# Зачеркнутая строфа "Осени"

Николай Иванович Черняев

## Н. И. Черняевъ.


## Критическія статьи и замѣтки о Пушкинѣ.


ХАРЬКОВЪ.

Типографія "Южнаго Края", Сумская ул., No 13.

1900.


## Зачеркнутая строфа "Осени".


Какъ извѣстно, творческая дѣятельность Пушкина проявлялась въ послѣдніе годы его жизни съ особенною силою осенью. Въ стихотвореніи "Осень" поэтъ, говоря о своихъ осеннихъ вечерахъ, писалъ:

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но гаснетъ краткій день и въ камелькѣ забытомъ

Огонь опять горитъ; то яркій свѣтъ ліетъ,

То тлѣетъ медленно; а я подъ нимъ читаю,

Иль думы долгія въ душѣ моей питаю.

И забываю міръ, и въ сладкой тишинѣ

Я сладко усыпленъ моимъ воображеньемъ,

И пробуждается поэзія во мнѣ:

Душа стѣсняется лирическимъ волненьемъ,

Трепещетъ, и звучитъ, и ищетъ, какъ во снѣ,

И тутъ ко мнѣ идетъ незримый рой гостей,

Знакомцы давніе, плоды мечты моей.

Далѣе въ черновой рукописи "Осени" слѣдовала одиннадцатая, зачеркнутая строфа, заключавшая перечень этихъ гостей:

Стальные рыцари, угрюмые султаны,

Монахи, карлики, арапскіе цари,

Гречанки съ четками, корсары, богдыханы,

Испанцы въ епанчахъ, жиды, богатыри,

Царевны плѣнныя, графини, великаны,

И вы, любимицы златой моей зари --

Вы, барышни мои, съ открытыми плечами,

Съ висками гладкими и томными очами.

Этотъ перечень имѣетъ громадное значеніе для уясненія тѣхъ художественныхъ замысловъ, которые питалъ Пушкинъ въ расцвѣтѣ своихъ силъ и своего генія.

"Осень" была написана въ Болдинѣ въ 1830 году и, судя по началу стихотворенія, въ октябрѣ мѣсяцѣ, въ ту знаменательную для Пушкина осень, когда онъ писалъ, "какъ давно уже не писалъ" {Пушкинъ уѣхалъ въ Болдино (въ деревню Нижегородской губ, і мдѣлензд ю ему отцомъ, съ 200 душъ) 31 августа, а возвратился въ Москву 5 декабря 1830 г.}. Въ письмѣ Пушкина къ Плетневу, отправленномъ изъ Москвы въ концѣ 1830 года, читаемъ: "Вотъ, что я привезъ сюда (подразумѣвается изъ Болдина): двѣ послѣднія главы Онѣгина, совсѣмъ готовыя для печати; повѣсть, писанную октавами (Домикъ въ Коломнѣ); нѣсколько драматическихъ сценъ: Скупой рыцарь, Моцартъ и Сальери, Пиръ во время чумы и Донъ-Жуанъ. Сверхъ того я написалъ около тридцати мелкихъ стихотвореній. Еще не все: написалъ я прозою (весьма секретное!) пять повѣстей (Повѣсти Бѣлкина)". Изъ тридцати мелкихъ стихотвореній, написанныхъ въ Болдинѣ, до насъ дошли не всѣ: почти третья часть ихъ утрачена, если не предположить, что Пушкинъ ошибся, сообщая Плетневу ихъ число, во перечень художественныхъ произведеній поэта, задуманныхъ и оконченныхъ или только оконченныхъ въ "дѣтородную" (выраженіе Пушкина въ письмѣ къ Дельвигу) осень 1830 года, не исчерпывается только что приведеннымъ перечнемъ: въ немъ не упоминается, между прочимъ, "Исторія села Горохина".Очень можетъ быть, что въ немъ пропущено и еще кое-что, потерянное или уничтоженное Пушкинымъ. Одиннадцатая строфа "Осени" доказываетъ, по крайней мѣрѣ, что по"тѣ обдумывалъ въ Болдинѣ такія художественныя произведенія, которыхъ никакъ нельзя отнести къ тѣмъ эпическимъ и драматическимъ созданіямъ, о которыхъ онъ говоритъ въ письмѣ къ Плетневу, и къ тѣмъ мелкимъ стихотвореніямъ, которыя дошли до насъ изъ числя написанныхъ въ Болдинѣ. Подъ "стальными рыцарями" поэтъ могъ разумѣть барона Филиппа и его сына Альбера изъ "Скупого рыцаря", подъ "испанцами въ епанчахъ" -- героевъ "Каменнаго гостя", подъ барышнями -- Марью Гавриловну изъ "Метели" и Лизу изъ "Барышни-крестьянки". Упоминанію о монахахъ, жидахъ и графиняхъ можно также до нѣкоторой степени дать объясненіе: въ числѣ дѣйствующихъ лицъ "Скупого рыцаря" есть жидъ Соломонъ, а въ числѣ дѣйствующихъ липъ "Каменнаго гостя" -- монахъ Антоньева монастыря, о несчастной же и гордой графинѣ говорится въ "Домикѣ въ Коломнѣ" (строфы XXXV--XXXVIII). Но въ "Осени" идетъ рѣчь не объ одномъ жидѣ, не объ одномъ монахѣ, не оъ одной графинѣ, а о монахахъ, жидахъ и графиняхъ; очевидно, что поэтъ имѣлъ въ виду не только "Скупого рыцаря" и "Каменнаго гостя", но и цѣлый рядъ другихъ созданій, которыя онъ обдумывалъ въ деревенской тиши и о которыхъ мы не имѣемъ никакого понятія.

