Чернышевский Николай Гаврилович
Письма 1877-1889 годов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   H. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах. Том XV
   Письма 1877--1889 годов
   М., ГИХЛ, 1950
   

594
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

16 января 1877. Вилюйск.

   Милый мой дружочек, Голубочка, Оленька.
   Я получил твои письма от 10 октября и 7 ноября. Отвечаю на них лишь несколькими словами, чтоб они скорее дошли до тебя, моя милая.
   Расстройство твоего здоровья тяжело. Оно требует лечения более серьезного, чем каким пользовалась ты.
   Ты должна жить каждый курс вод в Карльсбаде.
   Каждую зиму проводить в Южной Италии.
   Ты должна исполнять это, пока твое здоровье совершенно восстановится.
   Должна. Никаких отговорок я не принимаю.
   Только.
   Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя радость.
   Целую детей.
   Я совершенно здоров и живу хорошо.
   Лечись же, как я требую от тебя. И будешь здоровенькая, и я буду счастлив. Целую твои ноги, моя милая, Радость моя, Лялечка. Твой //. Ч.
   

595
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

Вилюйск. 16 января 1877.

Милый друг Саша.

   Я получил от твоей мамы письма, помеченные ею "10 октября" и "7 ноября". В них она говорит о своей болезни.
   Я отвечаю ей лишь следующими словами, которые переписываю здесь для тебя, мой милый:
   "Расстройство твоего здоровья тяжело. Оно требует лечения более серьезного, чем каким пользовалась ты.
   Ты должна жить каждый курс вод в Карльсбаде.
   Каждую зиму проводить в Южной Италии.
   Ты должна исполнять это, пока твое здоровье совершенно восстановится.
   Должна. Никаких отговорок я не принимаю.
   Только".
   Отговорок я не принимаю. Таких, которые не могли бы быть устранены, нет.
   Важнейшая, вероятно -- недостаток денег. Но и ее легко устранить. Я прошу об этом тебя, мой милый.
   Только. Целую тебя и Мишу. Твой Н. Ч.
   

596
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

Вилюйск. 23 января 1877.

Милый мой дружочек Оленька.

   Недели две тому назад я получил твои письма от 10 октября и 7 ноября. Целую твою руку за них.
   Я отвечал на них несколько дней тому назад. Пользуюсь новым случаем отправления почты, чтобы повторить просьбу к тебе, которая была в том моем письме.
   Расстройство твоего здоровья требует лечения гораздо более серьезного, чем то, каким ты пользовалась до сих пор.
   Важнейшая причина твоего нездоровья -- зимний холод, дурная погода весной и осенью. Единственное серьезное лекарство против этого -- жить в климате, где нет ни холода, ни сырости. Самая близкая к России страна такого климата, какой необходим тебе, -- Южная Италия, и в особенности Сицилия. Мальта была бы, вероятно, еще полезнее для тебя. Но, я полагаю, английские обычаи, господствующие там, показались бы тебе скучны. И действительно, для непривычных к ним они неприятны. В Южной Италии, в Сицилии этого неудобства разницы местных обычаев от привычных тебе почти нисколько нет. Южные итальянцы это, в сущности, люди, очень, очень похожие на русских своими понятиями и обычаями. Сицильянцы еще больше походят на русских. У них везде все то, что в патриархальнейших русских деревнях. Скучать между ними не нужно: они забавны, как взрослые дети, и, правду говоря, так же добры и милы, как дети.
   Умоляю тебя: постоянно проводи время от сентября до апреля или до половины мая в Южной Италии, или в Сицилии. А на период курса вод каждое лето езди в Карльсбад.
   И твое здоровье восстановится. И я буду счастлив.
   Целую детей.
   Сам я совершенно здоров и живу хорошо.
   Целую твои ноги, моя милая радость. Твой Н. Ч.
   

597
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

23 января 1877. Вилюйск.

Милый мой друг Саша.

