Дмитриев Андрей Михайлович
Прокутился и драло!

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Въ дорогу отъ скуки.

Сочиненія и переводы
Барона I. Галкина.

1876.

   

ПРОКУТИЛСЯ И ДРАЛО!

ГЛАВА I. *)
ВЪ ТАШКЕНТЪ!!.

*) Эта глава была уже напечатана нами въ одной изъ Петербурскихъ газетъ; вторая же и третья главы написаны вновь.

   Нужно бѣжать! Долговъ много, кредиторы неумолимы, а уничтоженіе ямы -- еще вопросъ. Бѣжать! Но куда? Гдѣ скрыться отъ этихъ, чортъ бы ихъ подралъ, злобныхъ и недремлющихъ аргусовъ -- кредиторовъ! Найдутъ, собаки, непремѣнно найдутъ. Вѣдь теперь нельзя "изъ Звенигорода къ Саввѣ, а отъ Саввы опять въ Звенигородъ". Нѣтъ,-- изловятъ. Куда-нибудь нужно катнуть подальше -- въ страны необитаемыя или мало населенныя, гдѣ бы, такъ сказать, взглядъ терялся въ пространствѣ и объ мѣстной полиціи -- ни слуху, ни духу! Куда бы? А главное съ чѣмъ? Денегъ-то у меня только 300 руб., а на 300 руб. въ мѣста, гдѣ нѣтъ мѣстной полиціи, не удерешь. На пароходѣ развѣ куда-нибудь? Хорошъ!... на пароходѣ, зимой на пароходѣ! Ну, а все-таки исчезнутъ необходимо. Еще вчера былъ у меня достопочтенный Лука Лукичъ и объявилъ, что если я въ срокъ не заплачу, а срокъ черезъ недѣлю, то онъ меня -- туда!... Дуракъ! Махровый дуракъ! Не вѣрить, что я ему современемъ заплачу. А не вѣритъ, и не надо, а я все-таки въ яму-то не сяду. Нѣтъ -- атанде. Ну, чтожъ-мнѣ дѣлать, если у меня нѣтъ теперь денегъ? Вѣдь я же заплачу ему. Вѣдь g еще молодь, могу работать,-- достану же денегъ когда-нибудь. Достану!... А какъ, когда? Тогда достану, когда, будутъ сѣдые волосы и когда не будетъ ужъ ни желаній, ни тѣхъ гордыхъ плановъ и надеждъ, которыя только бываютъ въ молодости. Однимъ словомъ, достану денегъ тогда, когда мнѣ ихъ не нужно будетъ. А молодость... пройдетъ въ суровой, мрачной, кропотливой работѣ. А все самъ виноватъ. Были деньги, было имѣньице -- и имѣньице антикъ просто -- и все спустилъ. Ну спустилъ, такъ спустилъ, ну чѣмъ я виноватъ! Конечно, не виноватъ. Ну виноватъ ли я, что есть очаровательные глазки, ножки, ручки, убійственныя улыбки, плѣнительныя рѣчи, и т. д.? Оно такъ-то такъ, а все-таки, сказалъ одинъ умный господинъ, стульевъ-то ломать не слѣдуетъ, а ничего не подѣлаешь, кровь, значитъ, ужасно горячая: вынь, да положь!... Да наконецъ, кто-жъ не былъ молодъ? Кто-жъ не дѣлалъ глупостей?
   Но, все таки, что же мнѣ дѣлать? Что? Торговать?... Люди начинали и съ меньшими капиталами, а у меня цѣлыхъ 300 рублей серебромъ. Не пропаду ни за что! Но только съ тремя стами рублей трудно начинать: нужно пойдти въ мелкую торговлю, нужно облечься гъ зипунъ и рукавицы,-- да-съ! А это не легко. Человѣкъ привыкъ къ извѣстной обстановкѣ, къ извѣстному обществу,-- и вдругъ!... Мужички -- народъ славный, но только... А какъ же я буду безъ пенсне? Вѣдь я рѣшительно ничего не вижу. Ну, что-жъ... буду иногда только носить пенсне; это не важность, теперь многіе и купцы смотрятъ вооруженнымъ взглядомъ. Да, торговать и нажить деньги,-- вотъ девизъ. Рѣшено! А чтобъ мнѣ нажить поскорѣй деньги, то я хвачу... куда бы хватить?... Хвачу на Амуръ. Нѣтъ, не на Амуръ, съ Амуромъ дѣла плохія,-- а въ Ташкентъ. Да, въ Ташкентъ! Пускай наше трусливое купечество гніетъ на насиженныхъ мѣстахъ, пускай; а я, я не боюсь опасностей. Да не только не боюсь, я жажду ихъ! Какія сильныя, новыя ощущенія: степь безконечная, жаръ палящій, а по степи движется каравань верблюдовъ,-караванъ съ моими товарами. Я ѣду верхомъ на великолѣпномъ"конѣ и, конечно въ бѣломъ бурнусѣ; за плечами у меня-винтовка, въ торокахъ револьверы.... Идемъ. Вдругъ, о ужасъ! за нами несутся цѣлыя толпы киргизовъ! Они близко; мы остановили караванъ, мои люди приготовились, и началась перепалка. Прошло минутъ пять, и когда разсѣялся ружейный дымъ, нашимъ взорамъ представилась безобразно улепетывающая толпа киргизовъ. Убитыхъ они подобрали съ собой, съ нашей же стороны раненъ одинъ казакъ, и то въ ладонь какимъ-то образомъ.
