Долинский Александр
Жизнь сердца, или Как любят женщины?

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть первая.

ЖИЗНЬ СЕРДЦА,
или
КАКЪ ЛЮБЯТЪ
ЖЕНЩИНЫ?

Изданіе второе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

   

МОСКВА.
ВЪ ТИПОГРАФ. ЛАЗАРЕВ. ИНСТИТ. ВОСТОЧН. ЯЗЫКОВЪ.
1843.

   

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

   съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. Москва, Марта 12 дня, 1843 года.

Ценсоръ и Кавалеръ И. Снегиревъ.

   
   

ГЛАВА I.

   "Что за чудныя созданія этѣ женщины! и простодушны и коварны, и задумчивы и вѣтрены, и мечтательницы и.... иногда таковы, что самый опытный знатокъ ихъ не скажетъ утвердительно: умѣютъ-ли онѣ мыслить или нѣтъ?-- Но эта Евгенія -- прелесть! что за умъ, что за личико!
   Съ нынѣшняго же дня я не пойду ни на пріятельскіе вечера, ни на женскія вечеринки, продолжающіяся гораздо заполночь, -- буду ходить только къ этой почтенной старушкѣ, которая знаетъ только вязать свой чулокъ и гладить своего жирнаго кота; буду ходить къ ней и смотрѣть на ея миленькую внучку Евгенію, полюблю ее всею душою и буду блаженствовать!"
   Такъ говорилъ самъ съ собою Генрихъ, молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати трехъ.
   Я долженъ бы описать вамъ характеръ Генриха; но это я всегда считалъ пустымъ излишествомъ, отъ того, что характеры должны скрываться сами собою. Что вы можете узнать изъ описанія? Если вы хотите знать хорошо человѣка, то для васъ мало взглянуть на его портретъ, вы должны говорить съ нимъ, познакомиться и съ той и съ другой стороны. Что касается до наружности Генриха, то ее можно описать въ короткихъ словахъ. Лице его было блѣдное, глаза голубые. Онъ былъ не красавецъ, но рѣдкая женщина пропустила бы его безъ лишняго взгляда.
   Не успѣлъ еще Генрихъ договоритъ послѣднихъ словъ, какъ къ крыльцу его дома подъѣхала щегольская коляска, и изъ нее выскочилъ молодой офицеръ въ гвардейскомъ мундирѣ.
   -- А, Этьень!-- сказалъ Генрихъ, встрѣчая гостя.
   "Здравствуй, и говори скорѣй -- въ веселомъ расположеніи духа, или нѣтъ?"
   -- Что за вопросы, Этьень? сказалъ Генрихъ.-- Никакъ ты съ попыховъ принялся за лаконизмы.
   "Некогда. Если хочешь, поѣдемъ вмѣстѣ къ Линской. Ты давно хотѣлъ видѣть ее: я познакомлю тебя нею. Прекрасный случай -- она одна, мужъ въ деревнѣ.
   -- Хорошо!-- сказалъ Генрихъ. Займись чѣмъ нибудь, пока я стану одѣваться.
   Черезъ нѣсколько времени Этьень и Генрихъ отправились.
   Подъѣзжая къ дому, они увидѣли свѣтъ во всѣхъ окнахъ, и около дома нѣсколько каретъ, колясокъ, дрожекъ. Домъ Линской принадлежалъ къ малому числу тѣхъ огромныхъ домовъ, которые, какъ старинные феодальные замки, видѣли въ стѣнахъ своихъ нѣсколько поколѣніи обитателей. Гостей было не много, но это было избранное общество, болѣе похожее на дружеское семейное собраніе, нежели на бальный вечеръ. Мущины составляли нѣсколько отдѣльныхъ кружковъ и разговаривали о политикѣ, о литературѣ, о женщинахъ. Дамы вели свой отдѣльный разговоръ. Но двое или трое молодыхъ людей стояли за стульями молодыхъ дамъ.
   Когда Этьень и Генрихъ вошли въ залу, взоръ послѣдняго прямо упалъ на молодую даму, разговаривавшую съ какимъ-то гусарскимъ Полковникомъ. Дама была прекрасна. Бѣлизна лица ея доходила почти до ослѣпительности. Большіе черные глаза дышали такою роскошной нѣгою, которую встрѣтите, можетъ быть, только въ глазахъ Италіанки и Испанки. Это былъ оживленный идеалъ, воздушный, сладострастный: одинъ взоръ ея могъ растопить, кажется, каменное сердце.
