Долинский Александр
Жизнь сердца, или Как любят женщины?

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть вторая.

   

ЖИЗНЬ СЕРДЦА,
или
КАКЪ ЛЮБЯТЪ
ЖЕНЩИНЫ?

Изданіе второе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

   

МОСКВА.
ВЪ ТИПОГРАФ. ЛАЗАРЕВ. ИНСТИТ. ВОСТОЧН. ЯЗЫКОВЪ.
1843.

   

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

   съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. Москва, Марта 12 дня, 1843 года.

Ценсоръ и Кавалеръ И. Снегиревъ.

   

ГЛАВА I.

   Можетъ быть, вамъ не нравится, что я такъ своевольно перехожу отъ одной женщины къ другой, что я на свою картину набросалъ только одни очерки, перемѣшалъ цвѣты и краски, и требую Отъ васъ, чтобы вы постепенно слѣдили за каждой чертой моей кисти, и такимъ образомъ постепенно истощали ваше терпѣніе. Но въ этомъ-то случаѣ, именно, я и пойду на-перекоръ вамъ. Однажды-навсегда я отказываюсь отъ систематическаго описанія характеровъ и дѣйствій -- они вполнѣ развернутся у меня при самомъ концѣ, и тогда только вы можете судить: удачны или нѣтъ они. Я закоренѣлый врагъ Вальтеръ-Скоттовскихъ безконечныхъ описаній, и во мнѣ всего менѣе найдется охоты къ нимъ. У него всякая нитка идетъ къ дѣлу; каждый кустарникъ, каждая травка, кажется, тянутъ его за руку. Я уже сказалъ вамъ, что я не люблю этого, и если я беру вдругъ нѣсколько лицъ; кидаюсь то въ ту, то въ другую сторону, -- это совсѣмъ не отъ того, что я не могъ бы, на примѣръ, взять только одну женщину для моего романа и посвятить васъ во всѣ ея тайны, во всѣ ея безконечныя интриги, удачныя или неудачныя; пересказать вамъ каждое слово, повторенное ею въ тысячи образахъ; каждое чувство ея, каждую мысль, едва промелькнувшую и потомъ исчезнувшую навсегда, или раздробившуюся въ милліонъ радужныхъ оттѣнковъ и вполнѣ высказанную, -- я бы могъ это сдѣлать -- и не хочу, и опять-таки не хочу не отъ того, что это очень трудно, но по упрямству.
   Конечно, вы въ правѣ упрекнуть меня за то, что я сперва сталъ говорить о Евгеніи, потомъ о Линской, не договорилъ даже и того, что нужно для начала, остановился почти на запятой -- и кинулся описывать Клару, которую теперь опять брошу для того, чтобы перейти къ Евгеніи Линской.
   И такъ я теперь перейду къ послѣдней.
   Было восемь часовъ утра. Еще все было тихо въ этой комнатѣ, заповѣданной въ цѣломъ домѣ, въ которую никогда еще не осмѣливалась проникнуть ни одна нога, за исключеніемъ четырехъ ногъ въ цѣломъ свѣтѣ -- двухъ деревянныхъ, принадлежавшихъ мужу, и двухъ маленькихъ, которыя бѣжали по звону колокольчика, принадлежавшихъ любимой горничной.
   Однако же какъ не было тихо, вы моглибы услышать чье-то сонное дыханіе. Оно было такъ спокойно, такъ ровно, что вы вѣрно подумали-бы, и, можетъ быть, сказали, что сердце и мысли этого человѣка токъ безмятежны и чисты, какъ у младенца. Но сказавши такъ вы, можетъ быть, и ошиблись-бы: здѣсь спитъ женщина.
   Не сердитесь за это слово! Нашъ вѣкъ живетъ однимъ сомнѣніемъ. Онъ тогда только и бываетъ доволенъ, если вездѣ наставитъ кучу вопросительныхъ крючковъ.
   Мы теперь познакомимся покороче съ Линской. Я хочу разсказать вамъ исторію, ея замужства.