   -- Славно ребята! говорю я, и приказываю раздать моимъ людямъ по двойной порціи очищенной.
   Да, ѣду, кромѣ шутокъ. Что мнѣ здѣсь дѣлать? Для меня здѣсь все кончено; ужь мнѣ не удастся занять въ обществѣ того положенія, которое я занималъ, -- нѣтъ. Тутъ нужны деньги, а у меня ихъ -- ни-ни. Ну, и насчетъ карьеры... Да съ деньгами себѣ и карьеру сдѣлаешь.
   Да наконецъ, я могу быть и полезнымъ Россіи, завязавъ сношенія съ вновь пріобрѣтеннымъ краемъ -- и сношенія правильныя, сношенія основанныя на знаніи экономическихъ началъ. Вотъ какъ-съ!
   "Купцы -- это застрѣльщики цивилизаціи," и я внесу въ этотъ дикій міръ новую жизнь; внесу свои понятія, познакомлю его съ Европой. Покажу этимъ бѣднымъ дикарямъ иную жизнь, иныя задачи въ жизни. Да, рѣшено, ѣду, и ѣду какъ можно скорѣй. Съ собой я возьму Василья, онъ любитъ меня; онъ смѣлъ, силенъ и не дастъ меня въ обиду. Ей! Василій.
   Въ комнату, гдѣ такъ витійствовалъ нашъ юный будущій Ротшильдъ, вошелъ человѣкъ его -- высокій, не старый, съ добродушною, чисто-русскою физіономіею.
   -- Что прикажите, Владиміръ Алексѣевичъ?
   -- А вотъ что, Василій: мы послѣ завтра ѣдемъ далеко отсюда. Въ степь, за нѣсколько тысячъ верстъ.. Въ дорогѣ намъ предстоятъ всякія опасности, нападенія и прочее. Ну я тебя и позвалъ, чтобъ спросить: поѣдешь ты со мною, или нѣтъ.
   -- Куда прикажете, всюду готовъ-съ.
   -- Ну вотъ, молодецъ! Намъ будетъ трудно, Василій, но здѣсь-то еще хуже. Ты самъ видишь, какъ меня эти звѣри травятъ... Ну мы и удеремъ. Такъ ты приготовляйся, но чтобъ объ этомъ-никто... Понимаешь?
   -- Будьте покойны-съ! и добрая улыбка скользнула по лицу Василья.
   -- Ну, теперь иди. Да смотри, ни -- ни!
   -- Слушаю-съ! и Василій вышелъ.
   Мой пріятель, Владиміръ Алексѣевичъ Горинъ, который такъ долго болталъ съ читателемъ, не рекомендовавшись ему, былъ очень милый и юный баринъ. Получивъ отъ тетки своей имѣніе,-- у него больше родни никого не было,-- и хорошенькое имѣніе, онъ влюбился въ одну актрису и... и прокутился на нее. Варыня эта обобрала его на-чисто и потомъ, кончено, бросила: ну, а жизнь-то ему такая ужь понравилась, да къ тому же еще онъ былъ очень красивый малый, ну, онъ и пошелъ... Женщины къ нему были очень и очень внимательны, и онъ влюблялся безконечное количество разъ. Влюблялся... ну а любовь такая вещь, что безъ презрѣннаго металла, какъ ни вертись, ступить нельзя, и онъ надѣлалъ видимо-невидимо долговъ. Мы его застаемъ въ минуту самой ожесточенной травли. кредиторами. Что же ему было дѣлать? Вѣдь не садиться же въ самомъ дѣлѣ въ яму. Ему -- истому джентельмену -- и вдругъ въ яму... Никогда! и мой благородный другъ увлекся Ташкентомъ. Онъ былъ юнъ, и читатель увлеченіе это, надѣюсь, оправдаетъ.
   На другой день Горинъ всталъ въ 7 часовъ и тотчасъ же принялся за разные счеты. Онъ испачкалъ пропасть бумаги и пришелъ къ убѣжденію, что черезъ годъ, много черезъ два и... у него будутъ милліоны.
