Чехов Михаил Павлович
Судьба

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Михаил Чехов

Судьба

I.

   -- Террите! -- крикнул кондуктор. -- Шильонский замок! Фуникулер на Глион!
   Касьянов вышел из вагона и с кучкой других туристов направился к замку.
   Старый, весь в морщинах, приземистый, он вырастал прямо из воды и соединялся с берегом узеньким дощатым помостом. Здесь, в этом замке, томился несчастный Бонивар и сейчас Касьянов увидит его тюрьму. Чем-то торжественным повеяло на Касьянова от замка и от этого помоста, по которому ходили несколько сот лет тому назад.
   -- Очень прошу вас обождать, обратился к туристам привратник, -- Сейчас окончит осмотр первая группа посетителей и освободится проводник.
   Туристы сели на лавочку и стали поджидать. В это время к крыльцу замка подъехал экипаж и из него в дорожных туалетах вышли две пожилые дамы и две молодые девушки. Все они говорили по-английски и, по-видимому, были приезжие англичанки. Когда они проходили мимо Касьянова, то в лицо ему пахнуло какими-то хорошими новыми духами. Он любил интересных женщин и хорошие духи и ему приятно было смотреть на этих англичанок. У одной из них были седые волосы и черные брови, а у другой висел на груди массивный золотой крест с большим бриллиантом посредине. Старшая из девушек была бледна и серьезна, зато младшая смотрела на все радостными глазами и была так изящна и проста, что хотелось на нее глядеть и заговорить с нею.
   Продолжая разговаривать по-английски, дамы стали разглядывать открытые письма и безделушки, выставленные тут же для продажи, а Касьянов отошел к сторонке и с интересом, исподтишка, стал смотреть на молоденькую англичанку.
   Отворились ворота и из них высыпала группа туристов, уже осмотревших замок.
   -- Пожалуйте! -- обратился привратник к ожидавшим.
   Всей гурьбой вошли в ворота и очутились во дворе. Проводница шла впереди и рассказывала по-французски и по-английски историю замка. Касьянов старался быть поближе к дамам и все никак не мог оторвать глаз от заинтересовавшей его девушки.
   По узкой лестнице сошли в подземелье, где томился Бонивар. Здесь поднимались известные уже по Жуковскому семь колонн, к одной из которых был прикован несчастный узник. Вот и эта самая колонна с уцелевшим кольцом, а вот и та лунка на земляном полу, которую он протоптал.
   -- Подпись Байрона! -- указала проводница на одну из колонн.
   Все англичане столпились у колонны, чтобы лучше разглядеть.
   -- А не можете ли вы указать мне подпись Жуковского? -- обратился к проводнице Касьянов по-французски.
   Проводница подняла глаза кверху.
   -- Жуковски? -- переспросила она и, подумав еще немного, ответила: -- Такой здесь нет!
   -- Но она рядом с подписью Байрона!
   -- Не знаю, мсье... ответила проводница и повела туристов дальше.
   И Касьянов видел, что барышня, которая ему так понравилась, заинтересовалась их разговором и тоже ждала от проводницы ответа.
   Проходили затем по какому-то узенькому, темному коридору, в котором нужно было спускаться по обвалившимся ступеням и в темноте можно было оступиться. Дамы замешкались и отстали. Касьянов подошел к ним и, подав каждой из них руку, свел их со ступеней. И оттого, что они держались за его руку, она стала тоже пахнуть духами. Потом вышли в большие залы с остатками средневековой мебели, прошли опять через двор и тем закончили осмотр замка. Садясь в экипаж, старшая барышня щелкнула в свой фотографический аппарат и все они укатили. Туристы стали расходиться в разные стороны, и Касьянов остался один.
