Чехов Антон Павлович
Письма А. И. Иваненко к А. П. Чехову

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Е. М. САХАРОВА

"МОИ СИМПАТИИ К ВАМ И ВАШЕЙ СЕМЬЕ ВЕЧНЫ..."

(Письма А. И. Иваненко к А. П. Чехову)

  
   Чеховиана. Чехов и его окружение.
   М.: Наука, 1996.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  
   В архиве А. П. Чехова, хранящемся в Отделе рукописей Российской Государственной библиотеки, имеется около 50 писем "вечного друга" (М. П. Чехов) чеховской семьи флейтиста Александра Игнатьевича Иваненко, охватывающих почти 15 лет -- с 1889 по 1903 г.1 Но время общения Чехова и Иваненко было более длительным -- они познакомились в 1885 г., когда брат Чехова художник Николай Павлович ввел в дом Чехова на Якиманке друзей-музыкантов, среди которых был и Иваненко, ставший с той поры "вечным" спутником писателя. Имеются все основания полагать, что в последний раз Иваненко виделся с Чеховым в Москве перед его отъездом в Баденвейлер. Письма Иваненко печатаются не в полном составе и с купюрами, что объясняется некоторыми особенностями личности этого чеховского корреспондента. Дело в том, что Иваненко отличался чрезвычайной многоречивостью, что было отмечено всеми, знавшими его. Отец писателя П. Е. Чехов в своем мелиховском дневнике, где почти нет оценочных записей, все же счел необходимым отметить: "Иваненко много говорит" (26 марта 1895 г.). А. П. Чехов в письме к сестре 15 марта 1893 г. замечает: "Иваненко рассказывает длинно-длинно" (П., 5, 187), М. П. Чехов в книге "Антон Чехов и его сюжеты" пишет об Иваненко: "Это был жалкий человек, любящий, нежный, привязчивый. Он необыкновенно длинно рассказывал и не обижался, когда его не слушали"2. Особенно любил Иваненко подробно рассказывать о своих родственниках, ничем не примечательных. Эта особенность Иваненко присуща и его письмам, поэтому при публикации сделаны необходимые, на наш взгляд, сокращения, сняты повторения. Неоднократно в своих письмах Иваненко вспоминал обращенный к нему завет Чехова -- "во многоглаголании несть спасения", -- но отнюдь не всегда этому следовал.
   Чехов, рекомендуя рассказы Иваненко в "Будильник", предупреждал секретаря журнала A. C. Лазарева-Грузинского, что Иваненко "сильно отстал в знаках препинания" (П., 5, 111).
   Письма Иваненко представляют интерес прежде всего потому, что из адресованных к нему писем Чехова сохранилось лишь три. О судьбе остальных чеховских писем, очевидно, безнадежно утраченных, есть сведения в книге И. И. Бондаренко "Следы его жизни"3. Публикуемые письма дают известное представление о содержании утерянных чеховских писем, где, в частности, шла речь о предполагаемой покупке Чеховым хутора на Украине, сообщались данные о приобретенном имении в Мелихове, говорилось о гостях Мелихова и общих знакомых и т.д.
   В письмах Иваненко содержатся сведения о членах чеховской семьи -- отце, матери, братьях, сестре писателя. Сам уроженец Украины, отец и брат которого жили по соседству с Линтваревыми, он подробно описывает жизнь этой близкой Чехову семьи (в Сумах, в имении Линтваревых, Чеховы провели лето 1888 и 1889 гг.). Интересны сообщаемые в письмах сведения о сумском обществе, о жизни местной интеллигенции, чиновничества и др. В письмах встречаются упоминания о многих людях из близкого окружения Чехова -- это художник И. И. Левитан, художницы М. Т. Дроздова и A. A. Хотяинцева, друг чеховской семьи Л. С. Мизинова, писатели A. C. Лазарев-Грузинский и Н. М. Ежов, издатель "Нового времени" A. C. Суворин, сосед по Мелихову князь С. И. Шаховской, "астрономка" О. П. Кундасова, музыканты М. Р. Семашко, B. C. Тютюнник, Б. М. Азанчевский, владелец подмосковного имения Бабкино A. C. Киселев и его сын Сергей, Я. А. Корнеев, владелец дома на Кудринской, где Чехов жил в 1886--1890 гг., и др. Благодаря письмам Иваненко можно себе представить, что происходило в доме Корнеева после отъезда Чехова на Сахалин и как выглядела квартира на Малой Дмитровке в Москве, снятая Марией Павловной после продажи Мелихова. Из письма Иваненко от 28 мая 1890 г. видно, что Иваненко, перед тем как семья Чеховых покинула дом Корнеева, сделал опись чеховской библиотеки (опись эта пока не обнаружена).
