# Антигной

Саша Черный

## Саша Черный. Антигной


Из сборника "Солдатские сказки"


Посылает полковой адъютант к первой роты командиру с вестовым записку. Так

и так, столик у меня карточный дорогого дерева на именинах водкой залили.

Пришлите Ивана Бородулина глянец навести.

Ротный приказание через фельдфебеля дал, адъютанту не откажешь. А

Бородулину что ж: с лагеря от занятий почему не освободиться; работа легкая -

своя, задушевная, да и адъютант не такой жмот, чтобы даром солдатским потом

пользоваться.


Сидит это Бородулин на полу, лаком-сандараком ножки натирает, упарился

весь, разогрелся, гимнастерку с себя на паркет бросил, рукава засучил. Солдат

был из себя статный да крепкий, хочь патрет пиши: мускулы на плечах и руках

под кожей чугунными желваками перекатываются, лицо тонкое, будто и не простой

солдат, а чуть-чуть офицерских дрожжей прибавлено. Однако ж, что зря хаять, -

родительница у него была старого закала, природная слободская мещанка, - в

постный день мимо колбасной лавки не пройдет, не то, чтобы что...


Перевел дух Бородулин, ладонью пот со лба вытер. Поднял глаза, барыня в

дверях стоит, - молодая, значит, вдова, у которой адъютант по сходной цене

фатеру сымал. Из себя аккуратная, личико тоже - не отвернешься. Ужли адъютант

у корявой жить станет...


- Упрели, солдатик?


Скочил он на резвые ноги, - гимнастерка на полу. Только он ее через голову

стал напяливать, второпях в ворот руку вместо головы сунул, ан барыня его и

притормозила:


- Нет, нет! Гимнастерку не трожьте! Обсмотрела его по всем швам, будто

экзамен произвела, и за портьерку медовым голосом бросила:


- Чисто Антигной!.. Энтот мне как есть подходит.


И ушла. Только дух за ней сиреневый так дорожкой и завился.


Принахмурился солдат. На кой ляд он ей подходит? Экое слово при белом

свете ляпнула... С жиру они, барыни, перила грызут, да не на такого напала.


Справил Бородулин работу, снасть свою в узелок связал, через вестового

доложился.


Вышел адъютант самолично. Глаз прищувил: блестит столик, будто его корова

мокрым языком облизала.


- Ловко, - говорит, - насандалил! Молодец, Бородулин!


- Рад стараться, ваше скородие. Только извольте приказать, чтобы до

завтрева окон не отпирали, пока лак не окреп. А то майская пыль налетит,

столик затомится... Работа деликатная. Разрешите иттить?


Наградил его адъютант как следовает, а сам ухмыляется.


- Нет, братец, постой. Одну работу справил, другая прилипла. Барыне ты

оченно понравился, барыня лепить тебя хочет, понял?


- Никак нет. Сумнительно чтой-то...


А сам думает: что ж меня лепить-то? Чай уже вылеплен!..


- Ну, ладно. Не понял, так барыня тебе разъяснение даст.


И с тем фуражку на лоб и в сени проследовал. Только, стало быть, солдат за

гимнастерку - портьерка - взык! - будто ветром ее вбок отнесло. Стоит барыня,

пуховую ладонь к косяку прислонила и опять за свое:


- Нет, нет! Взойдите, как есть, в натуральном виде. Вас как зовут-то,

солдатик.?


- Иван Бородулин! - ответ дал, а сам, будто медведь на мельничное колесо,

вбок уставился.


Зовет она его, значит, в свой покой на близкую дистанцию. Адъютант

приказал, не упрешься.


- Вот, - говорит барыня, - обсмотрите. Все крутом, как есть моей работы.


Мать честная! Как глянул он, аж в глазах забелело; полна горница голых

мужиков, кто без ног, кто без головы... А промеж них бабы алебастровые.

Которая лежит, которая стоит... Платья-белья и звания не видать, а лица, между

прочим, строгие.


Барыня тут полное пояснение сделала:


- Вот вы, Бородулин, по красному дереву мастер, а я из глины леплю. Только

и разница. Ваша, например, политура, а моя - скульптура... В городе монументы,

скажем, понаставлены, те же самые идолы, только в окончательном виде...


Видит солдат, что барыня не военная, мягкая, - он ей поперек и режет:


- Как, сударыня, возможно? На монументах ерои в полной парадной форме на

конях шашками машут, а энти, без роду-племени, ни к чему. Разве таких голых

чертей в город выкатишь?