   Он спустился к самой воде озера и сел на камень. У его ног плескались волны, на него издалека смотрели Альпы и на душе было тепло и хорошо. Так он просидел более часу, ни о чем не думая и ничего не желая, и затем побрел пешком в Монтре. И когда он сидел потом в Монтре и ожидал парохода на Лозанну, мимо него вдруг прошли седая дама с черными бровями и та девушка, которая так его заинтересовала в Шильоне. Обе они были уже в других костюмах и куда-то спешили.
   Касьянов узнал их, в первую минуту не знал, как поступить, а затем отправился вслед за ними. Они разговаривали по-английски и, не замечая, что он следует за ними, продолжали идти по набережной, пока не дошли до большого магазина, в который и вошли. Он походил около этого магазина, но они долго из него не выходили, ему стало неловко и он перешел к другому; когда же он вернулся обратно, то их уже там не было.
   Пришел пароход, он сел на него и к вечеру был уже в Лозанне.
   Затем он продолжал свое путешествие и через два месяца был уже в России.
   И перед ним снова потянулись чахлые леса, нескончаемые равнины и полуразвалившиеся деревни. И после заграницы в России показалось ему еще серее, чем было прежде и так вдруг захотелось, чтобы в эти убогие избы с их маленькими окнами проникло побольше света и чтобы эта просторная земля производила то, что ей завещано от Бога! И вся эта великая страна представилась ему рабом, зарывшим в землю свой талант и не могущим откопать его и, как Шильонский Бонивар, угрюмо, в полутьме, ходящим на цепи нее вокруг одного и того же безмолвного столба.
  

II.

   Усадьба Касьянова находилась в глуши, далеко от станции железной дороги и на двадцать верст вокруг не было ни одного соседа, так как все они жили кто в Петербурге, кто в Москве. Возвратившись из заграницы, Касьянов попал прямо к самому разгару работ и в первое время ему некогда было скучать одному и он даже не замечал своего одиночества. Когда же в августе пошли дожди и стало рано вечереть, то часы стали казаться ему годами и его снова потянуло к людям, в город или опять заграницу.
   -- Неужели же я не выживу здесь? -- спрашивал он себя с беспокойством и самая мысль о поступлении в суд или на службу казалась ему страшной.
   И он старался бодриться, забирал себя в руки и все-таки, несмотря, на массу дела, ранние вечера наводили на него тоску и едва он возвращался к себе домой, как целыми часами прохаживал затем взад и вперед по комнатам и не знал, куда деваться от скуки.
   30-го августа, в день своих именин, он взял ружье и без собаки отправился побродить по лесу. Было тепло, пасмурно и тихо, как бывает только в августовские дни, пожелтевшие деревья стояли неподвижно и все в природе было полно того чувства кроткого прощания с жизнью, с которым умирают начинающие уже мыслить дети. Касьянов долго ходил по кустарникам вдоль большой дороги, прошел Ковригинский лес и, выйдя на бугорок, по которому росли свеженькие молодые сосны, лег на спину, подложил под голову руки и стал смотреть на небо. Далеко летели журавли и жалостно кричали и от их крика что-то шевельнулось у него в груди: точно он навеки прощался с дорогими людьми. Затем он заснул.
   Проснулся он в большом испуге. Перед ним стояла громадная сен-бернардская собака и смотрела на него подозрительными большими глазами. Он вскочил и схватился за ружье, и собака громко залаяла на него.
   -- Лорд! Лорд! -- послышался чей-то женский голос. -- Иси!
   И вслед затем из леса вышла молоденькая барышня в английской соломенной шляпке и в непромокаемом пальто.
   Это было настолько неожиданно для Касьянова, что он снял фуражку и поклонился.
   Перед ним стояла та девушка, которую он встретил весною в Шильонском замке.
   -- Не бойтесь, сказала девушка, -- Он вас не укусит!
   Потом из леса вышла дама, уже пожилая, с черными бровями и седыми волосами. Она что-то сказала девушке по-английски и обе они с собакой ушли обратно в лес и вскоре потерялись в его глубине.