   Дѣдъ ея принадлежалъ къ числу тѣхъ гордыхъ старинныхъ дворянъ, который получили въ наслѣдства отъ отцевъ своихъ огромное имѣніе, неразстроенное долгами, объ которыхъ, правду сказать, они еще имѣли и мало понятія. Въ тѣ блаженныя времена не стыдились выѣзжать въ столѣтнихъ колымагахъ, на лошадяхъ, которыя отъ старости не видали уже дороги, по которой все еще продолжали ѣздить, -- лишь-бы только этихъ лошадей было завѣтное число -- шестерка. Но за то дома этихъ дворянъ блистали великолѣпіемъ. Золото и фарфоръ видѣлись вездѣ, гдѣ только можно было видѣть. Огромной дворнѣ никто не вѣдалъ числа, и сама дворня не знала, какую должность исправляетъ она.
   Но все это стало измѣняться съ тѣхъ поръ, какъ дѣдъ Линской получилъ въ руки это огромное имѣніе. Онъ все сталъ перелаживать, на свой манеръ. Домъ, въ которомъ жили предки его, и въ которомъ никто не зналъ числа комнатъ, былъ проданъ, за цѣну, которая не стоила и одного его флигеля. Вмѣсто, него заложенъ былъ новый, великолѣпный, который строился нѣсколько лѣтъ, и на отдѣлку котораго онъ продалъ чуть не половину деревень своихъ. Колымага была брошена и на мѣсто ея привезены новые экипажи изъ Парижа. Старыхъ, заслуженныхъ лошадей свели на живодерню -- и выписали хорошихъ изъ Англіи. Дворня была вся пущена по оброку, и точно такое-же число было нанято иностранцевъ, съ большимъ жалованьемъ...
   Но за то балы, которые два раза въ недѣлю давались въ этомъ новомъ домѣ, заставляли всѣхъ удивляться. Такой роскоши, такого великолѣпія не возможно было видѣть нигдѣ, кромѣ этого дома.
   Но за-то эта роскошь, это великолѣпіе вырастали изъ разстроивающагося имѣнія, изъ долговъ, изъ огромныхъ процентовъ.
   Да, это, разумѣется, такъ и должно быть. Впрочемъ, долги и проценты были такъ маловажны, что Дѣдъ не благоволилъ даже и подумать объ нихъ когда-нибудь.
   А они все-таки росли, потому что имѣли жизнь самостоятельную. Въ нихъ совершался обыкновенный процессъ природы.
   И балы даваемы были все также, съ тою-же роскошью, съ тѣмъ-же великолѣпіемъ. И имъ также продолжали удивляться, также восхищались ими.
   Но однажды одно маловажное происшествіе заставило дѣда задуматься. Онъ имѣлъ трехъ дочерей. Въ благоуханіи своей роскоши, въ чаду своихъ баловъ, онъ и не видалъ, какъ онѣ выросли и сдѣлались невѣстами.
   Какъ чадолюбивый отецъ, онъ съ этого-же дня началъ хлопотать объ женихахъ, чтобы поскорѣе сбыть съ рукъ ихъ и приняться за прежнюю беззаботную жизнь.
   И вотъ въ одинъ годъ онъ сыгралъ три свадьбы.
   Но эти свадьбы были для него не такъ легки, какъ онъ думалъ. Онъ заложилъ все свое имѣніе и свой великолѣпный домъ, чтобы состроить ихъ. Но онъ сдѣлалъ свое дѣло, и остался спокоенъ.
   Но теперь не изъ богатства, а изъ бѣдности, онъ продолжалъ жить также великолѣпно. Онъ видѣлъ, что невидимка-червякъ тихонько подгрызъ всѣ его приходныя книги -- и влѣзалъ въ непомѣрные долги,, чтобы только утѣшить себя.
   Къ нещастію, утѣшать себя ему оставалось не долго. На одномъ изъ баловъ его, его расшибъ параличъ -- и онъ умеръ.
   Тогда-то его любимая бальная суматоха явилась во всемъ блескѣ. Сожалѣя и ахая, хваля и порицая, но все еще удивляясь ему, -- половина посѣтителей разъѣхалась, а другая осталась сторожить трупъ покойника и, по обыкновенію, потолковать о суетѣ и ничтожности всего мірскаго.