   Иваненко любил и хорошо знал произведения Чехова. В его письмах цитируется водевиль "Трагик поневоле", приводятся слова Кулыгина из пьесы "Три сестры". На всех железнодорожных станциях, где ему доводилось побывать, Иваненко спрашивал о продаваемых там книгах Чехова и подробно сообщал об этом писателю. В письме (до 15 марта 1898 г.) Иваненко описал Чехову возмутившее его поведение продавца в московском магазине "Нового времени". Чехов ответил из Ниццы 17(29) марта 1898 г.: "Ту часть Вашего письма, в котором Вы пишете о книжном магазине, я весьма прочувствовал и копию пошлю в Петербург" (П., 7, 187).
   Известно, насколько Чехов любил шутки, веселые мистификации. Об одной из них узнаем из письма Иваненко (ноябрь 1897 г.): в доме Чеховых на Кудринской одно время жил сын бабкинских помещиков Сережа Киселев, или Финик, как его называл Чехов. Вот этому-то юному Финику в свое время Чехов, указав на певца Большого театра Тютюнника, сказал, что он директор гимназии. Иваненко наблюдал, как уже взрослым Сережа Киселев робел перед Тютюнником.
   Иваненко постоянно сообщал Чехову о том, что у писателя много поклонников и особенно поклонниц на Украине. Затем, находясь в московской больнице, он не преминул написать о том, что в палате, где он лежит, один из больных читает вслух рассказы Чехова, вызывая восторг слушателей.
   С особым удовольствием сообщает Иваненко Чехову о том, каким успехом тот пользуется у особ прекрасной половины общества. Так, одна из знакомых Иваненко, его коллега учительница, тайно похищала с его стола портрет Чехова. В письме от 28 июня 1898 г. Иваненко описывает смятенное душевное состояние Наташи Линтваревой, безнадежно влюбленной в Чехова и рвущейся в Мелихово. Неравнодушна к Чехову и сестра Иваненко Александра, как можно заключить из писем и ее самой и Иваненко.
   С особой любовью пишет Иваненко о Мелихове, где, пользуясь гостеприимством Чехова, он подолгу живал и, по правде говоря, подчас утомлял хозяев. Так, 24 августа 1893 г. Чехов писал A. C. Суворину: "У меня тесно. Можете представить, Иван с женой, Иваненко живет уже больше года в ожидании, когда найдут для него в Москве место" (П., 5, 231). Письма Иваненко доносят до нас драгоценные приметы течения мелиховской жизни, о некоторых фактах мы можем узнать только из них (например, о том, что солист Большого театра B. C. Тютюнник хотел купить землю рядом с Мелиховом, чтобы жить вблизи Чехова). Чрезвычайно интересны содержащиеся в письмах сведения о жизни мелиховских крестьян после отъезда чеховской семьи. В одном из писем (январь 1900 г.) Иваненко сообщил, что, беседуя с живущей в Москве в кухарках дочерью мелиховского кузнеца Аграфеной Кузнецовой, он "имел случай убедиться", что Чехов заслужил "восторженную любовь мелиховских крестьян" и что с его отъездом крестьяне осиротели. В письме от 3 мая 1902 г. Иваненко приводит слова жителей Бершова, которые жаловались на то, что Вареников "свирепствует" и что "крестьяне оплакивают и до сих пор разлуку" с Чеховым, "ибо гг. Деевы одолевают и некому заступиться" (Вареников -- местный помещик, Деев -- владелец винной лавки и трактира).
   Письма Иваненко ценны еще и тем, что они освещают гуманную личность Чехова, его внимание к людям -- независимо от их положения и веса в обществе. Поистине удивительно постоянное участие Чехова в судьбе неудачника (или, как его еще Чехов называл, "великомученика") Иваненко. С того момента, когда стало ясно, что карьера музыканта у него не сложилась, Чехов неустанно проявлял заботу о том, чтобы найти необходимое ему место. С просьбой об этом он обращался к Л. С. Мизиновой, имевшей связи в Думе, к помещику A. C. Киселеву, к соседу князю Шаховскому, к братьям -- Ивану и Михаилу. А в ожидании благополучного решения предложил Иваненко пожить в его семье в Мелихове, что, подчас, было обременительно, учитывая многоречивость и обидчивость Иваненко, а иногда и бесцеремонность (так, П. Е. Чехов отметил в дневнике, что Иваненко слишком долго мылся в бане -- видимо, в ущерб другим). По просьбе Чехова Иваненко был принят письмоводителем к земскому деятелю князю С. И. Шаховскому, однако пребывание Иваненко на этой должности оказалось недолгим. В трудный для Иваненко период полного безденежья Чехов обратился к своему приятелю писателю A. C. Лазареву-Грузинскому, секретарю журнала "Будильник", где в результате протекции Чехова было напечатано несколько коротеньких рассказов Иваненко. Чехов, видимо, подправлял эти рассказы, так как Иваненко называл писателя их "посаженным отцом". 