   Встреча эта произвела на Касьянова глубокое впечатление. Он долго стоял в недоумении и смотрел вслед этим дамам. Кто они? Откуда? Как они сюда попали?
   "Точно в романе!" -- подумал он и зашагал к себе домой.
   Всю дорогу и дома он только и думал, что об этой встрече, и ему было досадно, что он не воспользовался таким удобным случаем, чтобы с ними заговорить. А когда настал вечер, он приказал оседлать себе лошадь и поехал к Ковригинской усадьбе. Все небо было по-прежнему серо, но там, где заходило солнце, был узкий просвет и сквозь него глядело красное солнце. Затем солнце село и весь небосклон окрасился в алый цвет, точно там, за лесом, был пожар. Пролетели стаями галки, пожар погас и наступил грустный осенний вечер. Кругом было тихо и только слышно было, как где-то далеко мычало стадо. Это гнали домой ковригинский скот.
   Когда Касьянов подъехал к усадьбе, то к его удивлению в окнах большого дома горел огонь. Он слез с коня, взял его за повод и пешком, тихонько, чтобы его не заметили, как можно ближе подошел к усадьбе и стал наблюдать. Странное чувство наполнило его душу и ему стало казаться, что это не жизнь, а что-то новое, что он видит не наяву, а точно во сне или в театре со сцены. И точно в подтверждение этого из открытой на террасу двери послышались вдруг звуки фортепиано. Вот уже около полугода, как Касьянов не слышал ни одного инструмента, кроме гармонии, и эти звуки произвели в его душе целый переполох. Он долго стоял у живой изгороди из боярышника и сирени и, глядя сквозь поредевшую на них листву на эти освещенные окна, старался найти себе оттуда ответ на вопрос, который и самому ему представлялся неясным.
   Совсем уже стемнело и откуда-то, точно из погреба, потянуло вдруг сыростью. Пора уже было возвращаться домой, но Касьянов все еще никак не мог заставить себя сесть на лошадь и все еще продолжал смотреть сквозь кусты.
   -- Лена! -- крикнул вдруг чей-то женский голос, и в освещенной двери показалась чья-то фигура. -- Сыро, иди домой!
   -- Лорд! Лорд! -- послышался ему в ответ знакомый голос и вслед затем на террасу вбежала из сада другая фигура с собакой и скрылась в двери.
   Касьянов видел затем, как затворилась эта дверь, и так было кругом тихо, что он слышал даже, как щелкнул в ней замок. Потом огонь в середине дома погас и засветился в двух левых крайних окнах.
   Касьянов взял лошадь под уздцы и тихонько побрел домой. Его наполняло счастье жизни и этого, по-видимому, пустого случая с него было достаточно, чтобы он захотел еще больше жить, смеяться, плакать, если нужно -- страдать. И когда он вернулся домой и вошел к себе в кабинет, то ему стало казаться в нем тесно и низко и захотелось вдруг, как библейскому Самсону, раздвинуть стены этого дома и сделать его прекрасным и большим; полным смысла жизни и интереса для других. И, присев к письменному столу, он положил подбородок на ладони и долго смотрел на темное окно. Точно в зеркале, перед его глазами пронеслась вдруг картина встречи его с дамами в Шильоне. Он закрыл глаза и стал придумывать тему для возможного романа...
   Позади его кто-то кашлянул в кулак и робко затоптался на месте. Не оборачивая головы и не желая расстаться с мыслями, Касьянов спросил:
   -- Что тебе, Иван?
   Иван снова откашлялся в кулак.
   -- Александр Иванович, -- ответил он, -- что прикажете завтра делать?
   Касьянов вскочил, стряхнул с себя мечты и стал обсуждать с ним завтрашний день.
   На утро началась большая молотьба и целые четыре дня Касьянов был так занят, что некогда было поесть. А когда наступило воскресенье, он обрадовался ему как школьник, и кликнув собаку и захватив ружье, отправился в лес.