   Въ послѣдній разъ, изъ Гроба, покойникъ удивилъ своимъ неслыханнымъ великолѣпіемъ. Похороны его по крайней мѣрѣ на мѣсяцъ были предметомъ всѣхъ разговоровъ.
   Да и было объ чемъ поговорить.
   Представьте себѣ улицу, запруженную экипажами; представьте себѣ эти экипажи, наполненные стариками, старухами, дѣвицами, -- представьте, говорю, всю эту кавалькаду, тянувшуюся почти до безконечности вслѣдъ за дрогами, на которыхъ возлежалъ покойникъ, и послѣ этого обѣдъ, данный въ память умершаго; всѣ эти суеты, неразлучныя съ подобнымъ происшествіемъ, всю бѣготню, весь говоръ, сливавшійся въ какое-то чудное, разнообразное, то тихое, то громкое эхо -- и вдругъ въ этомъ шумномъ домѣ мертвое молчаніе, мракъ, густоту, страшную суевѣрную пустоту, роковую безжизненность, -- все это такъ страшно леденило наблюдателя, такъ громко вопіяло людямъ о прежнихъ празднествахъ, что по неволѣ заставляло говоритъ.
   Но прошелъ мѣсяцъ -- и эта пустота, это молчаніе великолѣпнаго дома, эти поникшія лица служителей -- перестали казаться странными; все это начали забывать -- и забыли.
   Между тѣмъ сынъ покойнаго, путешествовавшій въ чужихъ краяхъ, женившійся гдѣ-то на бѣдной, но какъ ангелъ хорошенькой дѣвушкѣ, возвратился домой, чтобы наслѣдовать, какъ говорили, огромное имѣніе.
   Онъ точно наслѣдовалъ имѣніе, но вмѣстѣ съ имѣніемъ и долги, и когда разочли и то и другое, то ему не осталось ничего, кромѣ одной деревнишки, дальней, разоренной, въ которой всего было, сто-пятьдесятъ душъ -- и только. Болѣе ничего въ остаткѣ не имѣлось.
   Но за то молодой наслѣдникъ, такъ горько разочарованный въ наслѣдствѣ отца своего, сталъ жить потихоньку, находя все свое удовольствіе въ кругу своего, маленькаго семейства. И это тихое счастіе онъ, не промѣнялъ-бы на роскошные балы отца своего.
   Первенецъ его брака, маленькая Серафима была имъ любима со всею страстію молодаго изступленнаго отца. Иногда по нѣскольку часовъ сряду онъ прыгалъ съ ней по комнатѣ, дѣлалъ ей игрушки, которыя она разламывала или строилъ карточные домики, которые она чрезвычайно любила.
   Между тѣмъ время шло; Серафима подростала. Двѣнадцати лѣтъ она заставляла на себя обращать болѣе вниманія, нежели сколько должно было по лѣтамъ. И разумѣется, Серафима сама стала понимать, что она хороша, даже очень хороша -- и немножко кокетства привилось къ ея юному неопытному сердцу. Она уже умѣла, проходя гдѣ нибудь мимо зеркала, тихонько взглянуть на себя -- и улыбнуться.
   И между-тѣмъ ея маленькое кокетство такъ хорошо шло къ ней! И между-тѣмъ отецъ и мать, любуясь своей прелестной дочерью, съ гордостью показывали ее своимъ знакомымъ, и Серафима понемногу привыкала къ похваламъ и ласкательствамъ и уже начинала щитать ихъ не болѣе, какъ за должную дань себѣ.
   Когда по праздникамъ Серафима приѣзжала домой изъ Пансіона, это было днемъ настоящаго наслажденія для отца и матери, И сама Серафима была такъ нѣжна, такъ ласкова, что нельзя было не радоваться.
   И вотъ наконецъ наступило съ такимъ нетерпѣніемъ ожидаемое время: Серафиму взяли изъ пансіона. Она уже была дѣвушка въ полномъ цвѣтѣ красоты своей -- ей былъ уже шестнадцатый годъ. Золотой годъ для дѣвичьяго сердца! Новая жизнь, новыя занятія. Это рѣшительный переходъ отъ дѣтства къ юности. Воображеніе начинаетъ брать верхъ надъ существенностью; оно начинаетъ населять ее воздушными, чудными, фантастическими призраками, сердце бьется сильнѣе, жизнь растительная прекратилась, ее поглощаетъ жизнь духовная.
