Чехов Михаил Павлович
Сироты

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Михаил Павлович Чехов. Свирель
   М., "Московский рабочий", 1969
   

Сироты

   

I

   Федор Иваныч поехал в Ессентуки лечиться от боли в желудке и вдруг неожиданно прислал Елене Ивановне телеграму: "Благослови, сестра, я женюсь".
   Елена Ивановна сидела в это время на дворе в тени и варила на жаровне варенье. Водовоз Семен Васильич сливал воду кадку, поставленную на погребице. Увидав вошедшего почтальона и крестившуюся Елену Ивановну, на которой не было лица, он остановился с ведрами и стал ожидать, не случилось ли чего-нибудь страшного.
   -- Ну, слава богу!.. -- крестилась Елена Ивановна. -- Ну, слава богу!.. Помогай бог ему, голубчику!
   И, увидавши Семена Васильича, она улыбнулась и сквозь слезы сказала:
   -- Семен... Федя женится... Вот прислал телеграмму...
   Семен Васильич поставил оба ведра на землю, снял фуражку и тоже перекрестился.
   -- Ну, подавай бог! -- ответил он. -- Сорок лет вам воду вожу, и его уже сорок лет знаю... Хороший он господин.
   И лицо его приняло умиленное выражение.
   Скрипнула калитка, и во двор вошел Петр Захарыч. На нем была старая фуражка с красным околышем, подаренная ему кем-то, и одет он был в засаленный пиджачок и в коротенькие нанковые брюки, на целую четверть не доходившие до земли. Он исполнял разные работы по двору и по саду и жил на кухне из милости и потому, что еще в детстве оба брата Елены Ивановны, Григорий и Федор, когда еще были простыми крестьянскими детьми, играли с ним вместе в бабки.
   -- Петруша, слыхал? -- обратилась к нему Елена Ивановна. -- Федя женится!
   Петр Захарыч снял фуражку и перекрестился широким крестом.
   -- Слава тебе господи, Елена Ивановна! -- крикнул он по-солдатски и пошел на кухню.
   Елена Ивановна не могла уже оставаться у жаровни и пошла в дом. Внизу было помещение Федора Иваныча, наверху одну комнатку занимала сама Елена Ивановна. Там же находилась так называемая "Гришина половина", в которой помещался старший брат, Григорий Иваныч. Елена Ивановна была вдовою. Овдовела она еще в ранней молодости, еще тогда, "когда были бедны". Оба брата были холостыми. Они остались сиротами в юношеском возрасте, не получив от отца ничего, кроме пустого дворового места в городе, на котором рос бурьян и на которое соседи перебрасывали через забор дохлых кошек и кур. Гриша и Федя были отданы мальчиками в мануфактурную лавку, а затем, когда мальчик Гришутка обратился в приказчика Григория Иваныча, у него на руках оказались и болезненный Федя, который был совершенно неспособен к торговле, и вдовая сестра, Елена Ивановна, и лежавшая в прогрессивном параличе тетка, Настасья Филипповна. Григорию Иванычу приходилось круто. Восемь лет мытарила его тетка, так что его товарищ, бывавший у них в гостях, сватавшийся к Елене Ивановне и просивший за нею восемьсот рублей, отзывался о больной так:
   -- Настасья Филипповна канительщицы большие-с! -- Помирают-помирают, никак помереть не могут-с.
   В борьбе из-за куска хлеба Григорий Иваныч и не увидал, как пропустил время для женитьбы и как состарилась его сестра. Затем он открыл свой магазин, началась стройка на доставшемся от отца пустыре, и когда окончена была "Гришина половина", то Григорию Иванычу было уже около пятидесяти лет. Всю свою жизнь завися от него материально, Елена Ивановна и Федор привыкли видеть в нем старшего, благоговели перед ним и побаивались его. Это обижало его, и он чувствовал, как с каждым годом брат и сестра становятся от него все дальше и дальше, и совершенно уединился от них в своей половине.
