# Штабс-капитанская сласть

Саша Черный

Бес копытцем мух отогнал и дерзким голосом выражает:

- Не пью. Пять раз вам повторять. Службы не понимаете, а еще военный.

Ежели бы бесы, которые к пьяницам приставлены, сами пить стали, что бы это было...

Обиделся штабс-капитан, пальцем с амбицией помахал:

- Обалдуй ты корявый, разницы не знаешь. Пьяницы это из нижних чинов,а из офицерского звания - алкоголики.

## Саша Черный. Штабс-капитанская сласть


Из сборника "Солдатские сказки"


---------------------------------------------------------------------------

Черный Саша. Собрание сочинений в пяти томах. М.: Эллис Лак, 1996.

Том 3, стр. 308 - 316.

Электронная версия: В. Есаулов, 23 декабря 2005 г.

---------------------------------------------------------------------------


Проживал в Полтавской губернии, в Роменском уезде, штабс-капитан

Овчинников. Человек еще не старый, голосом целое поле покрывал, чин не

генеральский, - служить бы ему да служить. Однако ж, пришлось ему в запас

на покой податься, потому пил без всякой пропорции: одну неделю он ротой

командует, другую - водка им командует.

В хутор свой, как в винный монастырь, забрался, чересполосицу

монопольную бросил, кажный день стал прикладываться. Русская водочка

дешевая, огурцы свои, дела не спешные, - хочешь умывайся, не хочешь и так

ходи. Утром в тужурку влезет, по зальцу походит, - в одном углу столик с

рябиновой, в другом с полынной... Так в прослойку и пил, а уж как очень с

лица побуреет, подойдет к окну да по стеклу зорю начнет выбивать, пока

пальцы не вспухнут.

Компании себе никакой, однако, не составил. Батюшка по соседству

трезвенный оказался; даже отворачивался, когда мимо проезжал, потому на

всех подоконниках у господина Овчинникова наливки так и играли. Прочие тоже

опасались, - штабс-капитан пил беглым маршем, интервалы короткие. Который

гость отстанет, догонять должен, а не то коленом в мякоть, - поди подавай

рапорт румынскому королю.

Сидит это он как-то летом один, скворца хромого пьяным хлебом кормит,

- оммакнет в рюмку, да птичке и поднесет. Все же веселее, будто и не один

пьешь. Скворец у него крепкий оказался; гусей пьяными вишнями споил, -

облопались, в одночасье подохли... Собака благородной масти, Штопор по

прозванию, сбежала. Кажный сбежит, не только благородный, ежели ему в

глотку чистый спирт без закуски капать.

Сидит это господин Овчинников, а время около полуночи было. Сам с

собой в зеркале чокается: "Будь здоров, сукин племянник! - Покорнейше

благодарю!" и рюмку на лоб... Вгонит ее в нутро, будто карасином давится, а

сам новую цедит. Уж и зорю по стеклу не выбивал, пальцы набрякли. Только

нацелился по двенадцатой, а может, и по шешнадцатой пройтись, глядь, из

бутылки малиновая жилка ползет. Жилка за жилкой, сустав за суставом, все на

свое место встали, - цельная погань на край горлышка села, на

штабс-капитана смотрит, хвостом в носу ковыряет. Как есть бесенок, масть

вот только неподходящая: обнакновенно они в черноту ударяют, а спиртная

нечисть в зелень.

Штабс-капитан ничего, - не удивляется. Даже обрадовался, не с мухами

же тихий разговор вести.

- Наконец, - говорит, - заявились. Давно вас заждался! Почему ж ты,

однако, ммалиновый?

Соскочил бес поближе, на чернильницу сел, потягивается.

- Потому, - отвечает, - форму у нас переменили. Которые по купечеству

приставлены, по запойной, значит, части, - обмундирование у них,

действительно, старое оставлено, зеленое. А какие к военным

прикомандированы, особливо к запасным, - те теперь малиновые.

Пондравилось штабс-капитану, что такое к военным внимание. Ус пожевал,

рюмку об штанину вытер, наточил водки, гостю подвигает.