   Был уже, вечер, когда он возвращался домой. Проходя мимо Ковригинской усадьбы, он снова остановился около изгороди из боярышника и сирени и с трепетным чувством снова стал глядеть сквозь еще более поредевшую листву. Но никто уже не выходил из дверей на террасу и ни чей голос уже не раздавался в саду. Вся усадьба по-прежнему казалась покинутой и запустелой.
   Раздался звон бубенцов и две коровы вышли из кустов. За ними шла старушка с хворостиной и гнала их домой.
   -- Ну, ну! -- ворчала она. -- Нечего шляться!.. Идите домой!
   Касьянов придержал собаку, чтобы она не бросилась на коров, и когда поравнялась с ним старуха, он подошел к ней, и спросил:
   -- А что, бабушка, господа уже уехали?
   -- Уехали! -- ответила старуха и погнала коров дальше.
   Ему хотелось расспросить ее, поговорить с ней, но старуха была уже далеко, а догонять ее было неловко, да и не было охоты, и Касьянов пошел к себе домой.
  

III.

   ... Сегодня приехал к нам Веребьин и сделал предложение Долли. Мама приняла его несколько холодно, а затем, когда он уехал, я слышала, как мама и бабушка говорили, что Долли может выйти только за камер- юнкера.
   Я спросила Долли, какого она мнения о Веребьине, и она ответила мне:
   -- Не Веребьин, так другой... Разве мы с тобой имеем право выбирать?
   Значит, если Веребьину удастся получить камер-юнкера, то Долли может выйти за него замуж.
   Я не хотела бы такого супружества и мне досадно на Долли, что она так равнодушно относится к тому, кто будет ее мужем. Она всегда такая серьезная, такая не откровенная и мне неловко было продолжать с ней на эту тему разговор,
   Сегодня мама очень хохотала. Она получила письмо от нашего Захарьинского священника. Он только недавно посвящен и только в Ноябре назначен к нам в Захарьино. В письме своем он описывал нужды своих прихожан и делал нам выговор за то, что мы живем в Петербурге и уже четыре года не были в усадьбе. "Разве это честно?" -- писал он. -- "Если не желаете сами сеять и пахать, то продайте имение тем, кто будет это делать лично, но не поощряйте безделья и воровства. Ведь земля сирота без вас, она плачет горькими слезами и вопиет к Господу" и т. д.
   Мне думается, что священник прав. Мой дедушка, папин папа, всю жизнь свою провел в Захарьине и только один раз был в Петербурге и то всего только на две недели. Мне кажется, что я в него. Я с такою радостью вспоминаю, как мы жили в нашем имении, как я гуляла по лесам, удила рыбу, ходила на скотный двор. И с каким бы наслаждением я поехала туда сейчас! Вероятно, там теперь морозно, светит солнце и снег белый-белый. А у нас здесь слякоть, дождь и серое небо.
   Долли вообще бледна, но сегодня, когда бабушка рассказывала за обедом, как за нею ухаживали канцлер Горчаков и дипломат Ону, она побледнела еще больше и резко сказала:
   -- Как тебе не надоест, бабушка, всю жизнь рассказывать все об одном и том же?
   И прежде, чем бабушка успела ответить, Долли лишилась чувств и откинулась на спинку стула. Ее на руках отнесли в ее комнату, уложили в постель и по телефону вызвали доктора. Доктор долго говорил с мамой и бабушкой и посоветовал повезти Долли заграницу. Долли согласилась.
   На ее месте я попросилась бы в Захарьино. Там так привольно, такой чудный воздух, столько интереса во всем.