   -- Что же мнѣ купить туда? Что тамъ употребляютъ? А чортъ знаетъ, чего этимъ дуракамъ-киргизамъ надо... Нѣтъ, я лучше куплю товаръ, который можно бы было спустить нашимъ русскимъ въ Ташкентѣ. Я тамъ наживу громадныя деньги, потому что тамъ ничего нѣтъ. Оно, конечно, лучше бы было начать прямо съ азіатцами, но ничего не подѣлаешь: что туда повезешь? А если я повезу товары для русскихъ, то, во-первыхъ, я наживу вдвое или втрое, и это нисколько не будетъ нечестно, потому что я привезу ихъ издалека, буду подвергать жизнь свою всевозможнымъ опасностямъ, а наконецъ, очень понятно, что только прибылью вознагражу себя за тѣ удобства, которыхъ я лишился... Вѣдь я не обязанъ же явиться туда благодѣтельнымъ геніемъ: "Ахъ господа, вотъ у васъ нѣтъ того-то и того, такъ вотъ, не угодно ли, я для васъ проѣхалъ, чортъ знаетъ, сколько и готовъ отдать вамъ товаръ по своей цѣнѣ. Пожалуйте!" Нѣтъ, ужь это не угодно ли подождать-съ! И такъ, продавъ втрое, я наживу 900 руб. Во-вторыхъ я, проѣхавъ въ Ташкентъ, дорогой узнаю всѣ нужды и потребности мѣстныхъ народовъ, а стало-быть во вторую свою поѣздку повезу уже тѣ товары, которые идутъ туземцамъ. Вѣрно-съ. И такъ, ѣдемъ!
   Въ 10 часовъ Горинъ, составивъ себѣ маленькій реэстръ товаровъ, которые придумалъ купить, отправился въ лавки закупать. Во всѣхъ магазинахъ, гдѣ онъ былъ, онъ не утерпѣлъ, чтобы не разсказать, что ѣдетъ въ Ташкентъ, и чтобы не прихвастнуть, что онъ беретъ теперь такъ мало товаровъ потому только, что для начала торговли въ Средней Азіи онъ хочетъ попробовать, что туда пойдетъ.
   Теперь посмотримъ, что купилъ Горинъ. А купилъ онъ вотъ что: въ оптовомъ складѣ товарищества царскаго мыла -- разныхъ косметическихъ товаровъ (мыло, помада, духи, бѣлила, румяна, пудра и проч.) на 75 р.; въ городѣ, въ галантерейномъ складѣ (сѣтки, модные головные гребни, пояса, перчатки, воротнички, рукавчики) на 80 руб.; въ табачномъ магазинѣ Миллера (табаку, папиросъ и сигаръ) на 100 р. и наконецъ въ депо фотографическихъ принадлежностей -- видовъ, карточекъ на остальныя 45 руб. Вездѣ ему сдѣлали очень порядочную уступку, такъ что если даже въ Москвѣ же продать этотъ товаръ въ розницу, то онъ нажилъ бы рублей сто. Кромѣ этихъ товаровъ онъ еще въ кредитъ получилъ товару отъ одного своего пріятеля, агента вѣнскихъ бронзовыхъ и мельхіоровыхъ фабрикъ, разныхъ металлическихъ вещицъ (ложки чайныя золоченыя съ чернетью, простыя ложечки, суповыя ложки, столовые ножи, вилки, портъ-сигары, спичечницы, чернильницы, подсвѣчники, маленькія зеркала въ металлической оправѣ и проч.) на 400 р. Итого, значитъ, у него было товару на 700 руб. Все это составило четыре очень порядочные ящика, пудовъ въ 20 вѣсу.
   Теперь спроситъ читатель, на какія же деньги онъ поѣдетъ, если купилъ на всѣ 300 руб.
   На какія? Да, у него въ квартирѣ была очень хорбшенькая мебель зеркала, и онъ рѣшилъ все это продать и для этого, возвратясь домой въ половинѣ третьяго, онъ тотчасъ же послалъ Василья къ мебельщикамъ, и чрезъ часъ, когда уже было почти темно на дворѣ, къ нему явилось ихъ человѣкъ пять. Въ цѣнѣ Горинъ не стоялъ и за 220 руб. продалъ все, съ условіемъ, чтобы мебель была вывезена въ тотъ же день.
   Еще черезъ часъ, и его хорошенькая квартира опустѣла совершенно, не на чѣмъ даже было сѣсть.
   Поручивъ Насилью укладываться, Горинъ поѣхалъ въ театръ. Ему хотѣлось, можетъ-быть въ послѣдній разъ, взглянуть на своихъ московскихъ пріятелей и пріятельницъ; хотѣлось, въ послѣдній разъ, взглянуть на когда-то любимую имъ до безумія женщину. Она пѣла въ этотъ разъ. Ея чистый, серебряный голосокъ такъ и лился и замиралъ. а чудные глазки не сходили съ Горина (Горинъ сидѣлъ въ первомъ ряду); она что-то показывала ему, что-то просила будто ими. Горинъ былъ внѣ себя отъ изумленія. Что это значитъ?... Во второмъ антрактѣ къ нему подошелъ въ корридорѣ капельдинеръ и, таинственно улыбаясь, передалъ записку. Записка была отъ нея; она писала: "Дорогой мой, не сердись на меня гадкую, глупую, и пріѣзжай сегодня ко мнѣ ужинать послѣ театра. Натя".
