Дестунис Надежда Александровна
Чему мы, женщины, учились?

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   

ЧЕМУ МЫ, ЖЕНЩИНЫ, УЧИЛИСЬ?

   Мы слывемъ въ обществѣ женщинами образованными, и сами о себѣ такъ думаемъ. И какъ же намъ думать иначе? Мы учились въ дѣтствѣ много и многому, насъ посадили за книгу съ четырехъ лѣтъ; когда намъ было семь или восемь лѣтъ, мы просиживали ужъ за уроками часовъ по шести въ день, мы учились ужъ двумъ, или даже и тремъ иностраннымъ языкамъ, и лепетали на нихъ очень порядочно; мы читали, писали на нихъ, не то что съ прописей, а даже и подъ диктовку; мы знали наизусть множество стиховъ и басенъ, и декламировали ихъ при гостяхъ, такъ что гости восхищались нашимъ искусствомъ; мы знали очень твердо таблицу умноженія, особенно когда ее спрашивали у насъ по порядку, отъ одного конца до другаго. Кромѣ того мы умѣли очень мило танцовать, дѣлать граціозные книксены, бренчать на фортепьяно.
   Когда намъ исполнилось лѣтъ десять, мы проводили за ученіемъ почти цѣлые дня; мы просиживали по-три, по-четыре часа сряду, не вставая съ мѣста, не поднимая головы отъ книги или тетради, или не спуская глазъ съ учителя. И какихъ книгъ и какихъ учителей у насъ не было въ это время? Какихъ наукъ мы не проходили?
   Мы учились тогда нѣсколькимъ наукамъ уже систематически: мы учились и ариѳметикѣ по всѣмъ правиламъ, и географіи, и грамматикѣ, не только Русской, но также и Французской; скоро потомъ начали мы и исторію. Изъ ариѳметики мы знали ужъ опредѣленія разныхъ ариѳметическихъ правилъ, и дѣлали длинныя и мудреныя задачи, исписывая доску или тетрадь безконечными рядами цифръ.
   Изъ географіи мы ужъ знали, что географія раздѣляется на математическую, физическую и политическую; мы знала о меридіанахъ, экваторѣ, градусахъ, земной оси, поворотныхъ кругахъ и другихъ воображаемыхъ линіяхъ, проводимыхъ по земному шару. Правда, мы не очень ясно понимали всѣ эти отвлеченности. Что это за линіи проходятъ по земному шару? Кто ихъ проводилъ? За чѣмъ? Для чего? Какъ ни старались учитель или гувернантка объяснить намъ эти премудрости, мы и послѣ ихъ объясненіи понимали дѣло не лучше, чѣмъ до нихъ. Не смотря на это, мы выучивали усердно и съ величайшею точностію то, что намъ задавали. Отвѣчая урокъ, мы говорили твердо и безъ запинки: "Меридіанъ есть линія, проводимая черезъ весь земной шаръ отъ одного полюса до другаго; точки, на которыхъ земная ось выходитъ на поверхность земля называются" и такъ далѣе. Потомъ мы выучивали имена частей свѣта, множества морей, разсѣянныхъ по лицу земли, множество проливовъ, заливовъ, острововъ, полуострововъ. Мы выучивали названія всѣхъ Европейскихъ государствъ, ихъ главныхъ городовъ, рѣкъ, озеръ, какіе въ нихъ находятся. Мы знали о ка-ждомъ государствѣ, сколько квадратныхъ миль занимаетъ оно въ длину и ширину, отъ какого до какого градуса оно простирается. Мы знали число домовъ и жителей въ иныхъ городахъ, названія ихъ главныхъ улицъ, примѣчательныхъ зданіи..." Иногда случалось, когда мы все это твердили, что въ насъ возникало какое-то смутное сожалѣніе, какое-то смутное раздумье. Намъ казалось, что это совсѣмъ не то, что намъ хотѣлось бы узнать о всѣхъ этихъ земляхъ, моряхъ и городахъ. Намъ хотѣлось бы знать чѣмъ одна часть свѣта или чѣмъ одна страна отличается отъ другой, что въ ней есть особеннаго, любопытнаго, какая въ ней природа, какія мѣстности, какая растительность. Правда, при каждой странѣ было сказано въ нашемъ учебникѣ, или нашимъ учителемъ въ классѣ -- какой въ ней климатъ, жаркій или холодный, какія въ ней произведенія: изобилуетъ ли она хлѣбомъ, лѣсомъ, плодами или ископаемыми сокровищами, водится ли въ ней много звѣрей или нѣтъ; но все это было такъ коротко, все это выходило какъ-то скучно и сухо, изъ этого все таки не оставалось у насъ никакого яснаго, отчетливаго понятія о странѣ. Намъ хотѣлось не того. Но вѣрно это были дѣтскіе бредни, на которые не стоило обращать вниманія; мы сами мало по малу забывали о нихъ, по мѣрѣ того, какъ наша память наполнялась все болѣе и болѣе грузомъ разныхъ географическихъ именъ.
