Бутков Яков Петрович
Кредиторы, любовь и заглавия

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

КРЕДИТОРЫ, ЛЮБОВЬ И ЗАГЛАВІЯ.

I.
Страданія, сонъ и пріятныя воспоминанія господина Наревскаго.

   Въ Петербургѣ жилъ (и нигдѣ не служилъ) человѣкъ и господинъ, котораго звали по имени и отчеству Григоріемъ Васильевичемъ.
   Въ жаркій іюльскій полдень торопливо шелъ онъ съ Сѣнной-Площади въ Спасскій-Переулокъ. Тамъ, убавивъ шагу, чтобъ нѣсколько успокоиться отъ сильнаго душевнаго волненія по одной хорошо ему извѣстной причинѣ, онъ поднялся-было на парадную лѣстницу знакомаго ему дома; но, дойдя до нумера, обитаемаго Миною, или Вильгельминою Ивановною Шустеръ и ея жильцами, онъ благовременно вспомнилъ, что пора уже ему перестать ребячиться, пора не вѣрить въ добродѣтель, тѣмъ болѣе, что все то, изъ-за чего онъ просто съ ума сходитъ, продается и въ наймы отдается. Вспомнивъ это, Григорій Васильевичъ сошелъ съ лѣстницы и, остановившись у воротъ того же самаго дома, судорожно схватилъ ручку звонка и принялся звонить съ энергіею пожарнаго, когда онъ, въ глубокую ночь, прискачетъ къ запертому кругомъ и пламенемъ объятому дому.
   На этотъ властный звонъ не замедлилъ явиться къ Григорію Васильевичу извѣстный ему съ весьма-хорошей стороны дворникъ Трофимъ, испугавшійся, какъ только могъ и какъ долженъ былъ испугаться -- до крайности, до совершеннаго помертвѣнія своего здороваго, румянаго лица. Властный звонъ былъ знакомъ ему: онъ такъ и ожидалъ найдти у воротъ пожарнаго на конь, или городоваго пѣшкомъ, но по чрезвычайно-важному случаю, касающемуся чистки улицъ, а можетъ-быть и его-самого, всегда бдительнаго, никогда непьющаго, но все же, конечно, грѣшнаго человѣка Трофима. Не видя передъ собою ни того, ни другаго зловѣщаго лица, и видя знакомаго ему хорошаго барина, вовсе невозбуждающаго ужаса, даже напротивъ возбуждающаго къ себѣ живое сочувствіе, онъ сталъ понемногу "отходить", какъ-будто уже удостовѣрился, что все пустяки -- только изъ трубы выкинуло, или, хоть у одного жильца паспорта дѣйствительно и нѣтъ, однакожь имѣется законная отсрочка.
   -- Что... здравствуй, Трофимъ, здравствуй! что -- здѣсь живетъ господинъ Наревскй? спросилъ Григорій Васильевичъ съ ложнымъ и очевидно коварнымъ, свою тайную цѣль имѣющимъ равнодушіемъ, которое, однакожь, въ проницательныхъ глазахъ Трофима изобличалось неровностію голоса Григорья Васильевича и страдальческимъ выраженіемъ его лица.
   Трофимъ могъ бы отвѣчать Григорію Васильевичу безъ запинки, по сущей правдѣ; но Трофимъ былъ съ одной стороны грамотѣй и книжникъ, а съ другой -- опытнѣйшій дворникъ во всемъ околодкѣ Сѣнной-Площади. Кланяться онъ кланялся и угождать угождалъ всякому хорошему человѣку, отъ котораго періодически получалъ четвертаки; Но если съ нимъ думали хитрить, если хотѣли сбить его съ толку какою-нибудь съ виду маловажною штукою, то онъ памятовалъ, что, слава-Богу, не даромъ происходить изъ Ярославской-Губерніи, и дворницкій чинъ пятнадцать лѣтъ носитъ также не даромъ, что всякія исторіи случаются въ петербургскихъ домахъ ежедневно, и если дѣло до чего дойдете -- съ жильца возьмутъ штрафъ рублями, а дворника попросятъ въ одно извѣстное ему мѣсто и тамъ по головкѣ погладятъ...
   Памятуя все это, проницательный дворникъ затруднился отвѣчать на вопросъ Григорія Васильевича и стоялъ передъ нимъ молча, мигая глазами и вертя въ рукахъ шапку, сорванную съ головы еще въ то мгновеніе, когда слуха его коснулся роковой звонъ колокольчика у воротъ.
