Далматов Василий Пантелеймонович
Юлия Пастрана

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Психологический очерк.

   

Юлія Пастрана.

Психологическій очеркъ.

   ...Тяжело вздымая грудь, умиралъ смертельно раненый бравый турецкій солдатъ. Отяжелѣвшія вѣки медленно опускались и поднимались, скрывая и открывая скорбный взоръ, устремленный въ безконечную даль...
   Предсмертная агонія отразилась на красивомъ лицѣ умирающаго, не въ искаженномъ видѣ, а въ поэтическомъ отблескѣ гаснущей жизни... На открытой груди зіяла рана, изъ которой сочилась алая кровь... Смерть неизбѣжна... У изголовья умирающаго солдата граціозно танцовала красавица танцовщица, воздушная, какъ пери, полная жизни, молодости и силы... Страстные взоры и плѣнительная улыбка, озаренная жемчужными зубами, призывали къ сладострастію, къ блаженству любви и пѣги, къ безконечной жизни... Я долго стоялъ предъ этимъ, смѣлымъ, хотя и случайнымъ сочетаніемъ, любуясь красотой и жизни и смерти...
   Вокругъ была тишина... Только попугай иногда нарушалъ ее, болтая съ сосѣдями, такими-же вѣчными невольниками, какъ и онъ... Я размышлялъ о красотѣ и значеніи искусства, которое настолько всесильно, что даже китаецъ съ правой стороны очаровательной танцовщицы, распоровшій себѣ животъ, съ вывалившимися кишками не внушалъ того ужаса, или отвращенія, которое я долженъ бы почувствовать при такой операціи на самомъ дѣлѣ... Тутъ же сидѣла утка, совершавшая всѣ животныя отправленія съ такимъ искусствомъ, что ея аппетиту и быстрому сваренію желудка безмѣрно должно было бы завидовать катаральное человѣчество.
   Часы глухимъ басомъ прохрипѣли 10 часовъ... Я провѣрилъ свои часы. Дѣйствительно, 10. Надо уходить... Я посмотрѣлъ вокругъ и, конечно, никогда въ жизни не забуду того впечатлѣнія, которымъ былъ охваченъ въ эту минуту. Въ полумракѣ неподвижно стояли знакомыя и незнакомыя фигуры. Ни вмѣстѣ съ тѣмъ казалось, что онѣ каждую минуту могутъ зашевелиться, заговорить на различныхъ языкахъ и со скрежетомъ проклятій броситься на хозяина паноптикума и на любопытныхъ, такъ безстыдно разсматривающихъ выставленныхъ на позоръ долгіе годы.. Здѣсь всѣ равны, всѣхъ созерцаютъ за одну и ту же входную плату: и Императора Наполеона, и убійцу президента Гарфильда, и самого Гарфильда, и Людовика XVI и его палачей...
   Вообразите, если-бы эти фигуры по волшебному манію руки ожили хотя на мгновеніе... Какое бы это было могучее мгновеніе! Цѣпенѣетъ разумъ предъ величіемъ такой картины!.. Но, увы, осуществленіе этого полета фантазіи, къ сожалѣнію, немыслимо... Вотъ подъ большимъ стекляннымъ колпакомъ чучело знаменитой Юліи Пастраны, женщины съ бородой... Я помню ее живою смутно, я видѣлъ ее еще въ дѣтствѣ, въ циркѣ, гдѣ она появлялась въ качествѣ пѣвицы и танцовщицы въ короткомъ платьѣ-декольте, въ цвѣтахъ; я помню даже ея горловые звуки и англійскія слова... Я вспомнилъ, какъ она напугала меня, когда ее водилъ ея красивый импрессаріо по барьеру огромнаго цирка, и она, поровпявшись съ нашей ложей у барьера, вздумала приласкать меня... Мнѣ кажется, что съ этого мгновенія начинается мое пробужденіе, моя сознательная жизнь... Юлія Пастрана была причиной, почему я особенно стремился въ музей Гаснера, который помѣщался лѣтъ десять тому назадъ въ Пассажѣ, со стороны Б. Итальянской улицы. Это она. Странно. Большіе черные глаза глядѣли ласково и точно живые свѣтились тихой грустью... Одѣта она и причесана точно такъ-же, какъ я ее запечатлѣлъ въ дѣтствѣ... У ногъ ея. за стекломъ, выставлена оффиціально засвидѣтельствованная бумага за подписью какихъ-то профессоровъ и администрацій съ приложеніемъ печати, удостовѣряющей подлинность чучела настоящей Юліи Пастраны...