Она, ничего, не обижается. В кружевной платочек зубки поскалила и

отвечает:


- Ан вот и ошиблись. В Питере не бывали? То-то и оно! А там в Летнем саду

беспорточных энтих сколько угодно. Который бог по морской части, которая

богиня бесплодородием заведует. Вы солдат грамотный, следует вам знать.


"Ишь заливает! - думает солдат. - Чай там в столичном саду мамки княжеских

ребят нянчат, начальство гуляет, - как же возможно погань такую меж деревьев

ставить?..".


Достает она из рундучка белую мохнатую простыню, край кумачевой лентой

обшит, - подает солдату.


- Вот вам заместо крымской епанчи. Рубаху нательную сымайте, мне она без

надобности.


Ошалел Бородулин, стоит столбом, рука к вороту не подымается.


Ан барыня упрямая, солдатского конфуза не принимает:


- Ну что ж вы, солдатик? Мне ж только до пояса, - подумаешь, одуванчик

какой монастырский!.. Простыньку на правое плечо накиньте, левое у Антигноя

завсегда в натуральном виде.


Не успел он опомниться, барыня простыню на плече лошадиной бляхой

скрепила, посадила его на высокий табурет, винт подвинтила... Вознесся солдат,

будто кот на тумбе, - глазами лупает, кипяток к вискам приливает. Дерево

прямое, да яблочко кислое...


Взяла она солдата на прицел из всех углов.


- В самый раз! Вот только стригут вас, солдат, низко, - мышь зубом не

схватит. Антигною беспременно кудерьки полагаются... Мне для полной фантазии

завсегда с первого удара модель по всей форме видеть надо. Ну, этой беде

пособить нетрудно...


В рундучок снова нырнула, паричок ангельской масти вынула и на Бородулина

его так круглым венчиком и скинула. Сверху обручем медным притиснула, - то ли

для прочности, то ли для красоты.


Глянула она с трех шагов в кулачок:


- Ох, до чего натурально! Известкой бы вас побелить, да в замороженном

виде на постамент поставить - и лепить не надо...


Посмотрел и Бородулин в зеркало, - что наискось в простенке около

козлоногого мужика висело... Будто черт его за губу дернул.


Ишь срамота... Мамка не мамка, банщик не банщик, - то есть до того барыня

солдата расфасонила, что хочь в балаганах показывай. Слава Тебе, Господи, что

окно высоко: окромя кошки, никто с улицы не увидит.


А молодая вдова в раж вошла. Глину вокруг станка вертит, туловище в

сыромятном виде на скорую руку обшлепала, заместо головы колобок мятый

посадила. Вертит, пыхтит, на Бородулина и не взглянет. Спервоначалу она, вишь,

до тонких тонкостей не доходила, абы глину кое-как обломать.


Потеет солдат. И сплюнуть хочется, и покурить охота смертная, а в зеркале

плечо да полгруди, как на лотке, корнем торчат, вверху рыжим барашком пакля

расплывается, - так бы из-под себя табурет выдернул да себя по морде и

шваркнул... Нипочем нельзя: барыня хочь и не военная, однако обидится, - через

адъютанта так ушибет, что и не отдышишься. Упрела, однако ж, и она. Ручки об

фартук вытерла, на Бородулина смотрит, усмехается.


- Сомлели? А вот мы передышку чичас и сделаем. Желательно походить,

походите, а то и так в вольной позиции посидите.


Чего ж ему ходить в балахоне-то энтом с обручем? Запахнул он плечо, слюнку

проглотил и спрашивает:


- А из каких он, Антигной, энтот, будет? В богах бусурманских числился,

либо на какой штатской должности?


- При крымском императоре Андреяне в домашних красавцах состоял.


Покрутил Бородулин головой. Скажет, тоже... При императоре либо

флигель-адъютанты, либо обер-камердинеры полагаются. На кой ему ляд при себе

хахаля такого в локонах содержать.


А барыня к окну подошла, в сад по грудь высунулась, чтобы ветром ее

обдуло: тоже работа не легкая, - пуд глины месить, не утку доить.


Слышит солдат за спиной писк-визг мышиный, портьерка на кольцах трясется.

Покосился он взад на оба фланга, чуть с табуретки не сковырнулся: с одного

конца барынина горничная, вертеха, в платочек давится, с другого денщик

адъютантский циферблат высунул, погоны на нем так и трясутся, а за ним

куфарка, - фартуком пасть закрывает... Повернулся к ним Бородулин полным

патретом - так враз всех и прорвало, будто по трем сковородкам горохом

вдарили... Прыснули, да скорее ходу по стенке, чтобы барыня не застигла.


Обернулась барыня от окна, Бородулина спрашивает:


- Вы что же это, солдатик, фырчите?