- Пей, адъютант. Экой ты мозгляк, однако... Поди, водка из тебя так в

чистом виде с исподу и вытечет...

- Не извольте беспокоиться. Не пью-с.

Ну, господин Овчинников не таковский, чтоб в своем доме такие слова

слышать.

- А я тебе приказываю. Пей, клоп малиновый! Не то туфлей по головизне

тюкну, и икнуть не успеешь.

Бес копытцем мух отогнал и дерзким голосом выражает:

- Не пью. Пять раз вам повторять. Службы не понимаете, а еще военный.

Ежели бы бесы, которые к пьяницам приставлены, сами пить стали, что бы это

было...

Обиделся штабс-капитан, пальцем с амбицией помахал:

- Обалдуй ты корявый, разницы не знаешь. Пьяницы это из нижних чинов,

а из офицерского звания - алкоголики.

- Хочь алкоголик, хочь католик, - мне без надобности. Своего не

упустим...

- А ты при мне бессменно, что ли?

- Само собой. Когда спите, я отдыхаю. Не взвод же к вам приставлять.

Жирно будет.

- Давно при мне?

- Как вы еще в подпрапорщиках состояли, с той самой поры... Скучно мне

с вами, господин Овчинников, не приведи черт!

- Какого же хрена тебе от меня надо? Чтоб я вокруг дома со шваброй

промеж ног ползал?

- Зачем же-с. При вашем чине неподходяще. Пьете вы скучно. Ни

веселости, ни поступков. При кузнеце я раньше болтался, так тот хоть с

фантазией был. Напьется, я ему в глаза с потолка плюну, а он лестницу

возьмет, да по ней задом наперед начнет лезть, пока в портках не

запутается. Свалится, из носа клюква течет, а сам песни поет, собачка

подтягивает... Интересно.

Фукнул штабс-капитан. Рюмку отставил, усы сапожной щеткой расчесал и

говорит:

_ Дурак ты серый. Тебе повышение дали, ко мне назначили, а ты об

кузнеце вспомнил. Плюнь-ка в меня, попробуй, я тебя, гниду, вместе с домом

спалю!

- Зачем же мне в вас плевать-то? Тоже я разницу понимаю. А дом

спалите, сами и сгорите. Преждевременно это, потому разворот вашей судьбы

еще не определился.

- Какой-такой мой разворот?

- Не могу знать. Это от водки да от старших чертей зависит.

- А ты-то сам из каких будешь? Какие еще там у вас старшие?

- Как же. Примерно, как у вас, военных. Сатана вроде полного генерала.

Дьяволы да обер-черти на манер полковников. Прочие черти, глядя по

должности: однако все на офицерских вакансиях состоят. Ну, а мы - легкие

бесы, крупа на посылках. Наш чин - головой об тын...

Взъерепенился тут штабс-капитан, как индюк на лягушку. Как вскочит,

как загремит, аж вьюшки задребезжали:

- Так ты, шпингалет, стало быть, вроде нижнего чина?! Да как же ты,

глиста малиновая, при мне сидеть насмелился! Встать по форме, копыта

вместе!..

И словами его натуральными покрыл вдоль и поперек до того круто, что

стряпуха на кухне с перепугу с топчана свалилась.

Однако бес не сробел. Не то, чтоб встать, лег на край стола, языком,

будто жалом тонким, поиграл и господина Овчинникова с позиции так и срезал:

- Первое дело, как вы есть в запасе, не извольте и фасониться. Где

гром, там и молния, а вы, можно сказать, при одном голом громе остались.

Второе дело: не я вам, а вы мне, хочь я и рядового звания, подчинены...

Счастливо оставаться, ваше высокородие, а ежели не сытно, дохлым тараканом

закусите, - здорово на зубах хрустит...

Да с этим напутствием под стол скользнул, будто уж в подполье.

Крякнул хозяин, бутылку-матушку, чтоб обиду запить, перевернул, - ан в

бутылке одно лунное сияние. В сухом виде предмет бесполезный.