19 сентября 1892 г. Иваненко писал Чехову о том, что его рассказ "получит истинную красоту" лишь тогда, когда Чехов бросит на него "свой лучезарный взгляд". В связи с тем, что в "Будильнике" текст рассказов подвергся сокращению, на что жаловался и Иваненко, Чехов писал 2 октября 1892 г. Лазареву-Грузинскому: "За Иваненко благодарю. Только, пожалуйста, не особенно урезывайте его творения. Ведь он пишет не для славы, а для пищи и одежды" (П., 5, 111).
   Наконец, в сентябре 1893 г. при помощи Ивана Павловича Чехова удалось устроить Иваненко учителем музыки в то же училище, где преподавал и брат Чехова. Но здесь неудачника Иваненко поджидала новая беда -- его невзлюбила жена Ивана Павловича Софья Владимировна. Устраивая дикие сцены (Иваненко подробно описывает их), Софья Владимировна отравляла жизнь не только Иваненко, но и собственному мужу. В связи с этим вспоминается одна история, рассказанная автору этих строк и З. С. Паперному племянницей и крестницей Чехова, дочерью его младшего брата Евгенией Михайловной Чеховой. Суть этой истории такова: когда А. П. Чехов ехал на извозчике венчаться с Ольгой Леонардовной Книппер, навстречу по тротуару шел его брат Иван Павлович, крайне расстроенный после семейной сцены, "Ваня! -- окликнул его Антон Павлович. -- Скажи, стоит ли жениться?" На что тот, замахав в ужасе руками, закричал: "Ни в коем случае!" Видимо, сложности семейной жизни Ивана Павловича не были секретом для его родни.
   Один из самых интересных и сложных вопросов, возникающих при изучении жизни спутников Чехова: отразились ли и если да, то в какой степени личность и судьба этих людей в творчестве писателя? Во всех комментариях к "Вишневому саду" приводится высказывание М. П. Чехова из его книги "Вокруг Чехова": "Мне кажется, что в некоторых чертах Епиходов из "Вишневого сада" списан именно с этого Иваненко"4. Но каковы именно эти черты, М. П. Чехов не раскрывает, оставляя это право исследователям. Первое, что бросается в глаза при сравнении Иваненко и Епиходова -- это удивительная неловкость, полное неумение приспособиться к практической полезной деятельности. Напомним, что слово "недотёпа" впервые было употреблено Чеховым по отношению именно к незадачливому флейтисту: "Недотепа Иваненко продолжает быть недотёпой и наступает на розы, грибы, собачьи хвосты и проч." (письмо к Л. С. Мизиновой от 18 августа 1893 г. П., 5, 225). Признавал свое "недотёпство" и сам Иваненко, когда писал Чехову: "приеду мешать Вам и Марье Павловне убирать огородину" (8 сентября 1893 г.).
   Еще одно качество, объединяющее Епиходова и Иваненко: и тот, и другой по праву заслуживают прозвище "двадцать два несчастья" (слова Вари, адресованные Епиходову). У Епиходова это фатальное невезение носит комический оттенок, у Иваненко -- скорее драматический. Достаточно познакомиться с подробными описаниями в письмах к Чехову болезней всех родственников -- отца, матери, братьев, жен братьев, племянников, а также перечислением своих недугов. "У меня несчастье каждый день" (С., 13, 238) -- эту фразу Епиходова мог бы повторить и Иваненко.
   Затем, и Иваненко, и Епиходова отличает обидчивость, даже некоторая амбициозность. Когда в 3-м действии "Вишневого сада" Варя делает замечание Епиходову, тот возмущается: о его поведении могут рассуждать "только люди понимающие и старшие" (С. 13, 238). В письме от 28 мая 1890 г. Иваненко рассказывает о том, как в семье Чеховых, в присутствии И. И. Левитана, М. Р. Семашко, С. П. Кувшинниковой читали письмо Чехова, отправленное с борта парохода -- по пути на Сахалин. Были в том письме такие строки: "Пароход неважный. Самое лучшее в нем -- это ватерклозет. Стоит он высоко, имея под собою четыре ступени, так что неопытный человек вроде Иваненко легко может принять его за королевский трон". Это место вызвало смех, особенно у Левитана и Семашко -- и Иваненко пишет Чехову, что оскорблен их "нехорошим смехом". И далее замечает -- "что идет Вам, то не идет Пану (М. Р. Семашко. -- Е.С.) и Левитану, и у Вас все это носит иной оттенок, свойственный только Вам <...> а я им ихнего смеха не прощу".
