# Возвращение

Карел Чапек

(Отрывок из романа "Гордубал").

Русский перевод 1936 г. (без указания переводчика).

## Карел Чапек. Возвращение


## I


Вот тот, второй от окна, в помятом костюме, кто бы про него сказал, что это американец? Нет, не говорите, все-гаки американцы не ездят в почтовых поездах. Они ездят в экспрессах, да и этого им кажется мало, так в Америке, видите ли, есть поезда и похлеще, с предлинными вагонами и в них этакий белый уэйтер [официант] подает ледяную воду и айскримы [мороженое], знаете? "Галло, бой, -- горланит такой американец,-- тащи сюда пива, бочку пива, всем в вагоне по кружке, пусть это стоит хоть пять долларов, дэмн!" [проклятие!] Где-где, братцы, а в Америке, -- вот где житье, нечего и говорить!

Тот, второй от окна, дремлет, качаясь, с открытым ртом, вспотел от усталости, и голова у него трясется точно неживая. Ах, боже, ах, боже -- вот уж и одиннадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать дней; пятнадцать дней и ночей просидеть на чемодане, спать на полу, либо на лавке, -- весь липкий от пота и одеревеневший, оглушенный шумом машин; если бы можно было хоть вытянуть ноги, подостлать под голову сено и спать, спать, спать...

Толстая еврейка у окна боязливо жмется в уголок. Ну, да, еще тот уснет и повалится на меня, как мешок. Кто его знает, что с ним такое -- посмотришь на него, так как будто валялся где попало. Какой-то странный, может быть, пересесть на другое место, ах боже, хоть бы кончилась эта дорога! А тот, Второй от окна, наклоняется, подается вперед и, дернувшись, просыпается.

-- Как жарко, -- осторожно заводит разговор старик с лицом лавочника, -- куда едете?

-- До Кривой, -- глухо ответил человек.

-- До Кривой, -- повторяет лавочник тоном сведущим и доброжелательным, -- а издалека, издалека?

Тот, второй от окна, не отвечает, утирает грязной ручищей грязный лоб, ему дурно от слабости и головокружения. Лавочник обиженно сопит и отворачивается к окну. Тот, второй, не осмеливается посмотреть в окно, он уставился глазами на заплеванный, пол и ждет, что его спросят еще раз. И тогда он им скажет: -- "Издалека. Прямо из Америки, простите, пожалуйста". -- "Как, вы едете прямо из Америки? И в такую даль едете в гости?" -- "Нет, я возвращаюсь домой, в Кривую. У меня там жена и девчурка, Гафя ее зовут. Гафя. Три года ей было, когда уезжал". -- "Так вот как, из Америки! А долго вы там пробыли?" -- "Восемь лет. Восемь лет уже с тех пор. И все это время имел джоб [работа] на одном месте. Как майнер [шахтер]. В Джонстауне. Был у меня там земляк, Михал Бобок его звали. Михал Бобок из Талямаша. Его там убило, вот уже пять лет. С той поры не с кем было поговорить -- простите, пожалуйста, как бы я с ними договорился? Что же, Бобок, тот научился по-ихнему, но вы знаете, когда у человека есть жена, он думает о том, как бы ей почаще посылать, а в этакие посторонние дела не полезет. Ее зовут Поляной".

"А как же вы там работали, если ничего не могли понять?" -- "Ну, как: скажут мне только -- геллоу, Гордубаль, -- и покажут мой джоб. По семь долларов за день брал, простите, пожалуйста, Севан [семь]. Ну и дороговизна же в Америке, господа! Двух долларов на пропитание никак не хватит. Пять долларов -- ежедневно на ночлег". И тогда скажет тот господин, что напротив: "Но вы же, пане Гордубаль, должны были скопить приличные деньги". -- "Ах, как же, так их и скопишь. Ведь я посылал домой жене--говорил я вам, что ее зовут Поляной? Каждый месяц, пане, пятьдесят, шестьдесят, даже девяносто долларов. Но это все, пока был жив Бобок, потому что Бобок умел писать. Ловкий был парень, этот Бобок, но его убило еще пять лет назад, балки на него обвалились. С тех пор я уже не мог деньги посылать домой и отдавал их в бенк [банк]. Больше трех тысяч долларов, простите, пожалуйста, и у меня их украли". -- "Но это невозможно, пане Гордубаль? Что вы говорите?" -- "Ес, сэр, больше трех тысяч долларов". -- "И вы не пожаловались?" -- "Простите, пожалуйста, как жаловаться? Наш формен [десятник] меня привел к какому-то лоуеру [юрист], тот меня похлопал по плечу -- "Окей, окей, но надо платить эдванс" [аванс]; а формен ему сказал "ю ар э свайн" [вы свинья] -- и спихнул меня вниз по лестнице. Вот как оно в Америке, простите, пожалуйста, нечего и говорить". -- "Господи Исусе, пане Гордубаль, три тысячи долларов! Это же большие деньги, это целое состояние, боже небесный, какое несчастье, три тысячи долларов, сколько это на наши деньги?"