   Учились мы и карты чертить, даже чертили ихъ "весьма порядочно", по отзыву учителя; но карты для насъ такъ и оставались картами, т. е. соединеніемъ линій болѣе или менѣе прямыхъ, болѣе или менѣе искривленныхъ; вообразить вмѣсто карты ту самую страну, самый тотъ уголокъ земли, который она изображала, мы не могли. Мы проводили въ разныхъ направленіяхъ рѣки, цѣпи горъ; но намъ и въ мысль не приходило при этомъ, чтобы одна рѣка могла отличаться отъ другой чѣмъ-нибудь еще, кромѣ имени и большаго или меньшаго протяженія своего на картѣ, чтобы одна гора разнилась отъ другой чѣмъ нибудь еще, кромѣ большей или меньшей высоты своей.
   Въ началѣ нашихъ географическихъ уроковъ, намъ часто приходило въ голову еще одно сожалѣніе: зачѣмъ это насъ заставляютъ учить все о какихъ то далекихъ и чужихъ земляхъ и городахъ, о какихъ-то крошечныхъ Германскихъ и Итальянскихъ герцогствахъ и княжествахъ, до которыхъ намъ кажется никакого дѣла нѣтъ, а между тѣмъ мы ничего еще со слышимъ о Россіи, о Русскихъ городахъ, Русскихъ рѣкахъ и озерахъ? Отъ чего мы не встрѣчаемъ такъ долго знакомыхъ именъ Москвы, Кіева, Новгорода, Волги, а все выучиваемъ какія-то странныя прозвища -- Саксенъ-Кобургь, Гогенцоллернъ-Гехингенъ, Вольфенбюттель, и т. п. Сначала мы ждемъ съ нетерпѣніемъ-скоро ли дойдемъ до Россіи, намъ кажется, что тогда уроки географіи сдѣлаются для насъ гораздо веселѣе и понятнѣе; но насъ такъ долго держатъ на этихъ чужеземныхъ прозвищахъ, на исчисленіи всѣхъ мелкихъ и незанимательныхъ для насъ подробностей чужихъ и далекихъ странъ, что когда мы доходимъ наконецъ до знакомыхъ и родныхъ названій, они уже не пробуждаютъ нашего соннаго вниманія, не разгоняютъ нашей скуки. Сначала, дойдя до нихъ, мы какъ будто обрадовались и оживились, но скоро мы увидали, что и тутъ такія же сухія, оффиціяльныя свѣдѣнія. Того, чего намъ хотѣлось бы знать: живой физіономіи городовъ, ихъ наружности устройства, быта ихъ жителей, различія одного края отъ другаго, того-то именно намъ и не показываютъ. Также проходимъ мы Азію, Африку, Америку, Австралію: при каждой части свѣта мы выучиваемъ множество именъ, но ни объ одной части свѣта, ни объ одной странѣ, ни объ одномъ городѣ не остается у насъ яснаго отчетливаго представленія. Да объ этомъ никто и не спрашиваетъ. Довольно того, что мы знаемъ безсчетное множества географическихъ именъ; при каждомъ вопросѣ учителя у насъ такъ и сыплются эти имена одно за другимъ, безъ остановки; при каждомъ вызовѣ начертить карту, мы чертимъ бойко и смѣло какое угодно государство, или какую угодно часть свѣта. Чего же еще?
