Быков Петр Васильевич
Д. Н. Мамин-Сибиряк

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Критико-биографический очерк

Д. Н. МАМИНЪ-СИБИРЯКЪ

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ТОМЪ ПЕРВЫЙ

ИЗДАНІЕ T-ва А. Ф. МАРКСЪ. ПЕТРОГРАДЪ
1915

http://az.lib.ru

OCR Бычков М. Н.

Д. Н. Маминъ-Сибирякъ.
Критико-біографическій очеркъ П. В. Быкова.

   Угрюмый, мощный и полный дикой красоты Уралъ. Въ самомъ центрѣ его горъ, ярко-зеленыхъ лѣтомъ и кажущихся мѣловыми отъ снѣговъ зимою, въ Верхотурскомъ уѣздѣ Пермской губерніи стоитъ большой заводъ, "основанный для дѣла желѣза и латунной мѣди" знаменитыми русскими богачами Демидовыми. Широко раскинулся онъ у впаденія рѣки Шайтанки въ правый притокъ рѣки Чусовой, Межевую Утку, и близъ впаденія въ послѣднюю небольшой рѣчки Висимъ. По рѣкамъ этимъ и носитъ онъ названіе Висимо-Шайтанскаго завода, занимающаго юго-западную часть Нижне-Тагильскаго горнаго округа. Здѣсь у мѣстнаго заводскаго священника, отца Наркиса Мамина, 25 октября 1852 года и родился, второй по счету, сынъ Дмитрій, которому суждено было впослѣдствіи сдѣлаться вдохновеннымъ пѣвцомъ Урала, замѣчательнымъ бытописателемъ, и по силѣ своего художественнаго таланта занять почетное мѣсто въ націей изящной словесности на ряду съ Антономъ Чеховымъ, Вл. Г. Короленко, И. Н. Потапенко. Біографія писателя, отъ первыхъ проблесковъ его сознанія, во всѣхъ отношеніяхъ интересна и поучительна, и потому не мѣшаетъ остановиться на тѣхъ годахъ его жизни, когда ему "были новы всѣ впечатлѣнья бытія", на дошкольномъ его періодѣ, на домашней обстановкѣ, семейныхъ отношеніяхъ, на всемъ томъ, изъ чего мало-по-малу складывается характеръ ребенка, что вліяетъ на развитіе его наклонностей, на его умственный ростъ.
   Въ семьѣ Маминыхъ вѣяло скромностью, и воздухъ былъ, такъ сказать, насыщенъ трудолюбіемъ, работой. "Приходъ у отца,-- разсказываетъ въ своихъ воспоминаніяхъ Дмитрій Нарісисовіічъ,-- былъ маленькій, и соотвѣтственно съ этимъ были малы доходы. Деревенскіе приходы, конечно, были лучше, особенно въ благословенномъ Зауральѣ, но отецъ ни за что не хотѣлъ туда итти, потому что тамъ священники ходятъ по приходу съ "ручкой", собирая "петровское", "осеннее" и "ругу". Онъ предпочелъ свою бѣдную заводскую независимость". Это былъ человѣкъ глубоконравственный, здоровый духомъ, бодрый тѣломъ, пользовавшійся въ семьѣ огромнымъ авторитетомъ. Сильный, ласковый, добрый и всегда серьезный, "вездѣ отецъ выступалъ въ ореолѣ своей спокойной, мужественной любви, которая проявлялась съ особенной силой, когда мы, дѣти,-- говоритъ Дмитрій Наркисовичъ,-- бывали больны. Стоило ему войти въ комнату, какъ уже чувствуешь себя лучше... Отлично помню, что въ дѣтствѣ я совсѣмъ не испытывалъ страха смерти... Я объясняю это тѣмъ, что всегда около былъ отецъ, спокойный, ласковый, строгій". Несмотря на свои плохіе достатки, Маминъ-отецъ, страстно любя книги, затрачивалъ на нихъ послѣдніе гроши. На сосѣднемъ Тагильскомъ заводѣ доморощенный столяръ смастерилъ ему убогій книжный шкапъ, скоро растрескавшійся и облупившійся. Пріобрѣтеніе шкапа было сопряжено съ хлопотами и затрудненіями, и эта вещь сдѣлалась семейной святыней, самымъ замѣчательнымъ предметомъ въ свѣтѣ, "особенно, когда на полкахъ шкапа размѣстились переплетенные томики сочиненій Гоголя, Карамзина, Некрасова, Кольцова, Пушкина и многихъ другихъ авторовъ".
