# Литературные черепки

Корней Иванович Чуковский

Текст издания: "Волны", No 1 / 1912 г.

## Литературные черепки


В повседневную речь и в литературный обиход давно вошло и упрямо держится выражение: "реветь белугой". Между тем, это бессмыслица. Белуга -- рыба. Ее дело снабжать нас зернистой икрой и исполнять это почетную обязанность молча, а подавать голос, да еще реветь, ей никак не полагается.

Маститый П.Д. Боборыкин, большой знаток языка, объясняет это в одном из своих рассказов ("Не первые, не последние!" изд. Вольф, 1912 г., стр. 83).

"Михрютка вдруг лег на все четыре лапы и в грязь и завыл, да так необыкновенно: "реветь белугой" -- как у нас говорят; есть такой морской зверь, белуха (не белуга --рыба), в род тюленя: он, когда высовывает морду из воды и набирает воздуху, то производит длинный, жалобный звук. Да, запел белухой Михрютка...".

Таким образом, с молчаливой и степенной белуги снимается тяготеющее над ней столько лет несправедливое обвинение в нарушении общественной тишины и спокойствия.

Почтенный П. Д. Боборыкин сыграл в этом вопиющем деле благородную роль.

Его ждет в потомстве тройная слава -- Вольтера, Золя, Короленки!


* * *


Еще менее извинительно весьма обычное смешение -- подвижника и сподвижника. Первый -- просто деятель, герой, второй -- участник в общем деле. Различие между этими понятиями весьма легко провести, и, однако, их часто смешивают.

Едва ли не первый согрешил этим смешением не кто иной, как сам Пушкин.

Бедный писатель говорит о Ломоносове ("Мысли на дороге"):

-- "Между Петром I и Екатериной II он один является самобытным сподвижником просвещения".

Пушкин, и ах -- какой пассаж!

Не робейте же, маленькие! Стройте мосты через океан, или разъезжайте на телефонах, ревите белугой или пишите селедкой!..


* * *


Умилительна скромность М. Арцыбашева. Вот человек, который себя не ценит!

Он заставляет своих героев (роман "У последней черты") говорить о сочинениях... г. Арцыбашева.

-- "У писателя Арцыбашева есть полуфантастический, иронический рассказ"... Тут следует краткое изложение рассказа.

Такая скромность трогает до слез.

Ведь, г. Арцыбашев мог написать и так: "У гениального писателя Арцыбашева есть потрясающе-талантливый рассказ". Однако, он этого не сделал.

Его герои могли бы цитировать -- хотя бы Шекспира... Но мы догадываемся, что ненавидящий всякую нескромность г. Арцыбашев нарочно не хотел помогать прославлению этого несносного английского комедианта, который, как известно, отчаянно рекламировал себя.


* * *


И отходят заграницу,

Убегают поезда,

В Парму, в Ялту, в Капри,

В Ниццу.

-- вдохновенно поет на страницах "Голоса Севера" какой-то стихотворец.

Поедем в Капри!

Капри, как известно, остров и отрезан от материка тридцатью километрами "хорошей воды".

От самого знаменитого из древних его обитателей, императора Тиберия, до одного знаменитого из нынешних, Максима Горького, никто и мечтать не смел о мосте через весь Неаполитанский залив.

Пришел поэт из "Голоса Севера", увидел и ... построил мост.

Вроде крыловского, на котором провалились два журналиста и портной.

И думает, что такой мост выдержит целый поезд.


* * *


Прелестные анекдоты о знаменитом английском художнике Уистлере находим в очерках д-ра Рихарда Эртели. Как известно, Уистлер поражал публику не только новизной и дерзостью своего искусства, но и своей наружностью, о которой он так заботился, что его прозвали "тщеславнейшим из художников". Туалет, примерка платья, завивка у парикмахера -- все это играло в его жизни очень крупную роль. Маленький, гибкий, подвижный, с удивительно нежным цветом лица, художник, как уверяли злые языки -- не без основания, если судить по портрету Больдини, -- не пренебрегал и румянами, и не вполне естественный румянец щек, и густые брови, и холеные пушистые усы, и "мушка под нижней губой", все это стушевывалось перед сверкающими, искрящимися глазами, во взгляде которых было что-то демоническое, гипнотизирующее. Недаром один недоброжелательный критик сравнил их с глазами змеи, прячущейся в траве. В левом глазу художник носил плотно вдвинутый монокль без оправы. Черные, как смоль, волосы его были художенственно завиты в мелкие локоны, когда они поседели, Уистлер стал красить их, оставляя лишь одну серебряную прядь, кокетливо ниспадающую на лоб. Этим седым локоном Уистлер очень гордился и, в торжественных случаях, как уверяют, перевязывал его пестрой шелковой ленточкой.

Все было оригинально в этом человеке, начиная с его бамбуковой тросточки, длинной и тонкой, с которой он не расставался, даже, кажется, клал ее с собою в постель, и до его дома в Челси, в котором меблирована была одна только спальня. Остальные комнаты стояли пустыми, заваленным лишь ящиками со всевозможными драгоценностями -- серебром, фарфором и бронзой. Мастерская Уистлера поражала простотою убранства -- в ней не было даже и стульев. Когда художник, уже под семьдесят лет, вздумал жениться, друзьям, которых он пригласил на ужин, пришлось сидеть -- на подушках. Эти чудачества многие объясняли исключительным пристрастием Уистлера к декоративности, пропитывающей все его творчество. Но, наряду с этим, в художнике несомненно, жило безраничное тщеславие, самовлюбленность и гордыня непомерная. Он не только готов был вызвать на бой и Бога, и мир, но и к людям был недобр и неприветлив. Друзей он преследовал едкими насмешками и злобной иронией. Над врагами беспощадно издевался, книг в руки не брал и говорил только себе. Уайльд однажды сказал ему: "Как странно: когда мы с вами вдвоем, мы, в сущности, говорим только о себе" -- "Простите -- возразил Уистлер, -- мы говорили обо мне". Это удивительно характерно.