   И теперь, когда Федор прислал телеграмму Елене Ивановне, она знала, что он не решился бы телеграфировать об этом самому Григорию Иванычу и что именно ей необходимо теперь сообщить обо всем старшему брату.
   Григорий Иваныч обедал на своей половине один. Елена Ивановна сидела во время обеда в сторонке от него, смотрела на него и следила за тем, как он ест: с аппетитом или нет.
   -- Гриша, ты бы поперчил себе суп... -- говорила она.
   У Григория Иваныча был один недостаток, который заставлял Елену Ивановну страдать. Раз или два в год он запивал запоем, причем во время болезни он молчал или же жаловался на судьбу, брал с собою веревку и уходил по сараям и чердакам, отыскивая место, где бы повеситься. Дни запоя для Елены Ивановны проходили ужасно. Ни на час не упуская брата из виду ни днем ни ночью, она ходила за ним по пятам и оберегала его от катастрофы. И когда заканчивалась болезнь, Григорий Иваныч, видя исхудавшую, усталую сестру, стыдился ее, и это еще больше отдаляло его от нее. И теперь Елена Ивановна, поджидая брата к обеду, подозревала, что, кажется, он опять запил, вертела в руках телеграмму и не знала, как сообщить ему о женитьбе Федора Иваныча. Она знала, что Федору Иванычу жениться необходимо, что нельзя же ему весь век оставаться холостым, что ему уже сорок два года и что когда строили дом, то имели именно это в виду. Но забитая бедностью, мужем и зависимостью от брата, она не знала, как ей лучше приступить к делу, и боялась, как бы от этого он не запил по-настоящему.
   Скрипнула калитка, раздались шаги по лестнице, и Григорий Иваныч прошел к себе на половину. Когда Елена Ивановна зашла к нему, он уже сидел, повязанный салфеткой, за столом и ел.
   Елена Ивановна почувствовала, как задрожали у нее ноги, и протянула к брату телеграмму.
   -- Федя женится... -- сказала она.
   Григорий Иваныч прочитал телеграмму, положил ее на стол, откинулся на спинку стула и быстро задвигал бровями вверх вниз, точно желая этим что-то согнать со лба.
   -- Ну что ж?.. -- сказал он. -- Это его дело!
   У Елены Ивановны отлегло от сердца.
   -- Ведь надо бы ему отвечать... -- сказала она. -- Неловко ведь.
   -- Конечно, надо! -- согласился Григорий Иваныч.
   И он снова нахмурил брови и, прищурившись, посмотрел а окно.
   -- Напиши ему сама, -- продолжал он. -- Приблизительно в следующих словах: "Милый брат, поздравляем тебя, желаем счастья. Надеемся, что твой выбор не обманет тебя. Только помни и не забывай: наш общий магазин дает нам средства только на одно пропитание. Поставь об этом в известность свою жену". Больше ничего. Когда напишешь, то принеси, и я подпишу, а то он подумает, что я не желаю, и обидится.
   Елена Ивановна пошла к себе в комнату, написала, что приказал ей Григорий Иваныч, и возвратилась к нему с бумагой и пером, обмакнутым в чернила. Когда Григорий Иваныч подписывал свое имя, Елена Ивановна склонилась над ним, чтобы придержать бумагу, и ей в лицо пахнуло от него запахом водки. Она глубоко вздохнула и пытливо посмотрела на брата.
   -- Гриша, ты опять? -- спросила она.
   Григорий Иваныч поднялся с места и безнадежно махнул рукой.
   -- Опять! -- сказал он и, взяв фуражку и не дообедав, стал собираться в магазин.
   Елена Ивановна запечатала письмо, надела шляпу и, от волнения никак не попадая пальцами в перчатки, собралась вслед за братом. Ясно, что он выпивает в магазине, и надо было прекратить это в самом начале.
   Вошел Петр Захарыч и, многозначительно кивнув головою на дверь в половину Григория Иваныча, прошептал:
   -- Благословили?
   -- Благословили, -- отвечала ему Елена Ивановна. -- Вот письмо!