   Почти съ благоговѣніемъ смотрѣлъ отецъ Наркисъ на свои книги. "Это наши лучшіе друзья,-- любилъ онъ повторять:-- и какіе дорогіе друзья!" Дмитрій Наркисовичъ вспоминаетъ, что у нихъ въ домѣ "книга играла главную роль", и его отецъ "пользовался каждой свободной минутой, чтобы заняться чтеніемъ". "Это мой отдыхъ",-- говорилъ онъ. Вообще въ воспоминаніяхъ нашего писателя отецъ такъ и сохранился "какъ человѣкъ, который былъ вѣчно занятъ и отдыхалъ только за книгой или газетой". Какъ относился этотъ прекрасный человѣкъ къ окружающему, какъ благотворно вліялъ онъ на своихъ дѣтей, мы имѣемъ указанія также въ воспоминаніяхъ Дмитрія Наркисовича "Изъ далекаго прошлаго". Въ качествѣ священника, о. Наркисъ зналъ свой приходъ, какъ свои пять пальцевъ, особенно горе и бѣдность своей паствы. "Въ нашемъ домѣ,-- говорить писатель,-- какъ въ центрѣ, сосредоточивались всѣ бѣды, напасти и страданія, съ какими приходится имѣть постоянное дѣло истинному пастырю. Эти постоянные разговоры о страданіяхъ придавали общему складу нашей жизни немного печальный характеръ, а наша скромная обстановка казалась какой-то роскошью. Да, тамъ, за стѣнами нашего дома, были и голодныя сироты, и больные, и обиженные, и пьяные, и глубоко несчастные... Мысль о нихъ отравляла то относительное довольство, какимъ пользовалась наша семья, и мнѣ глубоко запали въ душу слова, которыми отвѣчалъ обыкновенно отецъ, если я приставалъ къ нему съ требованіемъ что-нибудь купить. "Ты сытъ, одѣтъ, сидишь въ теплѣ, а остальное -- прихоти!" Кажется, что проще этихъ словъ и кто ихъ не знаетъ, но они навсегда остались въ моей головѣ, какъ своего рода "маленькая программа для личныхъ потребностей". Это слово "прихоти" бодрило нашего писателя въ самыя трудныя минуты жизни, когда ему приходилось терпѣть лишенія и всякія невзгоды, когда онъ самъ себѣ пролагалъ дорогу на пути къ извѣстности...
   Въ своихъ воспоминаніяхъ писатель говоритъ объ отцѣ всегда съ трогательной нѣжностью. Когда однажды онъ куда-то провожалъ отца, онъ старался вызвать всѣ тѣ картины своей жизни, гдѣ выступалъ отецъ. "Я старался,-- повѣствуетъ онъ,-- припомнить выраженіе его лица въ разныхъ случаяхъ этой жизни, тонъ его голоса, взглядъ добрыхъ и строгихъ сѣрыхъ глазъ, добродушную улыбку, которая постоянно освѣщала его лицо. Не было ни одного горькаго воспоминанія, ни одного дѣтскаго упрека, и чѣмъ дольше я думалъ, тѣмъ выше и выше вырасталъ въ моихъ глазахъ этотъ благословившій мое дѣтство образъ". Съ неменьшей нѣжностью относился Дмитрій Наркисовичъ и къ матери, которая была такого же типа, какъ отецъ его, только казалась ему строже, по его мнѣнію, быть-можетъ, оттого, что она была отвлечена отъ дѣтей мелкими будничными заботами и къ вечеру, послѣ безпрерывной дневной работы, она была "рада мѣсту", то-есть отдыхала за работой не суетливой -- за шитьемъ, продолжавшимся безконечно. Несмотря на всѣ хлопоты по дому, она все-таки умудрялась въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ вести дневникъ и до самыхъ послѣднихъ дней своей жизни (она умерла въ Екатеринбургѣ въ 1911 году) не засыпала, не просмотрѣвъ газеты. "Безъ работы,-- разсказываетъ Дмитрій Наркисовичъ въ своихъ воспоминаніяхъ,-- я не видалъ ни отца ни матери. Ихъ день всегда былъ полонъ трудомъ. Все утро отецъ проводилъ въ заводской школѣ, гдѣ занимался одинъ, а тамъ шли требы, чтеніе и безконечная работа съ разными церковными отчетными книгами". У Лѣскова выведено нѣсколько положительныхъ, чрезвычайно симпатичныхъ типовъ "батюшекъ". Къ такимъ типамъ принадлежалъ и отецъ Наркисъ -- чудный семьянинъ, разумный, сердечный пастырь, развитой человѣкъ, внесшій хорошія начала въ семью, создавшій въ ней необычную для тѣхъ временъ обстановку, вполнѣ умственную, въ которой закалялся духомъ, получалъ правильное воспитаніе Дмитрій Наркисовичъ, пріучавшійся отличать сытыхъ отъ голодныхъ.
