Lib.ru/Классика: Бурже Поль. Трагическая идиллия

ТРАГИЧЕСКАЯ ИДИЛЛІЯ.

Космополитическіе нравы.

Романъ Поля Бурже.

I.
"Вся Европа".

Громадная толпа тѣснилась въ этотъ вечеръ,-- одинъ изъ послѣднихъ февраля мѣсяца 188* года,-- въ залахъ игорнаго дома Монте-Карло. То былъ одинъ изъ моментовъ, скоро проходящихъ, но хорошо знакомыхъ всѣмъ, кто проводилъ хоть одну зиму на Cornich'ѣ, гдѣ большой и внезапный наплывъ разнообразнаго люда совершенно измѣняетъ на время это мѣстечко, столь опошленное и своею грубою роскошью, и уровнемъ тѣхъ существъ, которыя удовлетворяются ею: Безумная погоня за наслажденіями, прорываясь черезъ Ниццу, въ теченіе нѣсколькихъ недѣль сплошного карнавала, привлекаетъ къ этому уголку Ривьеры бродячіе таборы празднаго народа и всякихъ авантюристовъ. Прелесть климата удерживаетъ здѣсь тысячи больныхъ и утомленныхъ жизнью, удрученныхъ недугомъ и забитыхъ судьбой. Иными вечерами, когда безчисленные представители этихъ разнородныхъ категорій, разсѣянные обыкновенно по всему побережью, нахлынутъ сразу въ казино, фантастическое различіе ихъ характеровъ проявляется въ безумно-яркихъ антитезахъ. Получается впечатлѣніе какого-то космополитическаго скопища, блестящаго и, вмѣстѣ съ тѣмъ, зловѣщаго, ослѣпительнаго и трагическаго, забавнаго и удручающаго,-- такого сброда, въ которомъ смѣшались отбросы всякаго мотовства и всевозможныхъ пороковъ, изъ всѣхъ странъ свѣта и изъ всѣхъ слоевъ общества выкинутые всяческими драмами и приключеніями.

Въ этой удушающей атмосферѣ и въ этой обстановкѣ богатства, наглаго въ своемъ плутовствѣ и отвратительнаго въ своей мерзости, старыя монархіи имѣли своими представителями трехъ принцевъ изъ дома Бурбоновъ, а новыя -- двухъ троюродныхъ внуковъ Бонапарта. И всѣхъ пятерыхъ легко было узнать по ихъ профилямъ, представлявшимъ отдаленное, но очень рѣзкое сходство съ изображеніями на нѣкоторыхъ монетахъ, желтыхъ и бѣлыхъ, разсыпанныхъ по зеленому сукну столовъ. Ни сами принцы, ни ихъ сосѣди не обращали на это никакого вниманія такъ же точно, какъ и на присутствіе игрока, носившаго когда-то титулъ короля въ одномъ изъ маленькихъ государствъ балканскаго полуострова. Люди бились за него на войнѣ, люди за него умирали, а въ данную минуту его собственная корона интересовала его, повидимому, много менѣе, чѣмъ судьба королей пиковыхъ и трефовыхъ, червонныхъ и бубновыхъ, выбрасываемыхъ на столъ рукою банкомета. Въ двухъ шагахъ отъ него два знатныхъ римлянина изъ тѣхъ, чье имя прославлено въ былые времена геніальнымъ папой и увѣковѣчено важнѣйшими событіями въ исторіи католической церкви, отчаянно удваивали свои ставки. Короли и принцы, потомки папъ и внуки императоровъ тѣснились въ этомъ казино бокъ-о бокъ съ аристократами, предки которыхъ служили или измѣняли ихъ предкамъ; а эти аристократы копошились рядомъ съ сыновьями буржуа, одѣтыхъ съ ними одинаково, такихъ же сытыхъ и довольныхъ, какъ они, толкущихся въ одной кучѣ съ извѣстными артистами,-- съ знаменитымъ портретистомъ, съ моднымъ пѣвцомъ, съ прославленнымъ писателемъ, въ то время, какъ свѣтскія женщины путались среди этой давки, соперничая яркостью и вычурностью туалетовъ съ дамами полусвѣта. Становилось поздно, а все еще продолжали прибывать и мужчины, и свѣтскія женщины, и женщины полусвѣта, и дѣвы погибшія,-- въ особенности этого сорта дѣвы. Такъ и валили онѣ изъ входныхъ дверей, еще и еще, всякого разбора, начиная съ негодницы, озирающейся голодными глазами на опозоренномъ лицѣ, въ погонѣ за счастливымъ игрокомъ, изъ котораго она вытянетъ и долю его выигрыша, и долю здоровья, какъ паукъ высасываетъ муху,-- и кончая наглою и торжествующею глотательницей цѣлыхъ состояній, кидающею по двадцати пяти золотыхъ на ставку въ рулетку и носящею въ серьгахъ брилліанты по тридцати тысячъ франковъ.

Такіе контрасты сгруппировались мѣстами въ сочетаніяхъ, особенно рѣзкихъ и поразительныхъ. Тутъ, напримѣръ, между двумя продажными тварями, съ намазанными мордами, съ алчными и распутными глазами, очутилась молоденькая женщина, почти ребенокъ, только что вышедшая замужъ и попавшая въ Ниццу во время свадебной поѣздки; ея свѣженькое, хорошенькое личико, сіяетъ улыбкой наивнаго дѣтскаго любопытства. Не много далѣе любители соціальной философіи могли бы увидать, какъ крупный парижскій банкиръ, племени израилева, подвигаетъ свою ставку рядомъ съ деньгами извѣстнаго писателя соціалистской партіи. Въ другой сторонѣ молодой человѣкъ, безнадежно чахоточный, страшно исхудалый, съ пятнами румянца на блѣдномъ лицѣ, съ лихорадочно горящимъ взоромъ, со всѣми признаками близкой смерти, сидѣлъ рядомъ съ здоровеннымъ спортсменомъ, которому яркій цвѣтъ лица, широкія плечи и геркулесовскіе мускулы сулили дожить лѣтъ до восьмидесяти. А бѣлый свѣтъ электричества, лившійся отъ шаровъ, прикрѣпленныхъ къ потолку и стѣнамъ, мѣшаясь съ желтымъ блескомъ лампъ, висящихъ надъ столами, такъ и вырѣзывалъ на этой массѣ лицъ не менѣе диковинныя особенности, отличающія племена и роды. Широкія и скуластыя лица русскихъ, сильнаго, почти азіатскаго типа, являлись совершенною противоположностью итальянскимъ физіономіямъ, такой тонкости и такого стиля, которые напоминали изящество старинныхъ тосканскихъ и ломбардскихъ портретовъ. Головы нѣмцевъ, тяжелыя и грубыя, съ выраженіемъ хитрости, прикрытой добродушіемъ, чередовались съ лицами парижанъ, остроумными и истасканными, отзывающимися бульваромъ и кулисами Варьете. Багровые и упрямые профили англичанъ и американцевъ, рѣзко очерченные, свидѣтельствовали о любви къ физическимъ упражненіямъ, о долгомъ пребываніи на открытомъ воздухѣ и также объ ежедневномъ и неумѣренномъ употребленіи алкоголя, тогда какъ экзотическія фигуры живостью глазъ и яркостью губъ, теплыми тонами кожи, напоминали объ иныхъ климатахъ, о далекихъ странахъ, о богатствахъ, нажитыхъ за морями въ таинственныхъ краяхъ, которые наши отцы поэтически называли "островами".

И деньги, еще деньги, безъ конца деньги потокомъ лились изъ этой толпы на зеленое сукно столовъ, число которыхъ было увеличено со вчерашняго дня. Большіе часы надъ входною дверью показывали безъ четверти десять, и хотя тѣснота вокругъ игорныхъ столовъ увеличивалась съ минуты на минуту, шумъ разговоровъ не носился по заламъ. Слышались только топотъ ногъ на одномъ мѣстѣ и шаги людей, непрерывно снующихъ взадъ и впередъ вокругъ столовъ, которые среди всей людской суеты оставались неподвижными, какъ плосковерхія скалы подъ напоромъ волнъ бѣгущаго на нихъ прилива. Къ шуму шаговъ примѣшивался такой же непрерывный звонъ золота и серебра; слышно было, какъ монеты сталкиваются, собираются въ кучки и расходятся изъ нихъ, перебѣгаютъ изъ стороны въ сторону, точно живутъ быстрою и звучною жизнью, волнующею людскія страсти. Трескъ шарика въ залахъ рулетки перемежается съ монотонною, механически повторяемою, формулой, въ которой слова: "rouge", "noir", "pair" и "impair", "passe" и "manque" -- произносятся съ безстрастіемъ оракула. И еще однообразнѣе въ залахъ карточной игры (trente-et quarante), гдѣ не слышалось треска шарика и раздавались иныя формулы:

-- "Quatre, deux, rouge gagne et la couleur... cinq, neuf, rouge perd, la couleur gagne... deux, deux, après... "

При видѣ, на этихъ десяти или двѣнадцати столахъ, то возвышающихся, то разсыпающихся, и вновь растущихъ, и вновь тающихъ стопокъ полуимперіаловъ и сто-франковиковъ, кредитныхъ билетовъ въ сто, въ пятьсотъ и въ тысячу франковъ, то развертываемыхъ, то складываемыхъ, то лежащихъ пачками, то уходящихъ по-одиночкѣ,-- при видѣ щеголеватости мужчинъ, цѣнныхъ украшеній женщинъ, азартной расточительности всѣхъ играющихъ, яснымъ становилось, что въ игорномъ домѣ страсти разгораются до бѣшенства -- не отъ выигрыша или проигрыша только. Тутъ все охвачено лихорадочною жаждой роскоши, наслажденій немедленно, излишествъ безумныхъ. Въ такія ночи можетъ казаться, будто золото здѣсь не представляетъ собою уже никакой цѣнности, столько выигрывается его и проигрывается на этихъ столахъ, столько растрачивается его безсмысленно вокругъ нихъ и вблизи ихъ въ этихъ отеляхъ, въ этихъ ресторанахъ и въ виллахъ, которыя со всѣхъ сторонъ жмутся къ казино, какъ дома въ городахъ минеральныхъ водъ тѣснятся къ источникамъ. Красота женщинъ здѣсь слишкомъ соблазнительна, и слишкомъ легко онѣ доступны, кушанья слишкомъ изысканны, климатъ слишкомъ мягокъ, комфортъ слишкомъ привлекателенъ. Этотъ рай отвратительной утонченности, пріютившійся на залитой цвѣтами скалѣ, не оставляетъ въ сознаніи человѣка мѣста спокойствію, размышленію, хладнокровію. То опьяненіе, которымъ онъ одурманиваетъ своихъ постоянно смѣняющихся посѣтителей, доходитъ временами до самой крайней степени, и эта ночь была, именно, однимъ изъ такихъ моментовъ. Опьяненіе переходило въ оргію, принимало характеръ вавилонскихъ неистовствъ. Были даже на лицо роковыя слова библейскаго пира: Манэ, Ѳакелъ, Фаресъ,-- такъ какъ на одной изъ колоннъ у входа было вывѣшено сообщеніе о кровавомъ эпизодѣ, вызванномъ состоявшеюся наканунѣ стачкой рудокоповъ въ одномъ изъ сѣверныхъ округовъ. Въ телеграммѣ говорилось о томъ, что войска вынуждены были стрѣлять, что убито нѣсколько рабочихъ, что рудокопы убили въ отместку одного инженера. Но до того ли кому было въ этой толпѣ, все болѣе и болѣе рвущейся къ наслажденіямъ, чтобы въ конкретныхъ образахъ представить себѣ трагическое содержаніе депеши и понять ея угрожающій смыслъ? Золото и серебро продолжало литься тѣмъ же потокомъ, банковые билеты передвигались по прежнему, и по прежнему выкрикивали крупье: "Faites vos jeux... Rien ne va plus"... трещали шарики, прыгая по рулеткамъ, выбрасывались карты на зеленое сукно, загребались ставки несчастливыхъ игроковъ, и безчисленные посѣтители казино такъ же страстно продолжали увлекаться, кто азартомъ игры, кто порывами разврата, кто химерой тщеславія, кто капризами скуки и бездѣлья. Какимъ разнообразнымъ фантазіямъ служилъ мѣстомъ дѣйствія диковинный дворецъ, съ вырѣзными дверями, какъ въ Альгамбрѣ, можно судить потому, что въ эту ночь разгорѣвшихся страстей на одномъ изъ его дивановъ улаживались приготовленія къ сказочно неправдоподобному событію, одно заявленіе о которомъ приводитъ на память афишу Комической Оперы, музыку временъ нашихъ прабабушекъ и полузабытое имя Чимарозы,-- дѣлались приготовленія къ тайному браку!