   -- Что же... продолжалъ Григорій Васильевичъ болѣе-свойственнымъ душевному его состоянію голосомъ: -- что же? Наревскій здѣсь живетъ? Да я и безъ тебя, впрочемъ... я знаю вашего брата!.. Не безпокойся, Трофимъ, ничего не нужно!
   Григорій Васильевичъ съ прежнею торопливостію кинулся на черную лѣстницу.
   -- Да про что жь, ефто... отвѣчалъ дворникъ самому-себѣ, съ разстановкою, подъ вліяніемъ мучительнаго подозрѣнія и недоразумѣнія.-- Объ чемъ? какой еще такой господинъ Наревскій? Каждый день десять человѣкъ спрашиваютъ Наревскаго -- ну, что жь? есть! А это уже бѣсъ знаетъ, что за штука такая! и что бы -- ефто... не заявить ли въ контору, чтобъ бѣды не накликать?
   Задавъ себѣ этотъ вопросъ и не разрѣшивъ его окончательно, сильно озадаченный, но все еще не сбитый съ толку и не одураченный, Трофимъ сѣлъ тутъ же у воротъ и погрузился въ глубокія, прискорбный размышленія о трудностяхъ и опасностяхъ дворнической жизни, о томъ, что, еслибы зналъ одинъ человѣкъ, Дорофеемъ называемый, каково-то ему здѣсь "на всемъ готовомъ", на всемъ чужомъ -- то не завидовалъ бы, и ямы некопалъ бы ему, а жилъ бы себѣ припѣваючи на своемъ мѣстѣ, не такъ видномъ и почетномъ, за то совершенно спокойномъ, -- и еслибъ зналъ другой человѣкъ, называемый роднымъ батькою, то не писалъ бы ему каждую весну, съ каждымъ караваномъ, идущимъ въ Петербургъ Волгою и Невою, что мы дескать трудимся въ деревнѣ, землю пашемъ и сѣно косимъ, и хлѣбъ свой въ потѣ лица добываемъ, а ты живешь-себѣ въ Питерѣ, пьешь чай въ харчевнѣ каждый день, можетъ-быть и дважды въ одинъ день, и табакъ настоящій Жуковскій куришь, и въ деревню отцу и матери шлешь денегъ мало и рѣдко, и за всѣ такія твои вины и супротивности, я тебѣ въ другой разъ плаката не вышлю, такъ и не будешь ты барствовать въ столицѣ, да чай пить, да сапоги выростковые носить, и будешь, сударь ты мой, Трофимъ Ивановъ, сѣно косить!.. Еслибъ зналъ человѣкъ, батькою называемый, каково-то здѣсь въ Питеръ чай пить и въ сапогахъ ходить, то и онъ не позавидовалъ бы, и не погрѣшилъ бы. Да и отъ-чего же это, Создатель, такъ неразумно свѣтъ идетъ, что всякій всякому завѣдуетъ и всякій всякаго ѣстъ и заѣдаетъ-такъ изъ-за сапоговъ выростковыхъ, изъ-за настоящаго Жуковскаго табака, изъ-за мѣста на готовыхъ щелчкахъ и мало ли еще изъ-за чего? А походи онъ самъ, завистникъ неразумный, походи онъ въ новыхъ сапогахъ, покури твоего "настоящего" табаку, поживи на твоемъ мѣстѣ -- на всемъ готовомъ, попей онъ, пожалуй, и чайку въ харчевнѣ два раза въ день -- что бы вышло тогда? Такъ нѣтъ же, не случается всякому своего, просто сказать, сонного узнать, каково-то вся эта роскошь отзывается тому, кому завидуютъ и яму роютъ. Эхъ-ма!
   Между-тѣмъ, Григорій Васильевичъ пробѣжалъ ступеней сорокъ по черной лѣстницѣ, скользнулъ въ одну дверь, которая привела его въ кухню, изъ кухни прошелъ въ корридоръ, изъ корридора въ комнату. Здѣсь онъ остановился: все было ему знакомо, до крайности знакомо, даже все это знакомое до крайности надоѣло ему, повергало его въ уныніе, въ тоску, въ малодушіе... все -- и чахоточный цвѣтъ стѣнъ, и окно, тускло глядѣвшее во дворъ, и коммодъ, выкрашенный подъ орѣховое дерево, и гераній; заглохшій и увядшій въ благотворномъ климатѣ этой комнаты, и огромная печь, лишняя лѣтомъ и неисполняющая своихъ обязанностей зимою, наконецъ письменный столъ съ кучею бумагъ и книгъ, самыя эти бумаги, все, что въ нихъ написано, что думалось, когда было писано, и ландкарты, съ достаточнымъ успѣхомъ замѣняющія занавѣсъ передъ стеклянною дверью въ корридоръ... Еще болѣе -- вотъ только-что вслѣдъ за нимъ появился въ этой комнатѣ самый знакомый, самый страшный предметъ -- сама мадамъ Шустеръ и хозяйка, Мина Ивановна.
