули на него въ эти минуты, вы-бы сказали, что это человѣкъ, пораженный громомъ. Въ немъ не было ни одного признака жизни.
   Солнечные лучи пробились сквозь окно его. Генрихъ очувствовался. Онъ схватилъ перо -- и писалъ:
   "Серафима, безумная женщина! это-ли любовь твоя, это-ли твои клятвы? Передъ моими глазами, передъ моими ушами ты назначала свиданіе другому!..
   "Ты убила меня, Серафима... ты преступница, страшная, чудовищная преступница...
   "Прежде меня еще, ты убила ангела.." да, ты убила мою Евгенію.. страшись, Серафима, это преступленіе отяготѣетъ надъ тобою...
   "Я-бы простилъ тебя, Серафима, если-бы жертвой твоей былъ только одинъ я... по Евгенія.. небо никогда не простите тебя, Серафима...
   "И что ты думала, Серафима, въ ту минуту,. когда замыслила мощ погибель... ты, можетъ быть, шутила всѣмъ, что для меня было священнаго....
   "Но я не сдѣлаюсь самоубійцей, Серафима. Вѣра спасетъ меня отъ вѣчной погибели...
   "Пусть я буду умирать медленной смертію... пусть заживо отъ меня будетъ смердитъ могилой и саваномъ... я заслужилъ это.... я былъ участникомъ твоего преступленія... вмѣстѣ съ тобой я убивалъ Евгенію...
   "И изъ-чего ты навлекаешь на себя обвиненіе, безразс