   Воспитаніе это, впрочемъ, до извѣстной степени было тепличное. "Лѣтъ до восьми,-- разсказываетъ нашъ писатель въ очеркѣ "Книжка",-- моя жизнь съ братомъ, который былъ старше меня года на два, не выходила зимой изъ границъ комнаты, а лѣтомъ двора, небольшого садика и огорода. "Улица" для насъ еще не существовала, и мы видѣли со только изъ окна, или проходили по ней подъ конвоемъ няни. Благодаря комнатному воспитанію, мы росли блѣдненькими и слабенькими господскими дѣтками, которыя отличались послушаніемъ и боялись всего, что выходило за предѣлы нашего дома". Товарищей у юнаго Мамина не было до самаго поступленія въ заводскую школу. Да и въ библіотечкѣ отца, среди его книгъ, ихъ не было: дѣтскія книги совершенно отсутствовали. Маминъ, и не подозрѣвавшій объ ихъ существованіи, началъ читать прямо классиковъ -- Крылова, Гоголя, Пушкина, Гончарова, а немного позднѣе -- романы Зотова и Загоскина. "Юрій Милославскій" произвелъ на Мамина такое сильное впечатлѣніе, что онъ "на время забылъ даже Гоголя и другихъ классиковъ". Ему было лѣтъ десять, когда онъ увидалъ впервые дѣтскую книжку съ картинками, которую далъ ему прочесть новый управляющій Висимо-Шайтанскаго завода, артиллерійскій офицеръ, человѣкъ съ большимъ образованіемъ. Съ его легкой руки и въ домашней библіотекѣ Маминыхъ появились дѣтскія книги: "Дѣтскій Міръ" Ушинскаго, затѣмъ разсказы и популярные очерки изъ міра науки Чистякова и Разина. Произведенія этихъ двухъ замѣчательныхъ писателей-педагоговъ произвели на Мамина неизгладимое впечатлѣніе навсегда, дали толчокъ его уму.
   Любимой книжкой Млмина сдѣлались разсказы о завоеваніи Камчатки, мастерски написанные А. Е. Разинымъ. "Я прочиталъ ее,-- вспоминаетъ онъ въ своемъ очеркѣ "О книгѣ",-- десять разъ и зналъ почти наизусть. Нехитрыя иллюстраціи дополнялись воображеніемъ. Мысленно я продѣлывалъ всѣ геройскіе подвиги казаковъ-завоевателей, плавалъ въ легкихъ алеутскихъ байдаркахъ, питался гнилой рыбой у чукчей, собиралъ гагачій пухъ по скаламъ и умиралъ отъ голода, когда умирали алеуты, чукчи и камчадалы. Съ этой книжки путешествія сдѣлались моимъ любимымъ чтеніемъ". Около этого времени онъ познакомился съ книгой Гочнарова "Фрегатъ Паллада". Онъ "съ нетерпѣніемъ ждалъ вечера, когда мать кончала дневную работу и усаживалась къ столу съ завѣтной книгой. Мы путешествовали уже вдвоемъ, дѣля поровну опасности и послѣдствія кругосвѣтнаго путешествія... Встрѣчались, конечно, много неизвѣстныхъ мѣстъ и непонятныхъ словъ; но эта подводные камни обходились при помощи словаря иностранныхъ словъ и распространенныхъ толкованій". Разсказы Разина о природѣ и ея явленіяхъ, о животномъ и растительномъ мірѣ внесли много свѣта въ душу ребенка и до извѣстной степени положили начала любви его къ природѣ, которую онъ тонко понималъ и цѣнилъ, изъ которой черпалъ свое вдохновеніе и силы. Повѣсти и разсказы Чистякова знакомили его съ жизнью, научали хоть смутно задумываться надъ нею. Произведенія обоихъ писателей помогли и впослѣдствіи, когда ему пришлось писать разсказы изъ жизни дѣтей и разсказы для дѣтскаго чтенія, научивъ его, какъ надо говорить съ дѣтьми, выражать свой душевный міръ. Стоитъ прочесть его "Черты изъ жизни Пепко", чтобы убѣдиться въ этомъ несомнѣнномъ вліяніи на Мамина упомянутыхъ двухъ писателей, М. Б. Чистякова и А. Е. Разина, необыкновенно искреннихъ, задушевныхъ, ласкающихъ своею теплотою и нѣжностью тона. Всѣ эти черты присущи и таланту Мамина.