   Еще одна черта, характерная для Епиходова, подмечена Чеховым, возможно, у Иваненко. Во 2-м действии "Вишневого сада" Епиходов говорит о себе: "Я развитой человек, читаю разные замечательные книги, но никак не могу понять направления, чего мне собственно хочется, жить мне или застрелиться, собственно говоря..." (С., 13, 216). И дальше, совсем не к месту, спрашивает: "Вы читали Бокля?" (в старом МХАТе И. М. Москвин и позже В. О. Топорков говорили "Бокля", усиливая комизм ударением). В одном из писем (ноябрь 1897 г.) Иваненко после долгих жалоб на жизнь и на обиды, творимые женой Ивана Павловича, замечает: "Тоска и скука, только одно и занимает меня, а именно, на старости лет приобщился я к храму науки. Хожу в университет, слушаю лекции по вечерам по физике, химии, астрономии и др. научным предметам и там забываю всю нелепость ежедневной суеты".
   Конечно, мы можем говорить в данном случае не об идентичности живой человеческой личности и литературного образа, а именно о присущих Иваненко черточках, преломившихся под внимательным взглядом художника в самобытный, ни на что и ни на кого не похожий художественный образ.
   Одну из таких черточек "вечного друга" чеховской семьи передал Чехов другому персонажу "Вишневого сада", тоже "недотёпе", по словам Раневской, -- Пете Трофимову. В 4-м действии пьесы Петя тщетно разыскивает свои калоши, привлекая к розыскам и Аню, и Варю. Эта возникшая вдруг "проблема" калош придает комический оттенок и речам Пети, и характеру его в целом. Дважды та же "проблема" возникает в письмах Иваненко к Чехову. В отличие от Пети Иваненко помнит, что забыл калоши в Мелихове, в читальне, завернутыми в газету (письмо от 19 сентября 1892 г.) и просит Чехова захватить их. В следующем письме он умоляет Чехова напомнить Марье Павловне о злополучных калошах ("мне без калош очень холодно") и о том, что она "обещала их взять".
   Отдельные черточки личности Иваненко можно заметить и в персонажах других произведений Чехова. Назовем, например, такие пьесы, как "Леший" и "Дядя Ваня". Об этом см. нашу публикацию "Александр Игнатьевич Иваненко -- "вечный друг чеховской семьи"" в сборнике "Чеховиана"5, где рассматривались образы Дядина и Телегина. К сказанному в названной статье можно, расширив сферу наблюдений и не ограничиваясь только личностью самого Иваненко, а уделив также внимание и другим членам его семьи, добавить следующее. Едва ли не самые большие изменения при переработке "Лешего" в "Дядю Ваню" претерпел образ Сони, дочери Серебрякова. В "Лешем" она любит и любима Хрущевым, в нее влюблен и отвергаемый ею сосед-помещик, после устранения всех недоразумений она обретает свое женское счастье. Соня в "Дяде Ване" некрасива и нелюбима, ее жизнь -- труд для других и одиночество. Сестра Иваненко Александра Игнатьевна в письме к Чехову 1894 г. рассказывает о том, как одиноко чувствует она себя в доме с больным капризным отцом, как жутко у нее на душе: "на дворе уже пятый день ветер воет и свистит, дождь по стеклам тарахтит. В комнате же тишина, прерываемая иногда криком египетских голубей, да хрипенье часов, которые даже не хрипят, а натужатся перед боем". Отец же "страшно раздражителен, малейший пустяк его волнует до Бог знает чего, страшно смотреть и трудно ориентироваться, хочешь поддержать, успокоить, выходит обратное. Таким больным хорошо быть в лечебнице, советами и просьбами своих близких они пренебрегают и упорствуют...". Вся жизнь этой молодой женщины заполнена мелочными заботами о хозяйстве. И подписала свое письмо Чехову она так: "Известная Вам кастелянша Алекс. Иваненко"6. Отдельные детали, а главное -- настроение автора письма близки Соне в "Дяде Ване".