   Еще обширнѣе были наши познанія изъ исторіи. Мы проходили исторію всѣхъ вѣковъ, всѣхъ царствъ и народовъ, отъ Вавилонянъ до новѣйшихъ Сѣверо-Американцевъ, отъ Ассура и Бела до Луи-Филиппа и королевы Викторіи включительно, и какъ проходили? съ какими подробностями? Мы знали имена множества баснословныхъ царей и царицъ древности, знали имена всѣхъ полководцевъ, которые когда либо выиграли или проиграли сколько нибудь замѣчательное сраженіе; мы знали названія всѣхъ войнъ, чуть ли не всѣхъ сраженій, какія бывали за три, четыре тысячи лѣтъ до насъ между народами, которые теперь давно исчезли съ лица земли. Мы знали съ непогрѣшимою точностью въ какомъ году, на какомъ мѣстѣ, при какой рѣкѣ происходило какое сраженіе; знали какъ называлось это мѣсто и эта рѣка въ древности, какъ называется она теперь. Учебники или тетрадки, по которымъ мы повторяли уроки, были исписаны сплошь названіями разныхъ войнъ и сраженій, съ указаніемъ въ какомъ году началась, въ какомъ кончилась та или другая война. Безпрестанно встрѣчали мы имена полководцевъ, слова: побѣдилъ, разбилъ на голову, расположилъ свои войска такъ-то, и тому подобное. Мы выучивали все это исправно, но опять таки чувствовали смутно, что это не то, чего бы намъ хотѣлось. Намъ хотѣлось бы знать -- какъ жили эти народы, исчезнувшіе теперь съ липа земли, или переродившіеся, такъ что ихъ узнать трудно; намъ хотѣлось бы знать, чѣмъ походилъ или не походилъ одинъ народъ на другой, чѣмъ отличались они всѣ отъ современныхъ намъ народовъ, для чего происходили всѣ эти войны и сраженія, какой вредъ или какую пользу принесли они міру, чѣмъ отличались однѣ войны онъ другихъ, чѣмъ отличался одинъ полководецъ отъ другаго? Намъ хотѣлось бы видѣть подъ историческими именами живыя лица. Намъ казалось какъ-то странно, что о женщинахъ въ исторіи человѣчества совсѣмъ почти и не упоминается, только изрѣдка встрѣтится какая нибудь короткая фраза о томъ, что женщины у такого-то народа пользовались большимъ почетомъ, чѣмъ у другихъ современныхъ имъ народовъ, или на оборотъ, что у такого-то народа женщины были въ большомъ порабощеніи. Но насъ не спрашивали о томъ, казалось ли это намъ странно или нѣтъ, и мало по малу мы сами привыкали къ мысли, что нужно знать только то, что написано въ нашихъ учебникахъ, переставали задавать себѣ лишніе вопросы. А въ средней и новой исторіи генеалогическія таблицы королей и князей, ихъ длинныя и запутанныя родословныя,-- какъ мы все это отлично знали! Какъ мы всегда были готовы на вопросъ учителя проговорить безостановочно длинный рядъ именъ и чиселъ! И какъ доволенъ былъ учитель нашими познаніями! Какіе отличные баллы онъ намъ ставилъ! А на экзаменахъ, если мы учились въ пансіонѣ или институтѣ, какъ дивилась публика нашимъ огромнымъ свѣдѣніямъ!
   "Какое отличное образованіе дано этимъ дѣвицамъ", думала публика.
   "Да это изумительно -- сколько онѣ знаютъ!" раздавалось около насъ.
   И мы думали, что знаемъ въ самомъ дѣлѣ чрезвычайно много. Объ иностранныхъ языкахъ и говорить нечего: они считались главнымъ предметомъ при нашемъ образованіи; на нихъ было обращено особенное вниманіе родителей и гувернантокъ, пока мы были дома.-- начальницы заведенія и ея помощницы, когда мы вступили въ общественное заведеніе.-- Мы знали, чуть-ли не съ пеленокъ, что для насъ умѣнье говорить на иностранныхъ языкахъ нужнѣе и географіи и исторіи, всѣхъ наукъ и чуть-ли не всего въ жизни. Мы знали, что по тому, на сколькихъ языкахъ мы будемъ говорить, рѣшитъ общество, образованныя ли мы дѣвицы или нѣтъ. Намъ безпрестанно напоминали, чтобъ мы упражнялись въ разговорахъ и въ чтеніи на этихъ языкахъ; мы проходили престранныя грамматики, и Французскую, и Нѣмецкую; мы затверживали наизусть не только всѣ правила, даже всѣ исключенія изъ правилъ, которыми были заняты въ нашихъ грамматикахъ цѣлыя страницы. За то какъ бойко умѣли мы отвѣчать на вопросъ учителя, изъ какой угодно главы грамматики, лишь бы этотъ вопросъ былъ въ нашей книжкѣ или тетрадкѣ! Какъ бойко спрягали мы отъ начала до конца, не переводя нигдѣ духу, глаголы, не то что Французскіе, но и трудные дубоватые Нѣмецкіе глаголы, которые такъ дико звучали у насъ въ ушахъ, отъ которыхъ у насъ языкъ ломался! Правда иногда случалось, что мы позабывъ одно слово вдругъ останавливались, и не знали ужъ ничего сказать дальше, но намъ это слово обыкновенно подсказывали услужливыя подруги или самъ догадливый учитель, и снова все шло какъ по маслу.