И, при всем этом, в Уистлере было что-то чарующее. Где бы он ни появился, он моментально становился притягательным центром. В квартале, где он жил, его знал в лицо каждый ребенок, и на улице мальчишки бегали за ним толпами.

Чрезвычайно характерна для Уистлера его классическая тяжба с Рескиным, оскорбившим его очень резкой, даже грубой, критикой его картины "Фейерверк в Греморинских садах", выставленной в 1877 году в Гросвенорской Галерее. Рескин глубоко возмущался ею, называя "бесстыдством и мошенничеством", требовал 200 гиней за то, что публике швырнули в лицо "горшок с красками". Уистлер имел неосторожность привлечь критика к суду, который, при несочувствии его искусству судьи и прокурора, превратился в суд над ним самим. Допрос велся, нельзя сказать, чтобы без пристрастия. Например:

-- Сколько времени вы употребили, чтобы наляпать этот ноктюрн? -- вопрошает прокурор.

-- Позвольте, -- Уистлер встает и требует, чтобы прокурор взял обратно неуместное слово. Тот соглашается.

-- Один день. Пожалуй, на другое утро положил еще несколько штрихов.

-- И за два дня работы вы требуете 200 гиней?

-- Нет, я требую их за труд целой жизни.

Ноктюрн предъявляется на рассмотрение присяжным. Судья требует пояснений.

-- Где же тут мост? Неужели вы утверждаете, что вы правильно изобразили мост?

-- У меня и не было намерения дать правильное изображение моста.

-- А эти фигурки должны изображать людей?

-- Как вам будет угодно.

-- А там внизу, это -- лодка?

-- Очень рад, что вы нашли тут лодку. Моя идея было только дать известную гармонию красок.

-- А вон там, в углу, что за золотой значок, уж не водопад ли?

-- Это фейерверк.

-- Вы что же -- думаете, что убедили меня в красоте этой картины? -- почти кричал негодующий прокурор.

Уистлер долго испытующе смотрит на него и отвечает:

-- Нет, знаете ли, это было бы так же безнадежно, как если бы композитор стал петь свои мелодии на ухо глухому.

Выслушав показания многих известных художников и художественных критиков, выступивших свидетелями с обеих сторон, присяжные окончательно сбились с толку и не решились высказаться определенно. Вместо 1000 фунтов за убытки, которых домогался Уистлер, они приговорили Рескина к уплате одного только фартинга (очень мелкая монета): 400 же фунтов судебных издержек, которые приходилось платить Рескину, были собраны по подписке. Таким образом, не только судьи, но и публика стала на сторону "художественного папы" Рескина и бедный Уистлер только пережил несколько неприятных часов и ничего не добился.


* * *


Известный критик С. А. Андреевский читал лекцию "О вырождении рифмы". Поэт Н. М. Минский выслушал лекцию и молвил:

Рифма вырождается!..

Утешайтесь!

В Москве нарождается

Балтрушайтис!

В Москве тогда, действительно, "нарождался" декадентский стихотворец Юргис Балтрушайтис, знаменитый своими искусными рифмами.

Но еще более он был знаменит своею причудливой фамилией.

Однажды он подошел к А. И. Куприну познакомиться:

-- Балтрушайтис! -- сказал он.

-- Спасибо, я уже набальтрушался! -- ответил Куприн.


* * *


В одном обществе состязались в рифмах. Критик К. Чуковский произнес такой стихотворный экспромт:

Судьбу доверив Паркам,

Иду я как-то парком,

И слышу: там, где тополи

Листами нежно хлопали,

Раздался поцелуй.

С симптомами аффекта

Целует даму некто,

Она ж, полна апатии,

Сливаясь с ним в объятии,

Сидит под сенью струй,

В тревоге и досаде

Прижался я к ограде,

И черный ворон, каркая,

Кричит, чтоб шел из парка я,

Чтоб не мешал любить

Лежат пред ними вишни:

Для них они излишни...

Ах, руку вы засуньте-ка,

Чтоб вишни взять из фунтика

И деву накормить...


* * *


Известному поэту С. предложили написать недостающие строки к такому двустишию:

Предо мною лампа

И чернильница.

Она написал:

Я танцую там па,

Где родильница.


* * *


К знаменитому в свое время адвокату Л.А. Купернику пришел однажды еврей за советом:

-- Лев Абрамович! Я недавно приехал из Шклова в Кишинев -- ничего мне за это не будет?

-- Конечно, нет. Ведь Шклов и Кишинев в черте оседлости. Вы вправе ездить, сколько хотите.

-- Да, но это было ночью.

-- Все равно. И ночью, и днем можете ездить, сколько угодно.

-- Но видите ли, об этом никто не знал!

-- Какое же кому дело? Вы совершеннолетний и никому не обязаны отчетом.

-- Но, понимаете, ведь я же сбежал из арестантский роты.

-- С этого бы, черт возьми, и начали!


К. Чуковский


Первая публикация: Волны, No 1 / 1912 г.