   Это была Линская.
   Бальзакъ, анатомикъ женскаго сердца, въ превосходной своей повѣсти: Женщина въ тридцать лѣтъ, изобразилъ только слѣдствія рѣшительнаго шага въ жизни женщины, которая посягаетъ разрѣшить первыя узы, связывающія сердце ея и беззавѣтно потомъ отдаетъ это сердце другому. Я бы хотѣлъ знать, почему любовь женщины гораздо привлекательнѣе любви дѣвушки? Что за непостижимое очарованіе заключено въ одномъ имени: женщина! Неужели это должно объяснить слабостью человѣка, для котораго яркое пятно порока имѣетъ магнетическую силу?
   Въ самомъ дѣлѣ, любовь женщины слишкомъ возвышенна надъ любовью дѣвушки. Сердце дѣвушки,кажется, еще дремлетъ подъ колыбельной пѣсенкой. Дѣвушка не создастъ вамъ того очаровательнаго міра страсти! который создаетъ женщина. Для первой все еще ново? все еще покрыто непроницаемою завѣсой! которую она приподнимаетъ постепенно и робко; для второй это уже узнанное, испытанное" Ола прямо разрываетъ завѣсу , она кидается вмѣстѣ съ вами въ бездну любви своей, и тамъ, гдѣ вы у дѣвушки увидите одно только нагое сердце, -- женщина раскроетъ передъ вами всѣ его нервы. Робко и стыдливо цѣлуетъ васъ и прижимается къ вамъ дѣвушка, которая, кажется, еще боится грознаго перста няньки; женщина безумно кидается къ вамъ: сердце ее неукротимо бьется возлѣ вашего; ея объятія пламенны, ея поцѣлуи имѣютъ жгучую силу. Женщина, теряя все съ вашею любовью, вся хочетъ забыться въ вашихъ объятіяхъ; она страшится думать, даже намекнутъ на думу объ чемъ-нибудь другомъ, кромѣ упоенія -- для нее слишкомъ дорога потерянная минута. Женщина послѣ любви мущины не имѣетъ уже ничего, привязывающаго ее къ этому міру, для дѣвушки это еще не болѣе какъ первый урокъ, задача, которой разрѣшеніе остается впереди, и тамъ, гдѣ женщина кончаетъ свою фантастическую жизнь, дѣвушка еще только начинаетъ.
   Генрихъ былъ отрекомендованъ Ланской, и онъ удивился ея холодному пріему, ея безмыслію, съ которымъ она кивнула своею маленькой прелестной головкой. Было ли это непостижимымъ женскимъ расчетомъ, или та невнимательная свѣтская политика (привычка, если вамъ угодно) -- разгадать было трудно. Въ первой встрѣчѣ съ женщиной есть что-то таинственное, какъ судьба. Онѣ слишкомъ хорошо понимаютъ эту первую встрѣчу -- позвольте приписать это ихъ собственному природному инстинкту; онѣ, кажется, имѣютъ своего демона, который пересказываетъ имъ заранѣе всѣ тайныя чувства, всѣ тайныя мысли приближающагося мущины -- и, послушныя ему, онѣ почти никогда не ошибаются. Хорошенькая женщина первой своей искуственной или простодушной холодной встрѣчей рѣдко оттолкнетъ отъ себя мущину, слишкомъ рѣдко, а всегда болѣе привлечетъ къ себѣ: здѣсь тронута самая раздражительная струна человѣческаго сердца -- самолюбіе. Оно уязвлено -- оно требуетъ отмщенія. Берегитесь этого червяка -- онъ вѣчно точитъ, а сытъ не бываетъ!-- Не отсюда ли проистекаетъ большая часть страстей (въ смыслѣ любовь), даже истинныхъ, глубокихъ? Кто знаетъ, гдѣ означены предѣлы нашему самолюбію? Философы сердца говорятъ же, что идеалъ нашей юности олицетворяется въ первой любимой женщинѣ; что эта женщина есть вторая половина наша, которую мы видѣли еще до нашего рожденія; что только мы истинно любимъ тогда, когда найдемъ эту вторую нашу половину. Слѣдовательно это любовь къ собственной нашей половинѣ? слѣдовательно это самолюбіе?