   -- Господинъ Наревскій!.. я опять къ вамъ, господинъ Наревскій! я опять...
   Григорій Васильевичъ посмотрѣлъ на нее съ выраженіемъ совершеннаго недоумѣнія, какъ-будто и не ему говорила она; потомъ оглядѣлся въ знакомой комнатѣ потомъ сталъ думать кой-о-чемъ, и тутъ уже, подумавъ недолго, но сильно, даже, можетъ-быть, и не думавъ вовсе, а только таково было могущество голоса госпожи Шустеръ, или такъ во всякомъ случаи должно было неизбѣжно случиться по естественному порядку -- онъ вдругъ созналъ себя, созналъ и еще кое-что, близко къ дѣлу относящееся, немножко поблѣднѣлъ отъ внезапнаго сознанія и почувствовалъ маленькое сотрясеніе во всемъ организмѣ, когда входилъ снова въ свою законную, неотъемлемую личность, принимался за свою давно и жалко-играемую роль.
   -- Да что жь это со мною, Боже мой! воскликнулъ онъ горестно:-- сдѣлайте милость, Мина Ивановна... Я, просто... Ну, будьте же великодушны, пощадите меня!
   -- Я ничего, совершенно ничего, господинъ Наревскій, отвѣчала мадамъ и хозяйка, тронутая видимо бѣдственнымъ состояніемъ жильца:-- вы сами знаете... ничего; все случается... я понимаю, понимаю...
   Чего-то еще наговорила она прежде, чѣмъ ушла изъ комнаты чахоточнаго цвѣта и кое-что подумала на счетъ бѣднаго человѣка и господина Григорія Васильевича, оказавшегося также и господиномъ Наревскимъ, тѣмъ самымъ господиномъ, котораго онъ, за нѣсколько минутъ, искалъ съ такою настойчивостью и предусмотрительностью. Но онъ не слышалъ сказаннаго, не тревожился о подуманномъ, онъ сосредоточился въ самомъ себя и предался весь одной мысли, ясной, но безотрадной, отдающей душу во власть глубокаго отчаянія.
   Въ этомъ состояніи Григорій Васильевичъ, сидя за своимъ письменнымъ столомъ вздремнулъ.
   Вздремнувъ, Григорій Васильевичъ почувствовалъ облегченіе; почувствовавъ облегченіе, онъ уснулъ, и во снѣ прочиталъ рѣшеніе Французской Академіи объ увольненіи луны отъ должности-земнаго спутника безъ пенсіи и съ дурнымъ аттестатомъ, и о продажѣ этого хорошаго мѣста желающимъ малыми участками на площадяхъ Сѣнной и Бронной.
   Прочитавъ этотъ проектъ, господинъ Наревскій проснулся съ нормальною мѣрою своихъ нравственныхъ и материальныхъ силъ и въ то же время всѣ эти силы посвятилъ дѣльному получасовому занятію очинкою пера, а для развлеченія отъ непоэтической положительности такого дѣла приводилъ въ порядокъ и ясность свои воспоминанія обо всемъ, что случилось и что еще никакъ не успѣло случиться съ нимъ въ-теченіе этого дня.