-----

Группа трехъ лицъ, выбравшихъ одинъ изъ уголковъ этого всесвѣтнаго каравансарая для столь романическаго заговора, состояла изъ одного молодого человѣка и двухъ женщинъ. Молодому человѣку было, на видъ, тридцать два года. Столько же лѣтъ было одной изъ двухъ женщинъ, подъ наблюденіемъ которой выѣзжала въ свѣтъ другая, молоденькая дѣвушка лѣтъ двадцати двухъ. Чтобы вполнѣ очертить парадоксальный характеръ матримоніальной конференціи, происходившей въ длинной проходной комнатѣ между залами рулетки и trente et quarante, необходимо добавить, что на самомъ-то дѣлѣ молодая дѣвушка служила прикрытіемъ своей оффиціальной свѣтской руководительницѣ и что проектъ тайнаго брака ничуть ея не касался. Дѣвушка сидѣла на самомъ концѣ дивана и, очевидно, была на-сторожѣ въ то время, какъ ея пріятельница разговаривала съ молодымъ человѣкомъ. По одному тому, какъ зорко слѣдила дѣвушка своими красивыми темными глазами за снующею взадъ и впередъ толпой, можно было признать въ ней иностранку и почти тотчасъ же угадать, что она американка. Во всей ея фигурѣ сказывалась энергическая увѣренность въ себѣ женщины, привыкшей съ дѣтства къ самостоятельности и знающей, по крайней мѣрѣ, съ того дня, когда станетъ она выше разныхъ условностей, для чего она это дѣлаетъ и почему этого не стыдится. Она была очень хороша собою тою законченною красотой, которая, при содѣйствіи туалета, немножко утрированно моднаго, даетъ "профессіональнымъ красавицамъ" Соединенныхъ Штатовъ видъ женщины-издѣлія, существа, сфабрикованнаго для выставки. У нея были тонкія, почти мелкія, черты сильно скомпанованнаго лица; линіи рта и подбородка обличали сильную волю. Густые темно-русые волосы дѣвушки были прикрыты черною бархатною, круглою шляпой съ излишне большими полями и слишкомъ высокими перьями, подхваченными сзади cache-peign'емъ изъ искусственныхъ орхидей. По фасону, то была шляпка для молодой дѣвушки и для послѣ-полуденныхъ выѣздовъ, нѣкоторою же утрировкой она приближалась уже къ костюму, какъ и платье изъ сѣраго бархатистаго сукна, какъ и корсажъ, почти кираса, изъ серебрянаго аграманта, придуманные для нея первымъ портнымъ Парижа. Въ такомъ нарядѣ, съ добавленіемъ къ нему множества ювелирныхъ украшеній, можно было принять миссъ Флорансу Маршъ,-- такъ звали дѣвушку,-- за все на свѣтѣ, только никакъ не за то, чѣмъ она была на самомъ дѣлѣ:-- была же она самою прямою, самою честною молодою дѣвушкой, заботливо охраняющею будущее семейное счастье женщины, такой же честной, какъ она, и такой же безукоризненной. Женщину эту звали маркизой Андріаной Бонакорси. Родомъ она была изъ Венеціи и принадлежала къ старинной и знатной дожеской фамиліи Наварего. На ея туалетѣ, тоже парижскаго издѣлія, отразилась склонность къ вычурности, свойственная щегольству итальянцевъ и придающая имъ особливый видъ "фюфю", какъ говоритъ французская провинціальная буржуазія, употребляющая это непереводимое выраженіе, желая высказать имъ своего рода неодобреніе женскимъ туалетамъ, блестящимъ и эффектнымъ, но недостаточно солиднымъ. По черному атласному платью маркизы былъ разсыпанъ цѣлый рой сдѣланныхъ изъ чернаго стекляруса бабочекъ. Такія же бабочки лѣпились на маленькихъ атласныхъ башмачкахъ и порхали на красныхъ розахъ шляпки, прикрывавшей прелестные волосы молодой женщины, свѣтлые съ рыжеватымъ оттѣнкомъ, столь любимымъ живописцами ея родины. Нѣжная яркость цвѣта лица, немного тяжеловатыя его очертанія, преждевременная полнота бюста свидѣтельствовали о несомнѣнной родовитости венеціанки такъ же, какъ мягкій взглядъ голубыхъ глазъ, полныхъ страстной нѣги лагунъ. Взглядомъ этимъ она охватывала, заливала говорившаго съ нею въ эту минуту молодого человѣка, въ котораго была, видимо, влюблена до безумія. И внѣшность его вполнѣ оправдывала такое обожаніе, болѣе чувственное, чѣмъ сантиментальное. Этотъ молодой человѣкъ былъ въ полномъ разцвѣтѣ мужественной красоты, часто встрѣчающейся въ нашемъ Провансѣ и доказывающей, что въ теченіе вѣковъ онъ былъ особенно любимою, избранною провинціей Рима, гдѣ съ наибольшею силой оставилъ свой слѣдъ типъ истинныхъ римлянъ. Черные волосы, очень коротко остриженные, прямой и бѣлый лобъ, бородка клинышкомъ, подрѣзанная и подвитая, твердое очертаніе носа и рѣзкія линіи бровей придавали ему профиль старинныхъ изображеній на медаляхъ, который могъ показаться слишкомъ строгимъ, еслибъ въ его влажныхъ глазахъ не искрился весь пылъ страстнаго и влюбчиваго человѣка, а въ его улыбкѣ, открывавшей блестящіе зубы, не сверкала бы увлекательная веселость южанина. Подъ легкимъ смокингомъ и бѣлымъ жилетомъ не трудно было угадать крѣпкое и гибкое тѣло, и впечатлѣніе животной силы было такъ неотразимо, а въ чрезмѣрной подвижности молодого человѣка сказывалось такое полное довольство жизнью, что почти невозможно было подмѣтить, насколько непроницаемы его искрящіеся глаза, насколько тонкости кроется въ улыбающихся губахъ и заостренномъ носѣ, и, наконецъ, какой отнечатокъ хитрости, разсчетливости, "себѣ-на-умѣ" лежитъ на всей его физіономіи, таится подъ ея видимою подвижностью.

Два сорта людей отличаются необыкновеннымъ умѣньемъ извлекать изъ своихъ природныхъ недостатковъ хорошія для себя выгоды: нѣмецъ, укрывающій свои ловкія измышленія подъ тяжеловѣсною неповоротливостью, и провансалецъ, прячущій свои разсчеты за инстинктивною живостью. Со стороны кажется, будто онъ на самомъ дѣлѣ увлеченъ и экспансивенъ, тогда какъ въ эту, именно, секунду онъ приводитъ въ исполненіе какой-нибудь планъ дѣйствія, обдуманный очень основательно и холодно. И, конечно, въ голову никому не могло прійти, что виконтъ де-Корансецъ,-- уроженецъ окрестностей Барбентаны, носившій до крайности сомнительный титулъ,-- сидя теперь на диванѣ казино и весело болтая, подводитъ къ желанному концу самую смѣлую, самую неправдоподобную и превосходно настроенную интригу! Никто въ мірѣ не подозрѣвалъ истиннаго настроенія ума "беззаботной головушки Марія",-- какъ отзывался о немъ его отецъ, старый винодѣлъ, умершій съ отчаянія отъ вѣчныхъ долговъ сына. Такого же мнѣнія были о немъ обыватели береговъ Роны, всѣ отъ Авиньона до Тараскона въ большей или меньшей степени его родственники. Видѣли они, какъ прекрасные виноградники, обработанные и ухоженные отцомъ, уходили "мѣрка за мѣркой" на расплату за глупости, которыя продѣлывалъ его наслѣдникъ въ Парижѣ. Не иначе смотрѣли на него и друзья пріятели,-- Казали, Варды, Майю, большіе любители пожить широко. Они хорошо знали чувственность южанина и его тщеславіе, но не доглядѣли въ немъ хитрости и ошиблись, причисливши его разъ навсегда къ разряду провинціаловъ, обреченныхъ исчезнуть послѣ того, какъ проблестятъ они, подобно метеорамъ, на парижскомъ небосклонѣ. Ни кузены, ни пріятели не распознали въ веселомъ товарищѣ, жадномъ до всѣхъ наслажденій, всегда готовомъ поужинать и въ карты поиграть, ввязаться въ дуэль или въ любовное приключеніе,-- того практическаго и положительнаго философа, который въ любую минуту былъ способенъ очень легко измѣнить свой курсъ. И, вотъ, такая минута настала нѣсколько мѣсяцевъ назадъ: изъ шестисотъ тысячъ франковъ, оставленныхъ отцомъ, у него удержалось тысячъ сорокъ и юркій провансалецъ съ начала зимы началъ разрабатывать программу тридцать второго года своей жизни, подводя все къ выгодной женитьбѣ. Оригинальность проекта заключалась, собственно, въ тѣхъ особливыхъ условіяхъ, которыя молодой человѣкъ установилъ съ точностью, достойною агентства. Прежде всего онъ сообразилъ, что, даже обогатившись неправдоподобно огромнымъ приданымъ, онъ не можетъ занять видное положеніе въ Парижѣ. Неудачная попытка попасть въ члены одного фешенебельнаго клуба, при отлично подготовленной рекомендаціи, показала ему совершенно ясно, какое существуетъ различіе между трактирною дружбой и настоящими свѣтскими связями. За то въ двѣ или три поѣздки въ Ниццу, гдѣ его отлично принимали, гдѣ за нимъ ухаживали, онъ узналъ космополитическое общество и угадалъ, съ свойственнымъ ему чутьемъ, всѣ выгоды, которыя можно извлечь изъ такого общества. Марій порѣшилъ жениться на иностранкѣ, способной создать ему своимъ богатствомъ и связями европейское положеніе. Онъ мечталъ о томъ, какъ будетъ проводить зиму на Ривьерѣ, лѣто -- въ Альпахъ, сезонъ охоты -- въ Шотландіи, осень -- въ помѣстьяхъ жены... Парижъ онъ приберегалъ въ видѣ лакомства на нѣсколько недѣль весны. Для осуществленія такой программы требовалось, чтобы невѣста была не очень молоденькою дѣвушкой. Корансецъ рѣшилъ, что она должна быть вдовой, приблизительно, его лѣтъ,-- въ крайнемъ случаѣ, немного и постарше, но очень еще красивою въ своей зрѣлости. А такъ какъ шансы на удачу онъ основывалъ на своей внѣшности красиваго малаго, то желательно было, чтобы узы супружества оказались не особенно стѣснительными. Проектъ сложился въ такомъ видѣ, когда случай свелъ молодого человѣка съ маркизой Бонакорси. Итальянская маркиза, состоящая въ родствѣ съ самою высшею аристократіей Венеціи, вдова очень знатнаго господина, имѣющая двѣсти тысячъ ливровъ годового дохода, не подававшая никогда повода ни къ какимъ сплетнямъ, набожная до ханжества,-- что, естественно, побудитъ ее къ замужству, разъ она влюбится,-- и, ко всему этому, вовлеченная вліяніемъ брата, отчаяннаго англомана, во всѣ привычки космополитической жизни,-- вѣдь, это и былъ идеалъ предусмотрительнаго провансальца, точно волшебствомъ олицетворенный для него. Но сады Гесперидъ, какъ извѣстно, всегда караулитъ драконъ, и въ данномъ случаѣ изображалъ собою миѳологическое чудовище родной братъ маркизы, графъ Альвизъ Наварего. Этотъ загадочный и опасный господинъ, съ потѣшною внѣшностью снобса, расположенъ былъ очень крѣпко приберегать для своего исключительнаго обихода милліоны покойнаго зятя, Франческо Бонакорси. Какимъ же образомъ провансальское пройдошество умудрилось увернуться отъ венеціанской подозрительности? Даже и теперь, когда событія раскрыли съ полною ясностью весь рядъ махинацій, обычные посѣтители морского клуба Каннъ сознаются въ своей неспособности разрѣшить эту задачу, такъ мастерски ловко подводилъ свою мину хитроумный Корансецъ, такъ искусно умѣлъ онъ скрыть отъ всѣхъ свою подземную работу. И обдѣлалъ онъ это въ какихъ-нибудь четыре мѣсяца. Послѣ долгой и жестокой внутренней борьбы чувства и сомнѣній, страсти и робости, маркиза Андріана дошла до признанія возможности обсуждать вопросъ о тайномъ замужствѣ, потомъ -- до согласія на такой бракъ. Корансецъ имѣлъ полное основаніе быть вполнѣ довольнымъ своею восхитительною выдумкой. Прелесть такого проекта заключалась, прежде всего, въ его необычайности, а затѣмъ -- въ блистательномъ воздѣйствіи на романтическія струны души итальянки. Онъ представлялъ собою надежнѣйшее средство примирить между собою порывы любви, которую сумѣлъ возбудить ловкій южанинъ, и требованія религіозности. Онъ обезпечивалъ за Корансецомъ прекраснѣйшій видъ безкорыстія, такъ какъ одинъ церковный бракъ не даетъ мужу никакихъ легальныхъ правъ. И наконецъ, что не менѣе важно, этимъ отсрочивалось на неопредѣленное время объясненіе маркизы съ ея братомъ. Боялась она его до такой степени, что въ данную минуту даже вздрагивала при одной мысли, какъ бы онъ не замѣтилъ чего, хотя маркиза хорошо знала, что грозный стражъ сидитъ въ другой комнатѣ и спускаетъ на зеленомъ столѣ нѣсколько тысяче-франковыхъ билетовъ, вытянутыхъ изъ ея же кошелька. Альвизъ рисковалъ этими деньгами съ разсчетомъ и осторожностью опытнаго игрока, котораго достаточно часто уже нагрѣвали. Но онъ ничуть не подозрѣвалъ, что въ нѣсколькихъ шагахъ отъ его стула разыгрывается другая партія, неизмѣримо большей важности для него, такъ какъ дѣло идетъ о цѣломъ состояніи, на которое, онъ смотрѣлъ какъ на свою собственность. Партія эта уже и не разыгрывалась,-- она была проиграна, покончена тѣмъ, что фантастическій планъ Корансеца готовъ былъ осуществиться безповоротно. Влюбленные просто толковали о назначеніи мѣста и времени свадьбы.