   Ѣхать ли? Стоитъ ли тревожить старое, почти уснувшее, чувство, и тревожить на какіе-нибудь нѣсколько часовъ? Да наконецъ, что это за маневръ съ ея стороны? Или она думаетъ, что у меня снова деньги, что я наслѣдство получилъ какое? А можетъ и просто захотѣлось пошалить, вспомнитъ старину... можетъ и это. Ну, да тамъ что ни будь, а отъ приглашенія прелестной женщины ужинать съ нею порядочные люди не отказываются. Ѣду. Вспомню прежнюю жизнь, вкушу отъ нея и изъ блеска роскошной обстановки, изъ чудныхъ объятій красавицы, уйду прямо на новую, трудовую жизнь, въ иную, можетъ-быть, очень некрасивую и неопрятную обстановку... Идетъ! Завтра къ пяти часамъ, когда отходитъ Нижегородскій поѣздъ, я успѣю обдѣлать все. Идетъ! разсуждалъ Горинъ.
   -- Bonjour! говорилъ Горину одинъ изъ его пріятелей.-- Что это тебя не видно давно'
   -- Здравствуй, другъ! Да я не былъ въ Москвѣ, въ деревнѣ былъ, проговорилъ Горинъ, и у него мелькнула мысль пригласить Ватагина провожать его завтра; но онъ тотчасъ же остановился. Къ чему? думалось ему. На проводахъ пойдетъ пьянство, шампанское, а мнѣ теперь каждая копѣйка дорога. Да наконецъ, если удирать, то ужъ удирать какъ слѣдуетъ, чтобъ никто не зналъ куда и зачѣмъ, и потомъ года черезъ два воротиться въ блескѣ и славѣ, съ грудами денегъ..
   -- Завтра балъ у Званишиныхъ, продолжалъ Ватагинъ, и m-lle Ольга надѣется танцовать съ тобой. Я сегодня былъ у нихъ, и она мнѣ покоя не давала: "гдѣ онъ, да отчего его нигдѣ не видать"? А я говорю: занятъ... Онъ теперь романъ пишетъ. Ха! ха!
   -- Ты будешь? спросилъ Горинъ.
   -- Еще бы! А ты?
   -- И я... Ну, пойдемъ однако,-- начинаютъ.
   Начался послѣдній актъ, и финальную арію Натя пропѣла прескверно, такъ что ей одинъ Горинъ аплодировалъ. Она поняла это, и уходя со сцены махнула ему головкой, какъ бы говоря: ну, ѣдемъ!
   Онъ пріѣхалъ раньше Нати и усѣлся противъ ярко пылающаго камина. На столѣ стояли виноградъ, двѣ бутылки шампанскаго и большая лампа съ абажуромъ. Пріятный полумракъ былъ въ комнатѣ.
   Вотъ и Натя. Какъ буря влетѣла она въ комнату и, бросивъ салопъ на полъ, принялась цѣловать Горина. Она была мила до безконечности.
   -- Ну, здравствуй, моя измѣнница! Да ты тише, тише... весь фракъ испачкала пудрой. Ты оботрись, рожица ты милая.
   -- Милый! я думала, что обойдусь безъ тебя, а нѣтъ. Все ты, одинъ ты на умѣ. Ты у меня одинъ умный, красивый, добрый. Ну, выпьемъ.
   Смуглая, съ распущенными косами и съ глазками -- что твои звѣзды на небѣ,-- она была удивительно типична. Съ бокаломъ вина въ рукахъ -- вакханка настоящая!
   Вино развязало языкъ Горину, и онъ ей сказалъ, что завтра уѣзжаетъ.
   -- Куда? и въ голосѣ ея слышались слезы.-- Куда теперь, когда я опять съ тобой, опять твоя!
   -- Нужно, прелесть моя! Я ворочусь скоро, ворочусь богатый, страшно богатый, и тогда я опять у ногъ твоихъ. Ты не плачь! Смѣшная какая! Вотъ вино -- пью за твое хорошенькое личико, за твои чертовскіе глазки! Чекнемся...
   -- Да! да! А я пью за тебя, мой милый. Пью за твою поѣздку. За твои надежды и за твое обѣщаніе быть снова моимъ.
   -- Пьемъ!
   -- А завтра я пріѣду тебя провожать.
   -- Хорошо, хорошо! Только ты слезы то оботри. Къ чему онѣ? Я ѣду потому, что это нужно, а теперь къ черту слезы,-- мы кутимъ!
   -- Ура! Кутимъ!
   Горинъ пріѣхалъ домой довольно рано и очень былъ доволенъ, что уже все уложено. Въ половинѣ четвертаго онъ отправилъ Василья съ багажемъ на машину, а самъ пошелъ на верхъ проститься съ хозяиномъ дома, гдѣ онъ жилъ, и сказать ему, что онъ ѣдетъ въ Вологду. Совралъ онъ на всякій случай. Простившись, онъ и самъ поѣхалъ на машину. Тамъ уже ждала его Натя. До отъѣзда оставалось четверть часа.
   -- Ну, милый, такъ ѣдешь? Совсѣмъ?... Ахъ, какъ мнѣ скучно. Зачѣмъ я не могу съ тобою ѣхать.
   -- Ну, не плачь. Я тебѣ буду писать, и ты обо мнѣ будешь читать въ разныхъ газетахъ: я буду корреспондировать о своей поѣздкѣ.
   -- И къ чему ты ѣдешь? Останься.