   Генрихъ слѣдилъ за каждымъ движеніемъ Линской, смотрѣлъ на нее съ усиленнымъ вниманіемъ. То, что ему разсказывали объ ней, далеко уступало тому, что онъ видѣлъ теперь. Ему говорили, что она красавица -- но могли ли разсказать ему объ этомъ чудесномъ выраженіи каждой черты ея?
   -- И какъ хорошо это! думалъ Генрихъ. Этьень не обманулъ: это просто дружеское собраніе, гдѣ всему есть мѣсто -- и чувству, и слову, и мысли! Это не балъ съ его духотой и обмороками, съ его жеманными лицами, съ его старушечьими гримасами, съ его безпощадными разговорами о томъ, о семъ, что такъ глупо надоѣдаетъ мыслящему слушателю!
   И между тѣмъ Генрихъ сидѣлъ одинъ забывшись въ уголъ.
   Но это была правда, потому что Генрихъ здѣсь мечталъ: онъ, можетъ быть, въ первый разъ испытывалъ прелесть мечтательнаго состоянія, которое, по новости ли своей, или въ самомъ дѣлѣ по своей неизъяснимой прелести завлекало его. Онъ испытывалъ теперь, что самое лучшее, что дано человѣку -- это мечта. Отнимите у него эту мечту, оставьте одну голую существенность, подведите такимъ образомъ жизнь его подъ условленныя формы, вставьте ее въ рамку, въ богатую золотую рамку -- и жизнь его будетъ скучная математическая выкладка. Его прошедшее, его настоящее, его будущее одинаковы, безцвѣтны -- это картина безъ свѣта и безъ тѣни, гдѣ что-то намалевано, но красками, въ которыхъ болѣе воды, нежели цвѣту.
   Однако Генрихъ не остался сидѣть; онъ всталъ и подошелъ къ кружку мущинъ, которые разговаривали о литтературѣ.
   -- Защищайте или не защищайте нашъ вѣкъ -- говорилъ одинъ, старикъ лѣтъ пятидесяти, въ которомъ Генрихъ тотчасъ узналъ одного извѣстнаго литтератора, -- а разгадать трудно: почему нашъ вѣкъ принялъ романическое направленіе? Сколько не было объ этомъ критическихъ разсужденій -- а удовлетворительнаго ни. одного, даже и потому, что каждый смотритъ на это съ своей собственной точки зрѣнія! Говорятъ, что романы есть слѣдствіе нашей общественной жизни, -- но развѣ ее не было за пятдесятъ, за семьдесять лѣтъ назадъ? У насъ въ Россіи положимъ что такъ; но Германія, Франція,-- вся Европа? Неужели въ самомъ дѣлѣ только нашему вѣку открылась тайна женскаго сердца? Неужели прежде не знали любви истинной, глубокой? Не уже ли мы такіе счастливцы, что женщины для насъ переродились -- а прежде были ледяными статуями?-- Не глупое ли это обезьянничество нашего вѣка? Нынѣ всякой человѣкъ -- писатель, хорошій или дурной, дѣло не въ томъ, -- одинъ написалъ романъ, отличный во всѣхъ отношеніяхъ, другой подумалъ: дай-ка и я сдѣлаю то-же; третій, четвертый и далѣе послѣдовали его примѣру -- ихъ прочли отъ скуки, отъ нечего дѣлать; одни похвалили, другіе, слишкомъ дальновидные, закричали: что. это пища нашего вѣка, что вѣкъ нашъ разгаданъ -- онъ требуетъ романовъ!-- Не помню кто-то сказалъ на это: не все ли это равно, что если бы и желудки закричали: давайте намъ пирожнаго -- желудки девятнадцатаго вѣка только его и могутъ переваривать, -- желудочная загадка рѣшена -- давайте намъ пирожнаго! Смѣшно, а правда. А Французскіе водевили? Скрибъ написалъ одинъ хорошій, чудесный водевиль -- и вотъ потянулись за нимъ безчисленныя толпы водевилистовъ, сбили съ толку Мельпомену, заставили ее кричать: давайте мнѣ скорѣе водевилей; въ девятнадцатомъ вѣкѣ я только и покровительствую однимъ водевилямъ!