   Сомнѣнія нѣтъ, это она!..
   Кстати, я слышалъ давно, что ея импрессаріо еще при жизни запродалъ ее кому-то въ полную собственность послѣ ея смерти...
   Я стоялъ передъ ней, и картины дѣтства мелькали въ воспоминаніяхъ счастливаго времени. Мнѣ было почему-то и грустно, и стыдно, что я живъ, а Юлія мертва, и изъ нея сдѣлали чучело... Мнѣ стало больно за нее. я едва сдерживалъ слезы и въ концѣ концовъ, я не знаю, чѣмъ-бы мое странное состояніе кончилось, если-бы меня не отвлекло совершенно неожиданное движеніе одной изъ фигуръ, стоявшихъ неподвижно въ темномъ углу около стекляннаго кіоска Пастраны, и ясное всхлипываніе одиноко плачущаго человѣка...
   Часы прохрипѣли одиннадцать; сторфкъ позвонилъ, объявляя о закрытіи музея... Но я не могъ оторваться отъ плакавшей фигуры... Она склонилась на колѣни предъ кіоскомъ и шептала;
   -- Прощай, дорогая. Прощай, милая. Прощай...
   -- Пожалуйте, господа, закрываемъ -- пробурчалъ сторожъ.
   -- Прощай, дорогая мама... навѣки... продолжала шептать склонившаяся фигура.
   Сомнѣнья никакого, что это такой-же живой человѣкъ, какъ и я.
   Я былъ такъ заинтригованъ этимъ страннымъ событіемъ, что хотѣлъ непремѣнно видѣть конецъ этой сцены, и онъ наступилъ: человѣкъ, такъ неожиданно заинтересовавшій меня, всталъ и, пошатываясь, направился къ выходу; я послѣдовалъ за нимъ. Онъ пошелъ вдоль Пассажа къ Невскому проспекту, и я за нимъ. Пока мы проходили Пассажъ, я успѣлъ, при яркомъ освѣщеніи магазиновъ, разсмотрѣть печальную фигуру страннаго человѣка, плохо, не по сезону одѣтую -- это было великимъ постомъ, въ мартѣ -- довольно высокую, но уже сгорбленную, съ большою просѣдью длинную шевелюру и худое, изможденное лицо...
   Онъ медленно шелъ, посматривая на меня, какъ будто ожидалъ, что я заговорю съ нимъ; а мнѣ, признаться, показалось, что онъ пьянъ и я не рѣшался заговорить. Наконецъ, мы подошли къ выходу изъ Пассажа и очутились лицомъ къ лицу, освѣщенные фонаремъ.
   Онъ неожиданно остановился, затѣмъ заговорилъ:
   -- Вы, конечно, не узнаете меня, г. Далматовъ? На меня пахнуло гарью водки... Голосъ хриплый, пьяный; глаза воспаленные, мутные; лицо давно не бритое...
   -- Простите, не помню...
   -- Гдѣ же вамъ помнить насъ, маленькихъ людей!.. замѣтилъ мой новый знакомый незнакомецъ. Это намъ суждено все помнить! А вы имѣете право и забывать... Извините за безпокойство... И онъ, ядовито улыбаясь, приподнялъ шапку...
   Я даже порадовался, что онъ собирается оставить меня въ покоѣ и хотѣлъ уже воспользоваться благопріятной минутой повернуть за уголъ и скрыться... Но онъ схватилъ меня за руку и совсѣмъ другимъ, трезвымъ, скорбнымъ тономъ заговорилъ...
   -- Неужели ты забылъ меня, Володю Румянцева?..
   Какой знакомый голосъ!.. Сколько воспоминаній всколыхнулось въ одно мгновеніе. Картины юности пронеслись одна за другой...
   Да, это онъ, молодой, живой, веселый, счастливый, обезпеченный, посвятившій себя сценѣ со всѣмъ пыломъ юности,
   Встрѣтивъ тогда во мнѣ откликъ, онъ былъ мнѣ преданъ до самоотверженія и нѣсколько лѣтъ не разлучался со. мной, скитаясь по провинціальнымъ театрамъ... Его странныя выходки часто оканчивались протоколами, но всегда проходили безнаказанно... Обладая необыкновенной силой и ловкостью, онъ плѣнялъ всѣхъ окружающихъ своими атлетическими упражненіями и балагурствомъ... Да развѣ можно его теперь узнать? Да развѣ этотъ жалкій скелетъ -- Володя?