   -- Нельзя! Ты должна радоваться, что я ѣду; а то бы меня засадили въ яму,-- вѣдь я пропасть долженъ.
   -- Такъ ты поэтому ѣдешь? быстро, обрадованнымъ голосомъ, спросила Натя. Это вздоръ! у меня деньги есть и я плачу, плачу всѣ твои долги. Ты не гляди на меня такъ, -- я дѣло говорю: я плачу тѣми деньгами, которыя ты же мнѣ давалъ..
   -- Хорошая моя, добрая, ты вздоръ говоришь. Деньги эти я не могу отъ тебя принять,-- онѣ твои. Онѣ тебѣ будутъ нужны: вѣдь не всегда ты будешь такая молоденькая и хорошенькая.
   -- Не всегда! и Натя надула губки.
   -- Ну, смотри, не ребенокъ ли ты -- разсердилась! Ха! ха! ха! Да, тебѣ эти деньги понадобятся, а я еще десять разъ заработаю то, что спустилъ. Ну, поцѣлуй меня!
   -- Пожалуйте, господа, садиться, говорилъ кондукторъ, звонокъ послѣдній сейчасъ.
   -- Ну, прощай, моя дорогая. Спасибо тебѣ, что вспомнила меня, спасибо! Не болтай, куда я уѣхалъ, никому.
   -- Прощай, Воля! прощай, мой красавецъ. Не забудь меня! и на хорошенькія щечки Нати закапали слезы.
   -- Не плачь! Я тебя буду помнить, привезу тебѣ подарковъ изъ Азіи. Спасибо тебѣ, что ты опять отдалась хорошему чувству молодости.
   -- Прощай! и Натя, заливаясь слезами, обняла его.
   -- Прощай! До свиданья! Горинъ вырвался отъ Нати и побѣжалъ садиться.
   -- Сюда, Владиміръ Алексѣевичъ, кричалъ ему Василій.
   -- Прощай, Василій, береги его, проговорила Натя.
   Раздался свистокъ,-- машина тронулась.
   Въ замерзшія окна Горину не удалось взглянуть на Натю.
   -- Вы, батюшка Владиміръ Алексѣевичъ, не извольте сердиться на меня: я взялъ билеты во второй классъ только до первой станціи, а тамъ мы поѣдемъ въ третьемъ.
   -- Хорошо, Василій, только какъ мы поѣдемъ въ третьемъ-то въ классѣ,-- тамъ холодно, мужики.
   -- Ничего, Владиміръ Алексѣевичъ, ко всему нужно привыкать. Вѣдь, какъ вы мнѣ изволили говорить, мы ѣдемъ дѣломъ заниматься, а не модничать.
   -- Ну, ну, хорошо!
   Бѣдная, думалъ Горинъ, а она въ самомъ дѣлѣ ко мнѣ привязалась. Ну да что-жъ... Я поручусь. Я одѣну ее въ золото, буду щеголять ею, а для этого нужно пока спуститься, нужно поработать. За работу, такъ за работу, и къ чорту барскія привычки, къ чорту брюзгливость, -- такъ денегъ не достанешь. Нѣтъ. Да это наконецъ и интересно: новость положенія, иныя обстановки, наконецъ цѣль какая-нибудь въ жизни, и цѣль не изъ простыхъ. О, нѣтъ! А бояться нечего -- свыкнусь. Свыкнусь!... Трудно: тутъ красивыя женщины, блескъ, роскошь, а тамъ черная, кропотливая работа, лишенія, непріятности! Ну, да что-жь дѣлать: любишь кататься, люби и саночки возить. Я доволенъ даже собой, да!... Значитъ прошлая жизнь не втянула меня въ себя, значитъ я еще могу быть дѣятелемъ, есть еще энергія. Я не изъ тѣхъ, значитъ, которыхъ жизнь ломаетъ по своему, -- нѣтъ, я самъ ее сломаю; самъ, своимъ трудомъ добуду себѣ деньги, а съ деньгами и все добуду. Я по крайней мѣрѣ буду гордиться, что я изъ первыхъ русскихъ людей, которые начали дѣло въ Средней Азіи: А дѣло это -- великое дѣло. Что сдѣлали первые англійскіе купцы въ Индіи?-- Горы золота нажили. Я читалъ исторію англійской торговли въ Индіи; кто туда шелъ? А шла туда все молодежь, люди почти ни съ чѣмъ, и благодаря своей энергіи, своему презрѣнію къ опасностямъ -- нажили милліоны. Милліоны!... Ну и я наживу. Правда, я мало знакомъ съ коммерческимъ дѣломъ, но да что-жъ? Никто не начиналъ прямо со втораго разу и не боги же горшки обжигаютъ.
   Пусть не винятъ читатели Горина за его увлеченіе, за его далеко нелогичные поступки: онъ былъ молодь, онъ не совсѣмъ завязъ въ жизни, которая его окружала, и ему нужна была дѣятельность именно такая, какую онъ себѣ задалъ.
   Путь до Нижняго совершился безъ всякихъ приключеній.
   