   Старикъ съ торжествующею улыбкой обвелъ глазами слушателей и, казалось, вызывалъ противорѣчіе.
   Послѣ этого монолога старика, разговоръ обратился-на частности. Одни увалили Англійскую, другіе Французскую литтературу; разбирали отдѣльныя сочиненія новыхъ писателей, хвалили, порицали, спорили.
   Генрихъ отошелъ и сѣлъ на прежнее мѣсто. Этотъ разговоръ наскучилъ ему. Линская опять блеснула въ глаза ему; но теперь Полковника уже не было возлѣ нея. Она разговаривала съ какой-то дамой. Полковникъ ускользнулъ изъ залы.
   Генриху хотѣлось поговорить съ Линской хоть объ чемъ нибудь. Счастливый случай помогъ ему въ этомъ. Линская сама начала разговоръ съ нимъ. Она выдѣла, что глаза Генриха, казалось, прилипли къ ней, и, бросивши нѣсколько проницательныхъ взглядовъ, она сказала ему, показывая на стулъ, стоявшій возлѣ нея:
   -- Вамъ вѣрно здѣсь скучно; вы сидите одни.
   Генрихъ сѣлъ.
   Разговоръ съ женщиной всегда обратится къ одному полюсу -- къ чувствамъ. Начните разговоръ вашъ хоть съ политики Марокекаге Императора, хоть отъ заморозковъ Сибири, хоть о физіогноміи Чуваша, -- вы вездѣ найдете мѣсто уронить нѣсколько словъ о сердцѣ, -- какъ будто Его Мароккское Величество страдаетъ безнадежной любовью, какъ будто заморозки Сибири грѣютъ ваши чувства, какъ будто Чуваши читаютъ Платона. Притомъ, какой женщинѣ не пріятно видѣть, хоть бы изъ одного кокетства, что она ослѣпила человѣка сіяніемъ красоты своей -- она должна же вывести его изъ этого мрака.
   Въ продолженіи разговора, Генриху казалось, что Линская обращаетъ на него болѣе этого утонченнаго женскаго вниманія, нежели на Полковника, но объяснять это ему еще было некогда: онъ былъ слишкомъ увлеченъ разговоромъ съ нею.
   -- Женщины довѣрчивѣе мущинъ -- ихъ тайны слишкомъ ясны, чтобы носить это имя.
   "Противное вошло въ пословицу.
   -- Но этой скрытности только понять не хотятъ.
   "Но онѣ слишкомъ скрываютъ ее.
   И потомъ;
   "Я слишкомъ много потеряла, что родилась женщиной.
   -- Но свѣтъ много выигралъ.
   "Стала быть вы согласны, что женщина лице страдательное -- это игрушки, которыхъ посмотрѣть любопытно.
   -- Я согласенъ, но только перемѣните названіе -- солнца не называютъ игрушкой, -- замѣните любопытство блаженствомъ.
   -- Это лесть.
   "Только одна истина.
   Вотъ всё, что говорили они. Но эта прелесть разговора съ глазу на глазъ, съ чувства на чувство, этотъ тонъ, который сообщаетъ каждому слову столько неистощимой прелести, этотъ взоръ, который, кажется, стремится изъ глубины души за. словомъ, которому служитъ объясненіемъ, это обаяніе, которое владычествуетъ надъ зрѣніемъ, слухомъ и чувствомъ того, кто такъ близокъ къ прекрасной женщинѣ -- невыразимо. Генрихъ забывался. Когда одинъ разговоръ подходилъ къ концу, онъ быстро переходилъ къ другому; ему такъ несносно жалко было прекратить его. и потому, можетъ быть, ни онъ, ни Линская не слишкомъ Замѣчали, даже не могли замѣтить, что между тѣмъ время шло -- два-три часа скользнули незамѣтно; нѣсколько гостей тихонько скользнули за этими двумя-тремя часами. Но такъ какъ всему есть свой предѣлъ, то и разговоръ этотъ Долженъ былъ наконецъ прекратиться -- не безъ сожалѣнія и съ той и съ другой стороны.
   Генрихѣ всталъ.
   На лицѣ Линской еще не потухла улыбка.
   -- Если вы не соскучились нынче -- я всегда рада буду видѣть васъ у себя запросто, по домашнему. Каждый вечеръ у меня бываетъ нѣсколько гостей, которые убиваютъ со мной время свое; -- еще разъ, если вы не соскучились, мой домъ всегда открытъ для....