   Я стоялъ передъ нимъ сконфуженный, не зная, что дѣлать. Если бы я былъ убѣжденъ, что это онъ, я, разумѣется, обнялъ бы его и расцѣловалъ, -- но это не онъ... Хотя въ голосѣ сквозь хрипоту звучатъ знакомые сердцу звуки...
   -- Боже! Да неужели это вы?..
   -- Да, да, это мы... опять язвительно прошипѣлъ Румянцевъ.
   Я горячо пожалъ его руку и мы довольно долго стояли молча, смотря другъ другу въ глаза; я страстно желалъ прочитать въ его глазахъ исторію промелькнувшей жизни, а онъ глядѣлъ на меня не то загадочно, не то вызывающе.
   -- Что, братъ, поразилъ? Не привлекательный пейзажъ... Ничего, не стѣсняйся, говори прямо -- не узнаешь, и я отойду... Не потревожу...
   Опять послышалась пьяная рѣчь.
   -- Да что ты! Что ты! Я очень радъ, что встрѣтилъ тебя! Сколько разъ я старался узнать, гдѣ ты, по все напрасно, точно въ воду канулъ, говорилъ я взволнованно, торопливо, пожимая его руку.
   -- Да и канулъ! Ты думаешь, я теперь Володя Румянцевъ... Нѣтъ, братъ, я... Однако, уйдемъ отсюда...
   -- Пойдемъ куда нибудь въ ресторанъ, что ли, посидимъ, побесѣдуемъ, предложилъ я.
   -- А къ тебѣ нельзя?..
   -- Ко мнѣ... не совсѣмъ удобно.
   -- Ну, а въ ресторанъ мнѣ идти не удобно... Развѣ въ отдѣльный кабинетъ?
   -- Да, конечно. Идемъ.
   И мы молча пошли вдоль по Невскому. Экипажи и копки еще грохотали, звонили; люди сновали по разнымъ направленіямъ, жизнь Невскаго проспекта еще кипѣла, когда мы взошли въ кабинетъ отдаленнаго ресторана и прежде всего горячо, дружески расцѣловались...
   -- Ну, разсказывай, голубчикъ, гдѣ ты пропадалъ въ неизвѣстности и откуда ты явился? На долго ли? Зачѣмъ? Вообще, что съ тобой? Я до сихъ поръ очнуться не могу отъ нашей неожиданной встрѣчи. Почему ты въ такомъ видѣ. Ты, должно быть, оставилъ сцену?
   -- Какая тамъ сцена... Я опять вернулся въ циркъ... да неудачно... Я хребетъ сломалъ... Калѣка, братъ... Чахотка въ послѣднемъ градусѣ.
   -- Что ты говоришь? Господь съ тобой!
   -- Ужъ это вѣрно, братъ... и Румянцевъ вытащилъ изъ кармана большую тряпку въ крови... Какъ видишь!.. Онъ закашлялся, выплюнулъ въ тряпку и выпилъ залпомъ двѣ большія рюмки водки...-- Я, братъ, покойникъ... Въ больницу не принимаютъ... Пробовалъ... Къ тебѣ не рѣшался зайти... А сегодняшній вечеръ... роковой... точку поставилъ... Хорошо, что я тебя встрѣтилъ... судьба!..
   Онъ опять выпилъ и поникъ головою.
   Я, братъ, говорилъ онъ какъ бы осторожно, обдумывая свою мысль, -- тебя вижу сегодня послѣдній разъ... Но судьбѣ было угодно, чтобы я тебя встрѣтилъ именно сегодня и очистилъ свою душу искренней исповѣдью... Разсказывать все было бы и долго, и тяжело, и не интересно.-- Я ничего не стоющій человѣкъ!.. А вотъ моя мать, которую они позорятъ, заслуживаетъ благоговѣнія и я прошу тебя, умоляю, спаси ее... Пусть эти мерзавцы хоть послѣ смерти не издѣваются надъ несчастной женщиной... Спаси ее... Заступись за нее... Ради всего для тебя святого... Заступись... братъ!.. другъ!..