   Мы не остановились на грамматикѣ, мы проходили и исторію литературы Русской, Французской и Нѣмецкой, учили теорію поэзіи, опредѣленія разныхъ родовъ ея. Именъ писателей, заглавій сочиненій мы выучивали множество. На вопросъ -- когда жилъ такой-то писатель, что занимательнаго онъ написалъ,-- мы отвѣчали безъ запинки, въ какомъ году появилось первое печатное сочиненіе его, или первое сочиненіе, обратившее на себя вниманіе публики. За тѣмъ мы читали на память реестръ его сочиненій, какъ бы длиненъ онъ ни былъ, съ точнымъ означеніемъ въ какому роду литературы принадлежитъ каждое сочиненіе, т. е. романъ ли это, повѣсть, поэма, драма или трагедія. Учитель прерывалъ насъ иногда вопросомъ: "а въ какомъ году появилась въ свѣтъ эта поэма или эта драма?" Мы произносили цифру года смѣло и твердо, и учитель одобрительно кивалъ головою. Иногда спрашивалось о содержаніи сочиненія, объ его достоинствахъ Мы отвѣчали также твердо: "сюжетъ этого произведенія относится къ такому-то времени, въ немъ описывается то-то и то-то, оно отличается такими и такими красотами, но не чу я; до и нѣкоторыхъ недостатковъ, а именно такихъ и такихъ". Всѣ эти опредѣленія мы выучили по тѣмъ листкамъ, которые давалъ намъ учитель, или запомнили съ его словъ. Сами отъ себя мы не могли прибавить къ нимъ или измѣнить въ нихъ ни одной фразы по той законной причинѣ, что этихъ произведеній, которыхъ достоинства и недостатки мы такъ смѣло опредѣляли, которыхъ сюжетъ мы такъ краснорѣчиво описывали, мы вовсе не читали....
   Да, какъ не сказать, что мы многому учились въ дѣтствѣ! Мы много времени просидѣли за книгами, тетрадями, потами! За то, когда мы перестали учиться и явились въ общество, общество признало насъ дѣвицами образованными, иныхъ даже прекрасно -- образованными, и мы нисколько не усомнились принять этотъ лестный титулъ, и повѣрили, что онъ принадлежитъ намъ по всѣмъ правамъ. И этотъ титулъ остался за нами на цѣлую жизнь.
   Прошло нѣсколько лѣтъ послѣ того, какъ мы перестали учиться; большая часть изъ насъ вышли замужъ, сдѣлались матерями семействъ, принялись воспитывать своихъ дѣтей; новое поколѣніе дѣвицъ выступило уже на нашихъ глазахъ на сцену, а за нами все-таки остается репутація образованныхъ женщинъ.
   Ну чтожъ? Значитъ и прекрасно! Значить -- образованіе, которое намъ дали, принесло желаемый результатъ. Но что ежели задать намъ вопросъ, что знаемъ мы теперь черезъ шесть, восемь, десять лѣтъ послѣ того, какъ курсъ нашего образованія былъ признанъ оконченнымъ? Ежели задать намъ вопросъ: что сдѣлали мы въ эти годы изъ своей образованности, на что пригодилась она намъ до сихъ поръ въ жизни, на что можетъ пригодиться впередъ? Многія ли будутъ въ состояніи отвѣчать на такой вопросъ удовлетворительно и безъ затрудненія?
   Что мы знаемъ?
   "Немножко по канвѣ, немножко по-Французски", сказалъ когда-то одинъ изъ нашихъ писателей, говоря о томъ, что знаютъ Русскія дамы. Къ намъ нельзя примѣнить этихъ словъ буквально. Конва и вообще рукодѣлья нынче не такъ обязательны для дамъ и дѣвицъ, какъ были лѣтъ двадцать тому назадъ. Нынче можно отзываться объ этихъ занятіяхъ съ пренебреженіемъ, можно говорить, что мы находимъ глупымъ тратить на нихъ время.