   Она не договорила.
   Генрихъ откланялся и отошелъ, уступая мѣсто свое какой-то старухѣ, которую онъ замѣтилъ сперва по доброму выраженію лица, и которая Теперь ему Показалась такой отвратительной, что онъ едва не Проклялъ ее со всѣмъ ея домашнимъ скарбомъ и Съ прошедшимъ я съ будущимъ.
   Что чувствовалъ Генрихъ послѣ этого. разговора? Это ли начало страсти? Въ подобныя ли минуты бросается то зерно, которое послѣ такъ сильно развивается, такъ глубоко вкореняется въ сердцѣ? Отъ чего зависитъ будущая жизнь этого зерна? Нельзя ли заглушить его при самомъ его началѣ? Пусть лучше поростутъ плевелы, нежели разовьется зародышъ обильнаго плода!... Но будущее такъ таинственно-привлекательно, такою роскошью очарованій манитъ къ себѣ, -- и кто будетъ сопротивляться его влеченію? Это призывъ сердца, призывъ судьбы. Но не обманываетъ ли насъ призывъ этотъ? Быть можетъ въ устахъ судьбы въ это же время скрывается ядовитая насмѣшка. И кто знаетъ, какой жребій этому сердцу? Догоритъ ли оно спокойно и тихо на предѣлахъ гроба, -- или какъ Фениксъ испепелится въ собственномъ огнѣ своемъ по для него уже нѣтъ возрожденія!
   Теперь Генрихъ сидѣлъ, разсѣянно глядя на окружающихъ. Онъ боялся взглянуть на Линскую; ему казалось, что кошечьи глаза старухи слѣдятъ за ницъ -- это ему было нестерпимо досадно и онъ тихо сошелъ съ своего мѣста. Проходя позади двухъ молодыхъ людей, онъ былъ пораженъ словами, тихо произнесенными однимъ изъ нихъ. Генрихъ остановился, какъ будто разглядывая бюстъ какого-то Генерала и старался прислушаться къ ихъ шопоту.
   -- Она кокетка! сказалъ одинъ.
   "Она легкомысленная женщина! сказалъ другой.
   -- Что это нынче не явился тотъ офицеръ, который такъ ухаживаетъ за нею?
   "Развѣ ты не слыхалъ? Между ними произошла какая-то странная сцена. Говорятъ, онъ объяснился ей.
   -- Ну чтожъ? Я думаю, эта женщина не хладнокровно приняла это? Онъ мнѣ самъ разсказывалъ нѣсколько разъ о любви своей. Она была къ нему не равнодушна. Я самъ знаю, что она нѣсколько разъ тихонько жала руку его.
   "Говорятъ ревность. Онъ красавецъ -- не мудрено, что онъ поступилъ какъ нибудь неосторожно. Женскіе глаза проницательны.
   -- Неужели таки онъ на этотъ разъ, сплоховалъ и не могъ увѣрить ее въ противномъ? Онъ такъ много обманывалъ женщинъ.
   "Видно нѣтъ. Ему отказано совсѣмъ отъ дому.
   Генрихъ отшатнулся" Онъ взглянулъ въ ту сторону, гдѣ сидѣла Линская, и глаза его встрѣтились съ ея глазами: прекрасное лице ея блистало невыразимой прелестью, но тихо и спокойно, какъ будто до него никогда не коснулось даже дыханіе коварства.
   Однако живое безпокойство сильно тревожило Генриха.
   Когда онъ опять подходилъ къ своему стулу, кто-то тихонько толкнулъ его сзади. Это былъ Этьень.
   -- Время, сказалъ онъ, поѣдемъ!
   "Рано! сказалъ Генрихъ.
   -- Нѣтъ, поѣдемъ; я раздосадованъ до смерти. Не повѣришь какой случаи -- и Этьень сталъ ему разсказывать.
   "А! сказалъ Генрихъ, когда тотъ кончилъ. Точно! Поѣдемъ.
   Генрихъ не слыхалъ ни одного слова что говорилъ ему Этьень.
   

ГЛАВА II.