   Чехов был знаком с сестрой, отцом, матерью и братьями Иваненко, получал о них подробную информацию из писем Иваненко к нему. К тому же Иваненко любил подробно рассказывать всем о своих родственниках. Один из таких рассказов запомнился Михаилу Павловичу Чехову: Иваненко, "вспоминая о своих родителях, говорил, как его отец, вечно всем недовольный на своем хуторе, выйдет, бывало, на крыльцо, разведет руками и закричит:
   --Черти! Пересквернили, перепоганили, перемерзили! Пропал сад! Погиб сад!"7
   Эти слова (с небольшими изменениями) Чехов вложил в уста Песоцкого в рассказе "Черный монах". Между роскошным садом знаменитого и богатого Песоцкого и жалким хозяйством старика Иваненко, ведущегося, по словам его дочери, "самым примитивным образом", нет ничего общего. Однако сходство можно заметить в другом -- в той радости, с которой хозяева встречают в рассказе "Черный монах" -- Коврина, на хуторе Иваненко -- Чехова. Когда магистр Коврин приезжал к Песоцким, в доме "становилось как-то свежее и светлее, точно с люстры и с мебели чехлы снимали" (С., 8, 230). Обитатели хутора Глыбное не менее радовались приездам Чехова. "Если будете путешествовать на Юг, -- писал Чехову Иваненко между 13 мая и 17 июня 1889 г., -- то не забудьте своего обещания и заверните в наши места, чему я обрадуюсь до головокружения, да не я один". И действительно, не только сам Иваненко, его мать и сестра, но и суровый отец мечтали увидеть Чехова в Глыбном, а старик Иваненко, прослышав о покупке Чеховым имения, даже решил подарить ему -- на первое обзаведение -- лошадь и корову.
   Бедный, заброшенный в степи хутор Иваненко, жизнь его обитателей, деспотизм хозяина, жалкое положение его жены напоминает другой рассказ Чехова -- "Печенег". М. П. Чехов со слов самого Иваненко свидетельствовал: "Детство и юность его были несчастны: грубый отец бил при нем его мать, и это возмущало бедного Иваненку"8. О жестоком отношении отца к матери писал Чехову Иваненко 10 декабря 1891 г.: "За что на нее, бедную, сыпятся камни; если я бываю дома, то эти камни, в частности, стулья и все пр. летит на мою голову".
   Не только общая атмосфера, но и отдельные конкретные детали позволяют связать описание хутора Жмухина в "Печенеге" с жизнью и бытом семьи Иваненко. В письме от 13 января 1894 г. Иваненко сообщает Чехову, что отца разбил паралич, но он поднялся и ходит. Необходимо решить вопрос с завещанием, но старик никому не доверяет: "Он говорит, что сам поедет когда-то в Сумы и все устроит <...> Денег, конечно, в доме нет, и отец не позволяет ничего продать".
   В рассказе "Печенег" Жмухин возвращается из города, где он "говел и писал у нотариуса завещание (недели две назад с ним приключился легкий удар)..." (С., 9, 325).
   В "Печенеге" описана кухня, где одновременно "стряпали, стирали, кормили работников; здесь же под скамьями сидели на яйцах гусыни и индейки" (С., 9, 327). Очень похожа на нее, судя по письму сестры Иваненко, и кухня на их хуторе (где, по всей вероятности, бывал и Чехов). По свидетельству Александры Игнатьевны (письмо Чехову от 31 января 1894 г.), в кухне у них "сидит гусыня на яйцах, с одной стороны ее печь варится, с другой -- место, где ставят самовар, который, как Вам известно, у нас не угасает и парует целые дни, и эта несчастная птица, да еще с перебитой лапой, терпит муки ада только потому, что молчит".
   Над рассказом "Печенег" Чехов работал в Ницце. Россия, Украина, степные хутора, Иваненко находились далеко от него, но не были забыты. 15/27 октября 1897 г., как раз когда шла работа над рассказом, Чехов писал сестре: "Здесь сиамский король. Он очень похож на Иваненку" (П., 7, 76).
   Когда Чехов поселился в Ялте, Иваненко писал ему из Москвы и одно из своих писем отправил, подписавшись Александром Игнатьевичем со Старой Басманной. А в пьесе "Три сестры" появился полковник Вершинин, которого зовут Александр Игнатьевич и который жил в Москве на Старой Басманной.
   Связывает ли хоть что-то этих не похожих друг на друга Александров Игнатьевичей? Может быть, одно -- способность некстати говорить о своих родственниках. "Он делает визиты и везде говорит, что у него жена и две девочки" (С., 13, 122), эти слова Тузенбаха предваряют появление полковника в доме Прозоровых. И Вершинин действительно произносит вскоре: "У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее" (С., 13, 132).