ГЛАВА II.
Приключенія.

   Пріѣхавъ въ Нижній-Новгородъ, Горинъ преобразился,-- статный парень вышелъ изъ изящнаго денди. Короткій полушубокъ, туги перетянутый цвѣтнымъ кушакомъ, лихо на бекрень надѣтая черная смушковая шапка, высокіе кожаные сапоги,-- вотъ былъ костюмъ Горина. Пенсне, Горинъ, понятное дѣло, спряталъ и какъ оказалось, могъ очень удобно обходиться безъ него.
   -- Ну, Василій, теперь въ дорогу. Мы поѣдемъ на Казань. Иди нанимай тройку, а я пока достану наши револьверы и заряжу ихъ.
   Тройка была живо приведена и Василій довольно удобно уложилъ всѣ пожитки. Нанялъ Василій до Казани за 23 рубля.
   Нужно замѣтить, что Горинъ, отправляясь на Казань, дѣлалъ большую ошибку: ему слѣдовало ѣхать на Симбирскъ, что было бы гораздо ближе, но уже. какъ читатель вѣроятно замѣтилъ, Горинъ не часто задумывался и многое дѣлалъ очертя голову.
   Когда все было готово, Горинъ предложилъ:
   -- Посидимъ, Василій, таковъ обычай.
   Посидѣли.
   -- Ну теперь съ Богомъ.
   И они, перекрестясь, встали.
   Бодрые кони еле стоятъ; молодой ямщикъ еле сдерживаетъ. А морозъ-то, морозъ такъ и щипитъ, такъ и колетъ. Живо миновали они городъ и круто спустились на Волгу. Дорога, словно паркетъ, такъ и бѣжала подъ цими; летятъ кони; холодитъ морозъ. Ясный зимній день, да морозный такой только русскому въ пору.
   -- Ихъ, соколики! бойко крикнетъ ямщикъ и кнутомъ поведетъ только, -- видъ покажетъ, что стегнулъ коней, а ужъ кони шибче, шибче.
   Золотится снѣгъ яснымъ солнышкомъ и алмазная пыль вздымается, Ни ухаба нѣтъ, ни выбоинъ...
   Горинъ сидѣлъ, распахнувши тулупъ; за поясомъ полушубка виднѣлся въ черномъ чехлѣ пистолетъ. Сидѣлъ Горинъ бокомъ, такъ что одна нога была въ саняхъ, а другая свѣсилась къ землѣ, чуть не чертила по ней: русскаго человѣка посадка.
   Что мнѣ этотъ морозъ, будто говорилъ Горинъ своей фигурой,-- плевать! Такіе ли еще мы видали. На тебѣ, вѣтеръ, лице мое, жги его, коли, все это ни почемъ для насъ, ко всему этому съизмала привыкли.
   Горину былъ милъ, пріятенъ, этотъ морозъ; будто упивался онъ этимъ холоднымъ воздухомъ, будто силы набрался отъ него. Да и въ правду, какъ-то бодрѣй человѣкъ становится въ ясный, да морозный день.
   Задумался Горинъ: вотъ и на иной дорогѣ я, вотъ и иные люди вокругъ меня.
   Куда иду я? Я, который съ той жизнью, которую зовутъ практическою, съ которою теперь мнѣ придется рѣчь вести,-- совершенно незнакомый, куда иду я? Какъ слажу, какъ стушую я ту рознь, которая лежитъ между моимъ прошлымъ и моимъ настоящимъ? И отчего это такъ громадна эта рознь? Не оттого ли, что до сихъ поръ мы еще не отвыкли отъ тѣхъ барскихъ замашекъ, которыя намъ дало крѣпостное право? Не оттого ли, что сильна въ насъ наша дворянская жилка? Дворянинъ -- пустой, на грустныя мысли наводящій, звукъ! Чего только не связано зѣло печальнаго съ этимъ словомъ! Какое мрачное прошлое его...
   И теперь еще, когда почти со всѣми особенностями, связанными съ титуломъ дворянина,-- покончено, теперь еще, повторяю, это пустое слово поперекъ горла стоитъ.
   Какъ, скажутъ, дворянинъ -- и торгашъ! Это срамъ, стыдъ! и часто это пустое слово -- дворянинъ -- связываетъ руки; часто люди съ умомъ, съ достаточною долей воли, благодаря предразсудкамъ воспитавшей ихъ среды, дѣлаются не болѣе, какъ коптителями неба. У нихъ нѣтъ на глазахъ примѣровъ, въ которыхъ бы они видѣли ломку, уничтоженія предразсудковъ, и они, несмѣлые, сами не дерзаютъ на этотъ подвигъ.