-- А затѣмъ,-- проговорилъ Марій,-- rien ne va plus {Терминъ крупье рулетки: "Ничто не идетъ больше", т.-е. ставки закончены.}, какъ выкрикиваютъ тамъ у рулетки. Мнѣ остается только какъ-нибудь скоротать двѣ недѣли въ ожиданіи счастья. Кажется, мы все хорошо обдумали.

-- Я такъ боюсь непредвидѣнныхъ препятствій!-- отвѣтила маркиза Андріана, качая бѣлокурою головкой, отъ чего затрепетали черныя бабочки на ея шляпѣ.-- Что если Маршъ отложитъ выходъ въ море своей яхты!...

-- Тогда вы телеграфируете мнѣ,-- сказалъ Корансецъ,-- и я буду ждать васъ въ Генуѣ въ иной день... Да Маршъ и не отложитъ. Баронесса Эли выбрала четырнадцатое число, и отсрочки не совсѣмъ удобны съ супругой эрцгерцога, хотя бы морганатическою, даже для такого демократа, какъ ranchman {Ranchman -- скотоводъ Сѣверной Америки.} западныхъ штатовъ, который разъ, стиснувши здоровымъ shakehand'омъ руку инфанты Испаніи, преспокойно заявилъ: "Very glad to meet you, Infanta" {"Очень радъ васъ видѣть, принцесса!"} Маршъ самъ разсказывалъ намъ эту исторію, и вы помните, какъ онъ сокрушался! Не правда ли, миссъ Флоранса?

-- Мой дядя одинаково и неизмѣнно точенъ въ вопросахъ удовольствія, какъ и въ серьезныхъ дѣлахъ,-- отозвалась американка,-- а такъ какъ баронесса Эли де-Карлсбергъ тоже въ заговорѣ...

-- А ну, какъ вдругъ Альвизъ передумаетъ и отправится съ нами?-- продолжала венеціанка.

-- Ахъ, маркиза, маркиза,-- возразилъ Корансецъ,-- какая же вы охотница строить себѣ тюрьмы въ Испаніи, хотя вы и наслѣдница дожей!... Вы забываете, что графъ Альвизъ приглашенъ на Далилу, яхту лорда Герберта Боэнъ, to meet S. А. В. Alberto Edvar do, principe di Galles {"Вмѣстѣ съ Е. К. Выс. Альбертомъ Эдуардомъ, принцемъ Вельскимъ".}, и онъ-то, Наварего, пропуститъ такой случай... never {Never -- никогда.}!

Издѣваясь слегка этою фразой надъ англоманіей своего будущаго шурина, онъ потѣшался тѣмъ, что передразнивалъ британскій акцентъ графа, и продѣлывалъ это съ такими забавными ужимками, что маркиза сочла нужнымъ остановить его словами:

-- Не будьте же такимъ злымъ!

И въ то же время она вѣеромъ ласкала руку того, кого считала своимъ женихомъ. Подшучивая надъ домашнимъ тираномъ и вызывая робкую улыбку маркизы, Корансецъ считалъ тоже опасною близость Альвиза и попытался закончить разговоръ, продолженіе котораго становилось ненужнымъ.

-- Вы правы,-- сказалъ Марій,-- счастливые должны быть добрыми. Но я хотѣлъ бы и васъ видѣть такою же счастливою, какъ я, и настолько же вѣрящею въ счастье. Прежде, чѣмъ разстаться съ вами, я предскажу вамъ, часъ за часомъ, что случится четырнадцатаго, и вы увидите, что вашъ другъ настоящій пророкъ... Вы знаете мою линію удачи,-- продолжалъ онъ, показывая свою ладонь,-- и помните, что я прочелъ на вашей прелестной ручкѣ.

Одною изъ его хитрыхъ уловокъ и, въ то же время, однимъ изъ суевѣрій его было изображать изъ себя въ гостиныхъ колдуна и хиромантика, и онъ продолжалъ съ видомъ непоколебимой увѣренности, убѣждающей нерѣшительныхъ и внушающей имъ твердость:

-- Ваше плаваніе до Генуи будетъ великолѣпнымъ. Тамъ вы найдете меня, сами знаете гдѣ,-- съ аббатомъ Фортунато Лагумино, такъ какъ почтенный старецъ соблаговолилъ на этотъ день стать вашимъ капелланомъ! Вы вернетесь въ.Канны, не давая никому въ мірѣ заподозрить, что госпожа маркиза Бонакорси стала госпожею виконтесой де-Корансецъ, кромѣ виконта, конечно, который найдетъ уже средство заставить милѣйшаго Альвиза признать маленькій совершившійся фактикъ... А до тѣхъ поръ вы будете писать мнѣ въ Геную "до востребованія", я же буду писать вамъ на имя нашей милой миссъ Флорансъ.

-- Которую зовутъ также миссъ Prudence {Prudence -- благоразуміе.},-- отозвалась молодая дѣвушка,-- и которая находитъ, что въ качествѣ заговорщиковъ вы бесѣдуете слишкомъ долго... Берегитесь карманниковъ,-- добавила она живо.

То былъ условленный сигналъ на случай, если она увидитъ, что подходитъ кто-нибудь изъ ихъ знакомыхъ.

-- О, этотъ карманникъ не изъ опасныхъ!-- проговорилъ Корансецъ, взглянувши въ ту сторону, куда миссъ Маршъ обратила конецъ своего вѣера.

Въ толпѣ онъ узналъ лицо, привлекшее вниманіе американки.

-- Это Пьеръ Хотфейль, мой старый товарищъ... Онъ насъ и не замѣтилъ. Вотъ посмотрите, маркиза, на влюбленнаго, приходящаго въ отчаяніе отъ того, что не встрѣтилъ любимую женщину... Таковъ былъ бы и я,-- добавилъ онъ тихо,-- еслибы васъ тутъ не было и еслибъ я не упивался вашею красотой!

И громче онъ продолжалъ:

-- Вонъ онъ пробирается въ уголъ и усаживается на диванъ, не подозрѣвая, что за нимъ слѣдятъ три пары глазъ. Вздумай какой-нибудь до-тла ощипанный игрокъ застрѣлиться рядомъ съ нимъ,-- онъ головы не повернетъ, выстрѣла не услышитъ...