   Петр Захарыч вытянулся во фронт и уже громко, по-солдатски, крикнул:
   -- Слава тебе господи, Елена Ивановна!
   Магазин помещался на базарной площади, в каменных, с колоннами, рядах, когда-то полных жизни и торгового шума, а теперь совершенно заглохших. Во всем корпусе только и оставались незакрытыми две лавки -- это магазин Григория Иваныча и бакалейная лавка мещанина Щеклеева. Григорий Иваныч не любил его, никак не мог простить ему того, что он бил своих детей-гимназистов, томил их вместо приказчиков в лавке, заставлял их ходить к заутрени и вообще отнимал у них всякую свободную минуту. Но больше всего Григорий Иваныч не любил Щеклеева за то, что он женился на девушке, которая еще в молодости нравилась ему самому и которую выдали замуж зря за этого бакалейщика, только потому, что в то время он был богаче, чем Григорий Иваныч. Елена Ивановна была дружна с этой женщиной, знала, что Григорий Иваныч в молодости был неравнодушен к ней, и искренне была привязана к ее детям-гимназистам. Григорий Иваныч тоже любил их ив шутку называл их "американцами" и "агентами".
   -- А! Американцы! -- говорил он им. -- Мое почтение! Как ваши науки? Часто ли порет вас отец? Хорошо ли служит заутреню отец Константин? До свиданья, агенты!
   У дверей щеклеевской лавки стоял коротко остриженный мальчик с бледным, худеньким лицом. Звали его Васюткой. Он раньше служил у Григория Иваныча, но его родители, узнавши, что Щеклеев бьет своих детей, взяли его от Григория Иваныча и отдали к Щеклееву.
   -- Здравствуйте, Елена Ивановна, -- поклонился мальчик.
   -- Ну что? Как? -- спросила она его.
   Васютка сморщил лицо и стал тереть кулаками глаза.
   Елена Ивановна вытащила из кармана гривенник и, оглядываясь по сторонам, сунула его в руку Васе.
   -- Не надо! Не надо! -- отказался он. -- Найдут, бить будут!
   Елена Ивановна вздохнула, жалостно посмотрела на него и вошла к себе в магазин. Здесь было сумрачно и прохладно, пахло кумачом и кубовой краской, и весь пол был исписан узорами от поливанья из чайника. За прилавком сидел Григорий Иваныч и пил водку. Елена Ивановна молча подошла к нему, взяла от него бутылку, смахнула крошки от закуски, вышла через хибарку в заднюю дверь и разбила бутылку о землю. А затем она вернулась к брату и, низко склонившись к нему, так, чтобы не слышал мальчик Павел, зашептала ему:
   -- Если захочешь, Гриша, выпить, то пей, голубчик, дома... Здесь у всех на виду, войдут -- увидят, разнесется по всему городу. Пей, голубчик, дома!
   Григорию Иванычу стало стыдно, и он виновато задвигал бровями.
   -- Хорошо! -- сказал он. -- Больше не буду.
   И, взяв фуражку, он куда-то вышел.
   Елена Ивановна осталась в магазине одна вместе с Павлом. Сбоку доносились до нее крики Щеклеева и громкий плач его сына, и ей было так грустно, что тоже хотелось плакать. Неожиданная телеграмма из Ессентуков, начинающийся запой брата и эти крики за стеной надрывали ей сердце. Она знала, что теперь она будет одна ответчицей и перед женой Федора Иваныча, и перед знакомыми, которые будут ее же расспрашивать и тиранить своими вздохами и сожалениями, и боялась подумать о том, что будет.
   Крики закончились, и из соседской лавки гурьбой высыпали гимназисты. Они были с книжками и с ранцами, так как каждый день обязаны были заходить к отцу в лавку прямо из гимназии. Вид у них был усталый, голодный, и у двоих были заплаканные глаза.
   -- Смотрите же, не балуйтесь! -- крикнул им Щеклеев. -- Богу надо молиться и старших слушать! Поменьше ешьте!