   Когда братья Мамины начали посѣщать заводскую школу, они какъ-то сразу получили полную свободу, какою только могутъ пользоваться дѣти, и прежнее чувство страха, ко всему, что было внѣ ихъ комнатъ, исчезло въ нихъ. "Смѣлости и предпріимчивости оказался даже излишній запасъ, выражаясь въ школьныхъ дракахъ и соотвѣтствующихъ возрасту шалостяхъ". Дмитрій Наркисовичъ "два раза тонулъ, приходилъ домой съ синяками, подвергался разнымъ опасностямъ, уже совсѣмъ не по возрасту". Это совпало съ нахлынувшими шестидесятыми годами, когда даже въ самой глухой провинціи явились новыя книги, популярно-научныя, главнымъ образомъ по естествознанію. Съ книгами появились и новые люди, причастные къ администраціи завода, которая послѣ 19 февраля уже утратила свой исключительный крѣпостническій характеръ. Новые люди посвятили Дмитрія Наркисовича въ новую вѣру. Когда онъ со своимъ неразлучнымъ товарищемъ бродилъ съ ружьемъ по сосѣднимъ горамъ и заходилъ на знаменитые платиновые пріиски, у одного бывшаго студента, жившаго на этихъ пріискахъ, онъ увидалъ въ конторѣ на полочкахъ книги, неизвѣстныя ему до тѣхъ поръ даже по названію: переводы сочиненій Шлейдена, Молешота, Фогта, Ляйеля. "Передъ нашими глазами,-- замѣчаетъ Маминъ,-- раскрывался совершенно новый міръ, необъятный и неудержимо манившій къ себѣ свѣтомъ настоящаго знанія и настоящей науки. Мы были просто ошеломлены и не знали, за что взяться, а главное, какъ взяться "съ самаго начала", чтобы не вышло потомъ ошибки... Имена прежнихъ любимцевъ, какъ Загоскинъ, Марлинскій, Лажечниковъ и другіе, сразу померкли и стушевались. Выступали впередъ другія требованія, интересы и стремленія". Это, конечно, не помѣшало юному Мамину отдаваться и доступнымъ удовольствіямъ: охотѣ, рыбной ловлѣ, катанью но рѣкѣ и т. д. Во всемъ этомъ родители уже не мѣшали ему, и будущій пѣвецъ Урала наглядно знакомился съ географіей и этнографіей края, присматривался къ людямъ, къ заводскому рабочему, къ мужику, и одни впечатлѣнія смѣнялись другими. Изъ нихъ потомъ, съ добавленіемъ видѣннаго въ болѣе зрѣломъ возрастѣ, получился тотъ громадный, интереснѣйшій матеріалъ, который увлекательно разрабатывалъ Маминъ-Сибирякъ и который далъ жизнь, движеніе, массу драматическихъ положеній, столько чудныхъ бытовыхъ картинъ, пестроту и разнообразіе яркихъ красокъ его многочисленнымъ произведеніямъ.
   Отецъ Наркисъ, изъ собственнаго горькаго опыта зная, что такое бурса, намѣревался отдать сыновей въ гимназію, но средства не позволяли, и, скрѣпя сердце, онъ сталъ готовить дѣтей въ духовное училище. Дмитрію Наркисовичу шелъ тогда двѣнадцатый годъ, и онъ готовился цѣлое лѣто, что вовсе не стоило ему большого труда: у него была чудная память, и, если онъ прочитывалъ два раза двѣ-три страницы текста, онъ "могъ повторить ихъ изъ слова въ слово, а латинскія и греческія склоненія и спряженія онъ не училъ, а только читалъ; прочтетъ одинъ разъ, и дѣло готово. Черезъ три года, послѣ жестокаго тифа, онъ навсегда утратилъ эту память" Къ осени приготовленія были кончены, и 7 сентября 1864 года Дмитрій и Николай Мамины поступили въ екатеринбургское духовное училище и были зачислены въ высшее отдѣленіе, причемъ Дмитрій оказался слабѣе и былъ принятъ условно Отецъ Наркисъ, помѣстивъ дѣтей на квартиру, самъ уѣхалъ погостить къ тестю. И вотъ юный Маминъ впервые соприкоснулся съ сумерками жизни. Ошеломляюще подѣйствовала на него вся обстановка бурсацкаго ученія. "Я,-- съ грустью вспоминаетъ онъ,-- совершенно растерялся, какъ теряется вылетѣвшій изъ теплаго гнѣзда неоперившійся цыпленокъ. Отецъ вернулся и, вѣроятно, безъ словъ замѣтилъ, что дѣло не ладно"... Онъ вызвалъ нѣжной лаской сына на откровенность, и тотъ разсказалъ, какой гнетъ давилъ его, какое это ужасное мѣсто -- "высшее отдѣленіе" училища -- отчаянная бурса, разсказалъ всѣхъ вообще училищныхъ порядкахъ.