   Повторяя одно и то же, задыхаясь отъ душившихъ его слезъ и кашляя, онъ опустилъ тяжело голову на руки, и зарыдалъ истерично, по-женски...
   Я былъ подавленъ его горемъ, и не смѣлъ нарушить его страданій ни утѣшеніями, ни разспросами...
   Я опять наполнилъ рюмки...
   Успокоившись, онъ вынулъ истрепанную записную книжку и сталъ что то записывать. Затѣмъ растегнулъ сорочку, снялъ съ шеи заношенный холщевый мѣшочекъ, поцѣловалъ его и вмѣстѣ съ записной книжкой передалъ мнѣ.
   -- Возьми, братъ, паши души... Я не въ силахъ уничтожить эту драгоцѣнность... Ты понимаешь? Драгоцѣнность! И не хочу, чтобы люди прикасались къ нашимъ душамъ грязными руками... Здѣсь все мое богатство, все что я сберегалъ... Зачѣмъ? Почемъ я знаю, зачѣмъ и для чего? Быть можетъ, для того чтобъ передать тебѣ... Послѣ лея -- онъ опять прижалъ мѣшочекъ къ губамъ -- ты мнѣ самый близкій человѣкъ на свѣтѣ... Выпьемъ!..
   И мы снова выпили...
   Когда я на другой день проснулся у себя въ комнатѣ, я не могъ возстановить въ памяти ни содержанія нашей дальнѣйшей бесѣды, ни картины разставанья съ Володей, ни того какъ я вернулся домой... Меня какъ бы душилъ тяжелый сонъ, и происходившее рисовалось въ бреду.
   Какой-то кошмаръ душилъ меня. Какъ я ни старался вспомнить подробности прошлой ночи -- все напрасно, память отказывалась разобраться въ путаницѣ бреда съ дѣйствительностью... Чтобы легче возстановить прошедшее -- я рѣшилъ вновь посѣтить музей Гаснера... Къ тому же меня очень смущало исчезновеніе записной книжки и мѣшечка, которые Румянцевъ мнѣ передалъ, а я прекрасно помнилъ, что спряталъ ихъ въ боковой карманъ...
   Съ нетерпѣніемъ дождавшись вечера, я пошелъ въ музей въ надеждѣ встрѣтить Румянцева... Но его тамъ не было... Я прождалъ его вплоть до закрытія музея, но онъ не пришелъ.
   Я такъ былъ заинтересованъ загадочностью происшедшаго, что цѣлую недѣлю ходилъ въ музей ежедневно и напрасно: Румянцевъ исчезъ...
   Какъ я ни старался отвлечь мысли, заинтересовать себя чѣмъ либо другимъ -- мнѣ это не удавалось. Точно какой-то мотивъ, день и ночь меня преслѣдовало одно и то же...
   Пользуясь великопостнымъ сезономъ, я уѣхалъ изъ Петербурга... Въ водоворотѣ жизни, постепенно, помимо моей воли, все улеглось, и жизнь со всѣми ея мелочами заслонила на время впечатлѣніе загадочной встрѣчи съ старымъ товарищемъ, которому я когда-то отдалъ часть своей души...
   Хотя, разумѣется, временами я невольно вспоминалъ и друга Володю и Юлію, причемъ неразлучно съ этими воспоминаніями являлась одна и та же назойливая мысль, куда дѣвались книжка и мѣшечекъ? Неужели онъ отнялъ ихъ у меня? Или я самъ потерялъ?..
   Годы проходили, жизнь летѣла нельзя сказать чтобы безъ всякихъ препятствій на своемъ пути, но неудержимо, стремительно въ какое-то невѣдомое царство чудесъ... О Володѣ я большѣ никогда ничего не слыхалъ, не смотря на постоянные разспросы и даже розыски... Словно въ воду канулъ... А можетъ быть, это такъ и было на самомъ дѣлѣ...
   Промелькнуло болѣе десяти лѣтъ.
   Въ прошломъ году я былъ вдругъ ошеломленъ извѣстіемъ, случайно вычитаннымъ мною въ газетѣ, что Юлія Пастрана, знаменитая женщина съ бородой, на дняхъ умерла гдѣ-то въ Германіи, доживъ до глубокой старости, въ совершенномъ одиночествѣ, вдали отъ городской жизни и людей...