И ответить нечего... Кто фырчит, а кто обалдуем на табуретке сидит. Обруч

на бок съехал, глаза как гвозди: так бы всех идолов в палисадник вместе с

барыней к хрену и высадил. Вздохнул он тяжко, - Бог из глины Адама лепил, поди

Адам и не заметил, а тут барыня перед всей куфней на позор выставила...


Эх ты, гладкая! Сколько у ерша костей, столько и барских затей... Знак за

отличную стрельбу выбил, по гимнастике, по словесности первый в роте, и вот

достиг, - из-за адъютантской политуры в Антигнои влип и не вылезешь... Не

барыниным каблучкам присягал, чего ж в простыню-то заворачивает?


Видит барыня, что солдат совсем смяк. Полепила еще с малое время,

передничек сняла и деликатным голосом выражает:


- Ежели вам, например, невмоготу, чего ж зря сопеть-то... Энто с простого

звания людьми часто бывает, - от умственного занятия до того иного с

непривычки в полчаса расшатает, будто воду на ем возили... Да и мне лепить

трудно, ежели натура на табуретке простоквашей сидит. Для фантазии

несподручно. Идите, солдатик, в лагерь. А завтра с утра беспременно приходите.

Я завтра постановку головы вам сделаю, а что касаемо ног, уж я их вам наизусть

с какого-нибудь крымского болвана приспособлю.


И полтинничек новый Бородулину из портманетки презентовала. Барыня была

справедливая, тоже она не любила, чтобы около ее даром потели...


* * *


Заявился Бородулин в лагерь, - около передней линейки стоит ихней роты

фельдфебель, брюхо чешет, в бороду регочет.


- С легким паром. Отполировался?


- Так точно. Столик в полную форму произвел.


- Ты мне столиком не козыряй... Барыня-то до коих пор тебя вылепила?

Антигноем заделался. Смотри, в Питер на выставку идола твоего пошлет, заказов

не оберешься.


Взводные тут которые, свои и чужие, - в руку похохатывают, земляки

ухмыляются.


Сгорел Бородулин... Вот так пуля! Стало быть, по денщицкому полевому

телефону уже дошло... В городе рубят, по садам щепки летят.


Тронулся он было дальше, в свое отделение, а сзаду так и поддают:


- Ишь ты доброход! Такие-то тихие, можно сказать, и достигают.


- В карсет его засупонила. Лепись!


- Ен и сам вылепит... Ай да Бородулин, первую роту не посрамил!


Прибавил солдат ходу, - сколько не брешут, еще и на завтра останется.


Ан тут ротный с батальонным, старичком, по песочку мимо палаток

прогуливаются.


Стал Бородулин во фронт. Батальонный на него глазами ротному показывает.


- Антигной?


- Он самый. Ну что ж, Бородулин, потрафил?


- Не могу знать, ваше скородие!


Тянется солдат, а сам, как вишня, наскрозь горит.


- Ну, ступай отдохни. Замаялся поди. Ишь, орел какой... Можно сказать,

выбрала!


А уж какой там орел, - курицей в палатку свою заскочил, куска хлеба не

съел, до самой вечерней поверки винтовку свою чистил, слова ни с кем не

сказавши.


Утром, только на занятия вышли, Бородулин ни гу-гу, будто вчерашнее во сне

привидилось. Однако, фельдфебель пальцем его к себе поманил.


- Собирайся, гоголь! Адъютант вестового прислал, чтобы беспременно тебе

кажное утро у барыни лепиться... Портянки-то свежие надень, - либо носки тебе

фильдебросовые из штаба округа прислать. Павлин ты, как я погляжу!


Взмолился тут Бородулин, чуть не плачет:


- Ослобоните, господин фельдфебель... Заставьте за себя Бога молить. За

что ж я в голой простыне на весь полк позор принимать должен? Уж я вашей

супружнице в городе опосля маневров так кровать отполирую, что и у игуменьи

такой не найти.


- Не подсыпайся, братец, не могу. Ты солдат старательный, сам знаю. Да как

быть-то? Ротный из-за тебя с полковым адъютантом в раздор не пойдет...

Потерпи, Бородулин, экой ты щекотливый. Солдат только на морозе, да в бане

краснеть должен. Однако, ты сам смотри, - в адъютантский котел с солдатской

ложкой не суйся... Адъютант у нас серьезный. Ступай!


Вот и позавтракал: селезень и тот упирается, когда его резать волокут, а

солдат и серьгой тряхнуть не смеет.