   Вчера бабушка и Долли уехали заграницу. Мы с мамой ездили провожать их на Варшавский вокзал. Когда мы сидели все вместе в купе, неожиданно вошел Веребьин и горячо поцеловал бабушке руку. Лицо его было печально и, казалось, он молча просил бабушку беречь Долли. Мне жаль его. Он любит Долли, но она ему, вероятно, не отвечает. Когда раздался второй звонок и мы простились и вышли из вагона, он подошел к стеклу и ласково закивал бабушке головой.
   Усаживая нас в карету, он сказал маме:
   -- Я уезжаю после завтра к себе в деревню. Не будет ли каких поручений в Захарьино?
   Я бы так желала, чтобы мама ответила ему: -- "Возьмите с собой Лену. Но мама подумала немного и сказала:
   -- Нет... Какие ж поручения? Мерси... Впрочем, поругайте моего управляющего, что он мало присылает аренды!
   Сегодня мы ездили на острова. Светило солнце, Нева уже побурела, но снегу еще масса. Кричали птицы и когда я услышала вдруг крик грачей на голых березах, то мне вспомнилось почему-то детство и захотелось в Захарьино. Мама не любит его. В нем она схоронила папу и моего брата Игоря и ей кажется, что там ходят их тени.
   Когда мы возвратились домой, то Василий подал нам телеграмму из Сан-Ремо. Телеграфировала Долли о том, что бабушка очень больна и просит нас приехать. Мама встревожилась, дала срочную телеграмму к управляющему в Захарьино и только ночью получила от него ответ.
   Ответ был благоприятный, потому что мама телеграфировала Долли в Сан-Ремо, что на этой неделе мы выезжаем: мама, я и мисс Летти.
   И опять, значит, пойдут эти вагоны, станции, гостиницы, эти чужие люди и переезды с места на место. А затем, конечно, после Ниццы -- в Париж и в Остенде. Как мне все это знакомо и как бы хотелось чего-нибудь нового, как бы хотелось быть папиным папой, чтобы засесть на всю жизнь в деревне и только на две недели выехать в Петербург!
   Двое суток мы провели в Вене, где мама заказывала для себя и для меня туалеты и все двое суток я просидела в номере в "Бристоле" и никуда не выходила, потому что шел дождь и то и дело приходилось принимать портных и портних и примерять то, что они приносили. Знаменитого Земмеринга мы не видели; благодаря ненастной погоде, он весь был в облаках и в тумане. Но когда выехали в Ломбардию и затем на Ривьеру, то светило яркое солнце. Средиземное море было спокойно, как зеркало.
   Бабушка и Долли снимали три комнаты в пансионе, нам троим негде было там поместиться и поневоле приходилось остановиться в отеле. Я не люблю Сан-Ремо и все его пансионы и отели мне кажутся зараженными чахоткой.
   У бабушки был ее обычный бронхит и теперь ее мучило растяжение легких, а Долли поправилась совсем и даже щеки ее слегка покрылись румянцем. Она нам очень обрадовалась и попросилась даже к нам ночевать.
   Всю ночь мы не спали от жары и от москитов, которые так сильно нас кусали, что на теле вскакивали большие опухоли. Мама ворчала, а я даже плакала. Одна мисс Летти сохраняла присутствие духа и всю ночь жгла какой-то порошок, от которого шел неприятный запах. И когда мы на утро вышли к кофе, то мама решительно сказала бабушке, что больше жить здесь не желает и что на этой же неделе, переедет вместе с нами на все лето в Швейцарию. Бабушка возражала по обыкновению, говорила, что ей необходимы море и тепло, но мама настояла на своем и, значит, мы не поедем теперь ни в Париж, ни в Остенде. Я очень этому рада. Я люблю Женевское озеро, Альпы и там гораздо проще, чем здесь.
   Вчера приехали в Монтре Браминские, с которыми мы встречались в Петербурге, и мы условились, что вместе поедем осматривать Шильонский замок. Мы заказали с вечера экипаж, но утром они прислали сказать, что не поедут, и мы отправились в Террите одни.