   Возвратившись домой, Генрихъ долго не могъ успокоиться отъ всего имъ видѣннаго и слышаннаго". Этотъ вечеръ, который прошелъ въ такихъ странныхъ отрывкахъ, въ переходахъ отъ уединеннаго стула къ бесѣдѣ литтераторовъ, отъ литтераторовъ къ женщинѣ -- и къ какой женщинѣ! которая такъ много занимала умы и сердца всѣхъ, и о которой годъ конецъ онъ слышалъ такой разсказъ,-- этотъ вечеръ наполнялъ мечтами его сердце. Онъ долго не могъ заснуть. Ночью воображеніе наше получаетъ способность рисовать самыми живыми красками прошедшее, но мечты Генриха не улетали далеко -- они вертѣлись около одного предмета -- и этотъ предметъ была Линская. Наконецъ уже свѣтло было, когда сонъ сомкнулъ глаза его.
   Проснувшись на другой день уже довольно поздно, Генрихъ чувствовалъ себя очень скучнымъ. Вчерашнее представлялось ему соблазнительной игрою воображенія, по ее теперь пересиливала голая существенность. Разсудокъ всегда владѣетъ утромъ, такъ какъ вечеромъ мечты. Отъ того у троимъ гаснутъ самыя лучшія мечтанія, холодный взоръ разсудка умерщвляетъ ихъ при самомъ рожденіи, такъ какъ на оборотъ вечеромъ онъ уступаетъ права свои воображенію. Добившись кое-какъ до вечера, который угрожалъ ему тѣмъ-же, чѣмъ и утро, Генрихъ поѣхалъ въ театръ.
   Давали Разбойниковъ, извѣстную трагедію Шиллера, такъ превосходную на сценѣ, написанную имъ еще въ молодости, и которою онъ послѣ былъ такъ недоволенъ, что готовъ былъ отказаться отъ нея. Въ самомъ дѣлѣ только неопытное воображеніе можетъ создать такіе характеры, какъ Карлъ и Францъ Мооры. Конечно, дошлая, обыкновенная жизнь не годится для трагедіи; но также не годится для ней и то, что слишкомъ выше, или слишкомъ ниже этой обыкновенной жизни.
   Однако театръ бываетъ всегда почти полонъ, когда играютъ ее. Въ этотъ разъ было тоже. Генрихъ приѣхалъ еще рано. Онъ взялъ себѣ мѣсто въ креслахъ и пока, до поднятія занавѣса, занялся разсматриваніемъ въ лорнетку свою верхнихъ и нижнихъ ярусовъ ложъ. Обводя глазами этотъ цѣлый міръ, состоящій изъ чепцовъ и шляпокъ, онъ весь вспыхнулъ, замѣтивши въ одной ложѣ Линскую, со вчерашней старухой, у которой были такіе замѣчательные кошечьи глаза. Первой мыслью его было: какъ бы пробраться въ ея ложу?.. Но старуха.... да вотъ возлѣ нихъ пустая ложа... И Генрихъ, обрадованный открытіемъ, спѣшила воспользоваться этимъ благопріятнымъ случаемъ.
   Тихо вошелъ онъ въ ложу, но съ намѣреніемъ застучалъ, передвигая стулья. Линская обернулась. Старуха тоже.
   -- Пріятное сосѣдство!-- сказала первая.
   "Я начинаю думать, отвѣчалъ Генрихъ, что счастіе хочетъ подружиться со мной.
   -- Не угодно ли къ намъ? сказала она. Мы однѣ.
   Генрихъ поклонился и вошелъ въ ложу ихъ.
   Кажется, эта трагедія очень страшна, замѣтила Линская.
   "Кажется, здѣсь дочь убиваетъ мать свою? сказала старуха.
   -- Сынъ отца, отвѣчалъ Генрихъ.
   "Ну это все равно, прибавила Линская. У меня всегда отъ такихъ сценъ кружится голова, и надолго послѣ остается непріятное впечатлѣніе.
   -- Я запаслась скляночкой съ о-де-колонемъ, сказала старуха, а безъ этого здѣсь подымется такая рѣзня, что и ногъ не вынесешь! А еще у насъ вошло привычку бранить все Французское.-- Ну какъ же можно сравнить это! Тамъ этого не увидишь. Представляютъ забавные водевили; пріѣдешь печальная, а выѣдешь такая веселая, что не насмѣется досыта.
   Линская мелькомъ взглянула на Генриха и улыбнулась.