   Материал писем Иваненко и сделанные на их основе наблюдения над созданием образов и картин в чеховских произведениях подтверждают мысль о том, что у Чехова не было прототипов в традиционном смысле: он создавал образ, рисовал те или иные ситуации, используя лишь отдельные черточки, отдельные детали. По справедливому замечанию М. П. Громова, "художественные образы Чехова обладают свойствами кристаллов: в их структуре синтезированы разрозненные, аморфные, растворенные в потоке бытия человеческие черты"9.
   В случае с флейтистом Иваненко можно говорить не только о "человеческих чертах": в произведениях Чехова своеобразное отражение нашла и его флейта, ее плачущий голос. Как уже было сказано, Иваненко не удалось сохранить чеховские письма. Были изуродованы и подаренные Чеховым фотографии с автографами писателя, утрачены книги Чехова. До нас дошел лишь сборник -- "Сказки Мельпомены" с примечательной надписью: "Флейте А. И. Иваненко от литературного контрабаса в день ангела. 86.VI.10" (П., 12, 145). Речь, очевидно, шла о какой-то шутке, веселой словесной игре, которая продолжалась и позже. В 1889 г. Иваненко, сожалея, что не может поехать на родину, писал Чехову, жившему в Сумах у Линтваревых: "... если бы Вы только знали, Многоуважаемый Литературный контрабас, как злится и тоскует бедная флейта...". И подписался: "...искренно уважающая и любящая Вас всех тоскующая флейта". Отголоски этой шутки нашли отражение и в творчестве Чехова. В 1885 г. в "Петербургской газете" был опубликован чеховский рассказ "Контрабас и флейта" (на связь этого рассказа с автографом на "Сказках Мельпомены" обратили внимание комментаторы при публикации автографа. П., 12, 391). Герои рассказа -- флейтист и контрабасист -- "с внешней стороны так же похожи друг на друга, как инструменты, на которых они играют" (С., 4, 190). Соответствуют этому и характеры персонажей. Сравнение человека с музыкальным инструментом, а подчас -- олицетворение последнего, характерно для Чехова. Так, во время путешествия на Сахалин он в одном из писем домой просит передать поклон "Семашечке с виолончелью, Иваненке с флейтой..." (П., 4, 69), а находясь в Венеции весной 1891 г., пишет И. П. Чехову: "Вот плывет гондола, увешанная фонариками. В ней сидят контрабас, скрипки, гитара, мандолина и корнет-а-пистон, две-три барыни, несколько мужчин" (П., 4, 202). И через день Чеховым описывается вечер в Венеции: "Вот плывет гондола, увешанная разноцветными фонариками; света достаточно, чтобы разглядеть контрабас, гитару, мандолину, скрипку..." (П., 4, 204).
   Что касается контрабаса и флейты, то эти два инструмента мы встречаем в ряде произведений Чехова. В 1885 г. он пишет рассказ "Роман с контрабасом", показавшийся совершенно непонятным Л. Н. Толстому и очень понравившийся И. А. Бунину. "Если бы он даже ничего не написал, кроме "Скоропостижной конской смерти" или "Романа с контрабасом", -- утверждал Бунин, -- то и тогда можно было бы сказать, что в русской литературе блеснул и исчез удивительный ум, потому что ведь выдумать и уметь сказать хорошую нелепость, хорошую шутку могут только очень умные люди..."" (см.: С., 5, 635).
   И "Скоропостижная конская смерть", и "Роман с контрабасом" -- умные нелепицы, хорошие шутки, позволяющие увидеть в Чехове предшественника Даниила Хармса и других представителей русского абсурда в литературе. Эта тема -- предмет специального исследования. Для нас же важно отметить, что в последнем рассказе появляется не только контрабас, но и флейта.
   На первой Международной конференции в Баденвейлере в 1985 г. выступил с докладом "Чехов и музыка" музыковед М. Гольдштейн (Гамбург), рассказавший о своей встрече с О. Л. Книппер-Чеховой, которая "припомнила, как Чехов использовал в своих шутках музыкальные термины" и как он любил "сравнивать людей с музыкальными инструментами -- не только в произведениях <...>, но и в жизни. Если человек стоит крепко и его не сдвинешь с места, Чехов говорил: "контрабас""10.
  