   Я получил, недели полторы тому назад, посланные мне тобою книги и ящичек с лекарствами.
   Книги, это:
   Основания Практической медицины Кунца; русский перевод, СПБург. 1875, и
   Немецкий подлинник книги, заглавие которой перевожу, чтоб иностранные слова не сделали лишнего затруднения кому-нибудь из читающих это письмо по дороге к тебе:
   "Руководство к Специальному учению о предписывании лекарств" Познера и Симона; Берлин, 1862.
   В ящичке с лекарствами было:
   Жестяная баночка, в которую вложена стеклянная банка, с унциею серно-кислого хинина,
   аптекарские вески и вес к ним.
   Я начал пользоваться хинином. Принимаю его по 10 гранов в день. -- Хинин я переношу, сколько могу судить по прежним пользованиям им, совершенно хорошо.
   Буду принимать без перерывов, пока буду хорошо переносить. И, полагаю, остановок в принимании хинина не будет нужно мне делать никаких. -- У меня есть из прежней -- второй -- твоей посылки еще одна баночка с серно-кислым хинином. С драхму из нее, или драхмы две, я израсходовал. Остается 6 или. 7 драхм.
   Итого, у меня теперь около 14 драхм серно-кислого хинина. По 10 гранов в день, этого достанет на три месяца. Но недели через три, если я увижу, что 10 гранов это не тяжело, -- как я надеюсь: это не тяжело для меня, -- попробую увеличить дозу на 5 гранов.
   При малейших признаках, что 10 гранов тяжело, я уменьшу дозу или вовсе остановлюсь на столько дней, сколько будет нужно. Но, я полагаю, этого не случится. Каждый организм имеет свои маленькие особенности по отношению к пище и лекарствам. Мой легко переносит все вещества, подобные хинину.
   Тоже, кажется, легко переносит он и железные препараты. Я требую себе из Якутска
   "водородное железо" -- пишу по-русски, чтобы от латинского слова не было лишней задержки письму.
   Когда пришлют, буду принимать это железо по 5 гранов в день.
   Историю моих прежних попыток лечиться напишу когда-нибудь в другой раз, если вздумается мне припоминать их. Теперь, мне кажется, нет надобности в том. Довольно сказать, что они были неудачны. В нынешний раз, вероятно, не следует ожидать неудач.
   Относительно пищи я с давнего времени соблюдаю те предписания медицины, какие возможно исполнять в здешней полудикой и совершенно нищенской местности. Эти люди не умеют даже изжарить мясо. О крупчатой муке они лишь мечтают, как о дивной роскоши. Есть у их, по праздникам, печенья из "конфектной муки", -- название очень блистательное. Это, сколько я могу судить, "второй сорт" крупчатки, то есть вовсе не крупчатка. -- Но эти недостатки пустяки. Я ем все-таки пищу, хорошую в медицинском смысле. Главная моя пища, издавна, молоко. Я употребляю его по три шампанских бутылки в день. (Эти нищие дикари, мучащие себя голодом, все-таки выпивают иной раз по бутылке скверной микстуры, которую продают им в бутылках от шампанского и которую принимают они за шампанское.) Три бутылки от шампанского это 572 фунтов молока. Это около половины того количества пищи, какая нужна сильному мужчине с требовательным желудком. А я никогда не мог есть столько, сколько едят мужчины крепкого сложения.
   Можешь судить, что, кроме молока и чаю с сахаром, мне далеко не каждый день может понадобиться фунт хлеба и четверть фунта мяса. Хлеб у меня сносный. Мясо варить умеют и здешние дикари.
   Поэтому моя пища, в медицинском отношении, хороша.
   Чай и табак для моего организма -- вещества гораздо более легкие, чем для большинства: их действующие на организм элементы однородны с хинином. Ученых терминов не употребляю, чтоб из-за справок о их значении не было задержки письму. Вещества этого разряда все хороши и легки для моего организма.
   Но и чай и табак я употребляю в умеренном количестве.
   Пишу все это, потому что надобно же отвечать на твои вопросы. Но, в сущности, не стоит тебе думать об этом. В состоянии моего здоровья нет ничего, могущего внушать беспокойство.
   Иное дело здоровье твоей матери. О нем заботься, сколько можешь Это серьезнейшая из всех моих просьб к тебе, мой милый друг.
   Жму твою руку. Твой Н. Ч.
   