   Ихъ страшитъ эта ломка.-- ломка, которая должна начаться чуть не съ того, что они всосали съ молокомъ матери,-- ломка, которая должна сокрушить всѣ тѣ идеи, въ которыхъ они росли, выростали и которыя считались священными! И они сидятъ, сидятъ... А кругомъ идетъ работа. Есе движется, все живетъ. Являются новые, невѣдомые доселѣ дѣятели, съ фамиліями чуть не со вчерашняго дня -- и все удается имъ, все кричитъ о нихъ. И такимъ образомъ выходятъ на сцену; чуть не каждый день, новыя состоянія, громадныя, колоссальныя... А въ настоящее время состояніе,-- это все: и сила, и значеніе. И такимъ образомъ люди, часто круглые невѣжды, играютъ огромную роль, приносятъ пользу. А образованное дворянство, благодаря своему граціозному воспитанію, своему, будто бы въ самомъ дѣлѣ, классическому образованію, равняющемуся полнѣйшему отсутствію практическихъ знаній,-- идетъ къ этимъ, значительнымъ со вчерашняго дня, людямъ въ чернорабочіе. Съ одной стороны стоитъ дворянство, только проживающее и ничего не производящее, "стало -- быть бѣднѣющее, теряющее послѣднее значеніе, съ другой -- бойко, на удивленіе всему свѣту, выскакиваютъ практическіе люди и силою своихъ знаній жизни, результатами своей работы, насильно заставляютъ признавать, что они -- сила въ данную минуту. Купецъ -- вотъ кто сила.
   Ну и я, думаетъ Горинъ, попробую этой жизни,-- попробую, есть ли возможность швырнуть отъ себя предразсудки прошлаго и стать, твердою ногою стать, въ новую колею жизни. Начиная такъ, какъ я,-- я начинаю, правда, слишкомъ круто, мелкимъ торгашомъ, но да хватитъ силы, авось... "А послѣ, узнавъ жизнь практичную, черненькую, мнѣ уже не трудно будетъ взяться за нее -- сѣренькую, а тамъ можетъ-быть, и бѣленькую. Начинать, такъ начинать съ азбуки...
   Мечтаетъ Горинъ, а тройка свое дѣло дѣлаетъ: тройка ужъ тридцать верстъ отмахала. Вотъ и станція.
   На станціи, гдѣ они пробыли цѣлыя сутки, они переписали всѣ товары и надписали на каждой вещи ея дѣйствительную стоимость; цѣны были написаны условными, имъ однимъ понятными, знаками.
   Для чего, спроситъ читатель, дѣлали они это здѣсь, а не на мѣстѣ, куда они ѣхали торговать? Да потому, отвѣтимъ мы, что герой нашъ, нашъ новаторъ, рѣшилъ, что не зачѣмъ откладывать дѣло въ задній ящикъ, а нужно начинать теперь же, т. е. начать торговать по деревнямъ, по помѣщикамъ.
   По сдѣланной справкѣ оказалось, что они напрасно поторопились, потому что помѣщики не жили по деревнямъ: желѣзная дорога рядомъ, да и Москва, не Богъ вѣсть, какъ далеко. Ѣздить не далеко въ сторону на почтовыхъ дорого и неудобно.
   Много смѣялись наши купцы на ту новую роль, которую имъ придется разыгрывать. Они условились что другъ другу будутъ говорить ты и Василій будетъ идти за дядю и за хозяина Горина: солиднѣе былъ, видите, онъ барина-то. За Казанью, какъ болѣе въ глуши, рѣшили они начать свои подвиги. Ночь, когда они подъѣзжали къ Казани, была волшебно хороша. Яркій, яркіД мѣсяцъ, опоясанный свѣтлымъ кольцомъ, заливалъ своимъ трепетнымъ свѣтомъ поляну, безъ края снѣговую, и искрился, такъ и горѣлъ, на снѣжинкахъ пуховыхъ. Морозно, морозно, и точно дымокъ голубой шли дыханье и паръ отъ усталыхъ, но шибко бѣгущихъ, коней.
   -- Что, милости вашей, не будетъ противно, коль пѣсню спою? спросилъ ямщикъ.
   -- Спой, братецъ, отвѣтилъ ему Горинъ,-- я люблю пѣсни.
   Откашлялся ямщикъ и началъ:
   
