# О сродстве "Каменного Гостя" с "Гробовщиком" и "Медным Всадником"

Николай Иванович Черняев

## Н. И. Черняевъ.


## Критическія статьи и замѣтки о Пушкинѣ.


ХАРЬКОВЪ.

Типографія "Южнаго Края", Сумская ул., No 13.

1900.


## О сродствѣ "Каменнаго Гостя". съ "Гробовщикомъ" и "Мѣднымъ Всадникомъ".


Есть ли что нибудь общее между Тарквиніемъ Гордымъ и графомъ Нулинымъ, между Люкреціей и Натальей Павловной? Кому бы могло прійти въ голову, что "Графъ Нулинъ" былъ написанъ подъ впечатлѣніемъ "Люкреціи" Шекспира, что онъ былъ навѣянъ преданіемъ о трагической судьбѣ благородной римской матроны, не имѣвшей силъ пережить свой позоръ, и покончившей самоубійствомъ? И что же? Оказывается, что "Графъ Нулинъ" былъ созданъ изъ желанія "пародировать исторію и Шекспира" и посмотрѣть, что выйдетъ, если перенести мѣсто и время дѣйствія первой части шекспировской поэмы въ русскую помѣщичью усадьбу средней руки, съ замѣною героевъ и героини классическаго міра обыкновенными, будничными людьми, непригодными для кровавой трагедіи, но вполнѣ подходящими для легкой и веселой комедіи. Въ черновыхъ замѣткахъ 1833 года Пушкинъ самъ открылъ одну изъ любопытнѣйшихъ тайнъ своего творчества. "Въ концѣ 1825 г.,-- говоритъ онъ:-- находился я въ деревнѣ, и, перечитывая "Люкрецію", довольно слабую поэму Шекспира, подумалъ: что, если бы Люкреціи пришла въ голову мысль дать пощечину Тарквинію? Быть можетъ, это охладило-бъ его предпріимчивость и онъ со стыдомъ принужденъ былъ отступить. Люкреція не зарѣзалась бы, Публикола не взбѣсился бы {Здѣсь поэтъ впалъ въ неточность: въ "Люкреціи" Шекспира о Публиколѣ не упоминается. Онъ не игралъ выдающейся роли при низложеніи Тарквинія Гордаго. Пушкинъ, очевидно, смѣшалъ Публиколу съ мужемъ Люкреціи, Коллатиномъ, который, какъ выражается Пушкинъ шутливымъ тономъ, дѣйствительно, "взбѣсился" послѣ смерти жены, т е. воспылалъ ненавистью къ Тарквинію и организовалъ заговоръ имѣвшій цѣлью превратить Римъ въ республику. Публій Валерій, иначе Валерій Нопликола или, какъ пишетъ Пушкинъ на французскій ладъ, Публикола. былъ однимъ изъ первыхъ консуловъ римской республики. Кстати: гнусный поступокъ, приписываемый Пушкинымъ Тарквинію, былъ совершенъ не имъ, а однимъ изъ его сыновей. Поэтъ придерживался въ данномъ случаѣ не исторіи, а "Люкреціи" Шекспира.} -- и міръ, и исторія міра были бы не тѣ. Мысль пародировать исторію и Шекспира мнѣ представилась, я не могъ воспротивиться двойному искушенію и въ два утра написалъ эту повѣсть". "Графъ Нулинъ", такимъ образомъ, былъ обязанъ своимъ происхожденіемъ той особенности Пушкина, которую онъ признавалъ въ статьѣ о предисловіи Лемонте къ переводу басенъ Крылова на французскій языкъ отличительною чертою нашихъ нравовъ -- "какому то веселому лукавству ума" и живому воображенію, быстро ставившему и легко распутывавшему вопросъ: какъ должно разрѣшиться то или другое столкновеніе событій, страстей и интересовъ въ ту или другую эпоху, среди той или другой обстановки?

Тотъ творческій процессъ, который происходилъ въ Пушкинѣ при созданіи "Графа Нулина", несомнѣнно, повторялся въ немъ неоднократно. Это можно утверждать не на основаніи предположеній, а на основаніи неопровержимыхъ доказательствъ. Изъ одного подготовительнаго очерка къ "Египетскимъ ночамъ", начинающихся словами: "Ахъ, разскажите, разскажите", видно, что Пушкинъ хотѣлъ связать Лидину съ Алексѣемъ Ивановичемъ такимъ же договоромъ, какимъ связали себя Cleopatra е і suoi amanti.

Мы увѣрены, что "Гробовщикъ" и "Мѣдный всадникъ" были задуманы подъ вліяніемъ побужденій, имѣвшихъ много общаго съ тѣми побужденіями, которыми руководился поэтъ, когда писалъ "Графа Нулина" и набросокъ о сдѣлкѣ петербургской вдовы по разводу съ ея обожателемъ.