   Случилось... еще утромъ, въ десять часовъ, случилось одно обстоятельство, потогдашнему соображенію весьма-зловѣщее и только послѣ, спустя уже пол-минуты оказавшееся тѣмъ, чѣмъ все на свѣтѣ оказывается по своемъ прехожденіи -- ничѣмъ: кто-то сильно и выразительно позвонилъ въ десять часовъ у дверей обитаемаго Григорьемъ Васильевичемъ нумера. Ему не оставалось почти никакой надежды на благополучное начало этого дня, кромѣ слабой, въ торопяхъ изъ разныхъ иперболъ и софизмовъ построенной надежды, что, можетъ-быть, это къ кому-нибудь другому изъ жильцовъ пожаловали, къ студенту, на-примѣръ... даже дѣйствительно къ студенту, и ни къ кому иному, кромѣ студента, потому-что... Оказалось, однакожь, что вовсе не къ студенту, а къ нему, и вотъ единственная надежда, на-скоро построенная, разрушилась и Григорій Васильевичъ, уже смущенный и разстроенный, внимаетъ чуткимъ слухомъ всему происходящему послѣ звонка въ передней. Произошло немногое: кто-то, дозвонившійся, наконецъ, до того, что Марѳа, кухарка Мины Ивановны, впустила его въ переднюю, спросилъ лаконически: "дома?" "Дома", отвѣчала Марѳа. Вотъ и все происшедшее; но уже по одному голосу вопрошавшаго Григорій Васильевичъ успокоился совершенно, чувствуя, что пришелъ другой, а не тотъ, отъ кого трепеталъ онъ при постройки своей непрочной надежды, -- пришелъ Василій Кузьмичъ Ватрушкинъ, -- и точно пришелъ, да и не одинъ, а трое пришли: онъ, Ватрушкинъ, наслѣдникъ, а если Богъ дастъ тятенька скончается, то и владѣлецъ многихъ дровяныхъ дворовъ; Вассерманъ, Иванъ Карловичъ, бывшій подрядчикъ, а нынѣ въ счастливой несостоятельности мужъ Аделаиды Прокофьевны; да еще Передковичъ, Ѳома Петровичъ, кандидатъ всевѣдѣнія и молчанія, должникъ всѣхъ портныхъ, сапожниковъ и хозяекъ въ Петербургѣ. Эти три лица были вовсе нестрашны Григорью Васильевичу, даже расположены къ нему до такой степени, что рѣшились бы дать ему денегъ въ займы, еслибъ у нихъ когда-нибудь могли быть деньги; но Ватрушкинъ только приготовлялся къ тятенькиному богатству и между-тѣмъ самъ занималъ на вѣкселёкъ у добраго человѣка, да у пріятеля на слово до котораго-нибудь числа; Вассерманъ прежде, когда не былъ женатъ, когда былъ подрядчикомъ, имѣлъ деньгу, правда: за то и пожилъ же онъ на свѣтѣ, пожилъ, а теперь у него -- жена, Аделаида Прокофьевна. Передковичъ покамѣстъ учился только, да занимался долгое время отъискиваніемъ хозяекъ, портныхъ и сапожниковъ доброй нравственности, находилъ, задалживалъ имъ по возможности и вовсе не жилъ; правда, и онъ затѣвалъ какое-то изданіе въ пользу юношества, человѣчества и своихъ заемщиковъ, но денѣгъ у него все-таки не было, а будутъ ли -- сомнительно, потому-что для чего намъ въ-самомъ-дѣлѣ его изданіе?
   Какъ-только господинъ Наревскій удостовѣрился, что "всѣ ничего", онъ поспѣшилъ въ объятія Ватрушкина не потому, чтобъ Ватрушкинъ былъ ему милѣе Вассермана-супруга, или Передковича, а потому-что Ватрушкинъ случайно зналъ за нимъ, за Григорьемъ Васильевичемъ, не грѣхъ какой, не подлость вопіющую, а просто горестное, жалость къ нему возбуждающее обстоятельство. Слѣдовательно, Ватрушкинъ, по дружбѣ къ нему, могъ его выдать, могъ возбудить къ нему жалость въ комъ-нибудь... вотъ что смущало Григорья Васильевича! Жалости, участія боялся онъ -- боялся освѣдомленія о здоровьѣ, лживаго, коварнаго сочувствія, сомнительнаго покачиванья головой, всѣхъ тысячеобразныхъ механическихъ проявленій братской любви и въ-особенности заключительной, будто холодною водою окачивающей фразы: "согласись, однако, что ты самъ, братецъ, всему тому причиною; самъ ты довелъ себя до этого!" Не будь этой задушевной, заключительной фразы -- механическія проявленія участія могли бы еще быть сносны Григорью Васильевичу. Ему даже показалось, что пугавшее его предательство уже совершилось во всей полнотѣ и прелести, свойственной братскому предательству: счастливый въ своей несостоятельности, Вассерманъ прежде всегда, начиналъ разговоръ съ себя -- увѣдомленіемъ, за что и подъ чьимъ именемъ "торговался" онъ наканунѣ и какая счастливая и весьма вечерняя встрѣча на Невскомъ заставила его издержать тамъ же и тогда же порядочное "отступное". Теперь, напротивъ, онъ "отступилъ" отъ своей манеры и началъ съ восклицаній, прямо относившихся къ Григорью Васильевичу и имѣвшихъ особое для него значеніе: "Что это съ тобой, Гриша? Ну, братъ! Ну, ну, нууууууу!" Гриша терпѣлъ страшную пытку. Вассерманъ своимъ "ну-у-у..." тянулъ изъ него душу. Къ счастію его, Вассерманъ вдругъ и неожиданно прекратилъ эту пытку, вспомнивъ, что видѣлъ онъ вчера въ Малой-Морской и что вышло бы изъ этого, еслибъ онъ въ прошедшій понедѣльникъ поторговался хорошенько на Ѳемиду и Венеру, продававшихся съ аукціона по весьма-умѣренной цѣнъ.