   Не долго думая, отецъ увезъ сына обратно домой, гдѣ Дмитрій Наркисовичъ, по его словамъ, провелъ цѣлыхъ два года "безъ опредѣленныхъ занятій". Онъ часто короталъ время въ одиночествѣ, и его единственнымъ удовольствіемъ были книги, сводилъ кое-какія знакомства, отдавался созерцанію природы. Особенно занимали его горы, "милыя зеленыя горы", которыя такъ мастерски изображены въ разныхъ его разсказахъ и которыя онъ наблюдалъ, изучалъ съ самаго дѣтства изъ оконъ родительскаго дома, а позднѣе -- непосредственно среди нихъ, когда изъ бурсы пріѣзжалъ на каникулы лѣтомъ. Когда юный Маминъ жилъ дома, онъ часто слышалъ объясненія отца, говорившаго, что дальнія горы уже въ Азіи, и что семья живетъ на самой границѣ. Дѣло въ томъ, что старый деревянный домъ о. Наркиса смотрѣлъ на площадь пятью большими окнами и былъ замѣчателенъ тѣмъ, что съ одной стороны окно выходило въ Европу, а съ другой -- въ Азію. Водораздѣлъ Уральскихъ горъ находился лишь верстахъ въ четырнадцати. Въ "границѣ" для чуткаго ребенка заключалось что-то особенно таинственное, раздѣлявшее два совершенно несоизмѣримыхъ міра. На востокѣ горы были выше и красивѣе, "но,-- говоритъ Маминъ,-- я любилъ больше западъ, который совершенно прозаически заслонялся невысокой горкой, Конкурниковой. Въ дѣтствѣ я любилъ подолгу сидѣть у окна и смотрѣть на эту гору. Мнѣ казалось иногда, что она точно сознательно загораживала собой всѣ тѣ чудеса, которыя мерещились дѣтскому воображенію на таинственномъ далекомъ западѣ... Востокъ не давалъ ничего, и въ дѣтской душѣ просыпалась, росла и назрѣвала таинственная тяга именно на западъ"...
   Едва ли кто-нибудь изъ нашихъ писателей такъ любилъ и съ такимъ пламеннымъ чувствомъ зарисовывалъ свои родныя мѣста, какъ Маминъ. Въ своихъ воспоминаніяхъ онъ говоритъ не безъ восторга: "Милыя зеленыя горы!.. Когда мнѣ дѣлается грустно, я уношусь мыслью въ родныя зеленыя горы; мнѣ начинаетъ казаться, что и небо тамъ выше и яснѣе, и люди такіе добрые, и самъ я дѣлаюсь лучше. Да, я опять хожу по этимъ горамъ, поднимаюсь на каменистыя кручи, спускаюсь въ глубокіе лога, подолгу сижу около горныхъ ключиковъ, дышу чуднымъ горнымъ воздухомъ, напоеннымъ ароматами горныхъ травъ и цвѣтовъ, и безъ конца слушаю, что шепчетъ столѣтній лѣсъ..." Намѣренно остановились мы на этихъ впечатлѣніяхъ Мамина-ребенка, на его любви къ роднымъ горамъ. Мы хотимъ отмѣтить, что съ самаго дѣтства ему въ сильной степени было присуще созерцаніе природы, проникновеніе ею. Онъ до самозабвенія увлекался красотой и силой Урала и Пріуралья, этой горной областью, прорѣзывающей величественныя степи двухъ частей свѣта и таящей въ себѣ неисчислимыя сокровища минераловъ, металловъ, драгоцѣнныхъ представителей ископаемаго царства и, словно пушистымъ необъятнымъ ковромъ, укрытой вѣчно-зелеными хвойными лѣсами высочайшей цѣнности, словомъ, обладающей такими неисчислимыми богатствами, какихъ нѣтъ ни въ одной европейской странѣ. Да и красоты, подобныя Уралу, въ Европѣ врядъ ли найдешь. Вдоль и поперекъ исходилъ Маминъ эту волшебную нашу страну еще въ юности и замиралъ отъ восторга при видѣ живописныхъ мѣстъ, на каждомъ шагу твердящихъ о присутствіи въ природѣ ея вдохновеннаго Творца. Результатомъ и ранняго и дальнѣйшаго созерцанія русской неизсякаемой сокровищницы явился тотъ дивно исполненный фонъ, на которомъ Маминъ горячими красками написалъ свои картины жизни Урала, заводскаго быта, оригинальнаго, безконечно разнообразнаго, въ связи съ его недавнимъ прошлымъ и настоящимъ,-- быта, отъ котораго вѣетъ чѣмъ-то сказочнымъ. Впечатлѣнія Мамина были такъ сильны, неизгладимы, такъ врѣзались въ его памяти, такъ проникся онъ ими, что не могъ не вложить всю душу свою въ богатыя содержаніемъ, изумительными подробностями и блестящія по колориту свои поэмы въ прозѣ: "Три конца", "Горное гнѣздо", "Хлѣбъ", "Золото", "Приваловскіе милліоны", "Братья Гордѣевы", "Бойцы", "Самоцвѣты", и въ длинный рядъ "Уральскихъ разсказовъ", даже небольшихъ набросковъ, гдѣ дѣйствуетъ все тотъ же родной, близкій сердцу его Уралъ.