598
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

Вилюйск. 10 февраля 1877.

Милый мой дружок Оленька.

   Состояние твоего здоровья очень тревожит меня. Ни о чем, кроме этого, не могу и думать.
   Умоляю тебя, исполни мою просьбу. Вот она:
   Как только позволит тебе твое здоровье, отправляйся в Южную Италию.
   Когда это письмо будет получено тобою, в России будет уже апрель; будут уж и такие ясные, теплые дни, когда воздух в вагоне не сыр, не душен, когда провести два дня в вагоне нимало не вредно для здоровья. Как только наступит первый такой день по получении моего письма, отправляйся в Южную Италию.
   И оставайся в теплом климате до совершенного поправления твоего здоровья.
   В Россию можешь приезжать на два, на три летние месяца. Только на летние, с июня до августа.
   Умоляю тебя, моя радость, исполни эту мою просьбу.
   Я совершенно здоров. Живу хорошо.
   Целую детей.
   Целую твои ноги, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
   

599
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

10 февраля 1877. Вилюйск.

Милый друг Саша.

   Я пишу твоей маменьке:
   "Состояние твоего здоровья очень тревожит меня. Умоляю тебя, исполни мою просьбу:
   "Как только позволит тебе твое здоровье, отправляйся в Южную Италию. Когда это письмо будет получено тобою, в России будет уже апрель; будут бывать ясные, теплые дни. Как только наступит первый такой день по получении моего письма, отправляйся в Южную Италию. И оставайся в теплом климате до совершенного поправления твоего здоровья. В Россию можешь приезжать на летние месяцы; только на летние".
   Прошу тебя, милый друг, позаботься, чтобы твоей маменьке можно было сделать так. Это необходимо для ее здоровья.
   Целую тебя; жму твою руку. Твой Н. Чернышевский.
   P. S. Я полагаю, тебе можно ехать вместе с твоею маменькою. Кандидатская диссертация и всякие школьные занятия -- это глупости, которыми полезно заниматься, если никакие родственные обязанности не мешают тому, но это не больше, как глупости, которые надобно бросать, когда того требует обязанность. То же скажи и брату, если его сотоварищество в поездке нужно для матери.
   

600
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

Вилюйск. 21 февраля 1877.

Милый мой дружочек Оленька.

   Состояние твоего здоровья очень тревожит меня. Ни о чем, кроме этого, не могу думать. -- Повторю мою просьбу к тебе:
   Поезжай в Южную Италию. Живи там до совершенного восстановления твоего здоровья.
   Умоляю тебя.
   Больше не в состоянии я ни о чем думать.
   И пишу это кратка, чтобы тем сильнее было это впечатление на тебя, моя радость: умоляю тебя, исполни мою просьбу.
   Сам я совершенно здоров и живу очень хорошо.
   Целую детей.
   Целую твои ножки.
   Тысячи и тысячи раз целую тебя, моя радость, Лялечка.
   Поезжай в Южную Италию. Твой Н. Ч.
   

601
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

21 февраля 1877. Вилюйск.

Милый мой Саша.

   Я снова пишу твоей маменьке, что она должна ехать в Южную Италию и жить там до совершенного восстановления своего здоровья. -- Это необходимо. Без того всякое леченье бессильно. Главное дело для здоровья твоей маменьки -- теплый климат, чистый, сухой воздух, которого не бывает в комнатах, закупоренных от стужи, и солнце.
   Прошу об устранении препятствий этой поездки твоей маменьки. Они, главное, денежные, я полагаю. Но это вовсе не требует больших денег.
   Прошу тебя ехать б твоей маменькою.
   Прошу и Мишу ехать с нею, если это поможет ей легче решиться ехать.
   Всякие школьные занятия -- глупость, которую надобно бросать" когда требует того родственная обязанность.
   Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
   

602
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

Вилюйск. 8 марта 1877.

Милый мой дружочек Оленька.