   Передковичъ только спросилъ, что Мина Ивановна? скоро ли хозяйка затѣетъ балъ, и будетъ ли на немъ Мина Ивановна, да нельзя ли "согласить" хозяйку, чтобъ она щедрѣе кредитовала ему въ слѣдующій балъ свои скверные пунши и туземныя виноградныя вина, потому-что онъ привыкъ кредитоваться всюду -- до нѣкотораго времени. Потомъ, когда Григорій Васильевичъ занялся своимъ туалетомъ, Передковичъ обратилъ вниманіе на одну вещь, пустую для профана, но имѣющую свою долю сущности и значенія для мужа ученаго, для котораго все сущее -- отъ солнца до пылинки, есть субъектъ, заслуживающій и требующій внимательнаго изученія: онъ обратилъ вниманіе на фракъ и послѣ подробнаго, хотя и нагляднаго обозрѣнія его, спросилъ у Григорья Васильевича, какой это фракъ, потомъ -- тотъ ли этотъ фракъ, или другой, наконецъ -- хорошо ли онъ сидитъ, кѣмъ сдѣланъ, и порядочный ли человѣкъ портной. Григорій Васильевичъ спокойно и удовлетворительно отвѣчалъ на эти вопросы любознательнаго Передковича; но когда Григорій Васильевичъ, въ довершеніе своего пристойнаго наряда, надѣлъ этотъ самый фракъ, любознательный Передковичъ задалъ ему вопросъ неразрѣшимый: "ты... куда же это ты собираешься во фракѣ?" -- Я... и лихорадка забила Григорья Васильевича. Вопросъ пустой и глупый; но къ чему онъ ведетъ или можетъ повести?-- къ объясненію, обнаруженію во всей сущности отъ одного до десяти-тысячь-одного обстоятельства, покрытаго глубокою тайною, погребеннаго во глубинѣ двухъ душъ -- его, господина Наревскаго, да еще одного небритаго и весьма-оборваннаго человѣка и мѣщанина Куличова. Развѣ Куличовъ измѣнилъ и предалъ?.. Куличовъ?... Не можетъ быть, чтобъ Куличевъ! Скорѣе изящный господинъ Пжеходзѣцкій, Адамъ Богуславичъ -- третья душа, обращенная имъ въ "безмолвную могилу" для своей роковой тайны. Изящный господинъ въ палевыхъ перчаткахъ скорѣе посягнетъ на все, что только рукъ не мараетъ; а если дѣло дойдетъ до схватки на улицѣ -- на это способнѣе неизящный господинъ Куличовъ, обладающій, кромѣ полныхъ правъ своего состоянія, еще желѣзными мускулами... Оно такъ! штука Пжеходзѣцкаго! А можетъ быть и вовсе не Пжеходзѣцкаго, а Бородачова, или Щеткина, или самого даже Шелыганова: Шелыгановъ еще недавно сказалъ: "все это хорошо, прекрасно" -- а между-темъ, все это было въ сущности отвратительно, нестерпимо-гадко, -- "все это хорошо" сказалъ онъ: "всему этому я вѣрю, вѣрю; но до всего этого мнѣ нѣтъ надобности, и я, я, сударь, прійму свои рѣшительныя мѣры". Щеткинъ сказалъ прежде, но короче и лучше: "хорошо; только ты не учи меня -- я свое дѣло знаю"; а Бородачовъ, встрѣтившись съ нимъ вчера на улицѣ, итого не сказалъ, только посмотрѣлъ на него съ глубочайшимъ изумленіемъ -- и Григорій Васильевичъ понялъ, чему такъ изумился Бородачовъ, понялъ и поклонился, да еще улыбнулся Бородачову, а поклонившись и улыбнувшись почувствовалъ страшную тоску въ душѣ и чуть не заплакалъ съ тоски тутъ же на улицѣ.