Среди незримаго роя гостей, посѣщавшихъ Пушкина въ тѣ часы, когда его душа стѣснялась лирическимъ волненіемъ и искала, какъ во снѣ,


"Излиться, наконецъ, свободнымъ проявленьемъ",


передъ его духовными очами проходили и представители мусульманскаго міра (угрюмые султаны), и сказочные герои (великаны, богатыри и карлики), и африканскіе властелины (арапскіе цари), и китайцы (богдыханы), и гречанки, и корсары, и "царевны плѣнныя". Не связывались ли въ воображеніи Пушкина "угрюмые султаны" со стихотвореніемъ "Стамбулъ гяуры нынче славятъ"? Въ этомъ предположеніи нѣтъ ничего невѣроятнаго. Что касается до арапскихъ (негритянскихъ) царей, то поэтъ, по всей вѣроятности, разумѣлъ подъ ними своихъ предполагаемыхъ предковъ по матери, владѣтельныхъ князьковъ своей Африки: Пушкинъ называлъ себя потомкомъ негровъ, не различая негровъ отъ абиссинцевъ {Въ письмѣ къ кн. П. А. Вяземскому изъ Москвы отъ 20 января 1831 года Пушкинъ писалъ:

"Арабъ (женскаго рода не имѣетъ) житель или уроженецъ Аравіи, аравитянинъ. Караванъ былъ разграбленъ степными арабами.

Арапъ, жен. арапка, такъ обыкновенно называютъ негровъ и мулатовъ. Дворцовые арапы: негры, служащіе во дворцѣ. Онъ выѣзжаетъ съ тремя парадными арапами".

Въ "Арапѣ Петра Великаго" слова арапъ и негръ употребляются, какъ синонимы. Въ прощальномъ письмѣ къ Леонорѣ Ибрагимъ называетъ себя негромъ.}.

Одиннадцатая строфа "Осени" въ высшей степени интересна, какъ признаніе самого Пушкина и какъ непререкаемое доказательство его изумительной способности создавать въ своемъ воображеніи героевъ и героинь всевозможныхъ эпохъ, странъ, расъ, культовъ, общественныхъ положеній, характеровъ и національностей и вынашивать въ своей душѣ одновременно самые различные образы: въ одинъ и тотъ же вечеръ творческая фантазія Пушкина переносилась изъ Западной Европы и русскихъ помѣщичьихъ усадебъ на Балканскій полуостровъ, въ Константинополь и Пекинъ, изъ доисторическихъ временъ въ средніе вѣка и въ XIX столѣтіе, изъ реальной жизни въ жизнь грезъ и небывалыхъ существъ. Одиннадцатая строфа "Осени" наглядно показываетъ намъ колоссальный размахъ пушкинскаго генія, его необыкновенную разносторонность, его необыкновенную воспріимчивость ко всѣмъ поэтическимъ впечатлѣніямъ. Она свидѣтельствуетъ, что Пушкинъ безъ малѣйшаго стѣсненія могъ переносить дѣйствія задуманныхъ имъ фабулъ, куда ему хотѣлось, безъ труда измѣняя ихъ, сообразно тому мѣсту и тому вѣку, къ которому онъ пріурочивалъ ихъ.