   Точно птицы, вырвавшиеся на свободу, мальчики побежали домой, толкаясь по дороге и то и дело оглядываясь назад, точно боясь погони.
   "Какие славные ребята! -- подумала, глядя на них, Елена Ивановна. -- И даст же бог людям такое счастье!"
   И ей вдруг захотелось иметь детей, это животворящее начало в каждом доме. Ей пришла на ум ее маленькая двухлетняя дочь Катенька, умершая тридцать лет тому назад, и было жаль, когда гимназисты свернули за угол и скрылись из виду. Теперь и в ее доме будут дети. Приедет брат Федор, привезет с собой молодую жену, народят они детей, и в их пустынных, унылых комнатах раздадутся вдруг голоса, забегают маленькие ножки, послышатся смех и веселье. И быть может, глядя на них, растает сердце бедного Григория Иваныча, которому уже не иметь своих детей никогда, и он не будет так одинок и -- кто знает! -- быть может, эта ужасная болезнь оставит его навсегда. И, рисуя радостные картины их будущей жизни, она почувствовала, как ее наполнило вдруг желание перед кем-нибудь высказаться, вместе помечтать, вместе поплакать.
   И она приказала запирать лавку. Павел передал ей ключи и пошел домой, а она помолилась на образ, постояла минуту, точно не решаясь, куда идти, и пошла к Щеклеевым.
   Заходило солнце, гнали стадо, и оно подняло такую пыль, что все скрылось в ней, как в тумане. В городском саду заиграла музыка, и слышны были одни только басовые трубы. Когда Елена Ивановна вошла к Щеклеевым, мальчишки обступили ее со всех сторон, обрадовались ей, один надел усы и бороду и, взяв под мышку журнал, стал копировать учителя. Другой взял смычок от скрипки отца и, ухватив брата за ухо, стал водить смычком по его животу, а тот имитировал собою контрабас и послушно басил. Их мать сидела у ножной машины и шила серые брюки.
   -- Тише, дети, тише! -- кричала она. -- Здравствуй, Леночка.
   -- Здравствуй, Надя... -- поцеловала ее Елена Ивановна. -- Все шьешь?
   -- Да разве ж я когда-нибудь не шью?
   -- Я к тебе с новостью... Ты знаешь, Федор женится... Прислал телеграмму.
   Надежда Гавриловна повернулась на образ и набожно перекрестилась.
   -- На ком? -- спросила она. -- Не пишет?
   -- Пока не пишет ничего... -- ответила Елена Ивановна.
   -- А я вот все спешу, дошиваю... Дети совсем обносились... Ну а Григорий Иваныч как? Ничего?
   -- Кажется, что ничего... Да разве ж он скажет?
   Надежда Гавриловна склонилась к шитью и заработала ногами.
   -- Да будет тебе шить! -- сказала Елена Ивановна. -- Давай лучше поговорим...
   -- Ах, Леночка, до разговора ли тут! Сил моих не хватает, просто изнемогаю. Некогда о себе подумать. Все шью, шью, и откуда эта работа берется? Алексей Кузьмич вечно недоволен и на детей и на меня, каждая копейка поперек горла становится, все ему не нравится... Торговля упала, денег нет, не во что одеть Васютку. Глаза за него горят. Стыдно перед чужими. И зачем только его от вас взяли и передали нам! Так вот бьешься, бьешься целый день, а настанет вечер, приходит Алексей Кузьмич из лавки, начинает взыскивать с меня и с детей, говорит, что много едим, да все ему неладно...
   -- Скажи, пожалуйста, Надя, зачем твой муж детей в лавке томит? Время весеннее, где бы им побегать да по деревьям полазить, а он заставляет их за себя дежурить. Мало ли своих занятий!
   -- Да что ж с ним поделаешь? -- вздохнула Надежда Гавриловна. -- Я уж и рукой махнула. Выбрали его в торговые депутаты, дела много, а заменить себя некем... Медаль обещают... Эта медаль и меня и детей в гроб уложит.