   Но и то еще можетъ быть, и также точно и дѣйствительно быть можетъ, что его, Григорья Васильевича, никто, покамѣстъ, не предалъ -- ни Куличовъ, ни Пжеходзѣцкій, ни Щеткинъ, ни Бородачовъ, ни даже самъ Шелыгановъ? Можетъ-быть, этотъ Передковичъ предложилъ ему свой вопросъ, заключающій въ себѣ столь страшную для него сущность -- просто, для удовлетворенія своей природной любознательности, или потому-что человѣку, въ своемъ мѣстѣ весьма-порядочному и по этой причинѣ сдѣлавшему несчастными многихъ портныхъ, бросилась въ глаза дисгармонія его костюма съ временемъ и обстоятельствами, а нѣкоторой глубокой и весьма-прискорбной для Григорья Васильевича тайны онъ вовсе не знаетъ?
   Григорій Васильевичъ, помучившись такими многосторонними размышленіями, рѣшился вовсе не отвѣчать Передковичу на его вопросъ, чего, впрочемъ, Передковичъ и не замѣтилъ, отвлеченный интереснымъ извѣстіемъ Ватрушкина, что тятенька сегодня опять приказали грибковъ сварить и сжарить, да пирожковъ съ грибками сдѣлать, да кулебяку настоящую московскую, а о докторѣ, о лекарствѣ и о припадкахъ сказали, что -- што! а дальше, между-прочимъ, сказали, что на все, на жизнь и на смерть воля Божія и на то, чтобъ живой человѣкъ кушалъ себѣ во здравіе грибки и кулебяку, а не ревень -- и на то также воля Божія.
   Это благомысліе Ватрушкина тятеньки было причиною тому, что Ватрушкинъ-сынокъ зашелъ "по дорогѣ" къ Вассерману, оба они зашли нѣсколько въ сторону къ Передковичу, и всѣ трое -- совершенно мимоходомъ и безъ всякаго злаго умысла, къ господину Наревскому.
   Успокоенный относительно сбереженія въ тайнѣ нѣкоторыхъ обстоятельствъ, которыя могли бы неизбѣжно выйдти наружу при дальнѣйшемъ направленіи любознательности Передковича въ одну опасную сторону, Григорій Васильевичъ почувствовалъ себя въ хорошемъ расположеніи и отправился съ своими пріятелями по особому приглашенію наслѣдника дровяныхъ дворовъ -- на Невскій-Проспектъ. На Невскомъ, съ Григорьемъ Васильевичемъ ничего замѣчательно-непріятнаго не случилось: обстоятельство весьма для него важное, даже и тогда, когда они, по приглашенію часто-упоминаемаго наслѣдника, уклонились къ Излеру -- и тогда ничего не случилось, а могло бы случиться, и случилось бы непремѣнно, еслибъ они не зашли къ Излеру: только-что Григорій Васильевичъ расположился, изъ всегдашней своей предосторожности, у окна, чтобъ наблюдать за проходящими, какъ передъ нимъ тихо и величественно прошелъ изящный человѣчекъ, въ синемъ пальто и палевыхъ перчаткахъ, не безъизвѣстный ему подъ именемъ господина Ижходзѣцкаго. Изящный человѣчекъ шелъ въ направленіи, противоположномъ тому, по которому только-что прошелъ Наревскій съ своими пріятелями, и очевидно былъ посланъ на встрѣчу господну Наревскому неизвѣстно за что преслѣдующею его судьбою.
   Послѣ завтрака, даннаго наслѣдникомъ Ватрушкинымъ по случаю благочестивой рѣшимости своего тятеньки покушать окончательно грибковъ и кулебяки, а жизнь и душу свою предать волѣ Божіей, Григорій Васильевичъ не захотѣлъ болѣе пытать своей лихой судьбы презрѣніемъ насылаемыхъ ею встрѣчъ и поспѣшилъ отправиться въ Коломну, по одной настоятельной надобности, которую далъ себѣ слово вспомнить по дорогѣ въ Садовой.
   

II.
Продолженіе пріятныхъ воспоминаній того же господина.

   Когда Григорій Васильевичъ оставилъ кандитерскую Излера и достигъ благополучно Садовой-Улицы и еще благополучно погрузился въ волны пѣшаго народа, заливавшаго все пространство отъ Покрова до Публичной-Библіотеки, у него стало такъ легко на душѣ, какъ-будто онъ въ этихъ волнахъ исчезъ навсегда съ глазъ нѣкоторыхъ извѣстныхъ ему своею жестокостью людей и самой даже всевластной, весьма-недоброжелательствующей ему судьбы.