   Как раз до самого Террите ходит электрический трамвай; он проложен сбоку шоссе, по которому ездят и экипажи, но мама против трамвая, и когда мы подъехали к замку, то на нас было немало пыли.
   Нам пришлось подождать, пока выйдет из замка первая группа туристов и настанет паша очередь, и пока мы рассматривали открытки и разные безделушки, выставленные в лавочке на крыльце замка, я почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Я обернулась и увидала господина лет 28, очень прилично одетого, с мягкими чертами лица. Он смотрел на меня так, точно старался по мне узнать кого-то, и мне самой стало казаться, что и я его где-то уже встречала. Он произвел на меня большое впечатление и, чтобы не показать ему этого, я старалась не оборачиваться и не смотреть на него. По всей вероятности, это был француз. Все время, пока мы осматривали замок, он старался быть около нас и когда проводница показывала на колонне в подземелье подпись Байрона, он осведомился у ней и о подписи нашего поэта Жуковского и мне было забавно, что он, иностранец, смутил проводницу, которая не знала того, что знал он, француз.
   В одном из узеньких, темных коридоров мама и мисс Летти не могли сойти со ступенек и он был так любезен, что всех нас свел вниз. И здесь я вновь почувствовала к нему attente cordiale и все время боялась поднять глаза, потому что видела, что он продолжает на меня смотреть. Долли заметила это и тихо, по-английски, спросила меня:
   -- Как тебе нравится этот иностранец?
   Я ничего ей не ответила, но покраснела.
   Когда же мы вышли из замка и стали садиться в экипаж, то Долли щелкнула в свой кодак и сказала по-английски:
   -- All right!
   Мы вернулись затем в Монтре, переоделись, пообедали, а потом, пока мама отдыхала, я и мисс Летти отправились в магазин. Когда мы проходили по набережной, я вновь увидала этого иностранца. Он все так же обожающими глазами смотрел на меня и даже последовал за нами издалека. Сердце у меня забилось и когда мы вошли в магазин, то я едва могла отвечать на вопросы мисс Летти. Обернувшись, я увидела, что он поджидал нас и смотрел на нас через стекло. Затем он перешел на другую сторону и стал глядеть в окно другого магазина. Я воспользовалась этим и потащила мисс Летти домой.
   Он произвел на меня такое впечатление, что я целый вечер сегодня хожу взад и вперед по комнатам и все никак не могу о нем не думать. Плутовка Долли подбавила еще более масла в огонь. Когда мы вышли вечером в сад, она сунула мне что-то в руку. Я подошла к фонарю и посмотрела. Это была фотографическая карточка. На ней был снят он. Он стоял у крыльца замка и смотрел на меня восторженными глазами. Я бросилась к Долли, обняла ее и горячо поцеловала.
  

IV.

   ... Веребьин прислал бабушке письмо. Он пишет, что его выбрали в предводители дворянства и что ему теперь так много работы в уезде и столько у него там интереса по службе, что Петербург перестал его занимать. В своем письме он снова повторяет свое предложение Долли и мама ему ответила, что теперь уже скоро, так как он теперь предводитель дворянства и теперь легче за него просить. Как только мы возвратимся в Петербург, так бабушка и попросит князя Сергее Ивановича похлопотать насчет камер-юнкерского мундира для Веребьина.
   Я передала об этом Долли и ожидала услышать от нее, что она довольна. Но она сделала гримасу и сказала:
   -- Я предпочла бы выйти за того француза, который так загляделся на тебя в Шильоне!
   Я засмеялась, но что-то вроде ревности шевельнулось у меня в душе.
   -- А я на твоем месте, сказала я, -- давно бы вышла за Веребьина и не посмотрела бы ни на что!
   Долли поглядела на меня, а потом взяла меня за плечи и сказала:
   -- Очень рада, что не могу с тобой поменяться, Лена... А чтобы ты лучше поняла меня, взгляни на карточку иностранца, если она у тебя еще цела, и сравни его с Веребьиным.