   Пробывъ два года дома (1865--1866), Маминъ вторично отправился въ екатеринбургское духовное училище, въ ту же отвратительную бурсу, гдѣ ждали его всевозможныя треволненія и куда онъ ѣхалъ съ гнетущей тоской, благодаря воспоминаніямъ, оставшимся у него отъ перваго соприкосновенія съ этой самой бурсой. Поэтому вторая поѣздка Мамина переживалась имъ съ болѣе острымъ чувствомъ и оставила по себѣ болѣе глубокій слѣдъ. Какъ бы то ни было, по Маминъ окончилъ бурсу, перешелъ оттуда въ пермскую духовную семинарію, а затѣмъ начинается уже петроградскій періодъ его жизни. Будучи семинаристомъ, Дмитрій Наркисовичъ нѣсколько разъ предпринималъ-поѣздки по рѣкѣ Чусовой, которую онъ очень любилъ. Сестра Мамина, Елизавета Наркисовна (въ бракѣ Удинцева), вспоминаетъ о двухъ поѣздкахъ брата по Чусовой; одна продолжалась цѣлую недѣлю. Ѣздилъ онъ вмѣстѣ съ братомъ своимъ Николаемъ, доѣхалъ до Левшина, а оттуда отправился на лошадяхъ въ Пермь. Въ другой разъ ѣздилъ съ тѣмъ же братомъ въ августѣ съ такъ называемымъ "лѣтнимъ караваномъ". Плыли на полубаркѣ, нагруженной демидовской мѣдью, безъ веселъ, но теченію. Въ одну изъ такихъ поѣздокъ, уже будучи студентомъ, онъ простудился, схватилъ плевритъ, долго прохворалъ и такъ ослабѣлъ, что много времени пролежалъ, что называется, пластомъ. Онъ очень любилъ повѣствовать о своихъ впечатлѣніяхъ въ этихъ поѣздкахъ. Въ годы студенчества, пріѣзжая на каникулы въ Висимъ, онъ то и дѣло пропадалъ изъ дому и бродилъ по окрестностямъ. Его постояннымъ спутникомъ въ этихъ экскурсіяхъ былъ мѣстный псаломщикъ. Пропадали они иногда по недѣлѣ, по двѣ. Маминъ любовно изобразилъ его въ очеркѣ "Емеля охотникъ" и въ сборникѣ "Изъ далекаго прошлаго", въ разсказѣ "Зеленыя горы", гдѣ этотъ ветхозавѣтный дьячокъ, Николай Матвѣевичъ, философъ, какъ называлъ его отецъ Наркисъ, изображенъ, что называется, во весь ростъ, съ его страстью къ охотѣ и къ вину, съ его суевѣріями и удивительной способностью существовать на гроши. Мамина привлекало къ Николаю Матвѣевичу необыкновенно развитое въ немъ "чувство природы". Это былъ созерцатель, жившій широкой жизнью всей природы. Она наполняла его существованіе, заслоняя всѣ остальные интересы, до дьячковской нищеты включительно. Маминъ глубоко цѣнилъ этого бѣдняка, потому что и самъ былъ созерцателемъ, потому что ощущалъ на себѣ благотворное вліяніе дьячка-философа.