   Значитъ, мы остались ври одномъ: "немножко по-Французски".
   Какъ? а всѣ другія наши познанія, которыя заслужили намъ во время оно столько похвалъ отъ учителей, и доставили въ обществѣ названіе прекрасно-образованныхъ женщинъ? Куда же они дѣвались?
   Посмотримъ, что у насъ осталось отъ нихъ. Когда-то мы очень твердо знали наизусть множество ариѳметическихъ правилъ и умѣли очень бойко исписывать доску или тетрадь длинными и мудреными задачами: теперь же, когда намъ нужно свести самый простой и легкій счетъ, мы затрудняемся и на силу подводимъ итоги. Если счетъ немножко посложнѣе, или требуется при немъ сколько нибудь собственнаго математическаго соображенія, то мы ужъ такъ затрудняемся, что рѣшительно становимся въ тупикъ и но можемъ обойтись безъ чужой помощи. Мы уже давно забыли тѣ ариѳметическія опредѣленія, которыя когда-то такъ твердо знали; забыли и самый процессъ, посредствомъ котораго дѣлали задачи. Да если бы мы и вспомнили это, едва ли бы съумѣли примѣнить себе знаніе къ данному случаю. То были ариѳметическія задачи, а это простая житейская необходимость. Изъ географіи мы помнимъ имена главныхъ Европейскихъ городовъ; мы знаемъ, что Парижъ столица Франціи, Лондонъ столица Англія, знаемъ, что Римъ въ Италіи, Мадритъ въ Испаніи; но вѣдь мы бы знали это, если бы и не учились вовсе географіи, просто потому, что имена этихъ городовъ часто приходится слышать въ разговорѣ, видишь ихъ въ газетахъ. Помнимъ мы и еще кое-что: когда произнесутъ при насъ одно изъ тѣхъ географическихъ именъ, которыя мы когда-то такъ усердно заучивали, или когда мы встрѣтимъ его въ книгѣ, мы припоминаемъ, что это слово намъ какъ будто знакомо, что когда-то мы его произносили, и даже вмѣстѣ съ нимъ намъ вдругъ припоминается еще нѣсколько словъ, которыя всегда за нимъ слѣдовали,-- по что это, гдѣ это -- мы не можемъ вспомнить ясно. Тѣмъ менѣе могли бы мы передать кому нибудь это воспоминаніе, такъ оно смутно. Но мы не задаемъ труда допытываться, дѣйствительно ли мы это знаемъ. Мы довольствуемся тѣмъ, что намъ кажется, какъ будто мы объ этомъ что-то знаемъ и помнимъ....
   Тоже случилось и съ нашими историческими познаніями: намъ вспоминаются иногда какія-то странныя имена Мильтіадовъ, Перикловъ, Ѳемнетокловъ, Аннибаловъ; но что это были за лица, какое было ихъ значеніе, чѣмъ они отличались одно отъ другаго, зачѣмъ мы заучивали ихъ имена -- все это для насъ совершенно темно. Да и не мудрено мы этого и никогда не знали. Мы объ нихъ только и знали, что одинъ былъ царь, другой полководецъ, знали -- кто когда и гдѣ жилъ, но яснаго представленія ни объ одномъ изъ нихъ мы никогда не имѣли. Что Мильтіадъ, что Леонидъ, что Ѳемистоклъ, что Аннибалъ,-- для насъ все были одинакія личности, или лучше сказать, для насъ все это были только имена безъ всякаго представленія объ ихъ личностяхъ. Правда, при имени иного полководца было сказано, что онъ былъ остороженъ и медлителенъ, при имени другаго, что онъ былъ отваженъ до безумія, но эти опредѣленія такъ и оставались для насъ форменными фразами, которыя мы повторяли голословно, не видя живыхъ образовъ, не слыша понятныхъ для насъ фактовъ, которые бы подтверждали эти опредѣленія, и но которымъ бы мы сами могли составить какое нибудь сужденіе. Удивительно-ли послѣ этого, что отъ уроковъ исторіи у насъ остался въ головѣ только какой-то странный и смутный хаосъ, въ которомъ мы сами не можемъ ничего разобрать. Мы помнимъ, что была на свѣтѣ какая-то Семирамида, которая отличалась разными странностями, были какія-то царства Вавилонское и Ассирійское, которыя возникли когда то очень давно, существовали сколько-то времени, и почему то рушились; мы помнимъ, что когда-то, гдѣ-то, кѣмъ-то, для чего то была дана какая-то Мараѳонская битва, помнимъ, что были какія-то длинныя войны Пелононезскія, или Пуническія, которыя нѣсколько разъ прекращались и снова возобновлялись.... И всѣ наши историческія воспоминанія въ такомъ же родѣ: какъ будто мы слышали во снѣ какую-то длинную рѣчь на языкѣ намъ непонятномъ и, проснувшись, запомнили изъ нея нѣсколько словъ.