   Онъ шелъ, и обстоятельства его шли какъ-нельзя-лучше, незамѣтнѣе; онъ уже терялъ сознаніе своихъ личныхъ отношеній къ разнымъ инфузоріямъ петербургскаго міра; суровыя лица, постоянно мелькавшія передъ его пугливыми глазами, пропадали, и воображеніе, освобождаясь изъ оковъ дѣйствительности, переносило его къ былому, къ неисполненнымъ начиваніямъ, несбывшимся надеждамъ и еще къ одной свѣтлой, задушевной надеждѣ... И какъ все у него пошло иначе, чемъ онъ предполагалъ, пошло какъ-то навыворотъ, и онъ пошелъ въ противоположную цѣли своей сторону, а еслибъ все это обдумалъ онъ заблаговременно, еслибъ онъ предвидѣлъ это... Но въ томъ-то и задача жизни, что человѣкъ родится не мудрецомъ, а круглымъ невѣждою, а потомъ уже, когда начнетъ жить да наделаетъ несметное число глупостей, мерзостей и ошибокъ, потомъ уже научается кое-чему, или окончательно сбивается съ толку...
   И еще въ одну сторону перенеслось его воображеніе: въ одинъ знакомый, очень-знакомый домъ, въ просторную, наполненную народомъ залу въ квартиръ хозяйки, мадамъ Шустеръ. Народъ состоялъ изъ обоихъ половъ: оба пола сошлись здѣсь, съ платою по рублю серебромъ съ мужской персоны для доставленія себѣ взаимнаго удовольствія, тоже "баломъ" называемаго. Оба пола слились въ глазахъ Григорья Васильевича въ темную, грязноватую, движущуюся и совершенно-безличную массу, и отъ нея рельефно и свѣтло отдѣляется одинъ радостный и очень-знакомый Григорью Васильевичу образъ Мины Ивановны -- не той Мины Ивановны, страшной и весьма-почтенной хозяйки, повергающей его въ тоску своимъ появленіемъ,-- а другой, совершенно-непричастной рублевымъ между ними отношеніямъ, и между-тѣмъ родной племянницы этой первой Мины Ивановны и родной дочери Терезы Ивановны, урожденной рижской горожанки, и ея мужа, Ивана Леонтьевича, довольно значительниго человѣка, неимѣющаго ничего за собою, имѣющаго кое-что за женою, человѣка возвышающего и облагороживающаго своимъ присутствіемъ собраніе самаго скромнаго значенія и потому удостоивающаго, съ полнымъ знаніемъ цѣны себѣ, личнымъ посѣщеніемъ неимѣющіе далекихъ претензіи "балы" своей родственницы, госпожи Шустеръ.
   -- А что, не видалъ ты сегодня баронессы Штокфишъ? Да-бишь, здравствуй! Ну, что, здоровъ? ничего?
   Этотъ вопросъ неожиданно раздался въ ушахъ Григорья Васильевича и заставилъ его оглянуться: передъ нимъ стоялъ мѣщанинъ Шеткинъ, по профессіи искусный пятновыводчикъ и безпощадный истребитель всякихъ безполезныхъ обществу гадовъ и насѣкомыхъ, небритый и въ праздничномъ костюмѣ -- длиннополомъ синемъ сюртукѣ, въ темнозеленыхъ замшевыхъ перчаткахъ и шляпѣ, заново-передѣланной изъ бывшей циммермановской. Щеткинъ быль франтъ, не смотря на свои пожилыя лѣта.
   -- А! здравствуйте, Макаръ Степанычъ! Я здоровъ совершенно... Обстоятельства мои все еще такія тѣсныя, такъ вы ужь сдѣлайте одолженіе... изъ человѣколюбія что ли, или изъ лишняго процента, только ужь сдѣлайте одолженіе... Я надѣюсь, я очень надѣюсь, почтеннѣйшій Макаръ Степанычъ, что это все кончится хорошо для васъ и для меня. Такъ вы и не обижайтесь, Макаръ Степанычъ.
   Пока Григорій Васильевичъ говорилъ, его пріятель Макаръ Степановичъ производилъ подробное хозяйственное обозрѣніе всей его особы и принималъ въ соображеніе его приличную одежду, болѣзненную блѣдность лица и горячность, съ которою онъ пожалъ ему руку; все же прочее, въ томъ числѣ и тонкое колечко изъ темныхъ-темныхъ волосъ, украшавшее палецъ Григорья Васильевича, не захотѣлъ принять въ соображеніе; потомъ уже сказалъ, что ничего, и знаетъ свое дѣло, а совѣтуетъ ему, впрочемъ, не выводить его изъ терпѣнія, пстому-что человѣкъ онъ тоже горячій и свою имѣетъ амбицію, а ему все-таки желаетъ добра.