   Серафима отъ жизни пансіонской перешла теперь къ жизни домашней. Но или отъ того, что этотъ переходѣ былъ для нее слишкомъ внезапенъ, или что привыкли раздѣлять большую часть своего времени съ пансіонскими подругами, но она тихонько зѣвало отъ этой жизни. "Право, думала она, видно мы очень бѣдныя созданія, когда для насъ нѣтъ другихъ занятій кромѣ шитья по канвѣ и игры на фортепіанахъ -- и это ужасно скучно!
   И, право, съ горя она нѣсколько разъ хотѣла просить, чтобы ее выдали замужъ за кого-нибудь жъ этихъ старыхъ дуралеевъ, которые удавались около нея -- и не сдѣлала этого только потому, что не знала, какъ начать говорить объ этомъ.
   Впрочемъ она не думала и не понимала, сколько бы смѣху надѣлала своей прозьбой. Она знала, что ей непремѣнно надобно вытти замужъ; слышала что за мужемъ жить очень весело,-- ну, а ей теперь было очень скучно -- почему-же не попроситься за-мужъ? Если-бы въ это время кто-нибудь могъ ее подслушать и захохоталъ, то она, вмѣсто отвѣта, на плакалась-бы до того, что захворала-бы...
   Такъ протекала жизнь Серафимы, жизнь скучная, однообразная. Съ ней не случилось ни одного происшествія, которое развлекло-бы ее, надолго заняло-бы ея мысли.
   Но однажды, по одному изъ тѣхъ капризовъ человѣческаго сердца, въ которыхъ мы сами себѣ не можемъ дать отчета, Серафима захотѣла быть въ гостяхъ у своей подруги. Я забылъ вамъ сказать, что у нея была подруга. И если-бы ея маменька въ это время вздумала по какому-бы то ни я было случаю отказать ей, она готова была уйти тихонько, чтобы только непремѣнно быть у своей подруги.
   Однако ей не отказали. И она пошла. И такъ какъ Надинька, подруга ея, жила отъ нея въ пятнадцати шагахъ, то желаніе Серафимы, можно сказать, исполнилось въ одну и тоже минуту.
   И вотъ она увидѣла свою Надиньку, и тутъ-же, вмѣстѣ съ Надинькой, молодаго человѣка, такого прекраснаго, такого стройнаго, что глаза Серафимы невольно остановились на немъ.
   Молодой человѣкъ въ свою очередь посмотрѣлъ на Серафиму. И вѣрно этотъ взглядъ былъ изъ числа тѣхъ, которымъ приписываютъ магнетическую силу. На знаю, правда-ли это, но дѣйствіе было очень похоже.
   Въ этотъ разъ, вмѣсто двухъ часовъ, которые Серафима хотѣла просидѣть у Надиньки, она просидѣла четыре.
   Когда она возвратилась домой и когда ей надобно было приняться за обыкновенныя занятія, она была въ такомъ дурномъ расположеніи духа, что эти занятія, вмѣсто развлеченія, наводили на нее такую нестерпимую тоску, смотрѣли, кажется, на нее такимъ непріязненнымъ окомъ, что она бросила ихъ и убѣжала въ свою комнату.
   О, какъ-бы она охотно воротилась теперь опять къ Надинькѣ, у которой провела она эти четыре часа, показавшіеся ей за четыре минуты. И это за непостижимый капризъ, думала она, пришелъ мнѣ въ голову: уйти оттуда, прежде его? Мнѣ хотѣлось узнать, что онъ скажетъ, какъ онъ на меня взглянетъ, когда я буду продаться съ Надинькой.... несносный капризъ... онъ ничего не сказалъ мнѣ... онъ посмотрѣлъ на меня такъ холодно.... и ней часъ-же обратился съ разговоромъ къ Надинькѣ.
   И Серафима чѣмъ болѣе думала, тѣмъ болѣе пустота ея комнаты леденила ее.
   На другой день Надинька пришла къ ней. Но это посѣщеніе для Серафимы было не очень пріятно. Цѣлое утро она только и думала объ томъ, что вечеромъ она непремѣнно сдать будетъ у Надиньки... опять увидитъ Густава.... не теперь этого нельзя сдѣлать.... Однакожъ, если Надинька здѣсь, стало быть Густава нѣтъ у нихъ,-- это ее немного утѣшило.