Молодой человѣкъ, на котораго провансалецъ указывалъ своимъ дамамъ, былъ, повидимому, такъ погруженъ въ свои думы и настолько угнетенъ печалью, что шуточное предположеніе Корансеца не заключало въ себѣ ничего неправдоподобнаго. Если заговоръ относительно тайнаго вѣнчанія, устраиваемый въ такой обстановкѣ и среди толпы, ищущей наслажденій, могъ казаться страннымъ парадоксомъ, то задумчивость "стараго товарища", какъ называлъ его Корансецъ,-- они два года пробыли вмѣстѣ въ одной изъ парижскихъ школъ,-- представлялась еще болѣе странною и парадоксальною. Слишкомъ великъ былъ контрастъ между этою гудящею толпой и гипнотическимъ состояніемъ, охватывавшимъ Пьера Хотфейля. Очевидно, для него не существовало этихъ двухъ тысячъ человѣкъ, толкущихся по заламъ, разъ не было тутъ одной особы. И какая же то могла быть особа, какъ не женщина? Опечаленный влюбленный скорѣе упалъ, чѣмъ сѣлъ, на диванъ, стоявшій противъ того, на которомъ расположились Корансецъ и его двѣ сообщницы. Молодой человѣкъ оперся локтемъ на ручку дивана, захватилъ лобъ рукой и замеръ въ позѣ человѣка забывшагося, ничего не сознающаго. Его тонкіе пальцы, приподнимая немного волосы, открывали благородныя очертанія лба. Выразительный профиль могъ бы показаться суровымъ, еслибы производимое имъ впечатлѣніе не смягчалось кротостью и нѣжностью взгляда. Необыкновенно задумчивые глаза и блѣдный цвѣтъ какъ бы утомленнаго лица, оттѣненнаго маленькими черными усиками, дополняли нѣкоторое сходство молодого человѣка съ классическимъ портретомъ Людовика XIII въ молодости. Узкія плечи, тонкія руки, слабость всего тѣлосложенія обличали въ немъ одну изъ тѣхъ хрупкихъ натуръ, вся сила которыхъ заключается только въ нервахъ, одинъ изъ тѣхъ организмовъ, неспособныхъ къ сангвиническому сопротивленію и слишкомъ сильно отзывающихся на малѣйшія душевныя волненія, легко поддающихся нравственнымъ страданіямъ, которыя такъ же утомляютъ ихъ, какъ физическая дѣятельность и чувственность утомляютъ мускульную систему. Хотя по внѣшности Пьеръ Хотфейль ничуть не отличался отъ Корансеца и всѣхъ праздныхъ посѣтителей этихъ залъ, но очевидно было одно изъ двухъ: или до крайности обманчивъ былъ его взглядъ, или молодой человѣкъ не принадлежалъ морально къ этому міру рыцарей смокинговъ, бѣлыхъ жилетовъ, расшитыхъ шелковыхъ чулокъ и лаковыхъ башмачковъ, вертѣвшихся вокругъ свѣтскихъ женщинъ, одѣтыхъ какъ кокотки, кокотокъ, одѣтыхъ какъ свѣтскія женщины, игорныхъ столовъ, охваченныхъ смѣшавшимися въ одну кучу джентльменами и мазуриками. Тоскливое выраженіе, лежавшее на его губахъ и въ линіяхъ утомленныхъ вѣкъ, свидѣтельствовало о печали,-- не временной только, но обычной, обусловленной постоянно грустнымъ настроеніемъ. Если же справедливо было, что онъ явился сюда разыскивать любимую женщину, то его глубокое огорченіе объяснялось весьма просто. Онъ долженъ былъ страдать отъ того образа жизни, какой вела эта женщина, изнывать отъ ея среды, отъ ея удовольствій, отъ всего, что ее занимаетъ и что такъ не подходитъ къ ней,-- терзаться до мучительности и не отдавать себѣ въ томъ отчета: глазъ у него не было на то, чтобы разобрать, кого онъ любитъ. Во всякомъ случаѣ, если онъ былъ влюбленъ, какъ сказалъ Корансецъ, то, навѣрное, любовникомъ онъ не былъ. На его чистомъ лицѣ не замѣчалось ни заносчивости, ни раздраженія человѣка, доведеннаго чувственными воспоминаніями до унизительной погони озлобленнаго ревнивца. Одна простота, съ которой онъ отдавался своей скорбной мечтѣ среди публики, на диванѣ казино, свидѣтельствовала о юности сердца и воображенія, крайне рѣдко встрѣчающихся въ его лѣта и въ его кругѣ. Собесѣдницы Корансеца были сами женщинами, слишкомъ впечатлительными для того, чтобы не почувствовать и не понять всей очаровательности, наивной прелести, такого контраста, и у обѣихъ у нихъ невольно вырвалось выраженіе сочувствія, у каждой на языкѣ ея родины.

-- Comè simpatico!-- сказала итальянка.

-- Oh! you dear bog!-- проговорила миссъ Флорансъ.

-- Въ кого онъ влюбленъ?-- спросили онѣ въ одинъ голосъ.

-- Какое хотите пари держу, что не отгадаете,-- отвѣтилъ Корансецъ.-- Но успокойтесь, ваше любопытство будетъ удовлетворено. Этотъ секретъ не былъ довѣренъ мнѣ, я его открылъ одинъ, самолично, и не обязанъ хранить въ тайнѣ. Итакъ, симпатичный и милый мальчикъ очень просто дозволилъ себѣ влюбиться, какъ дуракъ,-- нѣтъ, какъ ангелъ, въ красавицу, нашу пріятельницу, мадамъ де-Карлсбергъ, въ нашу баронессу Эли... Она уже съ недѣлю въ Монте-Карло у мадамъ Бріонъ, и бѣдный малый не выдержалъ, захотѣлъ опять взглянуть на нее такъ, чтобъ она этого не знала. Навѣрное, онъ дѣлый день бродилъ вокругъ виллы Бріонъ въ ожиданіи, что баронесса выйдетъ изъ дому. Видите, какъ запылены его башмаки... Потомъ, когда ему сказали въ Каннахъ, что баронесса уѣзжаетъ каждый вечеръ играть, онъ отправился сюда. Въ толпѣ онъ не разыскалъ ея... И вотъ какъ любимъ мы, французы, когда полюбимъ...-- договорилъ онъ, глядя на маркизу.

-- А баронесса?-- спросила итальянка.

-- Вы хотите знать, любитъ ли его, или не любитъ баронесса?-- продолжалъ Корансецъ.-- Хорошо, что вы и миссъ Флосси вѣрите въ хиромантію, такъ какъ отвѣтить вамъ я могу только благодаря моему маленькому умѣнью гадать... Васъ это занимаетъ? Извольте,-- продолжалъ онъ, послѣ утвердительнаго кивка обѣихъ женщинъ, съ особливымъ свойственнымъ ему видомъ не то серьезности, по то мистификаціи.-- На рукѣ баронессы линія сердца совершенно красная, что указываетъ на сильную страсть, и есть тамъ черточка, опредѣляющая время этой страсти тридцатымъ годомъ, каковой и идетъ ей теперь. Не было бы ничего удивительнаго, еслибъ эта страсть повела къ трагической смерти... Не пугайтесь, не все же сбывается, что мы на рукѣ видимъ. А все же... Говорилъ ли я вамъ, что у нея на бугоркѣ Юпитера, вотъ тутъ, очень ясно обозначена звѣздочка, одно изъ развѣтвленій которой образуетъ соединительный крестикъ?

-- И это значитъ?-- спросила американка съ тѣмъ увлеченіемъ, которое ея положительные соотечественники вносятъ въ вопросы о сверхъестественномъ и "спиритуалистическомъ", какъ у нихъ говорится.

-- Бракъ съ принцемъ,-- отвѣтилъ южанинъ.

Прошло нѣсколько секундъ молчанія, въ теченіе котораго Корансецъ продолжалъ смотрѣть на Пьера Хотфейля съ особеннымъ вниманіемъ. Потомъ въ его глазахъ мелькнула какая-то вспышка,

И тономъ человѣка, которому только что пришла въ голову мысль, онъ обратился къ сосѣдкѣ:.

-- Маркиза! Мы подыскивали и не находили свидѣтеля для нашего вѣнчанія въ Генуѣ... Не пригласить ли его? Мнѣ кажется, что его присутствіе на свадьбѣ принесетъ намъ счастье.

-- Правда,-- сказала мадамъ Бонакорси,-- бываютъ минуты, когда особенно пріятно видѣть такія честныя, искреннія лица. Но посвящать лишняго человѣка въ нашу тайну, благоразумно ли это?

-- Если я предлагаю его,-- возразилъ Корансецъ,-- то, повѣрьте, я могу поручиться за его скромность. Мы съ юности знаемъ другъ друга, его честность -- чистѣйшее золото въ слиткѣ! И какъ бы ни было, онъ неизмѣримо надежнѣе свидѣтеля, взятаго за деньги, который всегда можетъ измѣнить ради полученія большихъ денегъ...

-- Согласится ли онъ?-- проговорила маркиза.

-- Это я узнаю завтра до отъѣзда изъ Каннъ, если въ принципѣ вы ничего не имѣете противъ моего выбора. Только,-- добавилъ молодой человѣкъ,-- ради осторожности, было бы хорошо, еслибъ и его пригласили на яхту...

-- Это уже мое дѣло,-- сказала миссъ Маршъ.-- Но гдѣ и какъ представить его моему дядѣ? Я не думаю, чтобъ они были знакомы.

-- Познакомятся сегодня же вечеромъ,-- отвѣтилъ Корансецъ,-- въ поѣздѣ, съ которымъ мы вернемся въ Канны. Я сейчасъ же заполучу нашего влюбленнаго и не выпущу изъ рукъ до самаго вагона, и сдѣлаю это тѣмъ болѣе неотложно,-- добавилъ онъ, вставая,-- что мы долгонько здѣсь заговорились, и если у стѣнъ нѣтъ ушей, то у нихъ есть глаза... Дорогой другъ,-- тихо вздохнулъ онъ, страстно сжимая маленькую ручку маркизы Бонакорси, которая тоже поднялась съ мѣста,-- до завтрашняго дня я уже не буду говорить съ вами, скажите же мнѣ всего одно словечко, которымъ я могъ бы жить до того времени...

-- Храни тебя Богъ, anima тіа!-- проговорила мадамъ Бонакорси серьезнымъ, почти торжественнымъ тономъ, звучавшимъ всею силой страсти, которую ловкій и вкрадчивый провансалецъ умудрился возбудить въ этой женщинѣ.

-- Запечатлѣно здѣсь,-- весело отвѣтилъ Корансецъ, показывая на свою ладонь,-- и здѣсь,-- закончилъ онъ, поднося руку къ сердцу.

Затѣмъ онъ обратился къ молодой дѣвушкѣ:

-- Миссъ Флосси, когда вамъ понадобится, чтобы смѣлый малый пошелъ за васъ въ огонь, скажите слово, и я брошусь right away {"Прямо -- прочь".}...

И въ то время, какъ миссъ Маршъ смѣялась этой невинной эпиграммѣ на одинъ изъ маленькихъ идіотизмовъ языка янки, а маркиза слѣдила нѣжнымъ взглядомъ за любимымъ человѣкомъ, провансалецъ направлялся къ своему бывшему товарищу. Во всѣхъ его движеніяхъ было столько ловкости и силы, столько гибкости, что молодая американка не выдержала и вслухъ это замѣтила. Дѣвушки этой энергической расы, у которой физическія упражненія занимаютъ столь выдающееся мѣсто, проводятъ цѣлые часы на воздухѣ въ атлетической фамильярности съ игроками въ теннисъ и въ гольфъ. Онѣ очень наивно и совершенно невинно чутки къ животной, чисто-пластической, красотѣ мужчинъ, какъ были въ древнія времена молодыя римлянки и молодыя гречанки.

-- Какъ красивъ твой Корансецъ!-- сказала она маркизѣ.-- И до чего онъ веселъ, до чего живъ! Для меня онъ настоящій типъ француза, какимъ я представляла его себѣ въ Маріонвилѣ, когда читала романы Александра Дюма. Какъ ты счастлива будешь съ никъ

-- Очень счастлива!-- сказала итальянка и, какъ бы вдругъ охваченная роковымъ предчувствіемъ, поспѣшила оговориться: -- Очень счастлива, но Богъ не дастъ мнѣ этого.

-- Богъ дастъ все, что мы захотимъ, если мы захотимъ хорошо и если желаніе правое,-- возразила миссъ Флорансъ.

-- Нѣтъ,-- отозвалась Андріана.-- Я принуждена была много лгать Альвизу и за то буду наказана.

-- Если таково твое убѣжденіе,-- сказала американка,-- почему же ты не говоришь брату правду? Хочешь, я возьмусь за это? Пять минутъ разговора, и на твоей совѣсти не будетъ ни одной неправды. Ты имѣешь полное право выйти замужъ, я полагаю. Состояніе тебѣ принадлежитъ. Чего ты боишься?

-- Ты не знаешь Альвиза,-- возразила мадамъ Бонакорси съ выраженіемъ настоящаго ужаса на лицѣ.-- Онъ способенъ вызвать его на дуэль и убить!... Нѣтъ, пусть все идетъ, какъ условлено, и да поможетъ намъ Мадонна!