   Я получил твои письма от 6 и 28 декабря и от 1 января. Благодарю тебя за них, моя радость. Благодарю тебя и за то, что ты заставляешь детей делать приписки к твоим письмам, а детей за то, что они делают их.
   Я совершенно здоров. Живу хорошо. Прошу тебя и детей: не присылайте мне ни денег, никаких вещей. У меня всего этого много. Я живу, действительно, в изобилии, даже в роскоши, вовсе не нужной мне по моим простым привычкам. -- И что касается собственно до меня, то -- постоянное расположение моего духа самое хорошее. Было бы мало сказать: "довольство всем окружающим меня"; надобно сказать: "расположение духа приятное, веселое". -- Но это лишь о том, что относится собственно к моим чувствам от моей собственной жизни. Совсем иное дело мои мысли о тебе, моя милая голубочка. И, конечно, они оставляют мне очень мало впечатлительности к тому, что относится к моей собственной жизни. Так что я не могу сказать, что я спокоен. Тревожит, тревожит меня состояние твоего здоровья, мой милый друг. Дошло до того, что я начал обращаться к Саше, чтобы он помогал мне убедить тебя решиться на единственное средство серьезного лечения. Это средство -- не собственно медицинские пособия. Они, сами по себе, слишком слабы против расстройства твоего здоровья. Необходима тебе перемена климата. Необходимо тебе переселиться в такой климат, где нет зимою снега, нет холодного тумана весной и осенью. Умоляю тебя, переселись жить в Южную Италию.
   Ты любишь родину. Решиться покинуть ее на год, на два -- это тяжело тебе. Но как быть, -- это необходимо, друг мой.
   Возьми с собою детей. Тебе будет легче разлука с родиной, когда дети будут подле тебя. Не смущайся мыслью, что ты отвлечешь этим детей от их занятий. Школьные занятия -- пустяки. Если люди действительно выучиваются чему-нибудь, то выучиваются они этому из книг, из домашних разговоров, из простых неученых разговоров с знакомыми, из опыта жизни. Школьное преподавание -- глупое педантство, которое больше притупляет учащихся, чем приносит им пользы. Поэтому ты не должна колебаться взять с собою детей. Поездка с тобою будет для их развития несравненно более хорошим учением, нежели школьные занятия.
   Умоляю тебя, мой милый друг, исполни мою просьбу: переселись в Южную Италию и оставайся там до совершенного восстановления твоего здоровья.
   Сделай так, -- и я буду счастлив, потому что твое здоровье восстановится.
   Пишу лишь несколько слов и в этот раз, как прежде, для того, чтобы скорее доходила до тебя моя неотступная просьба.
   Милая моя Лялечка, умоляю тебя: исполни ее.
   Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
   Целую тебя, моя милая Лялечка, тысячи и тысячи раз, и опять и опять целую твои ножки, умоляя тебя наполнить мою просьбу. Твой Н. Ч.
   

603
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

Вилюйск. 8 марта 1877.

Милый друг Саша.