   Нѣсколько разъ Серафима старалась обратить разговоръ на Густава, но Надинька хранила такое упорное молчаніе, или отдѣлывалась такими пустыми словами, что Серафима ничего не могла узнать болѣе того, что Густавъ былъ молодой человѣкъ, прекрасный собою и гость. Это она и сама знала. Правда, Серафима была такъ неопытна, что распрашивая Надиньку, она не звала и не понимала того, что ни одна молодая дѣвушка, даже съ маленькой претензіей на красоту, не сказала-бы ей ничего болѣе, что сказала Надинька. И притомъ это любопытство въ глазахъ всѣхъ, кромѣ Серафимы, было-бы яснымъ признакомъ начинающейся склонности, истинной или ложной -- дѣло не въ томъ, но все-таки склонности къ Густаву. А въ подобномъ случаѣ, какая-же изъ нихъ согласилась-бы добровольно видѣть въ ней свою соперницу, и такимъ образомъ пожертвовать ей счастіемъ быть любимою?
   Но, бѣдная дѣвушка, Серафима ничего этого не знала. Она еще въ жизнь свою не читала ни одного романа, гдѣ-бы нашла разгадку всего, что такъ сильно тревожитъ теперь ее." А опытность, которая покупается въ подобномъ случаѣ такой дорогой цѣною, еще не пришла къ ней.
   На другой день Серафима опять была у Надиньки. Густавъ уже былъ тамъ. Когда она вошла, онъ стоялъ съ Надинькой въ амбразурѣ окна и разговаривалъ съ ней такъ весело, что краска выступила на лице Серафимы, противъ воли, отъ какого-то новаго, совершенно ей непонятнаго, чувства. Но и краска и это чувство были такъ мгновенны, что они разсѣялись совершенно прежде, нежели и сама Серафима могла ихъ замѣтить.
   -- Ахъ, какъ я рада, что пришла ко мнѣ, Серафима, сказала Надинька. Мы сей часъ спорили съ Густавомъ и ты должна разрѣшить споръ нашъ. Густавъ говоритъ, что мы женщины имѣемъ чрезвычайное сходство съ автоматами. Ты не вѣришь; но я готовъ тебѣ побожиться, что точно такова была чудовищная мысль его. Ради Бога, какъ же мы будемъ терпѣть такое неслыханное варварство!
   Надинька захохотала. Густавъ проницательными взорами слѣдилъ Серафиму.
   Этотъ разговоръ, въ который должна была вмѣшаться Серафима, продолжавшійся нѣсколько времени, возродилъ въ ней столько новыхъ мыслей, дотого невѣдомыхъ, столько новыхъ чувствъ, что Серафима въ одно время и вѣрила и не вѣрила, но все это было, по крайней мѣрѣ, для нея такъ обольстительно, что она не могла не увлечься этимъ.
   Вы теперь догадаетесь, что страсть, едва получившая еще жизнь въ душѣ ея, должна будетъ принятъ новыя силы и вполнѣ развернуться, -- и страсть развернулась въ ней и поглотила ее.
   Въ этотъ разъ, когда она возвратилась домой, ее не испугала уже пустота и безжизненность ея комнаты. Напротивъ; ей теперь казалось, что каждая вещь, которую она видѣла, была какимъ-то добрымъ существомъ, которое радуется ея счастію, Густавъ не выходилъ изъ ея памяти; его образъ носился передъ ея глазами и она безпрестанно повторяла: о Густавъ, милый мой Густавъ.