   -- Уложит, матушка, уложит! -- раздался вдруг голос вошедшей няньки. -- Вся душа изболелась, на детей глядемши... Здравствуйте, матушка Елена Ивановна...
   -- Знаешь, няня, -- обратилась к ней Надежда Гавриловна, чтобы переменить разговор, -- Федор Иваныч женится!
   -- Ну и слава богу! -- ответила нянька. А вы-то, матушка, как? -- обратилась она к Елене Ивановне. -- Куда денетесь?
   -- Как куда? -- отвечала Елена Ивановна. -- Так и будем жить вместе.
   -- И-и, матушка! Ночная-то кукушка всегда перекукует денную! После-то узнаете, да поздно будет.
   Елена Ивановна вздрогнула. Эта мысль ей не приходила в голову еще ни разу. Она испугалась ее, засуетилась и не знала в первую минуту, что сказать или что сделать.
   -- Иди, няня! -- сказала Надежда Гавриловна.
   Неожиданность телеграммы и начинающийся запой брата волновали Елену Ивановну, и достаточно было какого-нибудь маленького повода, чтобы она заплакала. Сейчас она упала головой на плечо Надежде Гавриловне и зарыдала.
   -- Напиши ему, Леночка, -- лепетала Надежда Гавриловна, -- напиши Федору от моего имени, чтобы он любил свою жену, чтобы ценил ее, обращался с нею не так грубо и... и не тиранил бы ее детей... Напиши ему, что его бог за это не оставит.
   А Елена Ивановна, вздрагивая плечами, повторяла:
   -- Неужели она прогонит меня?.. Неужели она меня прогонит?
   Они еще долго изливали друг перед дружкой свои души и не заметили, как в комнату вбежал маленький гимназистик и испуганно, широко раскрыв глаза, воскликнул:
   -- Папаша идет!
   Вслед за тем в комнату вошел Щеклеев. Он перекрестился на образ и, ни с кем не поздоровавшись, вдруг ударил мальчика по затылку и строго спросил его:
   -- Почему не зажжена лампадка?
   А потом, увидавши Елену Ивановну, сурово посмотрел на нее и сказал:
   -- Ваш братец стал водочкой заниматься... Надо страх божий иметь!
   Елена Ивановна вскочила, поцеловала Надежду Гавриловну в щеку и выбежала во двор.
   -- Подожди, Лена! -- крикнула ей в окошко Надежда Гавриловна. -- Посиди еще!
   -- Какой он у тебя... нехороший! -- ответила ей Елена Ивановна и побежала домой.
   Был уже вечер, в городском саду играла музыка, и откуда-то сильно пахло цветами.
   

II

   Сделали большую стирку. На реку белье не возили, а полоскали дома. Хотя Семен Васильич навозил воды достаточно, но прополоскали белье плохо; надеялись на солнце, но к вечеру собрался обложной дождь, и белье пришлось повесить на чердаке. Елена Ивановна была недовольна, разнервничалась и долго не могла уснуть. Она прочитала газету и стала раскладывать пасьянсы, и когда взглянула на часы, то было уже около двенадцати ночи. Было тихо, и только слышно было, как шел дождь и как вода сбегала по железной трубе с крыши. Вдруг Елене Ивановне показалось, что кто-то ходит по потолку. Она встревожилась, вскочила и стала прислушиваться. На чердаке действительно кто-то ходил: туп-туп-туп...
   Елена Ивановна вспомнила про белье и перекрестилась. Неужели это воры? Она набросила на себя капот, надела туфли и со свечой в руке направилась в половину брата, чтобы предупредить его о шагах на чердаке. Брата она не застала. Постель его была раскрыта, около нее стояли его сапоги, видно было, что он только что лежал, но, разбуженный шагами, в одних туфлях куда-то ушел. Тогда Елена Ивановна спустилась вниз, разбудила Петра Захарыча и вместе с ним, дрожа как осиновый лист, стала подниматься на чердак.