   Повторю то, что говорил тебе в прежних письмах:
   Здоровье твоей маменьки требует средств исцеления более действительных, чем, те, которыми до сих пор ограничивалось дело.
   Я не медик и не имею претензии судить о тех подробностях болезненного состояния и лечения, которые составляют предмет медицины, как особенной отрасли знания.
   Но эта отрасль знания имеет своими основаниями, -- как и всякая другая частная отрасль знания, -- такие истины, которые принадлежат не в частности ей, а науке вообще.
   В чем, собственно, состоит расстройство здоровья твоей маменьки, судить об этом -- дело медиков Но все долговременные расстройства здоровья имеют основною своею причиною климат и свойственный климату нездоровый образ жизни; в частности: холод, сырость, затхлость комнатного воздуха (комнатный воздух всегда затхлый, если стены комнаты не просто подпорки для потолка, с огромными окнами, раскрытыми; если дом не просто прикрытие от дождя и ветра, а сплошная постройка; если он немецкий, английский или русский дом, а не такой сквозной, как в Египте, Индии, Бразилии).
   Вообще люди выносят затхлый, сырой воздух замкнутых от стужи комнат без особенного вреда. Но если здоровье расстроено до такой степени, что этот воздух уж действует на него, то первое условие исцеления--это: устранение причины, подавляющей здоровье, то есть -- переселение в страну, где нет стужи и сырости.
   Без того леченье не может назваться серьезным, разумным, научным лечением. Пока не устранена причина болезни, болезнь не может быть исцелена.
   Итак, твоей маменьке надобно переселиться в такой климат, где нет стужи и сырости, где комнаты -- не теплицы с искусственно подогретым воздухом, который по необходимости уподобляется своею чистотою воде, застоявшейся в луже, и по неотвратимому физическому закону всегда сырой (ты знаешь из физики: при смешении двух масс воздуха разной температуры получается воздух средней температуры; а воздух средней температуры не может содержать такое количество пара в газообразном виде, какое содержалось до смешения в массе воздуха высшей температуры, и излишек пара переходит из газообразного состояния в капельно-жидкое, то есть в то, что называется сыростью воздуха. Ты знаешь, что происходит кругом кипящего самовара, -- туман Печь комнаты -- это та же самоварная труба. Жидкость, готовая к испарению, всегда есть в жилом доме. И если бы ее и не было в виде обыкновенной воды в графинах и всяческой посуде, то дало бы ее наше собственное тело в форме испарины. Приток более холодного воздуха всегда есть, если внешний воздух менее тепл, чем в комнате. И поэтому всегда происходит смешение воздуха температуры, производимой печью, с воздухом более холодным, и (неизбежный результат этого -- сырость).
   Объясняй это медикам твоей маменьки, если они упускают это из виду. И убеди в этом ее саму, если она этого не знает.
   И настаивай на выводе из этого, на необходимости для твоей маменьки переехать жить в климат, где нет стужи и сырости, и жить там до тех пор, пока здоровье ее восстановится настолько, что будет безвредно переносить климат, имеющий девять месяцев стужи, надобности затворять окна и двери, то есть девять месяцев сырости в комнатах (это повсюду в Северной Европе). В России нет климата, какой нужен для поправления здоровья твоей маменьки. Нет его не только в России, но и в Германии, и во Франции Самая ближняя к России страна такого климата -- это Южная Италия. Твоя маменька должна жить там, если не решится ехать дальше, где климат еще лучше, -- в Южную Португалию или на острова Атлантического океана.
   В Португалии, я полагаю, господствует и до сих пор неряшество. В Южной Италии оно тоже во вкусе полудикого тамошнего населения. Но, я полагаю, подле городов Южной Италии уже есть дачи, содержимые опрятно. Конечно, я говорю об опрятности не самого только дома, но и его ближайших окрестностей. Нужна опрятность на версту, на две версты кругом жилища. В Южной Португалии этого, быть может, еще нельзя найти. Но в Южной Италии такие опрятные лоскутки земли уж существуют, я полагаю.
   Конечно, я думаю, одного только климата было бы недостаточно для излечения твоей маменьки. Нужно продолжать, я полагаю, и употребление собственно медицинских лечебных средств. -- В прежнее время итальянские медики были очень плохи. Вероятно, они и теперь остаются хуже русских. Но, живучи в Южной Италии, можно продолжать лечиться по руководству русских врачей: тут нужны не ежедневные визиты медика, не прописывание рецептов каждый день; это не острая, а хроническая болезнь; тут один и тот же совет, одно и то же лекарство на целые месяцы, на целые годы, на все время леченья.
   Твоя маменька имеет сильную привязанность к России. Жить не в России -- эта мысль всегда была нестерпима ей. Но когда здоровье того требует, то как быть! Надобно на время расстаться с милой родиной, чтобы возвратиться на нее с хорошим здоровьем.
   Если поедешь вместе с твоею маменькой ты, ей будет легче жить на чужбине. Если поедет и Миша, тем еще лучше.
   Я просил бы тебя бросить все твои школьные занятия, чтобы провожать маменьку твою. Я полагаю, можно сделать это и Мише: глупости, которые называются учением, не стоят того, чтобы отвлекаться ими от семейных обязанностей. Наука не в школах. В школах -- чопорное тупоумие невежд. Наука -- в книгах и в личном самостоятельном труде над приобретением знаний из книг и из жизни, а не из школ, где никогда со времени изобретения книгопечатания не оставалось из науки ничего, кроме плесени, в которую переродилась наука, залежавшаяся в них со времен Абеляра. Во времена Абеляра школы были нужны, потому что не было книг. Тогда в школах было среди глупостей и кое-что умное. Но вот уж четыреста лет школы -- это средневековое уродство, продолжающее существовать так же, как уцелели в Англии средневековые костюмы на школьниках или как слова "два, две" представляют собою остаток существовавшего когда-то в русском языке двойственного числа, как уцелели всяческие другие курьезы во всяких странах. -- Я не враг старины. Но когда пустая старинная форма -- школа -- мешает семейным обязанностям, то не велик убыток бросить ее. Жму твою руку, н.ч.
   Целую тебя и Мишу и жму ваши руки, милые мои друзья. Твой Н. Ч.
   