   Въ это время, Григорій Васильевичъ замѣтилъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя Пжеходзѣцкаго, Адама Богуславича, глядѣвшаго на него внимательно и насмѣшливо, но осторожно, какъ-будто съ тайной боязнію, чтобъ кто-нибудь со стороны не счелъ его знакомымъ съ Григорьемъ Васильевичемъ. Григорію Васильевичу хотѣлось бы съ быстротою пушечнаго ядра умчаться куда-нибудь, въ свой Спасскій-Переулокъ, даже на Великій-Океанъ, въ пятую часть съ,ѣта; но его тянулъ къ себѣ страшный Пжоходзѣцкій, тянулъ своимъ презрительнымъ, до глубины сердца проникающимъ взглядомъ. Григорій Васильевичъ почувствовалъ себя несчастненшимъ человѣкомъ въ мірѣ.
   Потомъ, вспомнивъ о своемъ человѣческомъ достоинствѣ и о совершенномъ ничтожествѣ въ нравственномъ отношеніи нѣкоторыхъ людишекъ, онъ одушевился гордымъ сознаніемъ своего превосходства надъ ними во всемъ, что только не касается наличныхъ рублей и исправнаго платежа долговъ, да и этотъ недостатокъ... Есть много примѣровъ, что человѣкъ безъ рублей, но съ твердою волею и съ способностями къ чему-нибудь доброму, общеполезному, натерпѣвшись всего... "становится наконецъ обыкновеннымъ, пошлымъ человѣкомъ и даже мерзавцемъ", заключилъ Григорій Васильевичъ, добросовѣстно вспоминая противорѣчившіе ожиданію его примѣры.
   Григорій Васильевичъ, бросивъ укоризненный взглядъ на изящнаго Пжеходзѣцкаго и небритаго мѣщанина Щеткина, изумивъ обоихъ могущественнымъ проявленіемъ своего человѣческаго достоинства, отправился далѣе по Садовой -- только ужь не въ Коломну, а въ Семеновскій-Полкъ, потому-что оказалась существенная необходимость сходить прежде всего въ Семеновскій-Полкъ.
   Существенная необходимость еще увеличивалась, когда Григорій Васильевичъ, подумавъ хорошенько о томъ, къ кому и зачѣмъ ему такъ нужно идти, вспомнилъ, что идетъ онъ прямехонько къ Терезе Ивановнѣ, супругѣ Ивана Леопольдовича и маменькѣ Мины Ивановны, а отъ Терезы Ивановны долженъ сходить къ баронессѣ Штокфишъ, даже лучше будетъ, если онъ прежде сходитъ къ баронессѣ, а потомъ уже къ Терезѣ Ивановнѣ.
   Для объясненія предстоявшей Григорію Васильевичу необходимости сходить къ баронессе Штокфишъ, надобно обратиться къ тому, что произошло съ нимъ накануне этого дня.
   

III.
Совершенное успокоеніе господина Наревскаго за день до совершеннаго его разстройства.

   Григорій Васильевичъ проснулся благополучно, въ добромъ здоровьѣ, часовъ въ восемь утра. Проснувшись, онъ осторожно выглянулъ изъ-подъ одѣяла, прислушался къ разговору, веденному въ соседнѣй комнатѣ, ничего не разслышалъ, но догадался, что говорятъ-то все на его счетъ, и снова закутался въ одѣяло, чтобъ поспать часика два-три, покамѣстъ перемѣнятся кое-какія обстоятельства...
   Ему, Григорію Васильевичу, было въ эту минуту лѣтъ двадцать-пять, и по этой причинѣ онъ считалъ себя въ правѣ думать, что можно и переспать кое-какія обстоятельства. Однако, противъ желанія и ожиданія, онъ не могъ ни уснуть, ни вздремнуть снова. Чистѣйшая существенность, притомъ существенность такая, которую называютъ поэты грустною существенностью, а люди обыкновенные грязною существенностью, отгоняла отъ него всякія грёзы, даже какъ-будто окачивала его холодною водою. Убѣдившись въ совершенной невозможности переспать извѣстный ему обстоятельства, Григорій Васильевичъ подумалъ, что "впрочемъ" онъ предчувствовалъ это вчера и даже третьяго дня, и что все это дѣло вздорное, грошовое, о которомъ и думать-то не стоить. Подумавъ такимъ образомъ, онъ снова выглявулъ изъ-подъ