Юрай Гордубаль чувствует сильное удовлетворение. -- "Все бы на меня уставились, все вы, если бы я начал вам рассказывать. Со всего трейна [поезд] сбежались бы люди посмотреть на человека, у которого в Америке украли три тысячи долларов. Ес, сэр, это я". -- Юрай Гордубаль поднимает глава и оглядывает пассажиров. Толстая еврейка жмется в угол, лавочник обиженно смотрит в окно и что-то пожевывает, баба с корзиной на коленях смотрит на Гордубаля, как будто с кем-то глубоко не согласна.

Юрай Гордубаль опять уходит в себя. -- "Ну и ладно, я вас не прошу. Я пять лет ни с кем не раз-говаривал и ничего". "А что; пане Гордубаль, из этой Америки возвращаетесь без денег?" -- "Где там, я имел хороший джоб, но деньги уже не отдавал в бенк, ю бет! Б чемодан, пане, а ключик привесить под рубашкой, и все тут; Семьсот долларов везу домой. Уэлл [хорошо], сэр, я бы там остался, но я потерял имплоймент [работа]. Локаут, сэр. Слишком много угля или что-то в этом роде. Из нашего пита [шахта] шестьсот человек получили лив [расчет], пане. И повсюду, повсюду увольняют людей. Нигде нет работы человеку, потому и еду назад. Домой, знаете? В Кривую. У меня там жена и немного земли. А Гафе, той было три года. Семьсот долларов везу под рубашкой и начну опять хозяйствовать... Или пойду на какую-нибудь фабрику, или дрова рубить".

-- "А что, пане Гордубаль, не скучали вы по жене и ребенку?" -- "Ей богу, скучал, но я им, простите, пожалуйста, посылал деньги и думал -- это на корову, это на стрых [земельная мера] поля, это Поляке на что-нибудь -- сама уж будет видеть. Каждый доллар был на что-нибудь. А когда отдавал деньги в бенк, так уже было словно целое стадо коров. Ес, сэр, и это у меня украли". ~" "А писала вам когда-нибудь ваша жена?" -- "Не писала. Не умеет писать". -- "Но вы ей писали?" -- "Но, сэр, кент райт [не умею писать], сэр. С той поры, как умер Михал Бобок, я ничего ей не посылал, только деньги откладывал". -- "Но вы, по крайней мере, телеграфировали ей, что приедете?" -- "Вот еще, вот еще, на это жалко денег. Она испугалась бы, если бы пришел посыльный, а меня не испугается. Ха-ха, где там!"--"Возможно, она думает, что вы скончались, пане Гордубаль; ведь знаете, когда столько лет она от вас не получала никаких известий..." -- "Скончался? Такой парень, как я, и скончался?" -- Юрай Гордубаль смотрит на свои узловатые кулаки. -- "Такой парень, что вы это вздумали! Поляна умная, Поляна знает, что я вернусь". -- "Ну, ведь все мы смертны: что, если Поляна не выжила?" ---"Шат ап [закройтесь], сэр! Ей было двадцать три, когда я уехал, -- и она крепкая, пане, крепкая, как ремень, -- это вы не знаете Поляны. На те деньги, на те доллары, что я посылал, да чтобы она не была жива? Но, сенк ю [спасибо].

Надутый лавочник у окна вытирает синим платком пот. Может быть, опять скажет: "как жарко!" -- "Жарко, пане? Это вы называете жарко? Вам бы нужно было, пане, побыть на лоуэрдеке [палуба] или внизу в антрацитной шахте. Туда посылают ниггеров [негры], но я это выдержал, ес сэр. За семь долларов. Геллоу, Гордубаль! Геллоу, ю ниггес! Ах, пане, человек много выдержит. Лошадь -- нет. Туда вниз уже не могли дать лошадей таскать кары [вагонетки]. Слишком жарко, пане. Или этакий лоуэрдек на пароходе... Человек много выдержит, лишь бы только мог договориться. Чего-то от тебя хотят, не поймешь чего. А они кричат, злятся, пожимают плечами... Простите, пожалуйста, каково мне было в Гамбурге допытаться, как проехать в Кривую? Они могут кричать, а я нет. В Америку, так это вы едете, как по маслу; один вас погрузит на пароход, другой вас ожидает там -- но обратно, пане, обратно, вам не поможет никто. Но, сэр. Тяжелая, пане, это дорога -- домой.