   Скажите: стоило для этого потратить столько времени на выучиванье уроковъ изъ исторіи, стоило не спать ночей передъ экзаменами, затверживая безконечный рядъ именъ и чиселъ, я въ продолженія экзамена дрожать отъ опасенія, какъ бы не ошибиться въ одномъ изъ этихъ именъ или чиселъ?
   "Такъ чего же вы хотите? чтобы дѣвицъ совсѣмъ не училя исторіи, или чтобы учили ихъ такъ, какъ учатъ мущинъ въ университетахъ?" Ни того, ни другаго. Мы хотимъ только, чтобы насъ не заставляли тратить напрасно время, вниманіе и трудъ на пріобрѣтеніе такихъ познаній, которыя въ годъ или въ два совершенно испаряются, и которыхъ мы ровно ни къ чему не умѣемъ приложить. Нельзя было проходить съ нами исторію такъ основательно, съ такою полнотою и подробностью, какъ проходятъ ее студенты въ университетахъ: совершенно съ этимъ согласны. Но въ такомъ случаѣ, зачѣмъ же было втискивать въ программу женскаго образованія всѣ тѣ имена и числа, которыя нужны только при полномъ, подробномъ и основательномъ знаніи исторіи, и которыя безъ этого ничего не говорятъ ни уму, ни воображенію?
   Не лучше ли было, вмѣсто сухого и длиннаго перечня всѣхъ историческихъ эпохъ, и множества историческихъ событіи и лицъ, въ нихъ участвовавшихъ, вмѣсто длиннаго ряда чиселъ,-- показать намъ въ живой картинѣ хоть только самыя главныя изъ этихъ эпохъ, самыя замѣчательныя изъ этихъ лицъ и событій? Тогда мы поняли бы по крайней мѣрѣ занимательность и значеніе исторіи; она поразила бы наше воображеніе, заронила бы въ насъ какую нибудь живую мысль; въ насъ родилось бы желаніе со временемъ ознакомиться и съ другими историческими эпохами, съ другими историческими лицами, съ которыми мы не успѣли ознакомиться на школьной скамейкѣ. Мы получили бы желаніе, а со временемъ сдѣлали бы и навыкъ, читать историческія сочиненія. А теперь... теперь отъ уроковъ исторіи не осталось никакого слѣда въ нашей умственной жизни.
   Почти тоже случилось и съ исторіею литературы. Мы помнимъ имена иныхъ писателей. знаемъ, что это были великіе писатели; но чѣмъ именно они велики, что именно написалъ каждый изъ нихъ, какой характеръ его произведеній, какое вліяніе имѣлъ онъ на своихъ современниковъ и на послѣдующія поколѣнія читателей, какое значеніе этихъ произведеній теперь -- все это вопросы для насъ совершенно темные, и ни на одинъ изъ нихъ мы не могли бы отвѣтить опредѣлительно. И не мудрено: когда мы учились исторіи литературы, или тому, что намъ выдавали подъ этимъ именемъ, для насъ весь порядокъ, вся связь между именами писателей, ихъ произведеніями и эпохою, въ которую они жили, держалась только на цифрахъ; иной же связи и послѣдовательности намъ не было и указано. Забылись цифры -- "и сбился весь порядокъ, перепутались и перемѣшались имена авторовъ и заглавія разныхъ сочиненій у насъ въ памяти, и возстановить этотъ порядокъ мы не имѣемъ никакой возможности, по той причинѣ, о которой уже было упомянуто: самыхъ сочиненіи мы не читали. Скажутъ: "но развѣ была какая нибудь возможность дать прочитать пятнадцати-лѣтнимъ дѣвочкамъ все, что есть даже самаго замѣчательнаго въ произведеніяхъ трехъ литературъ? Откуда было взять на это времени? А если бы и нашлось столько времени, такъ остановили бы другія соображенія. Большая часть этихъ произведеній были бы для ученицъ чтеніемъ преждевременнымъ, они познакомили бы ихъ съ такими чувствами, о которыхъ имъ въ ту пору не слѣдовало имѣть и понятія".