   -- Вы бы остались дома... -- заговорил ей Петр Захарыч. -- А то, сохрани бог, чего..
   Они вошли на чердак. Из конца в конец тянулись веревки с бельем, и пламя свечи, колебаясь на нем, делало его похожим на загробные тени. Вот старый стул без ноги, вот бутылки из-под минеральной воды, которую когда-то пил Федор Иваныч, а вот печной боров, похожий на гроб. Подлезая под бельем, Петр Захарыч и Елена Ивановна шли по земляному накату и вдруг на повороте увидели свет. На полу стояла свеча, и чья-то длинная фигура, поставив несколько кирпичей друг на друга, стояла на них и что-то прикрепляла наверху к стропилам. Елена Ивановна испугалась и едва устояла на ногах.
   -- Гриша, что ты тут делаешь? -- спросила она, узнав в этой фигуре брата.
   Григорий Иваныч не ответил и продолжал свое дело.
   Она близко подошла к нему, позвала к себе Петра Захарыча и свела Григория Иваныча с кирпичей. Он послушно слез с них, скорбными глазами посмотрел на сестру и молча последовал за нею. Петр Захарыч отвязал от стропила петлю и, опрокинув кирпичи, пошел вслед за ними.
   -- Слава тебе господи! -- повторял он и часто и широко крестился. -- Обошлось благополучно.
   Елена Ивановна ввела Григория Иваныча к себе в комнату, уложила его на свою постель и заплакала.
   -- И зачем ты, Гриша, меня так мучаешь? -- проговорила она. -- Бог тебе судья!
   Он взял ее за руку и заплакал тоже.
   -- Тяжко, сестра... -- ответил он. -- Очень тяжко...
   -- Ну чего же тебе тяжко? -- спросила она.
   -- Душа болит, Елена... Ничто не мило, жизнь уже подходит к концу, а ни одной души нет близкой, не с кем сказать ни одного слова... Все кругом или господа, или рабы, вы с братом тоже рабы... А господ я не люблю... А тут как назло какой-то неотступный голос шепчет мне: удавись, удавись, удавись! И я боюсь его и в то же время не умею с ним бороться... И нет во мне воли, Елена. Это оттого, что меня в детстве много били... Бил отец, бил хозяин... Ах как меня больно били! И вот теперь, Елена, я смотрю на этого болвана Щеклеева, которому досталась такая незлобивая труженица жена. Я смотрю на его детей, которых почему-то считаю своими, вижу, как он подло обращается с ними, и мне всякий раз хочется вступиться за них, и больно, больно, что он из них делает или таких же господ над слабыми, как он сам, или же таких рабов, как ты и брат Федор, или же таких безвольных, как я. А какие превосходные дети! И вот, Елена, теперь, когда я стар и одинок, каким бы праздником повеяло для меня, если бы выбор Федора оказался удачным и если бы его жена оказалась не рабыней и не госпожой и родила бы брату хороших детей!
   Он приподнялся на кровати и смотря скорбными глазами куда-то вдаль, продолжал:
   -- Как я мечтал, сестра, о хорошей, трезвой семейной жизни, о детях, о подруге-жене! Как я молил бога дать мне мой маленький собственный кружок, где бы меня не боялся никто и где бы и я чувствовал себя как дома! Всю свою жизнь я отказывал себе в самом необходимом, чтобы устроить вас, выстроить вот этот самый дом и потом сказать тебе и брату: "Вот это вам: живите себе, наслаждайтесь, а я пойду своей дорогой и устрою свою жизнь, как хочу". И пока я устраивал вашу жизнь, я и не заметил, как прожил свою, и все то, о чем я мечтал, что видел только во сне, исчезло для меня навсегда. И вот я старик. Мои сверстники уже поумирали; те, кого я крестил, уже повыходили замуж, переженились и нарожали детей, а я живу, ненужный ни для кого и ни для чего, только затем, чтобы внушать к себе страх своею угрюмостью и ненавидеть все и вся. Ах, сестра, как это ужасно!