   Все это наполняло ее такимъ полнымъ, невыразимымъ счастіемъ, что она едва не изнемогла подъ нимъ. Вы, можетъ быть, поймете теперешнее ея состояніе, потому что всякой изъ насъ, въ большей или меньшей степени, испытывалъ его надъ собою. Скажу болѣе: это состояніе должно непремѣнно рано или поздно владычествовать надъ человѣкомъ, потому-что это настоящее его назначеніе. Пожалѣйте о безобразномъ человѣкѣ. Онъ долженъ погубить въ себѣ даже зародышъ подобныхъ мыслей. Для него нѣтъ ничего въ природѣ; что-бы не напоминало ему каждую минуту о его безобразіи. Пожалѣйте о безобразномъ мущинѣ, который долженъ только читать или слушать объ любви; который не долженъ допускать овладѣть собою даже мимолетной мысли объ этой страсти. Для него въ мірѣ остается только или страсть честолюбія, или страсть къ деньгамъ. Но женщина -- о, плачьте при видѣ безобразной женщины -- для нея нѣтъ ничего пріязненнаго въ мірѣ; міръ не для нея; она въ немъ чуждая гостья, невинное зло, которое терпятъ по необходимости, которое всѣхъ ужасаетъ, которое всѣ презираютъ.
   Съ этого времени Серафима почти каждый день была у Надиньки. И сколько ей нужно было выдумать средствъ, чтобы быть тамъ! Но она ихъ придумывала; она явилась въ этомъ случаѣ отличной изобрѣтательницей. Правда, эти предлоги были иногда такъ маловажны, такъ ничтожны, что только въ умѣ одной Серафимы они представлялись довольно хорошо обдуманными; но впрочемъ какая-же и нужда ей была до того, каковъ казался другимъ предлогъ этотъ? Онъ былъ -- и этого было довольно. Она знала, что въ какое-бы время ни пришла она къ Надинькѣ, Густавъ непремѣнно будетъ тамъ. И Густавъ точно всегда находился тамъ.
   Серафимѣ не приходило никогда на умъ: по какому случаю Густавъ почти не выходитъ изъ дому Надиньки? Она была такъ счастлива, что не могла думать ни о чемъ, кромѣ страсти своей, кромѣ своего Густава. Когда шла туда, она думала, что будетъ говорить Густавъ; будетъ ли съ нею также привѣтливъ, какъ вчера? Когда она шла оттуда, ея очарованіе, ея страсть съ каждой минутой возрастала все болѣе и болѣе....
   Однажды, пришедши по обыкновенію Къ Надинькѣ, она застала въ комнатѣ только одного Густава. Онъ сидѣлъ у окна, облокотившись на лѣвую руку, и задумчиво смотрѣлъ на дорожки сада, разбѣгавшіяся въ разныя стороны.
   -- А Надинька? сказала Серафима.
   -- Не знаю... кажется, въ своей комнатѣ.
   -- О, такъ я пойду и приведу ее къ вамъ.. Вамъ вѣрно однимъ скучно?.. Вы такъ разсѣянны....
   -- Я никогда не бываю разсѣянъ.. особенно здѣсь....
   -- А развѣ мѣсто имѣетъ какое-нибудь вліяніе на наши мысли?.... Я думала, что это вліяніе можетъ только относиться къ людямъ, которыхъ мы.... но я пойду къ Надинькѣ... она вѣрно не знаетъ, что бы здѣсь....
   -- А вы не хотите остаться со мной?... у васъ нѣтъ ни одной минуты для меня, Серафима..... я почитаю себя слишкомъ несчастнымъ, видя, что не могу заслужить вашего даже мимолетнаго вниманія...
   -- Можетъ быть, вы ошибаетесь, Густавъ....
   -- О, нѣтъ.... по крайней мѣрѣ, до сихъ поръ я не могъ даже заставить себя подумать о другомъ....
   -- Отъ того, что не хотѣли....
   -- Нѣтъ, отъ того, что въ мечтахъ даже мнѣ представлялась это невозможнымъ....
   -- Я понимаю васъ.... вы смотрѣли въ зеркало и видѣли самаго себя.... но прощайте... я пойду къ Надинькѣ....
   Когда Серафима вошла въ комнату Наденьки, послѣдняя стояла передъ зеркаломъ. Она взглянула на Серафиму съ тою двусмысленною, улыбкою, которыя знаютъ только однѣ женщины, и которыми онѣ мѣняются только между собою. Вы никогда не можете подсмотрѣть подобной улыбки.
   -- И вѣчно за зеркаломъ! сказала Серафима, подходя къ Надинькѣ и обнимая ее со всѣмъ простодушіемъ шестнадцатилѣтней дѣвушки.
