# В сумерках

Анастасия Николаевна Чеботаревская

Текст издания: журнал "Русское Богатство", No 6, 1905 г.

## Анастасия Чеботаревская. В сумерках


Каждое лето Вере Сергеевне приходилось проезжать чрез Т., где ее брат служил офицером при штабе, и где она, обыкновенно, оставалась у него погостить несколько дней...

Как всегда, он встретил ее на вокзале; как всегда, они поехали к нему по пыльным, узким улицам, мимо домов с закрытыми ставнями, где, казалось, все уже спали, хотя день еще только начинал клониться к вечеру.

Жил Николай Сергеевич много лет подряд на одной и той же квартире; и в его четырех комнатах было всегда холодно, угарно, везде лежала пыль, валялись спички, окурки папирос... Видно было, что никто никогда не садился на креслах в гостиной, не читал газет, лежавших на этажерке, не писал за столом в кабинете... На окнах уныло чахли цветы, скучали желтые, запыленные занавески... На всем лежал отпечаток холостой жизни, когда хозяина ничто не тянет домой, и возвращается он к себе только, чтобы переночевать...

Вера Сергеевна обошла эти комнаты, где каждая вещь была ей так хорошо знакома, -- перелистала в зале альбомы с "cartes postales" и голыми женщинами, перебрала на этажерке приложения к "Ниве" и "Родину", потрогала на подзеркальнике искусственные цветы, с которых сыпался мох... Потом подошла к окну и стала смотреть... На дворе денщик собирался идти за обедом, играли чумазые ребятишки, и накрапывал мелкий, унылый дождик... И на душе у нее вдруг стало тоскливо, точно она давно, всегда жила в этих неуклюжих, мрачных комнатах, постоянно смотрела на этот скучный, словно заплаканный двор...

-- Ну что же, -- сказал Николай Сергеевич, входя, -- пойдем пока пить чай. Феоктист ведь еще не скоро обернется... -- и он ласково взял сестру под локоть и повел в столовую.

Николай Сергеевич был старше сестры на пять лет. Учился он в гимназии, но, по неимению средств, должен был ее оставить и поступить в юнкерское училище. Потом он попал в Т., где незаметно втянулся в провинциальную жизнь поручика, делящего день между полковой канцелярией и офицерским собранием. Теперь он позабыл все, чему когда-либо учился, ничего не читал и вел рассеянную, бестолковую, бессознательно тяготившую его жизнь... Постепенно он привык к ней, и уже не мог себе представить другой, продолжая жить так, как живут в России тысячи умных, способных и прекрасных людей...

Жизнь Веры Сергеевны сложилась несколько иначе: ей удалось окончить гимназию и высшие женские курсы. Когда-то, несколько лет назад, она ездила через Т. на каникулы, веселая, оживленная, полная радостных надежд и упований... Тогда она подолгу рассказывала Николаю Сергеевичу о своей жизни, занятиях, о том, что думает делать после, много смеялась, шутила и возилась с ним... И хотя у них были на все разные взгляды и разные требования от жизни, Николай Сергеевич любил слушать этот молодой голос, вносивший столько радостного оживления в его мрачную квартиру, любил смотреть на это хорошее лицо, с такими ясными карими глазами, чувствуя и себя при этом как-то моложе и бодрее...

За последние годы все изменилось... Время шло; Вера Сергеевна не заметила, как кончила курсы, как и прослужила три года в "юрисконсульстве" железнодорожного управления, где люди с высшим образованием должны были переписывать бумаги и отыскивать статьи в своде законов. Она похудела, потускнела; вид у нее стал задумчивый и всегда точно утомленный... Когда она приезжала теперь к Николаю Сергеевичу, то уже не вносила с собой никакого оживления; им обоим бывало тяжело, и они часто подолгу молчали и хотелось плакать... Чувствовалось, что жизнь уходит безвозвратно, -- впереди уже нет ничего, и только где-то далеко, позади, -- намеки на счастие, на настоящую, осмысленную, интересную жизнь... И хотя они никогда не говорили об этом, но понимали безжалостный обман жизни, и в обращении их друг с другом все больше и больше просвечивала та бесконечно усталая нежность, та мягкая, грустная внимательность, которая вкрадывается в отношения к безнадежно-больным, или людям -- перенесшим тяжелую утрату...