   Что за мистификація? Я самъ собственными глазами видѣлъ ея чучело, засвидѣтельствованное оффиціально, что это она, Юлія Пастрана -- и вдругъ оказывается, что она прожила до глубокой старости. Какъ же Румянцевъ, называвшей ее почему-то матерью, оплакивалъ ее въ тотъ странный вечеръ нашей встрѣчи въ музеѣ, а затѣмъ въ кабинетѣ ресторана? Зачѣмъ-же онъ, передавая мнѣ книжку и мѣшечекъ, повторялъ съ такой торжественной горечью: это наши души! защити!
   Опять нахлынули пытливыя мысли и явилось непреодолимое желаніе вернуться къ прошлому и разъяснить, во что бы то ни стало, загадочное недаразумѣніе.
   Прежде всего я немедленно послалъ письмо въ тотъ городъ, упомянутый въ некрологѣ, гдѣ умерла Юлія Пастрана, но, къ сожалѣнію, отвѣта и до сихъ пиръ не получилъ.
   И что странно, я затерялъ No газеты, въ которой прочиталъ некрологъ Юліи, и не могъ повторить письма, не помня адреса...
   Постоянно занятый лихорадочной артистической дѣятельностью -- я не имѣвъ досуга заняться поисками некролога Юліи какъ слѣдуетъ, но все-таки я помнилъ, что ея некрологъ былъ мною вырѣзанъ и спрятанъ... Передъ рождественскими праздниками, воспользовавшись свободнымъ вечеромъ, я снова сталъ разыскивать это извѣстіе объ Юліи -- и вдругъ совершенно неожиданно нахожу въ старыхъ бумагахъ, болѣе десяти лѣтъ пропадавшій мѣшечекъ и книжку Володи. Что-то непонятное творится. Какъ. Столько разъ перевернуть все вверхъ дномъ -- напрасно -- а вотъ, когда меньше всего ожидаешь -- находишь...
   Съ понятнымъ волненіемъ я раскрылъ записную книжку, въ которой прежде всего бросились въ глаза начертанныя большими безпорядочными буквами слова: "скажи имъ, что мы настоящіе люди а они -- самомнящіе обезьяны! Они должны подражать намъ -- тогда всѣмъ будетъ хорошо! До свиданія'" Затѣмъ слѣдовали какіе-то отрывки словъ и фразъ; много цифръ, отмѣтокъ, крестиковъ и т. п. условныхъ знаковъ. Словомъ, какая-то шифрованная запись, ключъ которой Володя унесъ съ собою въ вѣчность.
   Долго я перелистывалъ испещренную книжку -- и ничего не могъ понять. Богъ знаетъ, зачѣмъ онъ мнѣ ее далъ, назвавши эту чепуху своей душой...
   Отложивъ книжку, я принялся за мѣшечекъ; осторожно разрѣзалъ эту засаленную ладонку, вѣроятно, много лѣтъ висѣвшую на его шеѣ, и вынулъ старые желтые листки и портретъ Юліи Пастраны въ томъ видѣ, въ какомъ ее печатали на программѣ афишъ... Листки были исписаны очень мелкимъ дрожащимъ женскимъ почеркомъ. Вообще, было-бы трудно прочитать ихъ безъ увеличительнаго стекла да еще на непонятномъ языкѣ. Однако изъ нѣкоторыхъ словъ я догодался, что языкъ письма составленъ изъ испанскаго, англійскаго, французскаго, нѣмецкаго и даже русскаго языковъ. Абракадабра!
   Вотъ обида, столько лѣтъ думать, мучиться воспоминаніями, мечтать проникнуть въ души, интересовавшихъ меня существъ и, найдя эти драгоцѣнности, могущія приподнять таинственную завѣсу, не имѣть возможности воспользоваться ими!
   Если-бы это были не Володя и не Юлія, я, конечно, не сталъ бы изощряться и ломать голову надъ этой абракадаброй.. И какая злая иронія судьбы! Въ какомъ странномъ видѣ пріютились души "настоящихъ людей"!
   Какъ же быть? Подѣлиться съ кѣмъ-нибудь своей находкой и посвятить въ эту исторію постороннее лицо -- я неимѣю права.
   Да и нужно ли это разъясненіе вообще? Что такое настоящій человѣкъ? Настоящая душа? О настоящемъ человѣкѣ такъ разнообразны представленія, что едва-ли могутъ быть убѣдительны новые аргументы съ нашей стороны.