   -- И вѣчно, Серафима, когда ты поговоришь съ Густавомъ, ты бываешь такъ весела, какъ дитя, которому украдкой удастся съѣсть конфетку.
   -- Не правда, Надинька.... и я не знаю, что за капризъ пришелъ тебѣ въ голову, сказать мнѣ это, и даже попрекнуть этимъ.
   -- Вотъ ужь ты и разсердилась, Серафима, а я сказала такъ, право такъ... надобно-же было что-нибудь сказать тебѣ.
   -- Я знаю, не увѣряй меня.... если ты хочешь, я сей-часъ уйду домой и не приду никогда къ тебѣ болѣе, чтобы доказать, что разговаривать съ твоимъ Густавомъ мнѣ совсѣмъ не такъ пріятно, какъ, можетъ быть, тебѣ.
   -- Ну, ты и въ самомъ дѣлѣ сердишься... ради Бога, не въ драку.... вѣдь я совсѣмъ не считаю преступленіемъ поговорить съ Густавомъ.... особенно, если тебѣ это приноситъ хоть маленькое удовольствіе....
   -- Неправда, Надинька,-- ты всегда судишь о другихъ по себѣ.
   -- Да, конечно... и тѣмъ болѣе о тебѣ.
   -- Почему-же?
   -- Почему? Не скажу, хоть и знаю.
   -- Будто это оправданіе?... ты очень зла нынче, Надинька!
   -- Ты очень влюблена нынче, Серафима.
   -- Я уйду.
   -- А все-таки я буду думать все тоже.
   -- Хорошо; на зло тебѣ я буду сидѣть здѣсь до тѣхъ поръ, пока уйдетъ Густавъ; мнѣ давно хочется посмотрѣть, что вы съ нимъ дѣлаете.
   -- А, ты ревнива, Серафима... прошу покорно... только изъ пансіона, ужь и ревность..., однако признайся, Серафима... вотъ мы съ тобой почти ужь и побранились.... ты влюблена въ Густава?
   -- Нѣтъ!
   -- Лжешь!
   -- Мнѣ не для чего лгать тебѣ.... я могла-бы также сказать тебѣ и да.
   -- Хорошо, если нѣтъ; но помни же этотъ отвѣтъ твой,-- я сама люблю Густава.
   -- Радуюсь.
   -- Мало этого. Не правда-ли онъ хорошъ?
   -- Чрезвычайно.
   -- Но, Серафима, -- я не шучу.
   -- И я тоже нѣтъ.
   -- Рѣшительно ты стала дурная дѣвчонка, Серафима, своенравная, капризная.
   -- По крайней мѣрѣ, не влюбленная.
   -- Развѣ это порокъ?
   -- Первая добродѣтель.
   И разговаривая такимъ образомъ, молодыя дѣвушки сошли внизъ, туда, гдѣ находился предметъ спора ихъ, Густавъ. Но Серафима, тронутая заживо замѣчаніями Надиньки, о которыхъ она сама никогда не думала, не думала отъ того, что еще не понимала ихъ. Да, она не понимала, что такое значатъ влюбиться.... быть безпрестанно вмѣстѣ, смотрѣть другъ на друга, иногда покраснѣть отъ какого-нибудь движенія, отъ какого-нибудь слова, сказаннаго хотя не двусмысленно, но по крайней мѣрѣ не совершенно понятно, этоли значитъ влюбиться?
   Глупое слово! съ этимъ объясненіемъ его надобно исключить изъ языка, чтобы оно не существовало никогда болѣе; чтобы оно не оскверняло своимъ названіемъ души юной, души прекрасной, кипящей дѣвственными впечатлѣніями; души, которая смотритъ на міръ какъ на гармоническое цѣлое, въ которомъ каждое звѣно достойно Великаго Художника; въ которомъ каждое звѣно Великій Художникъ запечатлѣлъ красотою нетлѣнной, мыслью глубокой, выражающей въ себѣ болѣе неба, нежели земли.