-- Отчего ты, Николай, такой мрачный? -- спросила Вера Сергеевна брата, когда они сели за стол. -- Работы много?

-- Как всегда... -- Николай Сергеевич откашлянулся и закурил папиросу, -- но не в этом дело... А вот, я никак не могу отделаться от одного впечатления... От скуки пошел на той неделе в театр... Проезжая труппа ставила "Привидения" -- Ибсена, кажется?

-- Что же, разве так хорошо играли?

-- Как тебе сказать? Ведь я в театре бываю редко, два-три раза в год, и вообще мало этим интересуюсь... А вот этот раз у меня из ума не выходит... -- Николай Сергеевич встал и заходил по комнате. -- И такое убийственное настроение создалось...

-- Да почему же? -- удивилась сестра. -- Пьеса, по-моему, далеко не из лучших у Ибсена...

-- Видишь ли... -- Николай Сергеевич остановился около нее и затянулся. -- Вообрази себе человека, который живет, работает, переносит всевозможные мерзости, и все это ради того, что он верит, понимаешь -- верит в то, что его труд нужен, что он составляет какой-то винтик в огромной жизненной машине... И вдруг... человека этого хлопнут по лбу -- грубо, резко, неожиданно, и скажут ему: болван! И тут ему вдруг откроется вся пропасть его бездонного заблуждения, вся призрачность его Сизифовой работы... Вот я испытывал подобное ощущение, когда выходил из театра... Помнишь там одну сцену... ужасную... когда сын упрекает мать за то, что она его так воспитала, сделала непригодным к жизни... А ведь она была уверена, убеждена, что выполняет свой долг, пожертвовала для него всем в жизни...

Вера Сергеевна слушала эти слова, так непривычно звучавшие в этих унылых комнатах, и пристально смотрела на брата... И только сейчас она заметила, как поредели у него за последнее время волосы, как устали печальные, недоумевающие глаза, как часто стала появляться между бровями изломанная складка, придававшая всей верхней части лица напряженное, страдальческое выражение...

-- Боже мой, -- сказала она, внезапно зазвеневшим голосом, -- да ведь это все старо, как мир! Неужели тебя удивляет, что существуют люди, поклоняющиеся истуканам, которых они чистосердечно принимают за богов?

Николай Сергеевич сразу не ответил и продолжал ходить по комнате, быстро куря одну папиросу за другой и размахивая на ходу правой рукой.

-- Ну, хорошо, -- сказал он возбужденно, -- пусть это так для вас, интеллигентов, скептиков, отравленных всяческим умственным ядом... Но ведь я-то -- простой человек, чернорабочий... -- и голос у него задрожал...

Через минуту он начал снова:

-- И вот с тех пор что-то сверлит, без конца сверлит у меня внутри... Начну что-нибудь делать, а червяк в мозгу точит... Бывало, прежде не замечал за работой, как день пролетит... Вечером идешь с рапортом к полковому командиру, а он тебе: "Вот если бы у нас побольше было таких работников, как вы, Николай Сергеевич, наша канцелярия была бы первой в дивизии..." А теперь... навалилась тоска, смертельная апатия ко всему на свете... Точно часы какие внутри тикают: "Зачем живешь? Для чего? Кому ты нужен?" И еще... что всего ужаснее... приходит в голову, что не я один, а, быть может, все, все люди тоже обманываются, тоже делают не то, совсем не то, что нужно... Боже мой, как же жить со всем этим?.. -- и Николай Сергеевич усталым жестом опустился на диван и сел, тоскливо сжав голову руками...

Вера Сергеевна смотрела на брата, смотрела в окно, за которым уныло расползались летние сумерки, и ей становилось жутко... Безысходный трагизм этого наивного существования представился ей во всей своей потрясающей простоте... В голове мелькали вопросы: как быть? Как жить с этой язвой внутри, в этих унылых комнатах, никогда не слыхавших ни звонкого смеха, ни ласковых волн нежного женского голоса...

-- Отчего ты, Коля, не женишься? -- сказала она вдруг, садясь возле брата на диван. -- Совсем другая жизнь была бы... Семья, дети... Явилась бы цель, обязанности...