604
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

6 апреля 1877. Вилюйск.

Милый мой дружок Оленька.

   Я получил письма твои и Сашины от 14 и от 20 января и письмо Миши с его карточкою от 24 января. Благодарю тебя, моя радость, за то, что ты пишешь сама и заставляешь писать детей. -- Им я буду отвечать на особом листке. О себе довольно будет мне написать обыкновенное мое известие тебе: я совершенно здоров, живу хорошо; денег у меня много; всяких, нужных для комфорта вещей, тоже. -- И буду говорить о том, в чем единственный важный интерес моей жизни, о тебе, моя голубочка.
   Порадовала ты меня тем, что здоровье твое несколько улучшилось. Но эта степень его поправления, сама по себе, ничтожна. Значительность она может иметь лишь в том смысле, что дает тебе возможность действительнее прежнего позаботиться о хорошем, прочном восстановлении твоих сил. Пока тебе нельзя было выходить из комнаты, конечно, не мосла ты отправиться в Южную Италию. Теперь ты в силах ехать туда. И должна. Это необходимо для твоего излечения.
   Достаточно ли ясна эта необходимость твоя для твоего медика? -- В его учености я не сомневаюсь. Но медицина находится в таком состоянии, что огромное большинство ученейших медиков или остаются незнающими самых основных истин своей науки, или, по увлечению различными узкими теориями -- кому из них случится какою из этих теорий увлечься, забывают применять к делу эти широкие истины.
   Из этих основных истин совершенно преобладающую над всем остальным важность для излечения болезней, подобных твоей, имеет та, о которой вот уж столько времени говорю я в каждом письме к тебе: "необходим чистый и сухой воздух". -- Комнатный воздух не может бывать чистым никогда, если температура наружного много холоднее комнатной; никогда, какие бы выдумки ни употреблялись для его очищения. Это известно теперь всем химикам, и должно 'бы было быть известно хорошим медикам. И, без сомнения, твоему. Но почти никто из них еще не понимает эту простую истину во всей ее ширине. Почти все еще воображают, что это дело маловажное, если устроена в комнате "хорошая вентиляция". Никакая вентиляция не может быть "хороша", пока она не низводит комнатную температуру почти до уровня температуры под открытым небом. Вода в заливе не может быть чистою, если проток не так силен, что вода в заливе не более тепла, чем в реке. Если залив более тепл, чем река, его не стоит, по правде, и называть заливом: он просто лужа. Вода в луже может быть превосходнейшая -- мерзость во всяком случае, -- превосходнейшая во всех отношениях, кроме двух: пить ее не годится и купаться в ней вредно. -- Во все то время, пока бывает надобность топить печи и хоть бы только на ночь закрывать окна, воздух наших комнат -- вода луж.
   Пока здоровье не расстроено, люди без особенно заметного вреда пьют стоячую воду (все поселяне, живущие при озерах, прудах). Но в случае болезни одного из таких людей первое условие серьезного лечения -- давать ему пить только действительно чистую воду, а не (превосходную, впрочем) воду из его лужи. Воды человеку нужно так мало, что мы можем очистить достаточное для него количество ее. И он может лечиться, оставаясь на прежнем месте. Воздух нужен человеку в таком количестве, что пользоваться им чистым воздухом можно только там, где он чист, -- на хороших местах под открытым небом и в комнатах на этих местах с большими окнами и дверями, постоянно открытыми на всех сторонах жилища, кроме той, откуда дует ветер. Летом это возможно и в России, как в Германии. Осенью, зимою, большую часть весны невозможно нигде иа север от Альп. И людям, которым нужен чистый воздух, надобно проводить эти времена года на юге от Альп.