При этомъ восклицаніи она на секунду закрыла глаза. Флоранса Маршъ смотрѣла на нее съ недоумѣніемъ, которое въ ней,-- англо-саксонкѣ, пріученной къ полной независимости,-- вызывалъ магнетическій страхъ пріятельницы передъ графомъ Наварего. А маркиза тѣмъ временемъ была мысленно далеко отъ игорной залы и отъ своей спутницы. Передъ венеціанкой мелькала маленькая капелла Богоматери у Сосенъ, въ Каннахъ, гдѣ въ теченіе мѣсяцевъ ежедневно справлялась месса о прощеніи ей обмановъ брата, и гдѣ находился алтарь, передъ которымъ она заставила Еорансеца преклонить колѣна и дать обѣщаніе отправиться вмѣстѣ съ нею въ Лореттъ, какъ только будетъ объявлено о ихъ бракѣ! Провансалецъ вѣрилъ въ Мадонну приблизительно такъ же, какъ вѣрилъ онъ въ хиромантію, съ полу скептицизмомъ и съ полуувлеченіемъ, свойственными натурѣ южанина, ребяческой и лукавой, очень сложной при самыхъ простыхъ инстинктахъ, искренней при отчаянномъ враньѣ и суевѣрной при очень положительныхъ разсчетахъ. Въ характерѣ маркизы Бонакорси онъ видѣлъ надежнѣйшій залогъ своего успѣха: разъ влюбившись, женщина, въ которой пламенная религіозность соединится съ пылкою страстью, должна неминуемо рѣшиться на замужство. А съ другой стороны, и самъ онъ недалекъ былъ отъ вѣры въ то, что свѣчи, зажженныя въ маленькой церковкѣ Каннъ, охранятъ его отъ мести страшнаго братца, вполнѣ способнаго пойти на все на свѣтѣ, чтобы помѣшать сестрѣ ускользнуть съ ея состояніемъ въ чужія руки. Южанинъ достаточно хорошо зналъ ужасный характеръ венеціанца для того, чтобы, подобно миссъ Маршъ, удивляться трусости своей невѣсты. Но что могли подѣлать всѣ неистовства Альвиза противъ брака, совершеннаго законнымъ и надлежащимъ порядкомъ настоящимъ священникомъ, если бракъ и не будетъ закрѣпленъ гражданскими формальностями, не имѣющими никакого значенія въ глазахъ набожной маркизы? Тѣмъ не менѣе, придерживаясь старинной поговорки: двѣ предосторожности лучше одной,-- Корансецъ очень былъ не прочь, въ виду неизбѣжнаго объясненія съ графомъ Наварего, чтобы при вѣнчаніи присутствовало нѣсколько человѣкъ изъ ихъ общества. Какъ не подумалъ онъ раньше о старомъ товарищѣ, котораго онъ встрѣтилъ этою зимой въ Каннахъ,-- объ этомъ простосердечномъ маломъ, оставшемся такимъ же скромнымъ, какимъ онъ зналъ его въ старомъ лицеѣ Людовика Великаго, когда они вмѣстѣ были въ коллегіи св. Андрея? Ту же юношескую скромность, ту же простую искренность почувствовалъ Корансецъ при первомъ рукопожатіи бывшаго товарища въ моментъ ихъ новой встрѣчи. Видѣлъ онъ ихъ также въ невинномъ увлеченіи Хотфейля баронессой Эли де-Карлсбергъ; день за день видѣлъ онъ, какъ разгорается его страсть, о которой онъ только что сказалъ своимъ двумъ собесѣдницамъ. Но не сообщилъ онъ имъ того, что считалъ баронессу Карлсбергъ настолько же влюбленною въ молодого человѣка, насколько тотъ былъ влюбленъ въ нее. Въ данномъ случаѣ онъ имѣлъ полное основаніе похвалиться своею проницательностью: она была, на этотъ разъ, такъ же безошибочна, какъ и во многихъ другихъ отношеніяхъ. Но, какъ ни былъ онъ проницателенъ, все таки, не предполагалъ онъ того, что, пользуясь своимъ открытіемъ для лучшаго достиженія своей цѣли, онъ можетъ превратить оперу-буффъ,-- свою женитьбу на мадамъ Бонакорси,-- въ эпизодъ драмы. Говоря о себѣ и о своей пресловутой линіи удачи, Корансецъ неизмѣнно повторялъ: "Ничего со мною не случалось, кролѣ веселаго..."

Есть, повидимому, на свѣтѣ два типа существъ, весьма отличныхъ одинъ отъ другого, и ихъ всегдашнее совмѣстное существованіе доказываетъ одинаковую правильность двухъ взглядовъ на жизнь, представляющихъ ее въ теченіе вѣковъ то комедіей, то трагедіей. Всякій человѣкъ заключенъ въ одинъ изъ этихъ двухъ круговъ, и судьба только въ рѣдкихъ случаяхъ допускаетъ смѣшеніе обоихъ элементовъ. Для цѣлаго разряда людей,-- такихъ, какъ Корансецъ,-- самыя романтическія приключенія заканчиваются по-водевильному. Для всей другой категоріи, къ которой, на свою бѣду, принадлежалъ Пьеръ Хотфейль, самые обыкновенные житейскіе случаи приводятъ, наоборотъ, къ драмѣ. Если первые любятъ, и любятъ искренно, никогда любимая женщина не дѣлаетъ имъ зла. Для нихъ никогда не оправдывается пословица: гдѣ улыбки, тамъ и слезы. Вторые же обречены на самыя тягостныя волненія, на жестокія осложненія: всякая ихъ идиллія есть трагическая идиллія. И вотъ теперь, когда молодые люди стояли рядомъ въ ту минуту, какъ Корансецъ положилъ руку на плечо Хотфейля, съ поразительною ясностью обозначилась совершенная противоположность двухъ неизмѣнныхъ типовъ,-- дѣйствующаго лица комедіи и героя трагедіи: одинъ -- сильный и веселый, съ блестящимъ взоромъ и съ чувственными губами, увѣренный въ себѣ и беззаботный; другой -- слабый и нѣжный, съ мечтательнымъ взглядомъ, готовый страдать отъ малѣйшихъ житейскихъ толчковъ. Вырывая его изъ задумчивости, Корансецъ вызвалъ въ немъ едва скрываемый трепетъ недовольства. Но это ничуть не оскорбило хитраго южанина,-- онъ отлично зналъ, чье имя нужно произнести, чтобы разсѣялось непріятное впечатлѣніе. Онъ заставилъ пріятеля подняться съ мѣста, взялъ его подъ руку и заговорялъ:

-- Какой же ты, однако, скрытный человѣкъ, что пріѣхалъ сюда, не предупредивши меня. И скрытный-то совсѣмъ не кстати! Мы бы отлично пообѣдали вмѣстѣ. За нашимъ столомъ была лучшая компанія Монте Карло: мадамъ де-Карлсбергъ, мадамъ де-Шези, мадемуазель Маршъ, мадамъ Бонакорси. Не было бы и тебѣ скучно...

-- Въ пять часовъ я не предполагалъ даже, что въ шесть буду сидѣть въ вагонѣ,-- сказалъ Хотфейль.

-- Знакомая исторія,-- смѣялся Корансецъ,-- сидишь себѣ спокойно въ своей комнатѣ въ Каннахъ и вдругъ начинаешь слышать голоса, какъ Жанна д'Аркъ, нѣсколько иные только: "Rien ne va plus... Messieurs, faites vos jeux..." -- а въ бумажникѣ начинаютъ возиться банковые билеты, въ кошелькѣ подпрыгиваютъ золотые и очутишься у зеленаго стола прежде, чѣмъ успѣешь опомниться. Выигралъ ли ты, по крайней мѣрѣ?

-- Я никогда не играю,-- отвѣтилъ Пьеръ.

-- Ну, стоитъ только начать...-- продолжалъ провансалецъ.-- А ты часто бываешь здѣсь?

-- Сегодня въ первый разъ.

-- Проживши всю заму въ Каннахъ! Не даромъ Дю-Пратъ называлъ тебя "мадемуазель Пьереттъ". Слишкомъ ты молодъ для того, чтобы быть такимъ разумникомъ. Смотри, не прорвись... А къ слову о Дю-Пратѣ, имѣешь о немъ вѣсти?

-- Онъ еще въ Египтѣ съ женой, возвращается въ Капръ,-- отвѣтилъ Хотфейль.--Онъ и меня настоятельно звалъ туда же...

-- И ты не поѣхалъ провести съ ними конецъ ихъ медоваго мѣсяца?... Это еще благоразумнѣе, чѣмъ не играть,-- сказалъ Корансецъ.-- Вотъ что значитъ пускаться въ свадебную поѣздку не по здѣшнимъ мѣстамъ, какъ дѣлаютъ всѣ добрые люди: захотѣлось сфинксовъ, пирамидъ, пустынь, катарактовъ, развалинъ храмовъ... а тутъ, глядь, и жена наскучила, и самъ ей надоѣлъ прежде, чѣмъ добрался до своего мѣста...

-- Могу тебя завѣрить, что Оливье очень счастливъ,-- прервалъ его Хотфейль съ живостью, доказывавшею все его сердечное расположеніе къ другу, о которомъ такъ шутливо говорилъ Корансецъ.

Потомъ, чтобы предупредить, вѣроятно, новыя выходки противъ отсутствующаго пріятеля, онъ заговорилъ:

-- По правдѣ сказать, хорошъ и здѣсь медовый мѣсяцъ! Неужели тебѣ можетъ нравиться все это общество?-- онъ указалъ на давку игроковъ вокругъ столовъ, становившуюся все болѣе и болѣе азартною.-- Отъ Ниццы до Санъ-Ремо это -- настоящій рай растакуэровъ {Rastaquoiière или rastaquère,-- на парижскомъ арго: люди, не принадлежащіе къ обществу, преимущественно иностранцы, сорящіе деньги,-- почти равносильно слову "проходимецъ".}. И все-то здѣсь пошло, грубо, прямо-таки отвратительно: чудная природа, загаженная и опозоренная людьми, вотъ что такое здѣшнія мѣста... По-моему, очень резонно поступилъ Оливье, что предпочелъ пустыню: стоитъ ли уѣзжать изъ Парижа за тѣмъ, чтобы здѣсь найти каррикатуру на него?

-- Ну, это мнѣніе парижанина,-- возразилъ Корансецъ.

За свою окончательную неудачу въ столь желанномъ ему клубѣ онъ продолжалъ злиться на Парижъ и излилъ свою досаду такою тирадой:

-- Растакуэръ! Растакуэръ! Изречете вы такую анаѳему и воображаете, что уже все сказано. А повторяя ее постоянно, вы не подозрѣваете даже, что сами-то вы, парижане, превращаетесь въ провинціаловъ Европы. Да, да... Никто не отрицаетъ того, что на Ривьерѣ есть проходимцы. Но за то сколько же здѣсь настоящихъ большихъ баръ? И вся эта знать -- развѣ это парижане? Нѣтъ, это англичане, русскіе, американцы и итальянцы, не менѣе изящные и умные, чѣмъ вы, да въ добавокъ -- съ темпераментомъ, чего у васъ никогда не было, и съ веселостью, которой у васъ уже нѣтъ. А иностранки, которыхъ мы встрѣчаемъ на этихъ берегахъ? Попробуемъ-ка ихъ разберемъ, попытаемся-ка ихъ посравнимъ съ куклами безъ сердца и чувства, съ набитыми тщеславіемъ фигурками изъ папье-маше, каковы парижанки.