   Занавѣсъ поднялся.-- Какъ бишь, батюшка, сказала старуха, обернувшись къ Генриху, зовутъ сочинителя этой трагедіи-то?
   "Шиллеръ, отвѣчалъ Генрихъ.
   -- Шиллеръ! сказала разсѣянно старуха. Знавала я въ Петербургѣ одного Шиллера. Неужели это онъ разбойникъ написалъ такую страшную!.. Вотъ и семейство, говорятъ, хорошее, а сынъ, видишь, описалъ какіе нечеловѣческіе нравы!
   Старуха замолчала. Она вынула свою сткляночку съ о-де-колономъ, какъ бы предостерегая себя отъ внезапнаго обморока, и стала смотрѣть, какъ "представляютъ страшную трагедію!"
   Обезопасенныя съ этой старушечьей стороны, Генрихъ пересталъ смотрѣть на сцену, чтобы сосредоточить все свое вниманіе на чертахъ Линской. Онъ блаженствовалъ, созерцая это чистое, прекрасное лице, дышавшее какою-то южной нѣгой.
   -- Смотрите, сказала она ему съ улыбкою, показывая на сцену, -- если васъ завтра кто-нибудь спроситъ, что вы видѣли, вы, такимъ образомъ, ничего не скажете, потому что ничего не увидите.
   Генрихъ повиновался, но только на одну минуту.
   Женщины всегда такъ хорошо умѣютъ ободрить чувства наши. Кажется, онѣ такъ къ этому привыкли, какъ къ самымъ обыкновеннымъ случаямъ жизни. Но это не правда. Это для нихъ тоже значитъ очень много; но онѣ такъ хорошо понимаютъ насъ, такъ живо сочувствуютъ, что выраженія ихъ, даже идущія прямо отъ сердца всегда бываютъ какъ то легки, непринужденны. Отъ этого женщины такъ умѣютъ скрыть чувства свои отъ всякаго третьяго что тамъ, гдѣ онъ (позвольте употребить это слово,) увидитъ все и прощеніе, я нѣжность, и упрекъ, и удовольствіе, всякой третія не увидитъ ровно ничего. Но отъ чего же онѣ такъ скоро переходятъ съ этимъ онымъ отъ холоднаго свѣтскаго, безстрастнаго обращенія къ дружескому, говорящему сердцемъ, -- это ихъ тайна. Не объясняйте ее ни возгорѣвшеюся страстью, ни маленькимъ кокетствомъ -- вы ошибетесь; я говорю вамъ -- это ихъ тайна!
   Первое дѣйствіе кончилось.
   Изъ ложъ, креселъ и стульевъ въ это время, по обыкновенію, начали выбираться.
   Если бы вы были въ этотъ день въ театрѣ, вы бы замѣтили въ одной ложѣ, прелестное, молоденькое личико. Ваше вниманіе вѣрно бві съ удовольствіемъ остановилось отдохнуть не немъ послѣ долгаго утомительнаго обзора всѣхъ молодыхъ и старыхъ. лицъ, бывшихъ въ театрѣ. Это личико дышало такою поэтической наивностью, такимъ ангельскимъ добродушіемъ, что вы бы вѣрно съ тайной ревностью позавидовали тому человѣку, который остановитъ на себѣ ея дѣвственное вниманіе, на груди котораго будетъ покоиться эта фантастическая головка, убранная такъ просто; но за эти шелковые бѣлокурые волосы иная красавица отдала бы красоту свою!.... Но замѣчайте за этой дѣвушкой. Глаза ея неподвижно устремлены на ложу, въ которой сидятъ старуха съ кошечьими глазами, Линская и Генрихъ. Подите въ ихъ ложу. Сядьте на мѣсто старухи -- лучь зрѣнія отъ глазъ дѣвушки не упадетъ на васъ; сядьте на мѣстѣ Линской -- тоже нѣтъ; сядьте на мѣсто Генриха и опять уступите ему -- лучь зрѣнія падаетъ на васъ.
   Дѣвушка уже давно смотритъ на эту ложу; но ни Генрихъ, ни двѣ его собесѣдницы не замѣчаютъ этого. Возлѣ нее сидитъ подруга, тоже хорошенькая дѣвушка, но живописецъ не помѣстилъ бы ихъ рядомъ. Чтобы этой дѣвушкѣ привлечь вниманіе мущины, надобно удалиться отъ первой.