   Он упал на подушку и закрыл глаза, а Елена Ивановна стояла около него и, слушая, как он жаловался ей на то, что прожил свою жизнь ради брата и сестры, молча глотала слезы.
   -- Принеси мне водки! -- сказал он потом.
   Она дала ему водки, он выпил две рюмки подряд, ничем не закусил и, о чем-то мучительно думая и не, мигая, стал глядеть на пламя свечи.
   Кто-то сказал ей, что от запоя помогает растирание больного губкой, намоченной в водке. Она раздела брата и растерла его. Он закрыл глаза и так и пролежал недвижимо до утра, спал он или нет -- неизвестно, а она всю ночь просидела около него, не смыкая глаз ни на минуту. Так она целые сутки и не спала.
   А наутро приехали гости. Из Ессентуков вернулся брат Федор Иванович и привез с собою молодую жену. Началось хлопанье калиткой, визжание пружины у парадной двери, в комнаты стали вносить сундуки, корзины, картонки, саквояжи. Послышались в передней голоса, один -- брата Федора Иваныча, а другой -- звонкий, женский, еще незнакомый. Это, должно быть, невестка. Григорий Иваныч еще лежал на кровати раздетый, а Елена Ивановна сбросила с себя капот, надела наскоро платье и, поправив волосы и обтерев лицо одеколоном, пошла к ним навстречу. Она очень была рада приезду брата, которого любила и не боялась, но на этот раз сердце у нее билось и ноги дрожали в коленях. От бессонной ночи в глазах у нее мелькало и голова точно налита была свинцом. Держась за перила, она сошла вниз и поздоровалась с братом.
   -- Ну, здравствуй, Федя... -- сказала она, не зная, о чем говорить дальше. -- Да как же ты переменился!
   -- Здравствуй, Лена... -- отвечал Федор Иваныч, одной рукой держась за локоть жены, а другой опираясь на палку с резиновым наконечником. -- Позволь о представить мою жену, Нину Петровну...
   -- Очень приятно...-- сказала Елена Ивановна и заплакала.
   Ей было стыдно, что она плачет при чужой женщине, но она не могла удержаться.
   -- Надеюсь, что мы с вами сойдемся... -- сказала Нина Петровна и, отведя ее руки от заплаканного лица, поцеловала ее в губы.
   Это умилило Елену Петровну, она засмеялась, обняла ее и тоже поцеловала.
   -- Простите меня, старуху... -- залепетала она. -- Это я от... радости. Но что же это мы стоим в передней! Пойдемте в комнаты! Петр Захарыч, эти вещи снеси пока в среднюю комнату, а сам скажи, чтобы поскорее подавали самовар. Пойдемте!
   И, чтобы не вводить гостей наверх, где лежал Григорий Иваныч, она повела их вниз, в комнаты Федора Иваныча.
   Из полумрачной передней перешли к свету, и тут-то Елена Ивановна увидала, как сильно переменился ее брат. Он еле волочил ноги, опираясь на палку и держась теперь уже за плечо сестры, лицо его было землистого цвета, и кожа на лице плотно облегала кости.
   -- Вот я и дома! -- сказал он, садясь на первое попавшееся кресло.
   -- Ах как ты переменился, Федя! -- снова воскликнула Елена Ивановна.
   -- Да что поделаешь, сестра! -- ответил он. -- Думал поправиться а вот вышло иначе.
   -- Что же у тебя такое?
   -- Говорили сначала, что хронический катар, а теперь оказалась круглая язва желудка.
   -- Господи, спаси и помилуй! -- испугалась Елена Ивановна и перекрестилась. -- Оборони, царица небесная! Чем же ты лечишься?
   -- Сначала пил воды, а теперь, как только начинается кровавая рвота, ставлю себе пузырь со льдом да пью кондуранго. Посылают в Москву.
   -- Мы с ним вместе поедем в Москву, -- вмешалась в разговор Нина Петровна. -- Осенью! А то теперь там скучно!