   Это научная истина. Безусловная; не допускающая никаких ограничений.
   Но масса больных северных французов, больных немцев и русских, для серьезного лечения которых наука требует чистого воздуха, -- они бедняки, не имеющие возможности переселяться на большую часть года в чужую, далекую страну. И из-за этой невозможности удовлетворить требованию науки относительно массы северно-французских, немецких, русских пациентов самое требование науки сглаживается в умах ученых медиков. А обыкновенные медики вовсе и не слыхивали, что такое понимается в науке под словами "чистый воздух". В учебниках этого нет, потому что "это невозможная вещь, говорить о которой напрасный труд".
   Твой медик, без сомнения, знает, что такое "чистый воздух". Это лишь воздух под открытым небом;. А в комнатах? -- Да, и в комнатах, когда комнаты -- лишь хорошо построенные шалаши от дождя и бури, а не сундуки для искусственного повышения температуры. -- Твой медик, без сомнения, знает это. Но не отвык ли он, как отвыкают почти все, самые ученейшие медики, помнить об этом? -- По крайней мере я не вижу из твоих писем, чтобы он помнил это. Я надеюсь, твой медик поймет, о чем я говорю. Мне не хуже кого другого известно, что во многих болезнях все медики советуют больным отправляться в теплый климат. Но лишь "во многих болезнях". Я говорю не о том. Я говорю: почти во всех хронических болезнях, -- почти во всех, -- первое условие разумного лечения -- переселение в теплый климат. То, что у них хоть и частые, но исключительные случаи, я называю общим правилом лечения хронических болезней. Это два совершенно различные способа понимать вещи. Разница такая же, как между мыслью: "некоторым больным нужна здоровая, свежая пища" и мыслью: "всем больным нужна такая пища".
   И если он, действительно, не помнит этого, вина забвения -- не его личная вина. Это всеобщая вина медиков. И порицать за нее можно разве двух-трех величайших, авторитетнейших медиков целой Европы, руководящих мыслями остальных великих ученых. Например, я порицал бы за то Фирхова (главного руководителя медицинского мышления в Германии, потому и в России), если бы я знал, что он недостаточно налегает на разъяснение своим читателям-медикам той основной истины, о которой я говорю. Но я не знаю, виноват ли в этом Фирхов. Надеюсь, нет. Надеюсь, он твердит об этом до изнеможения сил И не его вина, если эта истина остается еще не тверда в памяти немецюих (и русских) медиков А кроме Фирхова, я не знаю в целой Германии ни одного медика, у которого было бы столько учености и гениальности, чтобы можно было требовать от него твердости в мысли, которую я изложил. -- Например, Петтенкоффер, -- хоть и великое светило науки, далеко не такое солнце, чтобы возлагать на него ответственность за тусклость лучей, которыми усердствует он разъяснять вопрос о "чистом воздухе" -- Бедняга искренно воображает, что "при хорошей вентиляции" воздух в мюнхенских домах зимою может быть совершенно чист. Летом, да Зимою это физическая невозможность в климате Баварии
   Или я напрасно грешу против Петтенкоффера? -- Книг для справок о таких мелких подробностях у меня нет под руками. Может быть, память обманывает меня, и Петтенкофферу известно, что такое "чистый воздух". Но я хотел сказать вот что: за непонимание этого я не осудил бы даже Петтенкоффера.