   Но посмотрите теперь на выраженіе лица дѣвушки, которую живописецъ помѣстилъ бы въ первомъ мѣстѣ картины: что вы увидите: горесть, отчаяніе, любовь, ненависть, горькій упрекъ?-- Все вмѣстѣ. Все слито, все нераздѣльно!
   -- Боже мой! сказала она наконецъ, когда это кончится!
   Голосъ дѣвушки трепеталъ.
   "Что такое, Евгенія? послышался позади голосъ старушки, Лизанька, что говоритъ Евгенія?
   -- Она говоритъ, что у нее болитъ голова, отвѣчала та, которую называли Лизанькой.
   -- Послушай же несносная, капризная, своенравная Евгенія, сказала Лизанька, если ты не станешь смотрѣть теперь же, сей часъ, на это явленіе, я буду смѣяться послѣ надъ тобою. Буду разсказывать всѣмъ, что ты въ театрѣ влюбилась въ какого-то офицера, съ выпуклыми глазами, съ длинными усищами, какъ у кошки; что ты безпрестанно перемигивалась съ нимъ, дѣлала ему ручкой, что онъ провожалъ тебя до дому, что ты просила его ходить мимо твоего окна, -- разскажу всѣмъ, что онъ такой безобразный, такой уродище, -- всѣ надъ, тобою будутъ смѣяться! Скажу твоему Генриху!
   "Не хочу, сказала съ досадою Евгенія: разскажи все это Генриху, скажи даже, что я поцѣловала этого гадкаго офицера.
   -- Господи! почти вскрикнула Лизанька,-- да ты совсѣмъ помѣшалась Евгенія. Да знаешь ли ты, что если я скажу всю эту небылицу Генриху, такъ онъ тебя любить не будетъ! А онъ такъ хорошъ; ты столько разъ восхищалась имъ!
   "Да почему ты знаешь, Лизанька, что а люблю этого Генриха?
   -- О, не повѣрю, не повѣрю! Ты больна, ты бредишь!
   "Да, я его ненавижу, ненавижу столько же, сколько и гадкаго офицера, котораго описала ты!
   -- Хорошо, хороню, я все это скажу. Я скажу Генриху, что ты ненавидишь его столь, ко же, сколько и гадкаго офицера!
   Но увидя, что насмѣшливый разговоръ не развеселялъ, даже не развлекалъ Евгенію, Лизанька перемѣнила тонъ свой.
   -- Послушай, миленькая, добренькая Евгенія, ты знаешь, что все это я шутила только; послушай, скажи же мнѣ, отъ чего ты такъ печальна!.. если ты любишь меня, я заплачу, если ты не скажешь мнѣ... мнѣ такъ жалко смотрѣть на тебя!
   "О нѣтъ, ради Бога, не спрашивай меня Лизанька; если я скажу тебѣ, я буду еще печальнѣе! Давай лучше смотрѣть, какъ играютъ. Разскажи мнѣ, что они дѣлаютъ, я вѣдь не видала начала. Теперь мнѣ хочется смотрѣть.
   И Лизанька начала ей разсказывать, между тѣмъ какъ Евгенія печально, разсѣянно глядѣла на сцену, ничего ни видя, ничего не понимая.
   -- Ну что же, сказала она, теперь ужь скоро и конецъ?
   -- Да, отвѣчала Лизанька, -- только послѣднее дѣйствіе осталось. Прекрасная трагедія! Еслибъ не ты, я бы вдоволь наплакалась. Бѣдная Амалія, бѣдный Карлъ! И какой этотъ ужасный Францъ! Ты не слыхала, Евгенія, какъ онъ говорилъ объ себѣ? Я думаю, что еще никогда не было такого безобразнаго мущины, какъ онъ. И онъ еще хотѣлъ заставить Амалію полюбить его!-- Ахъ, посмотри, Евгенія, что это такое? Карлъ убиваетъ Амалію, -- о!
   И Лизанька отвернулась.
   Театръ кончился.
   Шумно поднялись зрители съ мѣстъ своихъ. Все засуетилось; всѣ спѣшили домой. Евгенія еще разъ взглянула на ложу -- тамъ тоже собирались идти.
   -- Пойдемте же скорѣе, сказала