   Зачѣмъ? Для кого я стану обнажать страданія трехъ душъ, считая и мою -- такъ какъ и я всей душой сочувствую настоящимъ людямъ? Самое лучшее сжечь! Сжечь?..
   Но имѣю-ли я право обращаться такъ недобросовѣстно съ послѣдней волей друга? Онъ такъ трогательно, съ такимъ отчаяніемъ умолялъ защитить ихъ...
   Долго я размышлялъ на эту тему и рѣшилъ разобраться въ матеріалѣ, дающемъ отрадную возможность постигнуть, изъ какихъ составныхъ частей формируются души настоящихъ людей. Это, во всякомъ случаѣ, любопытно.
   И я добился откровенія, я постигъ и таинственную книжку Володи, въ которой отразилась его благородная артистическая душа, и желтые листки Юліи Пастраны, въ которыхъ свѣтилась яркимъ свѣтомъ душа настоящей женщины.
   Желтые листки были послѣднимъ прощальнымъ письмомъ Юліи къ Володѣ.
   Несомнѣнно, что и ея письмо, и его книжка были испещрены условнымъ шрифтомъ и смѣшаннымъ языкомъ, намѣренно, что бы никто не могъ случайно заглянуть въ ихъ души. Я же дѣлюсь прочитаннымъ по праву мнѣ данному другомъ.
   "Послѣдній вздохъ тебѣ, безконечно дорогое дитя мое!-- такъ начиналось письмо Юліи.-- Я умираю счастливою попрежнему обожающею тебя. Ты это знаешь. Я, какъ могла, какъ умѣла, доказала тебѣ это всей моей жизнью. Я знаю, ты меня любишь больше всего на свѣтѣ. Я глубоко вѣрю твоему чувству и привязанности ко мнѣ и съ этимъ отраднымъ сознаніемъ, вполнѣ счастливая перехожу въ таинственный міръ вѣчности. Ты всегда говорилъ, что для тебя я красивѣе всего въ мірѣ,-- я съ этой вѣрой неосязуемой красоты -- оставляю міръ, гдѣ меня считали уродомъ и гдѣ ни между женщинами, ни среди мужчинъ я не нашла себѣ мѣста. Какъ долженъ бы стыдиться другой на твоемъ мѣстѣ своего чувства ко мнѣ! Сколько горя я принесла бы тебѣ, если-бы люди знали, что я тебя воспитала, что я твоя мать.. Но вѣдь ты былъ счастливъ со мною? Не правда ли? Развѣ люди могли бы постигнуть нѣжную материнскую и вмѣстѣ съ тѣмъ, страстную любовь нашихъ душъ? Мнѣ кажется, что если-бы хотя одно существо въ мірѣ проникло въ нашу тайну, наше неисчерпаемое блаженство, чистое, безконечное счастье исчезло бы въ то же мгновенье. Я хочу теперь, въ эти послѣднія минуты жизни оглянуться на прошлое и еще разъ пережить ту часть жизни, которую я посвятила тебѣ, мое дитя. Я вспомнила прошлое. Мнѣ хотѣлось бы тихо заснуть у твоихъ ногъ, невидимой и неосязуемой, какъ ты когда-то ребенкомъ засыпалъ на моей кровати... О, какое счастье быть матерью!.. А потомъ, ты помнишь тѣ немногіе дни, когда ты, обожающій меня, засыпалъ на моей груди, а я счастливая, забывая весь міръ, открывала тебѣ сокровенныя тайны своей души, каждый разъ содрогаясь при одной мысли, что для насъ наступитъ пробужденіе -- ужасная дѣйствительность, со всѣми условностями, сочиненными людьми. И ты изъ счастливаго, жизнерадостнаго, сильнаго превратился въ жалкаго, подавленнаго раба окружающихъ условій. Пробужденіе наступило, и намъ оставаться среди людей нельзя. Наше настоящее мѣсто тамъ, въ пространствѣ, чему учитъ меня моя религія... Я ухожу съ улыбкою, счастливая, навстрѣчу смерти, такъ какъ я выше, сильнѣе ея, и глубоко вѣрю, что и ты не съ презрѣніемъ или со страхомъ, а съ благоговѣніемъ перейдешь въ вѣчность, гдѣ наши души сольются въ одну неразлучную міровую жизнь. Ты знаешь, что я уже давно продана моимъ бывшимъ хозяиномъ, и мое тѣло, превратившись въ чучело, еще долго будетъ служить источникомъ обогащенія звѣроподобныхъ людей.