   Все это совершенно справедливо и съ этимъ никто не станетъ спорить; не на это мы и жалуйся. Не въ томъ бѣда, что мы до шестнадцати или семнадцати лѣтъ не успѣли прочитать всѣхъ великихъ писателей Русскихъ, Французскихъ и Нѣмецкихъ: это было бы невозможно и не повело бы ни къ чему хорошему. Бѣда въ томъ, что при обученіи насъ исторіи литературы было забыто главное: вдохнуть въ насъ любовь къ литературѣ, къ сознательному чтенію. Мы затвердили заглавія сочиненій и имена писателей, и вообразили довѣрчиво, что это и значитъ знать исторію литературы, и что слѣдовательно литературное образованіе наше кончено. Въ насъ не родилось мысли о необходимости продолжать это образованіе цѣлую жизнь; въ насъ не развилось ни охоты, ни способности къ этому. Намъ прочитали, правда, нѣсколько поэтическихъ отрывковъ, разсказали какими красотами они отличаются, заставили даже выучить нѣкоторые изъ нихъ наизусть; но и тутъ была такая же поверхностная, форменная выучка, какъ и во всемъ другомъ. Мы прошли исторію литературы и выучили теорію разныхъ литературныхъ произведеній почти такъ же, какъ заучили когда-то таблицу умноженія. Не откликнулась въ насъ душа живымъ сочувствіемъ на живое слово поэта; она дремала, лѣниво повторяя его, и не почуяла она даже, что передъ нею открывался въ этомъ словѣ новый свѣтлый міръ, который чудно дополняетъ собою міръ видимый; не окунулась она въ этотъ новый міръ съ упоеніемъ, не переродилась въ немъ, не начала жить шире, подлѣе, привольнѣе, чѣмъ жила до того времени. Иногда при чтеніи и выучиваньи поэтическихъ отрывковъ, у насъ шевелилось, правда, что-то въ душѣ, но это такъ и осталось смутнымъ, слабымъ ощущеніемъ. Оно не развилось до внятнаго и яснаго чувства, которое бы охватило и наполнило собою душу. Поэзія осталась для насъ прекраснымъ словомъ -- и только. Она не слилась, не сроднилась съ нашею душою, какъ необходимый ей элементъ, не оживила, не согрѣла нашей жизни. Мы пожалуй по прочь иногда почитать стихи, если они случайно попадутся намъ подъ руку и такъ же случайно придутся намъ по вкусу, но не попадись намъ долго подъ руку книжка со стихами, и мы проживемъ годы, не чувствуя вовсе потребности освѣжить душу чтеніемъ поэтическаго произведенія. Еще рѣже возникаетъ въ насъ опредѣленное желаніе прочитать того или другаго писателя, то или другое изъ его произведеній. Мы читаемъ что-нибудь, какъ-нибудь, слегка, для забавы или развлеченія. Глубокаго же внутренняго наслажденія, пищи для мысли, мы въ чтеніи и не ищемъ. Ежели намъ понравится какая нибудь книга или статья, это не потому, чтобъ мы сознательно, или хоть даже безсознательно, оцѣнили ее своимъ внутреннимъ поэтическимъ чутьемъ,-- а просто по какой-то случайной прихоти, или потому, что мы нашли въ ней намеки на свое собственное положеніе и на свои собственныя чувства. И отъ исторіи литературы, также какъ и отъ другихъ предметовъ, которымъ мы когда-то учились, не осталось никакого слѣда въ нашей внутренней жизни. Такъ и все остальное. Уцѣлѣло у насъ въ памяти нѣсколько научныхъ именъ и терминовъ, нѣсколько десятковъ странныхъ словъ, какихъ не случается слышать въ свѣтскомъ разговорѣ -- вотъ и все. Ни къ чему не приклеиваются эти отдѣльныя, спутанныя, обрывочныя свѣдѣнія; никакая живая связь не соединяетъ ихъ съ нашею внутреннею жизнію, никакого благотворнаго вліянія не чувствуемъ мы отъ нихъ на своемъ развитіи....