Адріанъ Прохоровъ, оскорбленный на вечеринкѣ сапожника Готлиба Шульца предложеніемъ будочника Юрка выпить, по примѣру хозяина и его гостей -- ремесленниковъ, за здоровье своихъ кліентовъ, за здоровье своихъ мертвецовъ,-- возвращается домой сердитый и пьяный и, укладываясь спать, выражаетъ намѣреніе позвать къ себѣ на новоселье, на зло хохотавшей надъ нимъ компаніи, православныхъ покойниковъ, на которыхъ онъ работалъ. Раззадоренный возраженіями изумленной и перепуганной служанки, онъ говоритъ: "Ей-Богу, созову и на завтрашній-же день. Милости просимъ, мои благодѣтели, завтра попировать. Угощу, чѣмъ Богъ послалъ". Разсказъ заканчивается, безподобнымъ по живости, описаніемъ сна Адріана о собраніи въ его домѣ мертвецовъ, которыхъ онъ хоронилъ, и объ его столкновеніи съ ними. Самодурная выходка Адріана, естественная при его ремеслѣ, характерѣ и въ томъ невмѣняемомъ состояніи, въ которомъ она была совершена, напоминаетъ обращеніе Донъ-Жуана къ Статуѣ командора, а сходка мертвецовъ въ домѣ Прохорова, его страхъ при видѣ ихъ я его обморокъ, когда они накидываются на него -- напоминаютъ появленіе статуи командора у Доны Анны и гибель Донъ Жуана,-- напоминаетъ, конечно, макъ пародія оригиналъ. Эта пародій такъ же, какъ и "Графъ Нулинъ", подъ перомъ Пушкина сдѣлалась прелестнымъ художественнымъ произведеніемъ, исполненнымъ психологической и бытовой правды. Въ запискахъ и, вообще, въ рукописяхъ Пушкина, нѣтъ никакихъ указаній на тотъ ходъ мысли, путемъ котораго сложилась у поэта фабула "Гробовщика". Совмѣстное и пристальное изученіе "Каменнаго Гостя" и "Гробовщика" приводитъ, однако, къ убѣжденію, что "Гробовщикъ" долженъ быть признанъ такою-же своеобразною переработкою легенды о Донъ Жуанѣ, какою былъ "Графъ Нулинъ" относительно преданія о Люкреціи. Происхожденіе "Гробовщика" представляется намъ такимъ образомъ: "Гробовщикъ" былъ написанъ осенью 1830 года въ Болдинѣ. Тогда-же и тамъ-же былъ написанъ и "Каменный Гость". Работая надъ нимъ, поэтъ старался придать сценѣ приглашенія командора къ Донѣ Аннѣ полную естественность. Вдумываясь въ эту сцену, онъ былъ, вѣроятно, пораженъ ея чисто испанскимъ духомъ и положительной невозможностью допустить, чтобы какой-нибудь русскій Донъ-Жуанъ (Мазепа, Онѣгинъ, кавказскій плѣнникъ, гусаръ Минскій и т. д.) могъ бы позвать къ себѣ или къ предмету своей страсти покойника. "А при какихъ-же условіяхъ можетъ русскій человѣкъ сдѣлать то, что сдѣлалъ Донъ Жуанъ?", спросилъ себя Пушкинъ. И у него сложи іась фабула разсказа, въ которомъ блестящій, гордый аристократъ былъ замѣненъ плебеемъ и кулакомъ, Адріаномъ Прохоровымъ. Дикая выходка испанскаго гранда повторяется, въ видоизмѣненной формѣ московскимъ мѣщаниномъ, привыкшимъ обращаться съ мертвецами за панибрата и постоянно имѣть ихъ передъ своими глазами. На то, что позволяетъ себѣ Донъ Жунъ въ порывѣ восторга, въ минуту чрезвычайнаго подъема духа, Адріанъ Прохоровъ рѣшается лишь подъ вліяніемъ излишне выпитаго вина, потерявъ голову, не давая себѣ яснаго отчета въ своихъ словахъ. Дерзкій вызовъ Донъ Жуана обратился у Адріана Прохорова въ благодушное и наивное обращеніе къ жителямъ загробнаго міра, совершенно чуждое самомнѣнія и дерзости и лишенное даже тѣни кощунственнаго отношенія къ памяти умершихъ. Въ "Гробовщикѣ" Пушкинъ хотѣлъ "пародировать" "Каменнаго Гостя" и легенду о Донъ Жуанѣ, переложить ее на русскіе мѣщанскіе нравы и провести юмористическую параллель между испанскою и русскою національностями. Сопоставленіе Адріана Прохорова съ Донъ Жуаномъ было у Пушкина проявленіемъ такого-же "веселаго лукавства ума", какое сказалось у него въ противопоставленіи графа Нулина Тарквинію Гордому, а Натальи Павловны -- Люкреціи. Сонъ Адріана Прохорова можетъ быть приведенъ, какъ новое доказательство очевиднаго сродства "Каменнаго Гостя" съ "Гробовщикомъ". Командоръ приходитъ къ Донѣ Аннѣ, загораживаетъ выходъ изъ ея комнаты и наводитъ ужасъ на любовника своей жены; мертвецы, которыхъ хоронилъ Адріанъ Прохоровъ, наполняютъ его домъ, и, въ концѣ концовъ, набрасываются на него и доводятъ его до обморока. Но и тутъ бросается въ глаза рѣзкая разница между разсказомъ Бѣлкина и "Каменнымъ Гостемъ". Командоръ приходитъ къ Донѣ Аннѣ наказать Донъ Жуана за его преступленія; мертвецы приходятъ къ Адріану Прохорову безъ грозныхъ для него намѣреній. Ужасъ Донъ Жуана при встрѣчѣ съ командоромъ объясняется тѣмъ, что Донъ Жуанъ долженъ былъ видѣть въ немъ орудіе Божьяго гнѣва; ужасъ Адріана Прохорова вытекалъ изъ естественнаго страха живого человѣка передъ выходцами съ того свѣта, столкновеніе же Прохорова съ его гостями было дѣломъ обоюднаго недоразумѣнія,-- не болѣе. Другими словами, Пушкинъ остался въ "Гробовщикѣ" отъ начала до конца вѣренъ "веселому лукавству ума", натолкнувшему его на мысль передѣлать одну изъ самыхъ характерныхъ легендъ средневѣковой Испанія на московскіе нравы XIX вѣка.