* * *


Чуть вторая полночь из сада сквозь окна глянула, бес тут как тут. А уж

Овчинников испугался было, не обиделся ли нечистый, - алкогольная моль, -

за вчерашнее.

Вылез бес из бутылки, над лампой малиновые лапки посушил, спирт так

болотным языком и вспыхнул.

- Ну, что ж, - спрашивает, - опять филимониться будете, либо

умственный разговор поведем честь честью?

- Черт с тобой! Трезвый я б тебе морду хреном натер, а в натуральном

своем виде не могу без разговора. Зовут-то тебя как?

- Имени еще у меня нету. Очередь не дошла. Который черт у нас черные

святцы составляет, седьмой год болен лежит, - ведьма ему за прыткий

характер хвост с корнем вырвала. А фамилия моя Овчинников.

- Как Овчинников?! Ах ты, козел беспаспортный! Да это ж моя

прирожденная фамилия...

- Так точно. Ваша и есть, - не ворона, не улетит. Мы завсегда по своим

выпивающим для удобства фамилии носим. А ежели вам обидно, буду я рапорта

Овчинниковым-Младшим подмахивать...

- Рапорта подаешь?

- А как же. Да вы не тревожьтесь. Я честно. Вы вот счет путаете. Я

рюмки лишней не прибавлю. Однако ж, у вас послужной список подмок густо...

- Что так?

- Животных спаиваете. Да и не я вас подбивал, - хочь и бес, а до такой

азиатчины не дошел... Позавчерась невинной козе картофельную шелуху

перцовкой вспрыснули... А у нее дите. Нехорошо, сударь, поступаете. Лучше

уж дохлых мух на табачке настаивать, да в гитару с ложечки лить. Оченно

против пьяной одури развлекает.

Нахмурился штабс-капитан, засопел. Ишь ты, сволота, еще и нотации

читает... Губернантка безмордая.

Видит бес, что разговор в землю уходит, а ему тоже скучно за зеркалом

с пауком в прятки играть. Перевел он стрелку, невинным голосом выражается:

- Извините, господин, давно я спросить вас собирался. Что энто за

круглая снасть на главном подоконнике у вас стоит?

Штабс-капитан мутным глазом окно обшарил, перегар проглотил и

обстоятельно бесу отвечает:

- Энто, друг, не снасть, а "штабс-капитанская сласть". Когда, стало

быть, арбуз дойдет, в руках хрустит и хвостик у него вялым стручком

завьется, - чичас я дырочку в нем проколупаю и скрозь воронку спирта волью,

сколько влезет. Дырочку воском залеплю да глиной кругом арбуз густо и

обмажу. Недели три его на солнышке на окне выдержу, спирт всю медовую

мякоть съест, сахар в себя впитает... А потом, душечка ты моя, глину я

оскробу, пробочку восковую к черту и сок, стало быть, скрозь чистый носок

процежу... Так аромат по всей комнате и завьется. Деликатная вещь - другая

попадья хлебнет, так вся шиповником и зарозовеет. Однако ж, я только на

именины свои и потребляю, потому меня это дамское пойло не берет... Я,

брат, теперь на перцовку с полынной окончательно перешел, да и то слабо.

Хочь на колючей проволоке настаивай...

Заинтересовался бес до чрезвычайности. Да как же он рукоделие энто

овчинниковское проморгал? Пристал, как денщик к мамке, скулит-умоляет: дай

ему хоть с полчашечки "штабс-капитанской сласти" попробовать. И про устав

свой забыл, до того губы зачесались.

Ан хозяин уперся. Повеселел даже, глаза заиграли. Ишь, ржавчина,

честной водки не пьет, подай ему сладенькую! Сложил четыре шиша, бесу

поднес и для уверенности восковой свечой глину на арбузе крест-накрест со

всех сторон закапал. Будто печать к денежному ящику приложил... Расколупай

теперь. Гитарку взял: трень-брень, словно никакого беса и в глаза не видал.