   Волга, матушка, рѣ....ка
   Бурлива, широка.
   
   И что за голосъ могучій! И что ему этотъ холодъ, этотъ вѣтеръ. Гремитъ пѣсня, гремитъ, на всю степь гремитъ. И гдѣ ты, гдѣ русскій народъ, до поры до сей ясныхъ дней не видавшій, такимъ пѣснямъ обучился?
   
   Подъ Самарою
   Разбойнички шумятъ.
   
   Нужно слышать тѣ разнобразные, характерные переходы чисторусской пѣсни, чтобы понять восторгъ Горина. Да и то сказать, что русскаго, кромѣ Глинки, слышалъ онъ до сихъ поръ?-- Ничего. Все слышанное имъ до сихъ поръ, въ твореніяхъ, такъ называемыхъ, русскихъ композиторовъ, развѣ не смѣсь французскаго съ нижегородскимъ? Развѣ эти Сѣровы, Кашперовы? Не дойти имъ, никогда, не дойти до той шири, до того могучаго размаха русской пѣсни, что слышатся по Волгѣ. Если вы понимаете всю величавость генія въ началѣ увертюры Вильгельма Тепля; если оно, это начало, охватываетъ васъ каковою-то дивною силою, то что скажете вы, слушавшій чуждую вамъ музыку, плѣненный ею, когда услышите это родное вамъ и столь величавое начало пѣсни:
   
   Волга, матушка, рѣка,
   Бурлива, широка.
   
   И кто тебя, пѣсня великая, кто сло