И Юрай Гордубаль качает головой, потом она уже качается сама, трясется тяжелая, точно неживая, и Юрай засыпает. Толстая еврейка у окна осуждающе поджала губы. Баба с корзиной на коленях и обиженный лавочник многозначительно переглянулись: да, да, такие теперь люди. Хуже скотины.


## II


Кто же это идет, кто же это там, на той стороне долины? Видите его, человека в сапогах, может быть монтер или еще кто, несет черный чемоданчик и подымается наверх. Если бы был ои поближе, окликнул бы его: "Добрый день, пане, который час?" -- "Два часа пополудни, пастушок". Если бы ты не был так далеко, крикнул бы тебе: "Чьих пасешь коров?" --и ты бы, может, показал: "Вот та Лыска, та Пеструшка, та Звездуха, та Буренка, та Яловка -- это все Гордубаловой Поляны". -- "Так, так, сынок, славные коровки, любо поглядеть, только не пускай их вниз к Черной речке -- там трава кислая и вода горькая. Так вот как, Гордубаловой Поляны! Ну, раньше у нее было только две коровы. А что, мальчик, может у нее есть еще и волы?" -- "Ах, господи, и какие волы, подольские, рога -- точно вытянутые руки, два вола, пане". -- "А как овцы?" -- "И бараны, и овцы, пане, но те пасутся вверху, на Худом урочище. Поляна умная и богатая". А мужа у ней нет? Что махаешь рукой? Нет у Поляны хозяина? Ах, какой дурень, не узнает человека. Прикрыл глаза ладонью и смотрит, смотрит, как пень.

Юрай Гордубаль чувствует, что сердце его бьется все чаще и чаще. Он должен 'остановиться и перевести дух -- ах, ах... Это уже слишком, это так внезапно, словно в воду упал. Сразу, сразу и дома -- и только сделал шаг через этот каменистый ров, а уж на него нахлынуло со всех сторон. Да, этот овраг здесь всегда был, были здесь кусты терновника, и тогда они тоже были обожжены кострами 'Пастухов. И снова все цветет, дорога теряется в сухой траве и сухом тимьяне. А вот тот камень, заросший мхом, горечавка, можжевельник и край леса, сухие кустики и опустевший шалаш. Уже нет ни Америки, ни восьми лет. Есть все то, что было раньше -- блестящий жук .на головке чертополоха, скользкая трава и вдалеке колокольчики коров, бурые кусты осоки и дорога домой -- дорога с мягкими шагами людей в опанках [легкая обувь чешских крестьян], которые никогда не были в Америке, дорога, пахнущая коровами и лесом, нагретая, точно хлебная печь, дорога в долину, дорога каменистая и вытоптанная стадами-- разлилась ключами, бегущими по камням,-- ах, господи, какая хорошая дорожка, быстрая, точно ручей, по мягкой траве, усыпанная щебнем, хлюпающая лужицами, изгибающаяся под вершинами леса; но, сэр, -- никакого асфальтового тротуара, который скрипит под сапогами, как в Джонстауне, никаких рейлинге [рельсы], ни тебе народа, спешащего в майны [шахты], ни человека нигде, ни человека, только дорога вниз, ручей и колокольчики стад, дорога домой, возвращение на родину, бубенцы телят и у ручья синие цветы волкобойника.

Юрай Гордубаль ступает большими шагами -- все-таки чемоданчик, все-таки восемь лет. И вот дорога домой, и по ней он бежит, точно стадо возвращается в сумерки, бим-бам коров и бубенчики телят. Что же, присесть здесь и выждать до сумерек, притти в деревню с перезвоном стад, в ту пору, когда бабы выходят на завалинки и парни опираются на забор: "Гляньте, гляньте, кто сюда идет?" Но я--как стадо с пастбища -- прямо в открытые ворота. -- "Добрый вечер, Поляна".

Или нет, выждать пока совсем стемнеет, когда уже пройдет скот, когда все уснет; и постучать в окно. "Поляна! Поляна!" -- "Господи Исусе, кто там?" -- "Я, Поляна, нарочно так поздно, чтобы ты увидала меня первой". -- "Слава тебе, боже". -- "А где Гафя?" -- "Гафя спит. Разбудить ее?" -- "Нет, пускай себе спит. Слава тебе, боже".