   Влюбиться -- и кто произнесъ въ первый разъ это гадкое слово? Онъ былъ сумасшедшій, если только онъ не хотѣлъ подшутить надъ всѣмъ родомъ человѣческимъ... только одна насмѣшка можетъ быть простительна. Люди не поняли того, что, сказавши это, онъ одурачилъ ихъ, нарядилъ ихъ въ ослиную шкуру, -- и вотъ они подхватили словцо его, показавшееся имъ и прекраснымъ и глубокомысленнымъ, -- и въ новомъ нарядѣ своемъ, гордые, самолюбивые, съ своимъ чванствомъ и спѣсью, надувши толстыя щеки свои, разгуливаютъ они между своими собратіями, и не стыдятся ни копытъ своихъ, ни своей мантіи.... да чего-же и стыдиться имъ? Всѣ окружающіе ихъ, всѣ, съ которыми они встрѣчаются, или съ которыми надѣются встрѣтиться, чтобы блеснуть передъ ними своей щеголеватостію, давно уже одѣлись точно также и думаютъ одинаково съ ними.
   Впрочемъ, за что-же и сердиться на это глупое слово!-- Виновато-ли оно въ томъ, что мы съ такимъ восторгомъ приняли его, что мы иногда смотримъ на него не съ той точки, съ которой надобно смотрѣть намъ?-- Развѣ мы сердимся на людей, которые приписываютъ намъ такія достоинства, которыхъ мы не имѣемъ, которыхъ даже не понимаемъ?
   Вотъ посмотрите, на примѣръ, на эту чопорную дѣвушку, сухую, желтую, которая еще съ двѣнадцати лѣтъ начала плакать надъ несчастными романами Радклифъ. Что вы думаете объ ней? Она влюблена, бѣдняжка. Пожалѣйте объ ея участи!
   -- Ахъ, ma cherie, какъ ты нынче печальна!
   -- Кто, я? Нѣтъ, ничего.
   -- Признайся, не обманывай меня.... отъ меня ты не можешь скрыть этого -- ты влюблена?-- О, нѣтъ.
   -- Такъ ты не хочешь сказать мнѣ о своей тайнѣ? Я и сама не скажу тебѣ.
   -- А развѣ ты?... Но вѣдь ты не поможешь мнѣ, если я и скажу тебѣ про свое несчастіе. Онъ измѣнникъ, онъ не дорожитъ моею любовію!
   -- Понимаю: ты немножко ревнива, но, m'amie, надобно быть не такъ взыскательной... любить такъ пріятно.... Ты и сама можешь сдѣлать, что и онъ будетъ ревновать тебя.
   -- Нѣтъ, я не могу.
   -- О, такъ ты вѣрно не въ шутку!
   И при этомъ словѣ обѣ влюбленныя пустились въ галопъ.... И будто это не любовь, и будто это не значитъ влюбиться!... И будто этотъ толстякъ, откупившій себѣ ложу возлѣ самой сцены, не влюбленъ въ оту актрису? Каждый разъ, какъ только аффиша извѣститъ его объ игрѣ ея, онъ непремѣнно засѣлъ-уже въ ложѣ своей и любуется, посредствомъ зрительной трубки, ея прелестями. Всѣ движенія глупой его радости или изумленія вы, какъ въ зеркалѣ, можете видѣть на рыхломъ лицѣ его. Я онъ не влюбленъ? Онъ, который истрачиваетъ для ней каждый годъ по пятидесяти тысячъ рублей, нанимаетъ ей огромный домъ, даритъ ее новыми экипажами, новыми шалями, -- да онъ просто безъ ума отъ нея. Даже и онъ увѣренъ, что и она также влюблена въ него, потому что очень часто спрашиваетъ объ этомъ.
   -- Милочка, да за что-же ты такъ меня любишь? Вѣдь мнѣ слишкомъ пятьдесятъ, а тебѣ только семнадцать.
   -- За что? за то, что ты такъ добръ... и развѣ лѣта мѣшаютъ любви.... молодые люди всѣ такіе бездушные.... а ты....
   -- Вѣрю, вѣрю тебѣ, душечка"... но не нужно-ли тебѣ чего-нибудь?
   -- Мнѣ ничего не надобно, кромѣ тебя.
   -- Но мнѣ-бы очень хотѣлось подарить тебя -- голубчикъ расчувствовался -- ты дѣлаешь меня такъ счастливымъ.... проси-же у меня чего-нибудь.... я разсержусь, если ты не бу