   Сердце мое наполнилось гордостью, я бросилась к Долли и поцеловала ее.
   -- Но увы, продолжала она, -- этого иностранца здесь нет. Сон и мечта не повторяются, Лена. Тебе понравился этот француз, но тебя выдадут замуж за другого, как выдадут и меня, не справляясь с тем, в чем состоит наша мечта. Да иначе и быть не может, потому что действительность и мечта, это... это мой Веребьин и твой француз!
   Мне было больно ее слушать.
   -- Как же ты выйдешь замуж, спросила я ее, если не любишь?
   -- А разве Веребьин меня любит? -- ответила она. -- Мой друг, во мне ему нужны не я сама, а мои две тысячи десятин земли и возможная через меня карьера. И если бы было возможно, то он охотнее женился бы на нашей бабушке, чем на мне.
   Она как-то странно засмеялась.
   -- Для того, чтобы выйти замуж по любви, продолжала она, -- нужно иметь счастье быть не того круга, к которому мы принадлежим, или же иметь храбрость, если понадобится, -- порвать с ним навсегда.
   -- Где ты это прочитала? -- спросила я ее.
   -- Вот где! -- ответила она и показала себе на грудь.
   И я не знаю, чем бы кончился наш разговор, если бы не вошла мисс Летти и не помешала нам.
   Ложась спать, я достала карточку иностранца и долго смотрела на него.
   "Нужно иметь счастье быть не того круга, к которому мы принадлежим, или же иметь храбрость, если понадобится, порвать с ним навсегда", -- звучала у меня в ушах фраза сестры.
   Я глядела на моего иностранца и если бы он мог понимать, то он прочел бы в моих глазах следующее:
   -- Если бы случай свел нас опять, то я имела бы храбрость порвать навсегда.
   ...Долли никуда не ходит, все читает и, по-видимому, все ей надоело.
   -- Что с тобой? -- спросила я ее.
   Она подняла на меня свои задумчивые глаза и отвечала:
   -- Ты думаешь, можно прожить без физического труда?
   Что это с ней? Зачем она так много читает?
   Василий переслал маме письмо, полученное на ее имя в Петербурге. Мама прочла его и засмеялась.
   -- От кого это? -- спросила я ее.
   -- От Захарьинского священника, отвечала она, -- Прочти, если хочешь.
   Я взяла от нее письмо и прочитала: -- "Имею честь сообщить Вашему Превосходительству, писал он, -- что в соседнем имении Брянцеве поселился молодой помещик Касьянов. Он холост, получил образование в университете и, имея все данные служить в Петербурге, предпочел посвятить себя благородному труду земледельца. Сколько знаю, он не пьет, не курит и с восходом солнца его уже можно увидеть за работой в поле. Для Вас, как матери, имеющей еще не просватанных дочерей, полагаю, не безынтересно иметь сего Касьянова в виду".
   Я тоже посмеялась на это письмо, но и на этот раз оно понравилось мне своею простотой.
   ... Сегодня пришла ко мне Долли и сказала:
   -- Ты писательница, Лена. Напиши-ка роман на следующую тему: он сделал ей предложение и, заручившись согласием ее матери и нисколько не справляясь с мнением ее самой, стал строит на ее земле усадьбу, чтобы, повенчавшись на ней, запереть ее в этой тюрьме. Как ты находишь эту тему?
   Я вопросительно, посмотрела на нее.
   -- Ты хочешь знать, что это такое? -- продолжала она. -- Князь Сергей Иваныч обещал бабушке свое содействие и Веребьин строит теперь на моей земле усадьбу. Как тебе это покажется? Мама в восторге от его затеи и рада, что я буду жить около самого уездного городишка, а не в глуши, в его усадьбе, где у него мать и миллион сестер!
   И она нервно прошлась взад и вперед.
