# На помощь!

Карел Чапек

Pomoc!

Русский перевод 1936 г. (без указания переводчика).

## Карел Чапек. На помощь!


Заметил, что он на широком откосе, поросшем красными деревьями. "Ведь я во Франции, -- вспомнил внезапно, -- я только что вошел в этот грязный вагон. Действительно своеобразный поезд -- одни чужие лица, которые смеются над тобой, будто ты грязно одет. А поезд идет замечательно, даже окна бренчат".

Брож проснулся. Кто-то стучал в окно.

-- В чем дело? -- спросил Брож заплетающимся языком.

-- Прошу вас, -- сказал снаружи дрожащий женский голос, -- скорей придите к нам на помощь!

-- Ступайте к черту! -- рассвирепев, ответил Брож и зарылся с головой в подушки. -- Только бы поймать оборванную нить сна! Связать сны как раз в том месте, где были розняты! Поезд, что-то о поезде, -- старался вспомнить Брож. И вдруг до боли ясно стало ему: -- нужно было спросить, что у них случилось?

Он вскочил с постели и побежал открыть окно.

Холодной тьмой привалилась снаружи пустая ночь. "Кто там?" -- кричал, но не было никакого ответа. Стало холодно, и он пошел лечь. Опять нашел в перинах собственное свое сухое тепло и вдыхал его жадно и неутолимо. Опять закрывались веки и безвольно ослабевало тело. -- Ох, спать...

Широко открытыми глазами глядел Брож в мрак. -- Кто бы это мог быть? Никто здесь в деревне обо мне не заботится. Кто-то искал у меня помощи? Это был женский голос. Это был непостижимо печальный голос. Может быть, дело шло о жизни. В конце концов, я не врач. Но, может быть, дело шло о жизни.

Измученный, повернулся Брож к окну. Оно вырисовывалось холодным синим прямоугольником в черной плотной тьме. Нигде не горит. Все тихо, только часы тикают. -- Что же, однако, случилось? Какое несчастье? Может быть, по соседству кто-нибудь умирает. Кто-то беспомощно борется с тяжелой минутой. В конце концов, я не врач.

Но на кровати жарко и душно. Брож уселся на постели и взял по привычке очки. -- Чем бы вообще, -- думал он, -- мог я помочь? Как помочь? Разве я умею как-нибудь помогать? Ни посоветовать, ни утешить. Даже словом не сумел бы я снять с кого-нибудь хоть часть тяжести, поддержать кого-либо. Ведь сам я не хочу ничего, кроме покоя -- и избавиться от всего остального. Но что это могло быть?

Тут ему пришло в полову зажечь лампу. -- Может быть, увидят, что горит свет, -- сказал себе, -- и придут опять. Буду светить, как маяк. Если придут -- спрошу, что случилось. По крайней мере смогу убедиться, что действительно не в силах был помочь. Заранее успокоившись, поправил Брож подушку. Напряженно ждал, что заскрипит калитка и он услышит тот же самый просящий женский голос, за окном. Но тиканье часов епо мучило. Тщетно старался остановить их. Было три часа. Постепенно сжимала ему грудь противная тяжесть беспокойства и возбуждения. Никто не приходил.

Торопливо начал Брож одеваться. На самом деле, -- говорил себе, -- там, где что-нибудь случилось, будет гореть свет, и я постучу в окно, Я ни на что там не пригожусь, -- Брож путался, спешил и проклинал шнурки башмаков. Наконец, удалось развязать необыкновенный узел, и он выбежал из дома.

Было темню, совершенно темно. Брож пустился по уличке вниз, отыскивая освещенное окно. Никогда до сих пор не видел такой деревню -- такой спящей без сознания, чуждой всему бодрствующему, такой чуждой. Нигде не было видно лампы, нигде ни полоски света за ставнями. Задыхаясь, остановился у часовни. В окнах колебалось и блуждало тусклое пламя, "Неугасимая лампада", -- понял через минуту, и пошел дальше. Но нигде не было света. Всюду темно, только чуть бледнеют стены.

Тихо возвращался Брож домой, прислушиваясь возле немых домиков. Не отзовется ли внутри жалоба, не задрожит ли тихое бессилие? Не заплачет ди женский полос? Ничего, ни глубокого вздоха, ничего... Почему же не донесется из широкой ночи, из какой-нибудь дали, с какой-нибудь стороны прерывающийся крик о помощи?