Николай Сергеевич горько усмехнулся.

-- Потому-то я, должно быть, никогда на это и не решусь... Взять на себя обязанности... Понимаешь, что это значит? Ты должен обеспечить людям, с которыми свяжешь себя, не только сносное, покойное существование, но и счастие, радости... Если же ты этого не в состоянии дать, то зачем сходиться? Зачем к своей исковерканной жизни привязывать другую, может, несколько других?..

-- Господи! Да что ты только говоришь! -- почти закричала Вера Сергеевна. -- Шагу не может сделать человек, без того, чтобы ежеминутно не думать о каких-то правах обязанностях... Жить надо, -- понимаешь -- жить: любить, наслаждаться, ошибаться, падать, опять подыматься, но только жить -- телом, кровью, мускулами, сердцем, а не головой, не рассудком, не теоретическими измышлениями!

Она взволнованно встала и стояла перед братом с пылающими щеками и сухим блеском в глазах... Лицо ее, нервно-подвижное, оживилось, и на нем играл каждый мускул, -- разговор, видимо, больно задевал, волновал ее... И слова вылетали у нее несвязно, отрывисто, обгоняя друг друга, точно ей хотелось много, много сказать, и она торопилась, как бы не забыть чего-то очень важного, без чего все остальное не будет иметь никакого значения...

-- Понимаешь, -- говорила она, и голос ее, звенящий, с умоляющими нотами, летел куда-то далеко, во все остальные комнаты, -- мы все живем не так, как нужно, не знаем, что нам нужно... У нас -- скука, грязь, будни и опять скука, больше и глубже всего -- скука... Люди захлебываются ею, и все же живут в ней, окутанные, одурманенные ею... Нужно другое, хоть что-нибудь другое, только не это... Вот ты, -- скучаешь, томишься, ты, хороший, добрый, чуткий человек, но сделать что-нибудь, даже жениться, ты боишься, как боятся выйти из дому в дождливую, ненастную погоду -- можно озябнуть, простудиться... И жмешься в своем темном, сыром углу, кутаешься и вздыхаешь... Эх, люди!

Замолчав, она как-то сразу погасла, потеряла краски, точно сильно устала, и, опустившись возле брата, положила голову к нему на плечо.

В комнате наступила тишина, прерываемая только монотонным шипением самовара. Брат и сестра молчали, каждый -- погруженный в свои мысли... И было в этих мыслях много разного и много общего, и это общее было -- тоска, утомление, почти физическая жажда света, тепла, ласки...

-- Ну, а ты... -- заговорил Николай Сергеевич, -- меня ты все упрекаешь в малодушии, бездеятельности, неумении жить... Но ведь я человек малоразвитой, почти неуч, мне уж, видно, так на роду написано... А вот к тебе судьба была милостивее: ты умная, способная, училась много... Скажи же мне, скажи, ради Бога -- только правду, -- нашла ли ты в жизни что-нибудь, есть у тебя чем жить, чему годиться?..

Вера Сергеевна сделала слабое, пугливое движение, точно хотела уйти, отклониться от чего-то неуместного, страшного, потом вдруг как-то вся сжалась, уронила голову на руки и, ничего не сказав, тихо, беспомощно заплакала...

Николай Сергеевич наклонился к ней, обнял ее, нежно, бережно, как больного, плачущего ребенка, и стал гладить ее мягкие, пышные волосы... Жалость бесконечная, острая, режущая, наполнила всю его душу, жалость к ней и к себе, и к ней еще больше, чем к себе... И он вдруг понял, сколько таких несчастных, мятущихся, невидящих исхода людей рассыпано по всей стране... Точно где-то далеко, в чужом, незнакомом краю все они заблудились поздно вечером и бродят, измученные, усталые, не зная ни дороги, ни местности... И уже давно спустилась ночь, и скоро начнется рассвет -- а кругом пустынные, глухие места, и нет надежды на отдых...

Самовар умолк. В комнате воцарилась мертвая, давящая тишина, в которой, как в паутине, бились и тосковали две человеческие души... За окном медленно умирали последние отблески дня...


--------------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Русское Богатство", No 6, 1905 г.