- Угобзился, - говорит бес, - оченно вас за угощение благодарим. Уж

когда вы, господин, на теплую фатеру в преисподнюю в особое отделение

попадете, угощу и я вас тогда! Будьте благонадежны.

Удивился штабс-капитан, даже тужурку застебнул.

- А разве... там... для нас особое отделенье есть?

- Как не быть. Ублаготворят вас по самые ушки...

Ну, тут уж хозяин взмолился: расскажи да расскажи, какое там

обзаведение... Само собой, интересно, - душа своя, некупленная. Как ей там,

голубушке, опохмеляться придется.

Однако и бес язык узелком завязал.

- Не скажу, лучше, господин, и не мыльтесь. Присягу через вас не

нарушу... Давно ли у вас арбуз-то на окне стоит?

- Недели две с гаком. Поди, совсем настоялся. Да ты брось про

арбуз-то.

- Зачем бросать, подымать некому... А вот ежели вы, господин, завтра о

полночь печать с арбуза снимете, так и быть, нонче душу из вас в сонном

естестве выну и на часок ее т у д а контрабандой доставлю. Насчет энтого

присяги не принимал. По рукам, что ли?

А сам на арбуз косится, кишка в нем главная, наскрозь видно, так и

играет...

- По рукам, - говорит штабс-капитан. - Погоди, последнюю для храбрости

пропущу...

Минуты не прошло, отвалился Овчинников от бутылки, на пол сполз. Лампа

погасла. Поковырялся бес около поднадзорного своего, в лапе чтой-то зажал -

вроде паутинки голубенькой, - спиртом так от нее и шибануло... Вихрем на

копытце закружился и скрозь пол угрем ушел. Только половицы заскрипели.


* * *


Очухалась штабс-капитанская душа в алкогольном отделении, в самом

пекле, притулилась в угол, во все бестелесные глаза смотрит. В пару да в

дыму ее не видать, народу прорва, словно блох в цыганской кибитке...

Грешник тут один навстречу попался: штопор каленый в него ввинчен был

по самую ручку, из пупка кончик торчал.

- А что здесь, - спрашивает Овчинников, - и военный отдел есть, либо

все вперемешку?

- Ох, есть, - говорит грешник. - Новичок вы, надо полагать. Сейчас

вами займутся...

Испужался Овчинников, руками замахал.

- Да мне не к спеху! Не извольте беспокоиться... А вы сами из каких

будете?

- Акцизный чиновник. На земле в пьяном виде подрался, пробочник в меня

собутыльник и всадил. Вот теперь он во мне наскрозь и пророс, мочи моей

нет... Плюньте на кончик, остудите хочь малость, слюнка у вас еще свежая.

Плюнул Овчинников, зашипел штопор, грешник пот со лба вытер.

- Ох, спасибо! Ежели интересуетесь, пройдите вона туда за русскую

печь, там военных мучат. Дела по горло, черти с копыт сбились, авось вас не

скоро приметят.

- А нижние чины, извините, отдельно или с офицерским составом вместе?

- Ох, не могу знать... Матросы, кажись, есть. А солдаты не очень-то

прикладывались, в казарме не загуляешь... Однако ж, не ручаюсь... Ох, ирод

мой ко мне направляется, мочи моей нет.

Так от него Овчинников и прыснул. Обогнул русскую печь, видит,

бильярды понаставлены, черти заместо шаров головы катают. Эва! Признал. Вон

подполковник Сидоров, капитан Кончаковский... Страсти-то какие! Оба в

запрошлую масленицу в бильярдной скончались, - на пари друг дружку

перепивали...

Дальше - больше. Из водки пруд налит, берега шкаликовые, - голые

моряки руками в лодках гребут, языками до водки дотягиваются... А она,

матушка, от них так и уходит, так и отшатывается... Мука-то какая!

За прудом в беседочке агромадная бутыль стоит, ведер, поди, на сто,

вся как есть спиртом налита... А в спирту знакомые кавалеристы

настаиваются: которые ротмистры, которые чином повыше. Одни совсем готовы -

ручки-ножки макаронами пораспустили, другие еще переворачиваются, пузыри

пускают.