   "Если-бы это отъ меня зависѣло -- я не согласилась бы на такое поруганіе. Но это въ рукахъ большинства, и мнѣ остается покориться ихъ волѣ. Кромѣ того, мнѣ кажется, что ты еще разъ увидишь меня на землѣ, меня, уже не существующую, но родную тебѣ оболочку, которая тогда подскажетъ, что дѣлать дальше -- и эта мысль примиряетъ меня съ варварствомъ культурнаго человѣка. Мнѣ кажется, до тѣхъ поръ твоя душа не соединится съ моею. Какъ женщина, я не могу разстаться съ единственнымъ любимымъ существомъ, въ которомъ для меня все соединено, безъ слезъ -- и я плачу -- но не отъ слабости, не изъ малодушія, а отъ радости, что я среди позорнаго строя, сквозь который меня провели люди, знала такое счастье, какого не зналъ никто изъ тѣхъ, которые разглядывали меня съ отвращеніемъ. Мои слезы умиленія могли-бы осчастливить милліоны женщинъ, если бы онѣ могли постигнуть чистый источникъ моего счастья. Люди до такой степени извратили понятіе о красотѣ, что я всегда чувствовала къ нимъ жалость, когда они съ брезгливостью подходили ко мнѣ. Если-бы они знали, какъ проницательно я въ свою очередь разглядывала ихъ душевное уродство, ихъ убожество,-- съ какой поспѣшностью они бѣжали-бы отъ меня, пристыженные и жалкіе въ своемъ ничтожномъ самолюбіи и самомнѣніи! То, что люди называютъ самолюбіемъ -- самое отвратительное чувство въ зародышѣ. Оно родитъ всѣ невзгоды и лишаетъ душевной красоты. Я горжусь тобою, мое дитя,-- я избавила тебя воспитаніемъ отъ этого мелкаго, задорнаго чувства обезьяны и достигла того, что ты былъ счастливъ, жизнерадостенъ, великодушенъ, не чувствуя вздорныхъ уколовъ самолюбію, къ которымъ такъ чувствительны вообще люди, благодаря извращенному воспитанію. Вмѣсто самолюбія надо развивать великодушіе: кто великодушнѣе, тотъ и лучше. Это такъ просто: чѣмъ больше человѣкъ проститъ другому, тѣмъ будетъ счастливѣе самъ. Не правда-ли? Ты это смѣло можешь подтвердить, потому что всю жизнь испытывалъ на себѣ. Я сама никого никогда не обидѣла и мнѣ хотѣлось передать тебѣ свою душу.
   Говорятъ, кровь,-- наслѣдіе родителей отражается на характерѣ дѣтей, я доказала твоимъ воспитаніемъ, что это неправда. Когда тебя продали намъ, въ циркъ -- тебѣ было уже три года, мнѣ 12, однако я своей дѣтской и материнской и женской душой вновь создала тебя, ты усвоилъ себѣ всѣ черты моего характера и мы сдѣлались нераздѣльны. Ничто: ни раса, ни цвѣтъ тѣла, ни кровь, ни религія насъ не соединяла,-- но души слились независимо даже оттого, что я уродъ, почти черная и съ бородой, а ты красавецъ. И если-бы не мое мучительное положеніе, заставившее меня оставить и тебя, и арену жизни, удалиться отъ міра -- ты никогда не испыталъ бы ни горя, ни страданія... Я должна была это сдѣлать... Постоянная тревога, что мой будущій ребенокъ можетъ быть такимъ-же уродомъ, какъ я, пройти сквозь строй жестокихъ людей, не считавшихъ меня пи женщиной, ни человѣкомъ -- довела меня до отчаянія... Опасенія мои оправдались... Я родила урода, чернаго, покрытаго волосами... Когда я взяла его на руки -- мнѣ казалось онъ глядѣлъ на меня большими черными глазами съ такимъ тяжелымъ укоромъ, что я, сжавъ его въ объятіяхъ, лишилась чувствъ... и больше я его не видала... Моя вѣрная старушка схоронила его...