   Александр Игнатьевич Иваненко на 20 лет с лишним лет пережил своего друга и покровителя. В книге "Антон Чехов и его сюжеты" Михаил Павлович Чехов вспоминал о своей встрече с Иваненко в 1920-е годы: "Это был уже одинокий, бездомный старик, глядевший в могилу и с восторгом и с волнением вспоминавший о Мелихове и о черном монахе"11. Известно, что Иваненко сочинял музыкальные произведения, посвященные памяти Чехова, играл их в семье своего друга Тищенко; ему же на сохранение он передал самую большую свою драгоценность -- письма Чехова. Лишь одно из них сохранилось и сыном Тищенко было передано в Таганрогский школьный музей: это почтовая открытка, отправленная Чеховым в Москву из Ялты 6 декабря 1901 г. (П., 10, 31).
   В одной из редакций "Вишневого сада" были принадлежащие Раневской и затем снятые автором фразы: "А я люблю Епиходова. Когда он говорит о своих несчастьях, то становится смешно. Не увольняй его, Варя" (С., 13, 328).
   Чехов предчувствовал будущую бездомность, неизменную неприкаянность Иваненко. "Мне его бесконечно жаль, -- писал Чехов Л. С. Мизиновой 13 августа 1893 г., -- и, если бы это было принято и не было бы дурно понято, я подарил бы ему кусок земли и построил бы ему дом. Ведь он уже старик!" (П., 5, 225).