Весьма вѣроятно также, что и развязка. "Мѣднаго всадника" была задумана и разработана Пушкинымъ подъ вліяніемъ легенды о "Донъ-Жуанѣ" и воспоминаній о "Каменномъ Гостѣ". Донъ-Жуанъ обращается съ оскорбительной выходкой къ статуѣ командора, а Езерскій обращается съ угрозами и укорами къ памятнику Петра Великаго. Статуя командора наводитъ на Донъ-Жуана трепетъ своимъ появленіемъ, а памятникъ Петра Великаго, преслѣдуетъ несчастнаго Езерскаго. Въ тонъ и въ другомъ случаѣ мы имѣемъ дѣло со статуями, одухотворенными и приведенными въ движеніе какою-то высшею таинственною силою и преисполненными праведнаго гнѣва. Самое названіе "Мѣднаго Всадника" наводить мысль на "Каменнаго Гостя". Первое слово въ обоихъ этихъ названіяхъ указываетъ на матеріалъ, изъ котораго были сдѣланы памятникъ мужа Доны Анны и памятникъ перваго русскаго императора. Соболевскій сообщилъ г. Бартеневу, что "Мѣдный Всадникъ" былъ задуманъ Пушкинымъ подъ впечатлѣніемъ разсказа графа М. Ю. Віельгорскаго о снѣ Батурина, которому пригрезилось во время вторженія Наполеона I въ Россію, что статуя Петра Великаго поворотила къ нему свой ликъ, съѣхала на конѣ съ своей гранитной скалы, прискакала ночью во дворецъ къ императору Александру и сказала ему, что пока она будетъ стоять на своемъ мѣстѣ, Петербургу нечего опасаться. Въ "Запискахъ" Смирновой, тамъ, гдѣ она расказываетъ про разговоръ о привидѣніяхъ, говорится между прочимъ: "Кошэтъ (m-lle Кочетова) вѣрить въ монаха, который появляется на террасѣ у Самсона въ Петергофѣ; она увѣряетъ, что этотъ монахъ явился покойному Государю передъ его отъѣздомъ въ Таганрогъ. Когда всѣ засмѣялись, Кошэтъ разсердилась. Тогда Пушкинъ сказалъ ей: "Я желалъ-бы видѣть Петра Великаго, скачущаго въ свѣтлую ночь верхомъ по Петрополю. Это было-бы чудесно. Какъ онъ былъ-бы величественъ! Я постоянно объ этомъ мечтаю съ тѣхъ поръ, какъ Віельгорскій разсказалъ мнѣ про сонъ Батурина въ 1812 году. Голицынъ передалъ объ этомъ покойному Государю. Вотъ это сонъ"! Одному Пушкину являются такія поэтическія, величественныя, поразительныя видѣнія и такія оригинальныя мысли" (I, 77). Изложивъ сонъ Батурина, Смирнова записала въ своемъ дневникѣ: "Возможно, что это было первымъ зерномъ знаменитой сцены съ сумасшедшимъ въ "Мѣдномъ Всадникѣ". Возможно. Нужно думать, однако, что сонъ Батурина переплетался у Пушкина съ воспоминаніемъ о "Каменномъ Гостѣ". Можетъ быть онъ потому именно такъ поразилъ Пушкина, что поэтъ былъ уже подготовленъ легендою о Донъ-Жуанѣ къ живому воспріятію сказаній о статуяхъ, получающихъ чудесную способность движенія. Сонъ Батурина не давалъ матеріала для превращенія памятника Петра Великаго въ оскорбленнаго и разгнѣваннаго гиганта. Если Пушкинъ и имѣлъ въ виду сонъ Батурина, то, онъ все таки видоизмѣнилъ его въ духѣ заключительной сцены "Каменнаго Гостя" и, вообще, легенды о Донъ-Жуанѣ.