* * *


Помаршировал Бородулин к барыне, в кажном голенище словно по пуду песку, -

до того идти неохота. Слободою проходил, слышит - из белошвейной мастерской

звонкий голос его окликает:


- Эй, кавалер! Что ж паричок-то не надели, мы для вас бантик розовый

заготовили...


Обернулся он, а в окне четыре мамзели, одна на другой лежит, пальцами на

него указывают.


- Антигной Иванович! Зашли бы к нам, что брезгаете? Чай мы не хуже барыни,

красоту бы свою нам показали...


- Плечики у вас, сказывают, пуховые... Может, голь-кремом смазать

прикажете? Что ж так барыне в сыром виде показываться.


Наддал солдат, щебень под каблуками так сахаром заскрипел. А вслед самая

озорная, девчонка шелудивая, которая утюжки подает, на всю улицу заливается:


- Цып-цып-цып!.. Солдатик! В случае, глины у вас не хватит, пришлите к

нам, у нас на дворе свиньи свежей нарыли!..


Ишь, уксус каторжный!.. На всю слободу оскоромила. Взял он наперерез

проулком к адъютантской фатере направление, в затылок мальчишки в два пальца

свистят, приказчики из москательной лавки на улицу высыпали:


- Эвона! Монумент глиняный на занятия вышел... Что к чему обычно - брюхо в

опояске, солдат к барыниной ласке.


- На соборной площади тебя, сказывали, поставят, - смотри не свались!


Развернулся было Бородулин, хотел одного, который более всех наседал, с

катушек сбить, ан тот в лабаз заскочил. Сел, пес, в дверях на ящик, мешок

через плечо перекинул, ноги раскорячил, - показывает, как солдат на табуретке

в позиции сидит...


Прямо, можно сказать, убил. Грохот, свист... Сиганул Бородулин через

забор, да пустырями, по задворкам, на барынину улицу, как петух из капусты,

вынырнул.


Зашел с черного хода, будто его на аркане топить волокли. Только мимо

куфни проскочить нацелился: горничная за куфарку, куфарка за денщика, -

трясутся, заливаются, слова сказать не могут. Прошел Бородулин словно босыми

ногами по битой посуде... Барыня на скрип вышла, про здоровье спрашивает.

Послал бы он ее по прямому проводу, да нижним чинам в барском доме деликатные

слова заказаны...


В два счета обрядила она его по вчерашнему, - локонцы эти собачьи промеж

ушей натянула, на правом плече бляха, левое окороком вперед.


- Как сомлеете, скажите-. Я зря человека мучить не люблю.


Добрая, что и говорить! А сама такую муку придумала, что кабы не служба,

кота б она на крыше лепила заместо Бородулина...


Мнет барыня глинку, миловидно дышит. Туловище кое-как обкарнала, на патрет

перешла. Чиркуль со стены сняла и для проверки дистанции стала солдату между

губой и носом, да промеж глаз тыкать... Наизусть, значит, не умела, - а тоже

берется...


Злой он сидит, как волк в капкане. Да волку, поди, легче, - лапу отгрыз, и

- поминай, как звали. А тут, отгрызи-ка! На чикруль глаз скашивает, как бы в

ноздрю не заехал, и все ухом к портьерке: не рогочут ли там эти гадюки

домашние... Хорошо ему денщику адъютантскому, - курносый да рябой, как

наперсток, - в Антигнои-то не попал.


Встрепенулась тут барыня:


- Ах-ах! Совсем из памяти вон. Портниха ж меня там в будуварном покое

дожидается!.. Делов столько, что почесаться некогда. Вы уж, солдатик,

посидите, ручки-ножки поразомните, а я там мигом по своей женской части

управлюсь. Орешков пока не желаете ли погрызть, только на паркет не сорите!


С тем и упорхнула. Сидит Бородулин, преет, табурет под ним покрякивает. До

орешков ли тут, кажись бы самого себя с досады перегрыз. Нечего сказать,

поднесла ему барыня: и проглотить тошно, и выплюнуть не смей.


А за спиной фырк да фырк... Ляпнуть бы туда туловищем своим глиняным.


Ан тут портьерка в сторону, - старая старушка, которая при барыниной дочке

в няньках состояла, на пороге стоит, в коридор зычным голосом командует:


- Кыш, пошли прочь на куфню! Еще и чужих понавели смотреть, - эка

невидаль, - с солдата мерку сымают... Вон отседова, не то барыне доложу, она

вас живо распатронит.


И в монументальную комнату колобком вкатилась. Посмотрела на Бородулина,

аж чепчики заскребла:


- Тьфу ты, нечистая сила! Ишь, как живого солдата в крымскую девку

обработала...