   Экскурсіи съ Николаемъ Матвѣичемъ и поѣздки съ братомъ по рѣкѣ Чусовой Маминъ предпринималъ для изученія пріисковаго, промысловаго и раскольничьяго Урала, и его яркіе разсказы "Въ камняхъ" и "Бойцы" -- плодъ этого всесторонняго изученія родныхъ мѣстъ. Какъ ни замкнута была жизнь уральскихъ раскольниковъ, но и тутъ Дмитрій Наркисовичъ умудрялся проникать въ нее. По свидѣтельству его сестры, Елисаветы Наркисовны, онъ часто бывалъ въ скитахъ, знакомился съ вліятельными "старцами" и начетчиками. Помогала ему исключительная популярность отца среди старообрядцевъ. Отецъ, хотя и былъ священникомъ, отличался незаурядной терпимостью... Съ представителями ближайшихъ скитовъ отецъ Наркисъ установилъ самыя добрыя отношенія. Сестра Дмитрія Наркисовича помнитъ, напримѣръ, что одна изъ самыхъ вліятельныхъ окрестныхъ начетчицъ, справляющая раскольничьи службы, была въ семьѣ Маминыхъ нерѣдкой почетной гостьей. Дмитрій Наркисовичъ сталкивался со старообрядцами и во дни своего юношества, будучи семинаристомъ, а потомъ студентомъ; много разсказовъ о нихъ передавалъ ему дьячокъ Николай Матвѣевичъ, и художникъ-бытописатель посвятилъ этимъ "людямъ древляго благочестія" много блестящихъ страницъ въ своихъ произведеніяхъ, особенно въ романѣ "Три конца". Типы раскольниковъ въ другихъ разсказахъ и очеркахъ Мамина-Сибиряка представляютъ только варіаціи типовъ изъ "Трехъ концовъ".
   Семинарскіе годы Мамина ознаменованы были его творческими попытками. Впрочемъ, писать онъ началъ нѣсколько раньше, но затѣмъ бросилъ. По разсказу Елизаветы Наркисовны, крупную роль въ первыхъ литературныхъ шагахъ ея брата сыгралъ преподаватель словесности въ пермской семинаріи, Соколовъ. Онъ страстно любилъ и великолѣпно зналъ свой предметъ и умѣлъ заинтересовать имъ почти всѣхъ способныхъ воспитанниковъ. Былъ строгъ, требователенъ, но далекъ отъ педантизма и рутинныхъ пріемовъ. За первое сочиненіе Дмитрія Наркисовича Соколовъ поставилъ единицу, но въ то же время сказалъ: "Въ такомъ видѣ никуда не годится, а дарованіе чувствуется. Вы должны заниматься литературой. Работайте надъ слогомъ, больше читайте!" Дмитрій Наркисовичъ всегда вспоминалъ этого преподавателя съ благодарностью и уваженіемъ. Совѣтъ Соколова работать надъ слогомъ Маминъ принялъ близко къ сердцу и при дальнѣйшихъ своихъ литературныхъ попыткахъ, и гораздо позднѣе, когда уже выступалъ въ печати. По свидѣтельству той же сестры, съ первыхъ литературныхъ шаговъ у Дмитрія Наркисовича создалась привычка тщательной работы надъ конспектами своихъ романовъ. Исписывались цѣлыя тетради. Не одинъ разъ мѣнялись не только детали и характеристика дѣйствующихъ лицъ, а даже фабула. Зато, когда черновая, подготовительная работа кончалась, Маминъ писалъ увѣренно, быстро, почти безъ помарокъ, часто даже не перечитывалъ написаннаго передъ отсылкой въ журналы. Покойный Викторъ Александровичъ Гольцевъ, редакторъ "Русской Мысли", разсказывалъ, какъ ревниво относился Дмитрій Наркисовичъ къ своимъ работамъ. Однажды онъ просилъ вернуть ему уже сданный въ редакцію разсказъ, продержалъ его недѣли двѣ и передѣлалъ до неузнаваемости, что называется, не оставилъ камня на камнѣ.
   Окончивъ курсъ семинаріи, Маминъ живо чувствовалъ пробѣлы въ своемъ образованіи и рѣшилъ ѣхать въ Петроградъ "доучиваться" и посмотрѣть своими глазами на чудеса знаменитой столицы. Весной 1871 года онъ покинулъ Екатеринбургъ, запасшись болѣе чѣмъ скромной суммой на дорогу. Пышная столица непривѣтливо встрѣтила 19-тилѣтняго юношу, пріѣхавшаго въ нее безъ средствъ, съ однимъ храбрымъ намѣреніемъ просуществовать какъ-нибудь. Поступивъ въ медико-хирургическую академію на ветеринарное отдѣленіе, Маминъ, спустя два года, перешелъ на медицинское отдѣленіе, а въ слѣдующемъ, 1874 году выдержалъ экзаменъ въ университетъ, пробывъ около двухъ лѣтъ на естественномъ факультетѣ, и наконецъ въ 1876 году перешелъ на юридическій факультетъ, но и здѣсь не кончилъ курса. Въ Петроградѣ Маминъ въ первый пріѣздъ свой прожилъ около пяти лѣтъ. Эти годы, отмѣченные рядомъ неудачъ, разочарованій, приступами острой нужды, сомнѣніями въ себѣ, красиво описаны Маминымъ въ одномъ изъ характерныхъ и яркихъ его произведеній -- въ романѣ "Черты изъ жизни Пепко". Здѣсь онъ разсказываетъ о своемъ пребываніи въ дешевыхъ меблированныхъ комнатахъ, голоданіи и недоѣданіи, занятіяхъ репортажемъ, попыткахъ печататься и т. д. Его репортерство быстро пошло въ ходъ, и въ какой-нибудь мѣсяцъ онъ превратился въ зауряднаго газетнаго сотрудника, добывая рублей 20--30 въ мѣсяцъ трудной, тяжелой работой, на которую уходилъ иногда цѣлый день.