ПИСЬМА

АЛЕКСАНДРА ИГНАТЬЕВИЧА ИВАНЕНКО

1889--1903 гг.

  

Январь 1889 г. Москва

Дорогой Антон Павлович!

   К великому огорчению я не в состоянии приехать в Питер. Сестру отпускаю одну. Жаль, что не придется посмотреть Иванова12; если Ваша добрая ласка, то Вы пришлете 2 билета по следующему адресу: по Фонтанке у Обуховского моста, дом No 100-А, квар. No 20 Александре Игнат. Иваненковой, которая 28 должна прибыть в Питер в 2 часа дня, быть может, брат ее проводит. Во всяком случае сало и пр. Вы получите в Питере через сестру, которой поручено занести посылку в редакцию на имя М-me Сувориной13.
   Кланяйтесь Александру Павловичу14 и Сувориным. Я Вами как писателем недоволен, что за свинство, у Вас на столе не мог найти листа почтовой бумаги и принужден писать на клочке, за что, конечно, не извинюсь перед Вами.
   Все Ваши здоровы и шлют Вам поклон <...>
   Скорее приезжайте, здесь имеются колбасы и сало превосходного качества.
   Будьте скромны и не сплетничайте про меня сестре моей, если случится увидеться.

Александр Иваненко,

   любящий себя больше Вас. Если возможно, захватите для меня сборник Гаршина по 2 р. 50 к.15, деньги не замотаю.
  

Между 13 мая и 17 июня 1889 г. Москва

   О Вы! которые живете так весело и прочно по рассказам Михаила Павловича16 и собственным моим предположениям, слушайте, читайте и ругайте меня на все бока за то, что не могу приехать к Вам при всем великом желании, и если бы Вы только знали, многоуважаемый Литературный Контрабас, как злится и тоскует бедная флейта, испытывая все неудобства жизни Московской. О, черт бы ее побрал, эту самую Московскую жизнь. Чувствую, что если бы пришлось прожить здесь еще месяц, то дуба дам, непременно дуба дам... Извольте видеть: экзамены окончились 13 мая, а я до сих пор в Москве и жду у моря погоды, сегодня наконец дождался получить 10 рублей и по сему случаю привычное нравоучение о сбережении здоровья, экономии и пр., а один проезд в Сумы стоит 11 руб. 75 к. Вот то положение, да при том еще и Вам остаюсь должен три рубля... И если бы не Марья Алексеевна, которая всем вам кланяется, то я бы положительно пропал с тоски, а с нею ничего, довольно весело, но и она сегодня уезжает, и так я в горе, таком горе. Ох, уж эта Марья Алексеевна. Как Вы Думаете, Антон Павлович, насчет всего этого? Вот я думаю, что несу дичь, но все это мимо. Постараюсь как-нибудь добраться в свои Палестины. Я чувствую, что если бы пришлось прожить еще месяц, то дал бы дуба.
   Много ли Вы наловили рыбы? Мой поклон Евгении Яковлевне17 и Марье Павловне18, не нуждается ли она в русско-французском словаре? Пусть не сердится на это.
   Как поживает художник Николай Павлович?19
   Если будете путешествовать на Юг, то не забудьте своего обещания и заверните в наши места, чему я обрадуюсь до головокружения, да не я один обрадуюсь Вашему приезду. Из дому пришлю Вам, Антон Павлович, одно письмо, если его Вы не сочтете нужным поместить куда-нибудь в газетину, то зато сами надорвете животы от смеха. Пишу и злюсь, злюсь страшно. Шубу пустил в трубу, т.е. в ссудную кассу, но это почти все равно.
   Ну, годи, а то я Вам надоел. Остаюсь искренно уважающая и любящая Вас всех тоскующая флейта

А. Иваненко

   <...> Прощевайте, пейте [1 сл. нрзб.], пишите и веселитесь от души, ну а мне предстоит хандрить и злиться.

А. Иваненко

   Приеду в Москву 5-го сентября <...>
  

28 мая 1890 г. Сумы

Дорогой Антон Павлович!

   В настоящую минуту Ваш покорный легкомысленный человек наслаждается чудным видом, дышит чудным воздухом и вспоминает Вас. Каково-то Вам дышится, какие виды окружают Вас, по каким дебрям несут Вас сибирские рысаки? Дай Вам Бог, а я начну с Москвы. После Вашего отъезда Корнюшин20 дом быстро и заметно начал пустеть. Весь строй и порядок жизни нарушились, Марья Павловна с неделю сильно прохворала, началась уборка мебели и библиотеки, в которой и я принимал, по силе моей