Особенно любопытнымъ представляется въ одиннадцатой строфѣ "Осени" указаніе на богдыхановъ, какъ на давнихъ знакомыхъ поэта, которыхъ привыкла лелѣять его мечта; это указаніе должно быть сближаемо съ одною изъ записей въ дневникѣ А. О. Смирновой. Вотъ эта запись:

"Я много говори а а съ Пушкинымъ... Онъ разсказывалъ мнѣ о своихъ планахъ. Въ 1828 году онъ собирался ѣхать въ Парижъ и даже написалъ объ этомъ Катону (графу Бенкендорфу)" Потомъ онъ хотѣлъ поѣхать въ дунайскую армію; затѣмъ въ 1829 году онъ отправился въ кавказскую армію и, наконецъ, собирался въ Китай. Я сорссила его: неужели для его счастія необходимо видѣть фарфоровую башню и Великую стѣну? Что за идея ѣхать смотрѣть китайскихъ божковъ? Онъ увѣрилъ меня, что мечтаетъ объ этомъ съ тѣхъ поръ, какъ прочелъ "Китайскаго сироту", въ которомъ нѣтъ ничего китайскаго; ему хотѣлось бы написать китайскую драму, что^ы досадить тѣни Вольтера" ("Записки Смирновой" I, 45). Тонъ, какимъ Пушкинъ говорилъ о драмѣ изъ китайской жизни, могъ (ы дать поводъ думать, что поэтъ шутилъ, ни изъ одиннадцатой строфы "Осени" видно, однако, что Пушкинъ дѣйствительно обдумывалъ въ Болдинѣ какое то поэтическое произведеніе, въ которомъ должны были играть роль богдыханы, и что мысль объ этомъ произведеніи явилась у него задолго до осени 1830 года.

Почему Пушкинъ зачеркнулъ одиннадцатую строфу? Вѣроятно, онъ не хотѣлъ посвящать публику въ тайны своихъ художественныхъ замысловъ и давать предлогъ къ ожидан'ямъ, надеждамъ и требованіямъ, за исполненіе которыхъ онъ не могъ ручаться. Поэтъ хотѣлъ взбѣжать докучныхъ вопросовъ, что именно онъ думаетъ писать о богдыханахъ и корсарахъ, о карликахъ, арапскихъ царяхъ и т. д. Извѣстно, какъ тяготился Пушкинъ такого рода вопросами. Въ прозаическомъ отрывкѣ 1835 года, начинающемся словами: "несмотря на великія преимущества, коими пользуются наши стихотворцы", онъ писалъ: "Зло, самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца, есть его званіе, прозвище, коимъ онъ заклейменъ и которое никогда не покидаетъ. Публика смотритъ на него, какъ на свою собственность, считаетъ себя въ правѣ требовать отъ него отчета въ малѣйшемъ шагѣ. По ея мнѣнію, онъ рожденъ для ея удовольствія и дышетъ для того только, чтобъ подбирать риѳмы. Требуютъ ли обстоятельства присутствія его въ деревнѣ -- при возвращеніи его, первый встрѣчный спрашиваетъ его: не привезли ли вы намъ чего-нибудь новаго"? и т. д. Поэтъ боялся, что одиннадцатая строфа "Осени" не дастъ ему покоя отъ нескромно любопытныхъ вопросовъ, и онъ ЗЯг черкнулъ ее, не предвидя того, что "Осень" останется неоконченной и появится только послѣ его смерти.

Одиннадцатая строфа "Осени" примыкаетъ къ числу тѣхъ стихотвореній, въ которыхъ говоритъ Пушкинъ о себѣ, какъ о поэтѣ. Она является какъ бы дополненіемъ и комментаріемъ "Эха" и всего болѣе напоминаетъ заключительные стихи посланія къ Императору Николаю I: "Съ Гомеромъ долго ты бесѣдовалъ одинъ..."

. . . . . "Ты любишь съ высоты

Скрываться въ тѣнь долины малой,

Ты любишь громъ небесъ, и также внемлешь ты

Журчанью пчелъ надъ розой алой".

Таковъ прямой поэтъ. Онъ сѣтуетъ душой

На пышныхъ играхъ Мельпомены --

И улыбается забавѣ площадной

И вольности лубочной сцены.

То Римъ его зоветъ, то гордый Альбіонъ,

То скалы старца Оссіана,

И съ дѣтской легкостью межъ тѣмъ летаетъ онъ

Вослѣдъ Бовы иль Еруслана".

Только немногіе поэты всѣхъ временъ и народовъ отличались такою всеобъемлещею разносторонностью замысловъ и такимъ широкимъ размахомъ воображенія, какіе поражаютъ насъ въ Пушкинѣ и въ его поэтическихъ признаніяхъ въ одиннадцатой строфѣ "Осени".

Такъ обыкновенно печатается этотъ стихъ согласно съ рукописью поэта. Журчанію очевидная описка. Слѣдуетъ, разумѣется, читать: жужжанью.