   Тогдашняя литературная, правильнѣе сказать, газетная богема была въ рукахъ нѣкоего хроникера Николая Волокитина, державшаго мелкихъ газетныхъ работниковъ въ ежовыхъ рукавицахъ путемъ авансовъ, разумѣется, ничтожныхъ. Это былъ своего рода типикъ. Въ молодости онъ писалъ разсказы въ разныхъ газеткахъ, однажды сфабриковалъ письма Гумбольдта, донесъ на одного изъ литературныхъ либеральныхъ дѣятелей, былъ презираемъ, работалъ у рыночныхъ "книжниковъ", утопалъ и въ семидесятыхъ годахъ вынырнулъ въ качествѣ хроникера. Съ нимъ пришлось имѣть дѣло и Мамину. Какъ ни былъ скроменъ его заработокъ отъ репортажа, но онъ, по признанію Дмитрія Наркисовича, являлся для него громаднымъ, "особенно принимая во вниманіе, что это были первыя деньги, дававшія извѣстную самостоятельность и даже нѣкоторое уваженіе къ собственной особѣ". "Да,-- говоритъ Маминъ,-- я уже являлся составной частью того живого цѣлаго, которое называется ежедневной газетой. Про себя я очень гордился своей первой литературной работой и былъ радъ, что началъ службу простымъ рядовымъ". Слушатели, литературные друзья, которымъ Маминъ разсказывалъ подробности о тѣхъ тяжелыхъ условіяхъ, въ которыхъ работала тогдашняя газетная богема, дивились необычайной энергіи тѣхъ немногихъ работниковъ, которые вырывались изъ этого омута газетной богемы. "А больше спивались", добавлялъ со свойственнымъ ему добродушіемъ и спокойствіемъ Дмитрій Наркисовичъ, который былъ изъ счастливцевъ, не погибшихъ въ омутѣ, единственно благодаря своему выносливому характеру и неугасавшей въ немъ вѣры въ лучшее будущее.
   О своихъ тяжелыхъ годахъ въ Петроградѣ Дмитрій Наркисовичъ говорилъ всегда неохотно и мало и большею частью ссылался на свой романъ "Черты изъ жизни Пепко", гдѣ онъ, по его словамъ, "все описалъ". Однако частенько, когда его посѣщалъ кто-нибудь изъ молодежи и былъ сносно одѣтъ, онъ, замѣчая это, качалъ головой и говорилъ: "Какъ много далъ бы я въ свое время за то, чтобы бывать въ семейномъ домѣ, но у меня въ молодости бывали такія минуты, что буквально не въ чемъ было войти "въ люди", не пойдешь же въ сибирскихъ сапогахъ". Въ другой разъ онъ кого-нибудь изъ молодежи спрашивалъ: "А вы гдѣ обѣдаете?" -- "Да вотъ, въ студенческой столовой".-- "А не колбасой съ чаемъ питаетесь?" И, не дождавшись отвѣта, съ горячностью говорилъ: "А вѣдь, небось, не знаете, что есть замѣчательная рыба -- невскій сигъ! недорогая, вкусная, ну что стоитъ самому на керосинкѣ сварить себѣ уху, изжарить наконецъ! Вотъ и я студентомъ тоже... на колбасѣ голодалъ, а не зналъ, какъ быть сытымъ на берегу Невы". И все это разглагольствованіе Маминъ обыкновенно заключалъ, шутливо подмигивая, словами: "Эхъ, вы!"... По собственному признанію Дмитрія Наркисовича, лекціи посѣщалъ онъ далеко не часто, но зато пробѣлы знанія усердно пополнялъ чтеніемъ, которому посвящалъ немало времени, еще будучи въ пермской семинаріи. Читалъ онъ безъ особеннаго выбора книги и статьи, посвященныя общественнымъ вопросамъ, причемъ его запи