Как чужд этот спящий, безмолвный мир! Который не крикнет о своих муках, который не позовет на спасение! Если бы теперь он услышал хоть чуть слышную жалобу, -- разве не отозвался бы на нее страстно, не ухватился бы за нее, не бросился бы за ней, как за светом, горящим во тьме?

"Другим помогать хочешь, -- отозвалось в нем насмешливо и ясно, -- а сам себе помочь не можешь!" Но что же, -- думал Брож с болью и изумлением, -- если это действительно так? Ведь и спешишь ты потому, да, именно потому, что сам себе помочь не можешь. Кто себе может помочь, тот и будет помогать сам себе.

Брож остановился ошеломленный. -- Сам себе помочь не можешь. Но что же, если это действительно так? Тебе нужно помочь... От себя самого или от кого-нибудь! Разве мне так плохо? Нет! Все-таки я живу сам по себе и ничего больше не Желаю. Только бы прожить свои дни сам по себе. Нет у меня неисполненных желаний. Может быть, вообще нет у меня желаний. Сам себе помочь не могу... Ни в чем. Никогда мне это не приходило в голову.

Пусть остается все, как есть: день за днем, в бесконечность.

-- День за днем! -- Брож сел на дорожный камень и недвижимо всматривался в темень, словно досыпал прерванный сон; или как будто ему снился день за днем, месяц и год, бесконечность. -- Ничего уже не изменится: что там менять? События летят и годы убегают; но день за днем возвращаются, как будто вообще ничего не случилось. Ушел день: ну так что же? Ведь такой же день, такой самый день придет ко мне завтра. Но только и он снова уйдет!

И ежедневно могу сказать: я утратил день и ничего больше. День -- и ничего больше. Откуда же тогда эта тоска? --- Брож упрямо тер лоб. -- Нужно разобраться. Я не выспался. Остановился я, и дни выросли кругом меня, как стены; день за днем ложились гладко и ровно и выросли, как стены. Я проснусь рано: но будет ли новым и небывалым тот день, который я найду завтра? Или это будет просто день, сложенный из тысячи минувших -- как стены. И скажу опять: "это ведь только еще один день к тысяче таких же самых --как стены. Зачем он пришел? Ведь вчера было только одним меньше! Для того ли, чтобы проснуться на этот единственный день?

Весь сон с него сразу слетел. Ведь это тюрьма, -- спохватился он, задыхаясь. -- Сколько лет я жил, как в тюрьме. -- Он застыл, широко открыв глаза.

Казалось ему, будто все эти печальные годы стали ясными -- страшно чужими, еще более странно знакомыми; все, ничего, дни без счета. О, тюрьма, -- вздрогнул Брож. -- Почему же я никогда не просыпаюсь в такой небывалый день? Почему же не жду его ежечасно (о, тюрьма!) и не ждал его, может быть, никогда, -- понял внезапно (прошлое стало ясным) -- о, не остался ли я только для того, чтобы дождаться небывалого дня.

Прошлое стало ясным. Да, -- шептал Брож, -- глядя на небо, -- не буду больше скрывать. Я ждал божьей помощи, чудесного освобождения; ждал, что придет великое событие, внезапно свет пройдет сквозь щели и после сильных ударов в дверь могучий голос прикажет: "Лазарь восстань!" Сколько лет ждал я могучего голоса победителя, -- ты не пришел, и я уже не надеюсь.

Но если жду еще, то жду помощи и освобождения. Жду какого-то голоса, который позовет меня из моей темницы. Может, будет он не могучим, а таким слабым, что придется мне поддержать его своим собственным голосом. Может, будет этот голос не повелевать, но умолять: "Лазарь, встань, помоги нам!"

Сам себе помочь не можешь: кто же тебе поможет? Кто придет освободить тебя, если сам не можешь? Все спит в мире и согласии. Детская скорбь на устах у спящего; ребячий сон, что-то о поезде, мимолетный сон мелькает на тюремных стенах. Но внезапно придет, застучит в окно и пробудит тебя небывалый день. Или сам узнаешь его издалека И бодрый выскочишь навстречу?

Может быть, ты ждал потрясенный? Прислушайся к тихим, молящим призывам. Может быть, день, которого ты ждешь, придет не как праздник, а как будничный день, понедельник жизни -- новый день.

Над лесами светает.


-------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Рассказы. Пер. с чешск. / Карел Чапек. -- Москва: изд., тип. и цинк. Журн.-газ. объединения, 1936. -- С. 28--34; 14x11 см. -- (Библиотека "Огонек"; No 71 (986)).