-- Начать съ того, что самъ я не парижанинъ,-- прервалъ его Хотфейль.-- Ты забываешь, что семь мѣсяцевъ изъ двѣнадцати я провожу въ моемъ тихомъ Шамеанѣ и что мои милыя Овернскія горы нисколько не похожи на бульвары. А затѣмъ я уступаю тебѣ вторую половину твоего парадокса: да, нѣкоторыя изъ здѣшнихъ женщинъ поразительны своимъ изяществомъ и развитіемъ, умомъ и очаровательностью. И, все-таки,-- добавилъ онъ, качая головой,-- прелесть ихъ можно ли сравнивать съ привлекательностью, которою отличалась не парижанка,-- отчитывай ее, какъ тебѣ угодно,-- а настоящая француженка, проявлявшая въ своей граціозности столько ума, столько такта въ сужденіяхъ, столько поэзіи безъ преувеличеній и утонченнѣйшаго вкуса?

Онъ думалъ вслухъ, не обращая вниманія на едва замѣтную улыбку, скользившую по насмѣшливымъ губамъ собесѣдника. Синьоръ Корансецъ не такой былъ человѣкъ, чтобы продолжать безполезное препирательство. Никакого дѣла ему не было до того, гдѣ наслаждается медовымъ мѣсяцемъ Оливье Дю-Пратъ, среди могилъ Фараоновъ или на "откосахъ" Корниша, и началъ онъ рѣчь о старомъ товарищѣ, самомъ близкомъ другѣ Хотфейля, лишь для того, чтобы придать разговору удобный для него тонъ интимности. Фраза Хотфейля объ иностранкахъ еще разъ подтвердила правильность его догадки о любви бывшаго товарища къ баронессѣ Карлсбергъ и, съ тѣмъ вмѣстѣ, напомнила ему о его собственныхъ планахъ. Какъ разъ въ эту минуту старые товарищи очутились передъ столомъ trente et quarante, и за этимъ столомъ сидѣло одно изъ лицъ, наиболѣе необходимыхъ для осуществленія его проекта:-- родной дядюшка миссъ Маршъ, одинъ изъ сильнѣйшихъ желѣзно-дорожныхъ тузовъ Америки, Ричардъ Карлейль Маршъ, или же по-просту -- Дики Маршъ, тотъ самый, что, въ назначенный день и самъ ничего не подозрѣвая, долженъ съ своей яхтой сдѣлаться сообщникомъ матримоніальной экскурсіи маркизы Бонакорси. Марій Корансецъ предполагалъ черезъ часъ представить Хотфейля въ вагонѣ обратнаго поѣзда могущественному янки. Почему же не подготовить теперь же этого представленія?

-- Я же завѣряю тебя,-- заговорилъ опять южанинъ,-- что въ здѣшней колоніи иностранцевъ есть не мало людей настолько же интересныхъ, какъ ихъ дамы. Иностранецъ иностранцу рознь. Мы не обращаемъ на нихъ достаточнаго вниманія лишь потому, что предпочитаемъ любоваться женщинами, вотъ и все.

Спустя секунду, онъ продолжалъ:

-- Вотъ я вижу одного изъ такихъ за столомъ, я познакомлю тебя съ нимъ. Мы встрѣчали его племянницу у баронессы Эли. Это -- Маршъ, американецъ. Мнѣ хотѣлось бы показать тебѣ, какъ онъ играетъ. Кто-то встаетъ. Держись плотнѣй ко мнѣ, мы воспользуемся передвиженіемъ и попадемъ въ первый рядъ.

И ловкій провансалецъ умудрился протискаться самъ и протащить товарища сквозь толпу зрителей, тѣснившихся у стола. Онъ сдѣлалъ это такъ искусно, что оба они очутились за стуломъ крупье, метавшаго карты, и могли видѣть весь столъ и малѣйшія движенія игроковъ.

-- Смотри хорошенько,-- говорилъ Корансецъ, на этотъ разъ тихо,-- вотъ Маршъ.

-- Небольшой человѣчекъ съ сѣрымъ цвѣтомъ лица и съ кипой банковыхъ билетовъ?

-- Онъ самый. Ему нѣтъ пятидесяти лѣтъ, а онъ уже въ десяти милліонахъ долларовъ. Въ восемнадцать лѣтъ онъ былъ кондукторомъ на трамваѣ въ Клевелендѣ, въ Огіо. И вотъ такой-то человѣчекъ, какимъ ты его видишь, основалъ городъ, насчитывающій теперь пятьдесятъ тысячъ жителей. Онъ назвалъ его именемъ своей жены -- Маріонвиль. Все свое состояніе онъ заработалъ буквально собственными руками. Разсказываютъ, что онъ лично съ своими рабочими укладывалъ первые километры рельсовъ основаннаго имъ желѣзно-дорожнаго общества, имѣющаго теперь три тысячи километровъ путей. Вглядись въ его рабочія руки, онѣ такъ хорошо выдѣляются на зеленомъ сукнѣ. Смотри, какъ сильны онѣ, но отнюдь не грубы. Суставы пальцевъ изобличаютъ вдумчивость, разсудительность и разсчетливость. Концы пальцевъ немного сплюснуты: это -- любовь къ труду, страсть къ движенію и склонность къ печальнымъ думамъ. Я потомъ разскажу, что съ нимъ было послѣ смерти его дочери. Видишь большой палецъ? Оба сустава длинны и ровны, признакъ соединенія сильной воли съ послѣдовательностью. Палецъ запрокинутъ -- это щедрость. Маршъ пожертвовалъ сто тысячъ долларовъ на университетъ въ Маріонвилѣ. Обрати вниманіе на его движенія,-- какая рѣшительность, какое спокойстіе въ игрѣ, какое отсутствіе волненія! Что, по-твоему, каковъ этотъ человѣкъ?

-- Это, главнымъ образомъ, господинъ, у котораго много денегъ,-- отвѣтилъ Хотфейль, потѣшавшійся надъ убѣжденнымъ тономъ товарища,-- столько денегъ, что на проигрышъ онъ не обращаетъ вниманія.

-- А вотъ у того, что сидитъ черезъ два стула отъ Марша, развѣ нѣтъ денегъ?-- возразилъ Корансецъ.-- Тотъ господинъ, съ розеткой, очень красный, съ зловѣщей физіономіей. Ты его не знаешь? Это Бріонъ, капиталистъ, директоръ одного изъ крупнѣйшихъ банковъ. Развѣ ты не встрѣчалъ его у мадамъ де-Карлсбергъ? Его жена -- задушевный другъ баронессы Эли. Онъ тоже милліоненеръ, а посмотри на его руки, до чего онѣ нервны и жадны. Обрати вниманіе на большой палецъ шишкой, это признакъ преступности. Этотъ молодецъ такъ и смотритъ воромъ! А его манера брать банковые билеты... ясно видна грубая натура. Или вотъ рядомъ съ нимъ, полюбуйся, какъ играетъ дуракъ! Посмотри на Шези съ его заостренными и гладкими пальцами, два середнихъ равной длины... несомнѣнный признакъ, что игрокъ разорится, въ особенности, когда большой палецъ, какъ у этого господина, обличаетъ отсутствіе логичности. И такой-то воображаетъ себя необыковеннымъ умникомъ, ведетъ дѣла съ Бріономъ, а тотъ ухаживаетъ за мадамъ де-Шези. Не трудно угадать неизбѣжный конецъ.

-- Какъ, хорошенькая мадамъ де-Шези, пріятельница моей сестры, и этотъ отвратительный Бріонъ?-- живо проговорилъ Хотфейдь.-- Невозможно это!

-- Я и не сказалъ, что есть что-нибудь,-- возразилъ южанинъ,-- я говорю только, что, при наличности такого болвана мужа и его страсти къ игрѣ, здѣсь и на биржѣ, все можетъ случиться рано или поздно. А, ты приходишь въ негодованіе, господинъ пуританинъ, за то уже не скучаешь. То-то вотъ, здѣшнія мѣста не такъ ужъ банальны, если захочешь повнимательнѣе присмотрѣться. И сознайся: изъ двухъ парижанъ и одного растакуэра, которыхъ мы видѣли, болѣе-то интересенъ растакуэръ.

Молодые люди покинули свою наблюдательную позицію. Корансецъ уводилъ товарища въ залы рулетки и проговорилъ слѣдующія слова, заставившія Хотфейля вздрогнуть всѣмъ тѣломъ:

-- Если ничего не имѣешь противъ, то пойдемъ разыскивать мадамъ де-Карлсбергъ? Я оставилъ ее у одного изъ этихъ столовъ и хотѣлъ бы проститься съ нею. Представь, она терпѣть не можетъ, чтобы друзья присутствовали при ея игрѣ. Но, вѣроятно, она уже проиграла всѣ деньги и давно встала съ своего мѣста.

-- Развѣ она часто играетъ?-- спросилъ Хотфейль, не желавшій теперь разставаться со старымъ товарищемъ.

-- Да, она играетъ часто, но такъ, какъ и все, дѣлаетъ,-- отвѣтилъ Корансецъ,-- по прихоти и отъ скуки. И это вполнѣ понятно, если принять во вниманіе ея замужство. Ты знаешь принца? Очень мало... но привычки его тебѣ извѣстны. Самъ посуди, стоитъ ли быть принцемъ крови, носить титулъ эрцгерцога, имѣть такую жену, какъ баронесса, когда держишься анархистскихъ мнѣній, проводишь шестнадцать часовъ въ сутки въ лабораторіи, палишь себѣ руки, бороду и глаза у какихъ-то ретортъ и принимаешь друзей баронессы такъ, какъ онъ это дѣлаетъ, когда удостоиваетъ имъ показываться.

-- Ты полагаешь, стало быть, что она несчастлива?-- наивно проговорилъ Хотфейль.

-- Да ты посмотри только на нее,-- сказалъ Корансецъ, приподнимаясь на пальцы и разыскивая глазами баронессу де-Карлсбергъ.

Она сидѣла какъ разъ у того стола, къ которому не подходилъ Пьеръ, когда осматривалъ залы. Не подошелъ же онъ потому, что здѣсь тѣснилась болѣе густая толпа, чѣмъ во всѣхъ другихъ мѣстахъ. Онъ знакомъ показалъ товарищу, что небольшой ростъ не позволяетъ ему разсмотрѣть что-либо изъ-за цѣлой волны плечъ и головъ. Корансецъ началъ опять пробираться впереди своего робкаго товарища сквозь живую стѣну зрителей и зрительницъ, любопытство которыхъ достигло, повидимому, крайней степени возбужденности. Причину этого молодые люди поняли, какъ только добрались, послѣ большихъ усилій до того мѣста, гдѣ сидѣлъ крупье. Тутъ на самомъ дѣлѣ шла необыкновенная игра,-- одна изъ тѣхъ, что переходятъ потомъ въ легендарныя сказанія этого побережья и становятся извѣстными во всей Европѣ и въ обѣихъ Америкахъ. Хотфейль былъ глубоко потрясенъ, когда сообразилъ, что героиней игры была баронесса Эли, очаровательное имя которой,-- прелестное уменьшительное имени Елизавета,-- звучало въ его сердцѣ слаще самой нѣжной музыки.