Солдат, бедный, так голенищами с досады и хлопнул:


- Что ж, бабушка, самому не сладко... По городу не пройти, - так и

поливают. Привязала меня твоя барыня через адъютанта, как воробья на нитке,

куда ж подашься...


- А ты не гоноши... Какой роты?


- Первой, бабушка. Под арестом ни разу не был, стрелок хоть куда, - из

пяти пуль все пять выбиваю... Вот и дождался производства. Барыне б твоей

полпуда мышей за пазуху!


Пожевала старушка по-заячьи губами, обсмотрела со строгостью Бородулина,

однако ж смягчилась.


- Внучек у меня в Галицком полку служит тоже в первой роте. Вроде тебя.

Винтовку за штык в вытянутой руке поднимает... Ну что ж, сынок, надо тебе

ослобониться. Барыня у нас ничего, да вот блажь на нее накатывает, все норовит

кобылу хвостом вперед запречь...


- Да как же, бабушка, ослобониться-то?


- А ты старших не перебивай. И не такие винты развинчивала... - Походила

она по комнате, морскому богу в морду с досады плюнула и вдруг - хлоп! - на

прюнелевых ботинках подкатывает к табуретке, веселым шопотом скворчит:


- Нашла, яхонт... Ей Богу, нашла! Куда дерево подрубил, туда, милый, и

свалится! Барыню нашу нипочем не сколупнешь, - адъютантом вертит, не то, что

солдатом на табуретке. Однако есть и на нее удавка: запахов простых она не

переносит, - субтильная дамочка. Почитай, с самого детства, чуть-что, чичас же

из комнаты вон...


- Да где ж я, бабушка, запахи энти-то возьму?


- А ты, Скобелев, вперед не заскакивай... Завтра спозаранку, прежде чем на

муку свою идти, редьки скобленной поешь, сколько влезет, да еще полстолько...

Понял? Да луковицу старую пополам разрежь и подмышками себе натри до

невозможности. Вот как вспотеешь, не то что барыня, мухи на паркет попадают.

Чу, идет... Пострадай уж, сынок, сегодня, а завтра помянешь ты меня, старуху,

добрым словом.


И с тем на прюнелевых ботинках выкатилась, будто светлый ангел.


Барыня взошла и опять за свою глинку. Возрилась она раз-другой, сережками

потрясла:


- Чудной вы, солдатик. То, как сыч сидел, а теперь вишь веселость какую в

лице обнаружил. Посурьезнее нельзя ли? Антигнои, они веселые не бывают.


А как тут серьезным сидеть, когда все нутро у солдата от старушкиных слов

так и взыграло...


* * *


Далее что и рассказывать?.. Как на другое утро стал солдат на посту своем

табуретном редькой отрыгивать, да как потным луком от него, словно из

цыганского табора, понесло, - барыня так и взвилась. Да еще на евонное счастье

дождик шел, - окна не откроешь...


Стала она с ножки на ножку переступать, да кружевным платочком вентиляцию

производить, да глину с тоски не в тех местах мять, где полагается...


К грудям ей подкатило, насилу успела выбежать, - можно сказать, аж люстра

матом покрылась, до того солдат нянькин рецепт по всей форме произвел.


Ждет он, пождет, нет барыни. То ли ему одеваться, то ли дальше редькой

икать... Да и совесть покалывать стала: барыня к ему "солдатик-солдатик", а он

так со шкурой ее от глины и оторвал. Что ж, сама виновата, хочь бы, скажем,

Ермака с него лепила, либо генерала Кутузова, а то такую низменную вещь...


Стал он деликатно каблуками постукивать, чтоб редьку заглушить, ан тут

нянька гимнастерку ему несет, глаза, как у лисы, когда она из курятника с

полным брюхом ползет.


- Ну, милый, полный расчет. Оболакайся да ступай в лагерь, нам ты более не

надобен... Ух, и начадил ты, однако, - сига закоптить можно.


Курительную монашку зажгла и в угол отвернулась, пока солдат с себя

поганую одежу сымал.


Затянул он поясок, обернулся, полушалок с турецкими бобами из кармана

вынул и старушке с поклоном преподносит:


- Примите, бабушка, за совет, за беспокойство. Из волчьей ямы, можно

сказать, вытащили!..


- Ах, свет мой! Глазастый-то какой, - вот уж угодил старухе. Спасибо,

сынок. Кабы с плеч лет пятьдесят скинуть, я б тебя, ландыш, и не так

отблагодарила. Однако, ступай, - до того от тебя простой овощью разит, что и

разговор вести невозможно.


Встряхнулся Бородулин, налево-кругом повернулся, подошвой о пол хлопнул, -

аж все голые мужики-бабы по стенкам затряслись...