Потупил штабс-капитан глаза, дух перевел. Слышит - музыка гремит...

Черти на армейских разгуляях верхом едут, за плечами, заместо винтовок,

шпринцовки торчат. Шпорами раскаленными в бока грешников бьют, на дыбки

подымают. Многих он тут признал, даром что без мундиров, в одних ремешках

поперек брюха. С левой стороны покойный воинский начальник Мухобоев удила

фызет, пена так мылом на пол и валит. Во второй колонне командир нестроевой

роты, который по весне в бане горчишным спиртом опился, - черт его по ушам

сороковкой бьет, а он задом, как кобыла на параде, так во все стороны и

порскает... В хвост полковой адъютант Востросаблин, - тоже, стало быть,

скапустился. А уж на что пить был горазд: бывало, в холодный самовар

зубровки нальет, черешневый чубук опустит да и сосет, как дите. А теперь

дослужился, - ведьма на нем козлозадая сидит, друшлаком под брюхо

взбадривает, - срам-то какой...

Гремит музыка, - бесы на пригорке в пустые кости свистят, будто в

гвардейские сопелки... Дьявол эскадронный команду подает:

- Слезай! Жеребцам морды открыть! Шпринцовки на руку! Вали!

Враз черти, кажный своему грешнику, в нутро полный шприц водки

вогнали. Только, значит, те проглотили, облизнуться не успели, а черти

назад по команде всю водку и выкачали... Мука-то, мука-то какая!

Бросился Овчинников промеж чертовых ног, чтобы, не дай Бог, нечистым

на глаза не попасться. По темному коридорчику пробежал, пол весь толченым

бутылочным стеклом посыпан, - все подошвы, как есть, ободрал. Видит, в две

шеренги грешники стоят, медную помпу качают. Пот по голым спинам бежит,

черти сбоку похаживают, кого шомполом поперек лопаток огреют, кому копытом

в зад жару поддадут.

Спрашивает штабс-капитан правофлангового:

- Для кого, милый, стараетесь? Куда спирт-то гоните? Тот копоть с лица

бакенбардой вытер, с осторожностью объясняет, пока надсмотрщик рогатый на

другом фланге бушевал:

- Для себя, друг, стараемся. Мы все тут офицеры запаса, которые по

пьяному делу службу побросали. Раз в неделю спирт себе под котлы

накачиваем, - военных чиновников на денатурате, а нас на чистом спирте

кипятят... Кабы знать, за версту бы эту белую головку на земле обходил.

Качай теперь да кипи, только тебе и удовольствия...

Отошел штабс-капитан по стенке. Головка у него вспухла, коленки

подламываются, от винного букета глаза фонарями вздуло. Вот, стало быть,

какая ему позиция предстоит, альбо еще градусом крепче.

За локоть его тут ктой-то перехватил, так он квашней и осел. Ужели

сейчас мучить начнут, законного срока не дождавшись...

Ан глянул вбок, весь просиял, будто своего полка капельмейстера

увидел: бес это его малиновый за руку снизу тянет, подмигивает:

- Ну что ж, все обсмотрел?

- Так точно, - отвечает штабс-капитан, сам руки по швам держит. -

Покорнейше благодарим.

- То-то. Ты, поди, думал - финиками-пряниками тут вас, спиртодуев,

кормить будут... А самого главного, небось, не видал?

Затрясся Овчинников, не знает, об чем речь. И без главного сыт.

- Подполковника интендантского не видал, который живую тварь вином

спаивал?

Посерел Овчинников, будто пеплом ему личность натерли...

- Никак нет... А разве за это особо полагается?

- А вот ты полюбуйся.