   -- Но позволь, продолжала она. -- Если он любит меня, то должен же он наконец сделать предложение мне лично, а не бабушке и маме? Или он вовсе не считает меня за человека и по их мнению я вещь, которую можно перевозить из усадьбы в усадьбу, из гостиной в гостиную?
   Мне было жаль ее, но я не нашлась, что ответить.
   ... Веребьин писал маме, что усадьба вчерне уже готова вся и даже земля Долли на выгодных условиях сдана в аренду. Мама была очень довольна, а бабушка даже сказала: -- Вот не ожидала, что он проявит такую энергию!
   На что мама ей ответила: -- Любовь творит чудеса.
   Затем они долго говорили о том, куда ехать на осень. Бабушка по-прежнему рекомендовала всем ехать на Ривьеру, но мама считала это невозможным, так как в виду предстоящей свадьбы Долли необходимо сентябрь провести в Захарьине и обставить усадьбу, которую выстроил для Долли Веребьин. Надо полагать, что князь Сергей Иванович сдержит свое слово во всяком случае до осени. Поэтому мама предпочитает возвратиться в Россию и прямо в Захарьино.
   Я очень рада, что так решили. Теперь я побываю у нас в деревне!
   ... Князь Сергей Иванович прислал бабушке письмо. Он пишет ей, что ее желание для него по-прежнему священно, но что времена теперь уже не те и что протекцию начинают уже вытеснять заслуги. Он очень рад, что местные дворяне почтили Веребьина, выбрав его в уездные предводители. Но если бы Веребьин постарался заслужить еще общественное доверие и других сословий, т. е. быть избранным еще и в председатели земской управы, то князь Сергей Иванович отправился бы хлопотать за него не с пустыми руками.
   Бабушка тотчас же перетелеграфировала Веребьину содержание этого письма.
   ... Какое счастье! Я опять в Захарьине, в котором родилась и жила безвыездно до 12 лет! В нем ничего не переменилось. Те же большие комнаты, тот же папин кабинет, та же наша детская с голубыми обоями. Все, как было восемь лет тому назад, так осталось и теперь. Изменились только розы. За ними не было ухода и они одичали. Люди, конечно, уже не те, что были тогда, няня уже умерла и только одна Авдотья -- скотница по-прежнему ходит за коровами. Мама чем-то недовольна, все ходит и хмурится и ничего не говорит. По-видимому, ее беспокоит, что управляющий срубил ее любимый лес.
   Много рыжиков, и я и мисс Летти ходим по лесам и собираем их. Мой Лорд обрадовался воле и бегает, как маленькая собачка.
   ...Боже мой, что со мною? Я вся дрожу и, как Пушкинская Татьяна, не знаю, что мне делать. Что это, чудо, совпадение или что-нибудь еще? Я ищу ответов на эти вопросы и не нахожу их. Долли смеется надо мной и шутя говорит, что все расскажет маме...
   Сегодня в полдень я и мисс Летти отправились в лес за грибами. С нами по обыкновению пошел и Лорд.
   Когда мы вышли на опушку леса в том месте, где через него проходит большая дорога, Лорд сделал стойку и заворчал. Думая, что это какой-нибудь зверек, и боясь, чтобы Лорд не разорвал его, я окликнула его и побежала к нему.
   При моем появлении с земли поднялся молодой человек и снял шляпу.
   Я взглянула на него, что-то ему сказала и сердце во мне похолодело.
   Это был он. Это был тот иностранец, который смотрел на меня тогда в Шильонском замке. Я сразу узнала его и он узнал меня тоже, потому что вдруг лицо его просияло и он, как и тогда, стал глядеть на меня такими же восторженными глазами. И если бы не мисс Летти, которая окликнула меня, и позвала меня домой, то я не знала бы, как поступить и что делать.
   Кто он? Зачем он здесь? И как он сюда попал?
   Я возвратилась домой и была так бледна, что Долли з