И Гордубаль зашагал еще быстрее. Ей богу, так медленно идется, когда у человека разбегаются мысли. Никак за ними не угонишься, напрасно подтягиваешь ноги. Голова их перегоняет, и ты уже у рябин на краю деревни: "гуш, гуси, гуш", -- и уже ты дома.

Затрубил бы, точно в трубу: "Где вы там, посмотрите, кто это идет, какой американец трам-тара! Глядите, боне [ребята], геллоу!" -- А потом тихо, мы уже дома, Поляна на дворе бьет лен, подкрасться сзади и закрыть ей глаза. -- "Юрай!" -- "Как ты меня, Поляна; узнала?" -- "Слава богу, чтобы не узнала твоих рук!"

Гордубаль бежит долиной, чемодана в руке он не чувствует -- там сложена вся эта Америка, синие рубашки, платье из Манчестера, и Тедди-бер [мишка] для Гафи. "А это, Поляна, для тебя материя на платье, какие носят в Америке. Душистое мыло, гендбег [чемодан] с цепочкой, а это, Гафя, флешляйт [электрический фонарик], надавишь вот здесь эту кнопку, и оно горит, а здесь тебе везу картинки, вырезанные из газет, -- ах, девочка, у меня их было еще больше, восемь лет для тебя собирал, что где попадалось. Пришлось оставить их там, не влезли в сьюткейз [чемодан]. Но подожди, еще там в чемодане кое-что есть!"

И вот уже, слава богу, пошла дорога через ручей -- никаких железных мостов, а просто камешки в воде, приходится прыгать с камня на камень и махать рукой. Э, ребята, вот там у ольхового корня мы ловили раков, засучив штаны, мокрые до самых ушей. А цел ли здесь на повороте тот крест? Слава тебе, Исусе, цел, согнулся над проезжей дорогой, над мягкой теплой пылью, пахнущей стадом, соломой и хлебом. А здесь уже должен быть забор соседского сада -- и он здесь, заросший сиренью и орешником, как тогда, и такой же запущенный, как и был. Слава тебе, господи, мы в деревне, добро пожаловать, Юрай Гордубаль. И Юрай Гордубаль останавливается, черт его знает, с чего этот чемодан стал сразу таким тяжелым, только обтереть пот и... дева Мария, почему же я не умылся у ручья, почему не вытянул из чемодана бритву и зеркальце, чтобы побриться? Похож прямо на цыгана, на бродягу, на разбойника, -- что, если- вернусь умыться, прежде чем показаться Поляне? Нет, это уже не годится, Гордубаль. Тебя уже заметили: за забором, за оврагом, в лопухах, притаившись, уставился на тебя мальчуган. Окрикнешь ли ты его, Гордубаль? Скажешь -- "Эй, чей ты, не Михальчуков?" А мальчишка, зашлепав босыми ножками, пускается наутек.

"Что же, обойти деревню", -- думал Гордубаль, и добраться до дому задами? Ну да, чтобы на меня набросились: "Ты, такой-сякой, куда лезешь? Пошел прочь, ступай на дорогу, а него получишь плеткой!" Что делать, придется пройти через деревню. Ах ты, боже, хоть бы этот чемодан не был таким тяжелым. Лицо бабы в окне, подсолнечники, старуха на дворе что-то выливает, как будто бы оглянулась назад, дети останавливаются и глазеют -- "Гляди, гляди, идет какой-то чужой", -- дед Кирилл перебирает бороду и даже глаз не подымет, еще один укол в сердце, с нами бог, и войди с согнутой шеей в ворота родного дома.

Эх ты, дуралей, как ты мог перепутать! Это совсем не гордубалова деревянная избенка, деревянный хлев и бревенчатый сарай -- это целая усадьба, каменное строение и крыша из черепицы, на дворе железный колодец, плуг из железа и бороны железные, -- ну, усадьба какая-то. Скорей, Гордубаль, скорей убирайся вместе с своим черным чемоданчиком, пока хозяин не вышел и не сказал: "Ну, что ты здесь высматриваешь?" -- "Добрый день, хозяин, не бывала здесь Поляна Гордубалова? Прошу прощения, пане, сам не знаю, где мои глаза были, как я к вам забрел!"

На крыльцо выходит Поляна и стоит, окаменев, с остановившимся взглядом, руки прижимает к груди и дышит часто и прерывисто.


-------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Рассказы. Пер. с чешск. / Карел Чапек. -- Москва: изд., тип. и цинк. Журн.-газ. объединения, 1936. -- С. 15--27; 14x11 см. -- (Библиотека "Огонек"; No 71 (986)).