Да, мадамъ де-Карлсбергъ была, несомнѣнно, центромъ, къ которому устремлялись всѣ глаза публики, достаточно приглядѣвшейся ко всякого рода случаямъ. Въ капризной и безразсудной игрѣ баронесса проявляла своего рода величественную и нѣжную грацію, вызвавшую въ молодомъ человѣкѣ чувство страстнаго обожанія. Какъ хороша и какъ горда была она даже въ эту минуту! Ея тонкій станъ, выдававшійся изъ-за стола, былъ затянутъ въ лифъ изъ фіолетоваго пу-де-суа, прикрытый шелковою черною кисеей, собранною въ складки; такіе же были рукава, и, казалось, они трепетали при малѣйшемъ ея движеніи. Рядъ огромныхъ, окруженныхъ брилліантами, жемчужинъ служилъ пуговицами корсажу, на которомъ сверкала переливами золотая цѣпочка часовъ, очень тоненькая и усыпанная разноцвѣтными камнями. На головѣ была крошечная шляпка изъ двухъ крылышекъ, съ отдѣлкой изъ фіолетоваго стекляруса и серебра. Этотъ ультра-модный уборчикъ на тяжелыхъ черныхъ косахъ и роскошь всего наряда представляли вопіющій контрастъ съ ея лицомъ, такъ равно и то занятіе, которымъ она была увлечена въ эту минуту. На этомъ лицѣ лежалъ характерный отпечатокъ, крайне рѣдко встрѣчающійся среди нашихъ дряхлѣющихъ цивилизацій,-- отпечатокъ Великой Красоты, способной противустоять вліянію времени и жизненныхъ невзгодъ, такъ какъ вся сущность такой красоты заключается въ главныхъ, основныхъ чертахъ: въ формѣ головы, въ линіяхъ лба, въ овалѣ лица, въ разрѣзѣ глазъ. Для тѣхъ, кто зналъ, что въ жилахъ красавицы течетъ нѣкоторая доля греческой крови, весьма просто было объясненіе классическаго благородства ея чудной головки. Отецъ баронессы, генералъ Саллашъ, будучи еще адъютантомъ командующаго войсками въ Збрѣ, женился по любви на черногоркѣ, дочери гречанки изъ Салоники, и въ силу наслѣдственности создалось величественное и, вмѣстѣ съ тѣмъ, необыкновенно изящное лицо, которому матовая бѣлизна и теплые тоны придавали отчасти восточный характеръ. Только глаза не имѣли яркаго или страстнаго блеска очей Востока. Они были неопредѣленнаго темнаго цвѣта, отливавшаго почти желтизной, съ какими-то странными, непроницаемыми зрачками, какъ будто потускнѣвшими отъ затаенной душевной тоски. Въ нихъ отражалась такая глубокая грусть, такое безпомощное утомленіе, что каждаго, всмотрѣвшагося въ ихъ выраженіе, охватывала невольная жалость къ этой женщинѣ, надѣленной, повидимому, всѣми благами земными, и у каждаго являлось побужденіе исполнять малѣйшія ея желанія, чтобы прояснился ея взглядъ, хотя бы на секунду. Но то была, вѣроятно, простая игра физіономіи, не имѣвшая никакой связи съ душою, такъ какъ глаза эти сохраняли то же странное выраженіе даже въ настоящую минуту, когда баронесса Эли всецѣло отдавалась безумной прихоти своей игры. Съ тѣхъ поръ, какъ Корансецъ ушелъ отъ нея, она, очевидно, успѣла выиграть огромныя суммы: кипа тысяче-франковыхъ билетовъ,-- пятьдесятъ, быть-можетъ,-- лежала передъ нею и рядами стояли колонки двадцати и сто франковыхъ золотыхъ. Ея руки въ перчаткахъ, вооруженныя маленькою лопаткой, распоряжались этою грудой денегъ съ граціозною быстротой, а ея ставки вызывали вокругъ нея лихорадочное возбужденіе толпы. Каждый разъ баронесса пускала въ ходъ высшій размѣръ ставки: восемь полуимперіаловъ на одинъ номеръ, изображавшій число ея лѣтъ -- 31, столько же золотыхъ на-рядъ номеровъ и шесть тысячъ франковъ на черные. Ея выигрыши и проигрыши были каждый разъ такъ велики, и она относилась къ нимъ съ такою неподдѣльною невозмутимостью, что, естественно, сдѣлалась центромъ общаго вниманія, и вокругъ нея безпрерывно раздавались оживленныя замѣчанія, которыя интересовали ее такъ же мало, какъ трескъ шарика въ рулеткѣ.

-- Могу васъ завѣрить, что это эрцгерцогиня,-- говорилъ одинъ изъ зрителей.

-- Русская княгиня,-- возражалъ сосѣдъ,-- такъ играютъ только русскія женщины.

-- Она взяла три раза полную ставку на свой номеръ... Если такъ пойдетъ, она сорветъ банкъ.

-- Ну, нѣтъ, такою игрой не выигрываютъ... Цвѣтъ ее спасаетъ.

-- Я вѣрю въ ея счастье и поставлю на ея номеръ.

-- Я противъ нея буду играть, ей уже не повезло.

-- Руки-то...-- говорилъ Корансецъ, наклоняясь къ уху Хотфейля,-- Смотри на руки, даже сквозь перчатки видно, что это руки знатной дамы и фантазистки. Сравни съ ними другія, рядомъ, кидающіяся туда и сюда нервныя и жадныя лапы, всѣ онѣ кажутся плебейскими. А мы, какъ будто, принесли ей несчастье. Красные и 7... она проиграла. Красные и 10, опять проиграла... Красные и 9, еще проигрышъ!... Красные и 27... Спустила двадцать пять тысячъ франковъ! Если бы выраженіе не было такъ грубо по отношенію къ такой хорошенькой женщинѣ, я бы сказалъ: "Вотъ такъ утробища!" Она не унимается.

Молодая женщина, на самомъ дѣлѣ, не унималась и продолжала выдвигать свое золото и свои билеты на тотъ же номеръ, на тѣ же квадраты, на тотъ же цвѣтъ. И казалось, будто никогда уже не выйдутъ ни этотъ номеръ, ни ея рядъ номеровъ, ни черный цвѣтъ. Еще нѣсколько ставокъ, и всѣ ея золотые исчезли, точно расплавились въ тиглѣ, всѣ банковые билеты отправились въ ворохъ, лежащій передъ крупье. Съ четверть часа прошло съ тѣхъ поръ, какъ Хотфейль и Корансецъ начали слѣдить за игрой, а передъ баронессой Эли ничего уже не было, кромѣ маленькаго пустого кошелька и оригинальной варварской вещицы -- портсигара русской работы изъ массивнаго золота, опсыпаннаго сапфирами, рубинами и брилліантами. Молодая женщина взяла его въ руки, какъ бы прикидывая его вѣсъ, а тѣмъ временемъ шарикъ рулетки остановился опять на красномъ дѣленіи. Этотъ цвѣтъ выходилъ одиннадцатый разъ. Баронесса, съ тѣмъ же невозмутимо равнодушнымъ видомъ, обратилась къ сидѣвшему рядомъ съ нею господину въ очкахъ лѣтъ пятидесяти, отложившему въ сторону книжку вычисленій и принявшемуся, просто-на-просто, играть противъ своей сосѣдки. Теперь передъ нимъ лежали кучки золота и банковыхъ билетовъ.

-- Мосьё,-- обратилась къ нему молодая женщина,-- не дадите-ли вы мнѣ двадцать пять полуимперіаловъ за эту коробку?

Она проговорила это настолько громко, что Хотфейль и Корансецъ ясно слышали столь странное и неожиданное предложеніе.

-- Намъ слѣдуетъ просить у нея позволеніе ссудить ей эти деньги...--сказалъ Пьеръ.

-- Не совѣтую,-- возразилъ Корансецъ.-- Баронесса умѣетъ быть эрцгерцогиней, когда ей вздумается, и я полагаю, что къ намъ она отнесется дурно... Къ тому же дѣло не станетъ за какимъ нибудь ростовщикомъ, который охотно купитъ вещь за эту цѣну, если откажется господинъ въ очкахъ. Онъ отвѣчаетъ по-нѣмецки, не понялъ... Да вотъ, что я тебѣ говорилъ!...

Какъ бы для оправданія претензій Корансеца на пророчество, въ ту минуту, какъ мадамъ де Карлсбергъ повторяла по-нѣмецки свой вопросъ сосѣду, острый профиль скупщика высунулся изъ толпы, протянулась рука съ билетомъ въ пятьсотъ франковъ, золотой портъ-сигаръ исчезъ, а знатная дама не удостоила даже взглянуть на того, кто подалъ ей деньги,-- на одного изъ безчисленныхъ ростовщиковъ, обдѣлывающихъ вокругъ столовъ свои темныя дѣлишки, несмотря на всѣ преслѣдованія со стороны администраціи. Баронесса взяла билетъ, даже не развертывая его, подержала въ рукѣ, выждала выхода еще два раза краснаго цвѣта, какъ будто поколебалась немного, потомъ сунула деньги къ крупье и сказала:

-- На красный.

Шарикъ снова запрыгалъ и остановился на черномъ. На этотъ разъ баронесса Эли взяла свой вѣеръ и пустой кошелекъ и поднялась съ мѣста. Среди движенія, произведеннаго ея выходомъ, и при стараніи пробраться сквозь толпу, чтобы раскланяться съ дамой, ведущій такъ смѣло игру, Корансецъ вдругъ замѣтилъ, что Хотфейль куда-то исчезъ.

"Не найти человѣка, болѣе неловкаго, чѣмъ этотъ невинный молодчикъ",-- подумалъ Корансецъ, подходя къ баронессѣ де-Карлсбергъ.

Еслибъ его тщеславіе собесѣдника супруги,-- хотя и морганатической,-- австрійскаго эрцгерцога не отуманило его въ эту минуту, онъ увидалъ бы, что его товарищъ стремительно пробирается къ афферисту, купившему столь необычайно предложенную и проданную вещь. И весьма возможно, что Корансецъ призналъ бы очень ловкою штукой торгъ, заключенный этимъ "невиннымъ молодчикомъ", если бы видѣлъ, какъ тотъ вынулъ изъ кармана бумажникъ, досталъ изъ бумажника два банковыхъ билета и въ обмѣнъ на нихъ получилъ отъ торговца тотъ самый предметъ, который только что сверкалъ на столѣ рулетки передъ баронессой Эли. Ростовщикъ продалъ влюбленному портсигаръ втрое дороже той цѣны, какую самъ заплатилъ. Таково бываетъ начало большихъ торговыхъ домовъ!

II.
Вопль души.

Поступокъ Пьера Хотфейля ускользнулъ отъ зоркихъ глазъ Корансеца, но, все-таки, не остался незамѣченнымъ. Еще одна особа видѣла, какъ баронесса Эли продала портсигаръ и какъ молодой человѣкъ перекупилъ его. А взгляда этой-то особы наиболѣе поостерегся бы романтическій влюбленный, такъ какъ быть замѣченнымъ ею или самою мадамъ де Карлсбергъ было совершенно равносильно: свидѣтельницей продажи и двухъ послѣдующихъ покупокъ была не кто иная, какъ мадамъ Бріонъ, ближайшій другъ баронессы Эли,-- жена капиталиста, у которой уже цѣлую недѣлю гостила баронесса и которая не могла скрыть отъ пріятельницы то, что ей удалось подмѣтить. Но, дабы понятно было, почему мадамъ Бріонъ отнеслась съ особеннымъ вниманіемъ къ этимъ двумъ сценкамъ и въ какихъ выраженіяхъ станетъ говорить о нихъ, необходимо выяснить основанія тѣсной дружбы, связывавшей между собой жену парижскаго финансиста, настолько неродовитаго, какъ Бріонъ, и знатную даму европейскаго Олимпа, имя которой значилось въ Готскомъ Альманахѣ среди членовъ царствующихъ династій. Особенность космополитическаго общества, пестрота его психологіи, если можно такъ выразиться, участіе случайностей, исправляющихъ банальный характеръ, присущій всякому кружку, состоящему изъ людей богатыхъ и праздныхъ, происходятъ, именно, отъ подобныхъ встрѣчъ и ихъ нежданныхъ послѣдствій. Общество это является точкой скрещиванія самыхъ разнородныхъ существованій, принадлежащихъ къ самымъ крайнимъ противоположностямъ, по своему соціальному положенію. Тутъ можно наблюдать столкновенія натуръ, настолько несходныхъ, враждебныхъ даже, что впечатлѣнія, самыя простыя всюду, кромѣ этого круга, получаютъ здѣсь, по милости всякаго рода неожиданностей, значеніе чего-то рѣдкостнаго и какъ бы исключительно поэтическаго. Какъ любовь Пьера Хотфейля,-- искреннѣйшаго француза, француза до мозга костей,-- къ иностранкѣ, обладающей чарами баронессы Эли,-- чарами совершенно новыми и неуяснимыми для молодого человѣка,-- должна была оставить неизгладимый слѣдъ въ его сантиментальной жизни, такъ же точно дружба между баронессой Эли и Луизой Бріонъ должна была стать въ ихъ жизни чувствомъ, занимающимъ совершенно особливое мѣсто, хотя фактическія ея основы были настолько же естественны, насколько необычными оказывались ея результаты. И это тоже своеобразная черта космополитическаго общества! Возьмите порознь существованія людей, вращающихся въ немъ, и все въ нихъ просто и логично; возьмите ихъ въ совокупности,-- сближеніе ихъ представитъ парадоксальнѣйшія эксцентричности.