Видит штабс-капитан, - сидит на карусели, на горячей терке хлипкий,

припаянный старичок. А в середке, где механику крутят, - скворцы, гуси,

собачки, всякая пьяная живность... Как налегли они на железную ось, да как

стало старичка встряхивать, да качать, да подбрасывать, да вокруг себя в

двойной пропорции вертеть, - хочь и не смотри! Мутит его, корежит, кишки к

горлу подступают, а сблевать, между прочим, не может. Ну, а зверье,

конечно, радо: верещит, лает, гогочет, - передышку на малый миг сделают,

старичку на плешь монопольным сургучом покапают - и еще пуще завертят.

Давится прямо подполковник, до того ему тошно, а облегчиться нельзя.

Закрыл тут штабс-капитан личико руками, на пол мешком опустился. Не

выдержал, значит... Потер ему малиновый бес шершавым хвостом уши, кое-как в

чувствие привел, через руку перекинул и потаенной шахтой наверх, в

Роменский уезд, Полтавской губернии, верхом на сквознячке так и вознесся.


* * *


Сидит штабс-капитан у окна хмурый, как филин, кислое молоко хлебает.

На столик с полынной глянет, - так к кадыку и подкатит...

Полночь пробило. Слышит он, - шуршит за зеркалом, сухой бессмертник

качается, - малиновое мурло на свет выползает.

- Здравствуйте, господин! Молочком закусываете?

- Пшел вон, тухлоглазый. Я сегодня трезвый... Как кокну тебя

подстаканником, - слизи от тебя не останется. Зеркала вот только жалко.

Удивился бес. Голос, действительно, натуральный. Будто и другой кто

разговаривает. Подбородок чисто пробрит. Рубаха свежая... Пуговицы на

тужурке, которые удавленниками висели, все крепкой ниткой подтянуты.

Чудеса...

- А как же, - говорит, - насчет "штабс-капитанской сласти"? Я свое

сполнил, а вы про подстаканник намекаете. Некоторые благородные слово свое

держат...

Встал штабс-капитан. Расписки не давал, ан честь в трубу не сунешь...

С арбуза печати сбил, глину обломал, на стол поставил. Сам отвернулся.

Прыгнул бес на арбуз, верхом сел, да как припадет - и процеживать не

стал.

- Ох, до чего, дяденька, скусно. За-зы-зы... До середки дошел... Пошли

вам черт доброго здоровья.

Ушками шевелит, хвостик то в кольцо завьет, то стрелкой выпрямит...

Хрюкает, ножками сучит, - дорвался Игаашка до сладкой бражки...

Отвалился, обмяк, из малинового кирпичным стал. Повернулся к

штабс-капитану, сам баланс на арбузе еле держит.

- А ты что ж? Вали! Я с твоей сласти добрый стал... Пей в мою голову,

считать не буду. Потому я нынче сам в алкоголиках состою. Клюква-бабашка,

сбирала Парашка, на базар носила, чертенят кормила...

Снял господин Овчинников, слова не сказавши, со стены вишневый чубук,

окно распахнул, подошел сзади к бесу да как дунет в него из чубука, так он,

сквозная плесень, во тьму и вылетел, будто и не гостил.

С той поры и сгинул. Мужички только сказывали, будто у пьяных, которые

из монополии по хатам расползались, стали сороковки из карманов пропадать.

Да в лесу ктой-то мокрым голосом по ночам песни выл, осенний ветер

перекрикивал... Человек не человек, пес не пес, - такой пронзительности

отродясь никто и не

слыхивал.

А штабс-капитан окончательно на молоко перешел. Даже хромого скворца,

который по старой памяти в руку клювом долбил, пьяного хлеба требовал, - от

этого занятия отучил. Спасибо малиновому бесу...

Батюшка мимо проезжал, головой покрутил: на окнах у господина

Овчинникова заместо наливок бумажные анделы на нитках красовались, - случай

в Роменском уезде необнакновенный.

Однако ж, как и допреж того, гости овчинниковский хутор полным

карьером объезжали. Постный чай да кислое молоко... Уж лучше к кадке в

дождь подъехать да небесной жидкости в чистом виде напиться.


Первая публикация - газета "Последние новости", Париж, 1931, 27

сентября.