   При одномъ воспоминаніи объ этомъ взглядѣ я теряю сознаніе... а мнѣ хотѣлось бы еще такъ много сказать тебѣ, мое родное дитя... Онъ избавленъ отъ страданій -- И мы всѣ вмѣстѣ соединимся тамъ, гдѣ всѣ равны, гдѣ нѣтъ ничтожныхъ самолюбій и самомнѣній, лишающихъ права существованія на землѣ однихъ во имя другихъ. Если-бы люди поняли божественное откровеніе -- тогда не было бы ни уродовъ, ни красивыхъ, ни бѣдныхъ, ни богатыхъ, ни сильныхъ, ни слабыхъ,-- все слилось бы въ одну душевную гармонію красоты мірозданія, какъ частица общаго величія, и человѣчество оправдало бы свое назначеніе -- быть царемъ земли.
   Я никогда не жаловалась тебѣ, и если страдала -- то не за себя и. теперь не жалуюсь, нѣтъ, я хочу послѣднимъ словомъ ободрить, поддержать тебя... Не горюй обо мнѣ, повторяю, я оставляю землю счастливою... Не бойся и ты разстаться съ жизнью. Сойди въ вѣчность такъ же радостно, какъ и я. Прервать нить жизни ты не имѣешь права. Я всегда тебѣ это внушала и увѣрена, что ты не измѣнишь себѣ... Я знаю, ты постоянно нуждаешься... Главная виновница тому -- я, потому что я воспитывала въ тебѣ доброту и великодушіе... Все, что у меня сохранилось, ты получишь вмѣстѣ съ этимъ письмомъ... Живи, но не цѣпляйся за жизнь малодушно, разъ она отъ тебя уходитъ. Это насиліе приведетъ къ постепенному разрушенію тѣла и души. Иди смѣло и спокойно туда, къ намъ, гдѣ мы будемъ ждать тебя и гдѣ паши души сольются съ душами всего міра. Я теперь для тебя только мать. Ты далъ мнѣ испытать чувство матери. Сколько счастья въ этомъ чувствѣ для женщины! Утверждаютъ, что я сама произошла отъ красавицы мексиканки, похищенной орангутангомъ, который и былъ моимъ отцомъ. Я не знала своихъ родителей. Но если это правда, если это возможно допустить и если вѣрить въ теорію наслѣдственности, которой я, между прочимъ, не признаю, не изъ самолюбія, стыдясь за своихъ родителей, а по убѣжденію, провѣривъ его твоимъ воспитаніемъ -- то будущность за обезьянами. Со временемъ людямъ придется помѣняться съ ними ролями...
   Да... вотъ что. Ты еще молодъ, можешь встрѣтить женщину, которую полюбишь всей душою, значитъ, по нашему, между вами не должно быть ни тайны, ни фальши, ты не стыдись передъ ней за меня... Нѣтъ, нѣтъ, ты не можешь стыдиться своей матери и женщины, отдавшей тебѣ свою душу. Прости меня за эту невольно вырвавшуюся фразу... Я такъ хотѣла бы предусмотрѣть все, что касается твоей жизни и счастья безъ меня, а всякая фальшь, вызванная ложнымъ стыдомъ, отравляетъ незамѣтно существованіе на землѣ... Я это испытала на себѣ только разъ въ жизни и поняла, какъ должно быть тяжело лгать другимъ, а самому себѣ еще тяжелѣе...

0x01 graphic

   Чтобы сдѣлаться красивѣе, быть похожею на всѣхъ, я сбрила свою бороду, набѣлилась, нарумянилась... и зарыдала отъ внезапной, еще неиспытанной боли, пронизавшей все мое существо постыдной ложью!
   Мнѣ показалось, что именно въ эту минуту фальши я была отвратительнымъ уродомъ... Не надо лжи! Если ты встрѣтишь достойнаго человѣка, если ты полюбишь -- между вами не должно быть тайнъ: ваши души должны слиться уже на землѣ; если нѣтъ, не встрѣтишь, не ищи. Ты его не найдешь. Онъ самъ приходитъ въ роковую минуту... Ты его почувствуешь всей душой. Такое счастье рѣдко кому дается... Я больше не въ силахъ продолжать... Все кончено здѣсь...
   Мнѣ кажется, что ты сейчасъ... со мною... Я чувствую твое дыханіе... Ты плачешь, родное дитя... Не надо... Ты не вѣришь, что мы никогда не разстанемся... Ты слабѣешь... гаснешь... а я такъ счастлива у