   А затем, увидев пианино, она, несмотря на ранний час, подсела к нему, взяла несколько аккордов и прошлась по клавиатуре.
   -- А у тебя хорошенькое пианино, -- обратилась она к Федору Иванычу. -- Это твое?
   Она повернула к нему голову так, что лицо ее было освещено вполне, и Елена Ивановна увидала, что у нее были усики и два передних зуба вставные.
   Вспомнив про Григория Иваныча и про самовар, Елена Ивановна побежала наверх. Самовар уже стоял на столе, но было стыдно за несвежую скатерть, и Елена Ивановна дрожащими руками насилу попала ключом в скважину и насилу достала скатерть. Затем она вошла к себе в комнату, где уложила спать Григория Иваныча. Его уже не было, и постель стояла наскоро убранной. В комнате пахло винным перегаром. Все суетясь и дрожа, Елена Ивановна пошла на половину брата и там увидела его уже одетым. Он сидел у стола и, положив голову на локти, казалось, плакал. Перед ним стояла водка. Во время запоя Елена Ивановна не мешала ему пить, полагая, что сидевший в нем бес должен выпить все, что ему полагается выпить, и поэтому не запирала от брата водку. При виде ее Григорий Иваныч поднял голову с локтей и обвел ее красными, воспаленными глазами.
   -- Тяжело, Елена! -- сказал он. -- Погибший я человек!
   -- Молодые приехали... -- обратилась к нему Елена Ивановна. -- Ты слышал? Федя и... ах, дай, господи, память!.. и Нина Петровна.
   -- Ну что, как она?
   -- Да господь ее знает! Вот увидишь! Сразу ведь человека не узнаешь...
   -- Ну и пусть их! -- сказал Григорий Иваныч и опять положил голову на локти.
   Елена Ивановна посмотрела на него и нерешительно спросила:
   -- А как же лавку-то, Гриша? Будем сегодня отпирать?
   Григорий Иваныч молчал.
   -- Не приехали бы молодые, так я бы пошла за тебя, а теперь...
   -- Ну что такое лавка? -- вскочил вдруг Григорий Иваныч. -- Эта лавка -- вот она где сидит у меня! Дает только каких-нибудь три с полтиной в день, а погубила, проклятая, всю мою молодость, всю мою жизнь! Сначала я гнул перед ней спину, чтобы не околеть с голоду самому, чтобы не передохли вы, а затем... а затем я хотел создать хорошее торговое дело, но скоро убедился, что не обманешь -- не продашь, а мошенничать я был не способен. И мое дело падало, падало без конца, и я не мог его поставить на надлежащую высоту.
   Григорий Иваныч провел обеими руками по волосам и продолжал:
   --А когда я обманулся, когда я понял, что отец, отдавая меня по торговле, сделал передо мной тяжкое преступление, то было уже поздно. Я был старик, одинокий, и не оказалось у меня ни здоровья, ни знания какого-нибудь другого ремесла, ни взрослого сына, который бы прокормил меня, ни... ни копейки денег. И вот она, проклятая, дает только какие-нибудь гроши, и я должен все-таки ценить ее, все-таки кланяться перед ней, иначе и я, и вы, и та... и та вот чужая для меня дура, которая сидит теперь там внизу, передохнете с голоду как мухи! Э, убирайся ты от меня, пожалуйста, со своею лавкою прочь!
   -- Грех тебе, Гриша, обижать меня, -- сказала Елена Ивановна и вышла к чаю.
   Мысль о том, что сегодня не будет вовсе открыта лавка, что это может быть истолковано как начало банкротства или объяснено запоем брата, который они тщательно скрывали, убивала ее. Боязнь того, что скажут другие, овладела всем ее существом. И когда наверх поднялись молодые, она путалась, отвечала им невпопад, и оба они с самоваром вместе то вдруг уходили в ее глазах куда-то далеко-далеко и казались маленькими куколками а то вдруг вырастали в натуральную величину. Она то и дело протирала себе глаза. Один раз ей показалось даже, что вся комната вдруг подалась куда-то вправо