   На что же мы потратили лучшіе, счастливѣйшіе годы своей жизни? На что мы потратили живую впечатлительность и любознательность своего дѣтства? Не грустно ли намъ теперь чувствовать и сознавать, что, проучившись столько лѣтъ, мы ничему не выучились, ничего въ сущности не знаемъ, ни о чемъ не имѣемъ яснаго понятія, и ни къ чему не чувствуемъ живой склонности? Нѣтъ, намъ даже вовсе не грустно это сознавать. Намъ кажется это самымъ обыкновеннымъ и естественнымъ дѣломъ.
   Вотъ мамаша, у которой дѣти ужъ начинаютъ учиться: она слышитъ отъ нихъ тѣ имена, которыя сама когда-то такъ усердно заучивала.
   "Когда то и мы это твердили", говоритъ она спокойно и не стѣсняясь даже присутствіемъ дѣтей, "а ужь какъ давно я все это перезабыла! ничего не помню!"
   И это говорится такъ спокойно, такъ беззаботно и весело, какъ будто такъ я слѣдовало забыть, какъ будто и сожалѣть не о чемъ, что забыто все, что съ такимъ трудомъ заучивалось, на что потрачено столько дорогаго времени! Такъ для чего же насъ учили всему этому? скажите, сдѣлайте милость! Для чего же подвергали насъ этой страшной умственной пыткѣ затверживать то, чего не понимаешь, въ чемъ мы ни тогда не видѣли надобности, ни теперь не видимъ? Зачѣмъ держали насъ, по стольку часовъ сряду, каждый день прикованными къ одному мѣсту? Если бы намъ позволили все это время, которое насъ продержали за книгами и тетрадями, гулять, играть и рѣзвиться, такъ мы по крайней мѣрѣ развились бы физически, были бы теперь здоровы, бодры, а то -- посмотрите что съ нами сталось? Отъ этой сидячей жизни, на которую было обречено наше дѣтство, отъ этихъ долгихъ и скучныхъ уроковъ, при которыхъ упражнялась только память, а всѣ другія живыя силы души оставались подавленными, отъ этого вѣчнаго стѣсненія и напряженія, въ которомъ насъ держали, мы выросли слабыми и хилыми. Никогда не давали намъ наиграться и нагуляться въ волю, не давали въ волю налюбоваться на прогулкахъ цвѣтами, птицами; всегда и вездѣ намъ безпрестанно твердили объ урокахъ, о томъ, что нужно говорить по-французски или по-Нѣмецки, держаться прямо, вести себя чинно!
   Изъ за чего же мы вытерпѣли всю эту скуку, все это принужденіе? Что же мы пріобрѣли прочнаго черезъ всю эту умственную и нравственную пытку? Мы пріобрѣли очень важныя вещи: хорошія манеры, знаніе приличій и Французскаго языка, и это осталось при насъ до сихъ поръ, и, надѣемся, останется на цѣлую жизнь, потому что случаи упражнять эти знанія представляются ежеминутно. И только-то? и стоило потратить на это такъ много времени и вниманія, убить для этого такъ много силъ и душевныхъ и физическихъ?
   Да и то еще вопросъ -- владѣемъ ли мы дѣйствительно этими важными пріобрѣтеніями, какъ слѣдуетъ?
   Хорошій манеры -- вещь очень условная. Иныя дамы воображаютъ, что у нихъ манеры самыя утонченныя и изящныя, а между тѣмъ въ глазахъ другихъ дамъ, принадлежащихъ иному высшему кругу, онѣ кажутся только странными, смѣшными, вычурными и жеманными. И вообще -- если мы посмотримъ на себя безпристрастно, мы должны будемъ сознаться, что дѣйствительно хорошія манеры, т. е. благородная простота пріемовъ и непринужденная ловкость движеній -- у насъ въ женщинѣ, къ какому бы кругу она ни принадлежала, большая рѣдкость. Мы всѣ какъ-то неестественны въ своемъ обращеніи: то неловко принужденны, то неловко развязны. Еслибъ менѣе хлопотали о нашихъ манерахъ, о томъ, чтобъ мы чинно ходили, прямо держались и дѣлали граціозные книксены, право, было бы лучше! мы были бы по крайней мѣрѣ про