Дружба этихъ двухъ женщинъ началась, какъ большинство прочныхъ привязанностей такого рода, съ того времени, когда обѣимъ не было еще шестнадцати лѣтъ. Въ монастырѣ, гдѣ воспитывались молоденькія дѣвушки, между ними завязалась задушевная близость, прекращающаяся обыкновенно со вступленіемъ въ свѣтъ. Но когда не порвалась она и свѣтскою жизнью, устояла передъ разлукой, передъ различіемъ положеній, передъ соблазнами новыхъ сближеній, тогда пріязнь становится инстинктивною, неразрушимою, необходимою, какъ связь семейная. Въ то время подруги назывались: одна Эли де-Саллашъ, другая -- Луизой Родье, изъ рода, нынѣ угасшаго, знаменитыхъ банкировъ Родье-Вимань. При ихъ рожденіи,-- одной въ замкѣ Саллашъ у подножія Штирійскихъ Альпъ, другой -- въ улицѣ Предмѣстья Сентъ-Оноре, въ домѣ Родье, казалось несомнѣннымъ, что ихъ жизненныя дороги навсегда останутся разными. Ихъ сблизило одинаковое несчатье. Обѣ дѣвушки одновременно лишились своихъ матерей, и отцы ихъ почти тотчасъ же женились вторично. Съ первыхъ же мѣсяцевъ у обѣихъ сиротъ возникли нелады съ мачихами, завершившіяся помѣщеніемъ дѣвушекъ въ монастырь Сакре-Кёръ, въ Парижѣ. Банкиръ избралъ для своей дочери это учрежденіе потому, что завѣдывалъ его фондами и знакомъ былъ съ его начальствомъ Генералъ Саллашъ остановилъ на немъ свой выборъ подъ вліяніемъ второй жены, которая такимъ образомъ избавлялась отъ падчерицы и для себя создавала предлогъ часто пріѣзжать въ Парижъ. Вступивши въ одинъ и тотъ же день подъ кровъ благочестиваго дома улицы Варенъ, сиротки, юная австріячка и юная француженка, сразу почувствовали обоюдную симпатію. Задушевныя бесѣды очень быстро превратили симпатію въ страстную дружбу. Потомъ эта дружба окрѣпла потому, что основывалась она на особенностяхъ ихъ характеровъ, которыя съ теченіемъ времени обозначились еще рѣзче.

Классическая Трагедія совсѣмъ не такъ далеко расходилась съ дѣйствительностью, какъ то утверждали ея противники, когда рядомъ съ первенствующимъ лицомъ она выводила на сцену "наперсника", единственное назначеніе котораго состояло въ томъ, чтобы герой могъ изливать передъ нимъ свою душу. И на самомъ дѣлѣ, въ дѣйствительной и повседневной жизни, встрѣчаются характеры -- спутники, натуры отзывчивыя, какъ эхо, всегда готовыя выслушивать вздохи и вопли чужой души, оставаясь сами только зеркалами, вся жизнь которыхъ въ томъ проходитъ, что они служатъ лишь отраженіемъ, и вся ихъ собственная личность исчезаетъ за отраженнымъ ими образомъ. Съ самаго монастыря Луиза Бріонъ принадлежала къ той категоріи людей, чью очаровательную скромность, чуткое пониманіе, нѣжную жалостливость воплотилъ

Шекспиръ въ своемъ Гораціо, въ этомъ героическомъ и безупречномъ "секундантѣ" Гамлета въ его борьбѣ съ убійцей его отца. Въ шестнадцать лѣтъ, какъ и въ тридцать, достаточно было взглянуть на Луизу Бріонъ, чтобы открыть въ ней инстинктивное самоотреченіе натуры чувствительной до робости, неспособной къ твердо-опредѣленной иниціативѣ, не осмѣливающейся ни хотѣть, ни жить для себя самой. Лицо ея было красиво и изящно, но изящество его оставалось незамѣтнымъ,-- столько было сдержанности въ скромныхъ его чертахъ, въ сѣро-пепельныхъ глазахъ, въ массѣ просто-причесанныхъ каштановыхъ волосъ. Говорила она мало и тихимъ голосомъ, одѣвалась не ярко, въ такіе туалеты, которые на женскомъ арго обозначаются милымъ названіемъ "спокойныхъ"... Мужчины и женщины,-- существа, въ которыхъ все такимъ образомъ сводится къ инстинктивному подавленію собственныхъ желаній, къ нѣкоторой бѣдности или, вѣрнѣе, блѣдности чувствъ,-- привязываются, обыкновенно, въ силу кажущейся непослѣдовательности, въ сущности же въ силу настоящей логики, къ какой-нибудь личности, пылкой и увлекающейся, смѣлой и порывистой, этимъ-то именно ихъ и чарующей. Они отдаются неодолимой потребности, воображеніемъ и изъ симпатіи, принимать участіе въ радостяхъ и въ страданіяхъ, испытать которыя самолично у нихъ не хватаетъ силы.

Такова исторія взаимныхъ отношеній госпожи Бріонъ и баронессы де-Карлсбергъ. Съ первой недѣли ихъ полудѣтскаго товарищества страстная и увлекающаяся Эли обворожила разсудительную, благоразумную Луизу, и это очарованіе продолжилось на многіе годы, усилившись еще отъ того, что, по выходѣ изъ монастыря, обѣ подруги вновь испытали тождественныя несчастья. Ничто такъ не сближаетъ людей, какъ одинаковыя несчастья! При выходѣ замужъ, обѣ онѣ были принесены въ жертву честолюбію родителей. Луиза Родье сдѣлалась госпожею Бріонъ потому, что старикъ Родье, невѣдомо ни для кого въ мірѣ, попалъ въ крайне затруднительное финансовое положеніе, выбраться изъ котораго, по его мнѣнію, онъ могъ только взявши въ зятья и компаньоны Гораса Бріона. Сынъ капиталиста, "выпущеннаго въ трубу" на парижской биржѣ, онъ въ пятнадцать лѣтъ силою энергіи не только составилъ себѣ состояніе, но пріобрѣлъ своего рода славу финансиста умѣньемъ поднимать дѣла, почитаемыя непоправимыми, какъ дѣло австродалматинскихъ желѣзныхъ дорогъ, мошенническимъ образомъ раздутое и потомъ брошенное знаменитымъ Юстусомъ Гафнеромъ {См. Космополисъ, Поля Бурже,-- романъ, изд. Русскою Мыслью въ переводѣ М. Н. Ремезова.}. Чтобы заставить окончательно забыть неудачи отца, Бріону необходимъ былъ тѣсный союзъ съ однимъ изъ семействъ, принадлежащихъ къ высшей финансовой аристократіи и пріобрѣтшихъ изъ рода въ родъ такой почетъ, который стоитъ дворянскихъ грамотъ. Главѣ дома Родье-Вимань, при его въ тайнѣ пошатнувшихся дѣлахъ, былъ необходимъ помощникъ выдающихся способностей и испытанной дѣловитости. Луиза сумѣла понять необходимость этого брака и согласилась на него, чтобы стать потомъ безконечно несчастною. Въ то же время Эли де-Саллашъ, вынужденная отцомъ, вышла замужъ за эрцгерцога Генриха-Франциска, влюбившагося въ нее на водахъ въ Карлсбадѣ со всѣмъ неистовствомъ страсти, какую только можетъ испытать пресыщенный пятидесятилѣтній принцъ, для котораго чувство является ощущеніемъ настолько поразительно неожиданнымъ, что онъ цѣпляется за него съ лихорадочнымъ порывомъ на мигъ вернувшейся молодости. Императоръ, крайне неодобрительно относившійся въ принципѣ къ морганатическимъ бракамъ, далъ свое согласіе на этотъ разъ въ надеждѣ, что безпокойнѣйшій изъ его родственниковъ притихнетъ, наконецъ, угомонится подъ вліяніемъ новой для него, семейной жизни. Генералъ Саллашъ видѣлъ въ возвышеніи дочери вѣрнѣйшій путь къ фельдмаршальству. Онъ и его жена оказали такое давленіе на молоденькую дѣвушку, что она уступила, поддавшись и сама соблазнамъ тщеславія, весьма естественнаго въ ея годы.

Съ тѣхъ поръ прошло двѣнадцать лѣтъ, и бывшія подруги-монастырки оказались столь же одинокими и жалкими, такими же сиротами, какими были въ тотъ день, когда впервые встрѣтились въ мирной тѣни монастырскаго сада. Переписка между ними никогда не прекращалась, и каждая изъ нихъ, зная объ огорченіяхъ подруги, приравнивала ея судьбу къ своей собственной участи, и однѣ и тѣ же печали, которыми онѣ дѣлились, и даже тѣ, о которыхъ умалчивали, постоянно закрѣпляли ихъ взаимную привязанность. Жесткость финансиста, его рѣзкій эгоизмъ, прикрытый заученными манерами, перенятыми у настоящихъ свѣтскихъ людей, его грубая чувственность дали понять Луизѣ душевныя страданія бѣдной Эли, отданной во власть ревниваго деспотизма повелителя-супруга, жестоко причудливаго, своенравнаго, въ которомъ интеллектуальный нигилизмъ анархиста соединялся съ непомѣрною гордостью натуры тирана. Съ другой стороны, баронесса могла, по силѣ лично ею испытанныхъ оскорбленій, опредѣлить всю болѣзненность ранъ, отъ которыхъ страдало нѣжное сердце ея друга. Только сама то баронесса,-- дочь солдата, внучка героевъ Черной Горы, не склонявшихъ головы ни передъ кѣмъ,-- не поддавалась, какъ то сдѣлала наслѣдница благочестивыхъ капиталистовъ, внучка добродѣтельнаго Родье и разсудительной Вимань. Эли съ первыхъ же дней противопоставила гордость высокомѣрію, твердую волю своенравію. Отвратительныя сцены, которыя она стойко выдержала, несомнѣнно привели бы къ самому скандальному разрыву, если бы молодая женщина не порѣшила обратиться къ заступничеству наиболѣе высокопоставленныхъ лицъ. Ихъ-то вліяніемъ былъ вынужденъ и установленъ компромиссъ, заставившій соблюсти приличія. Баронессѣ была возвращена почти полная свобода, безъ развода и безъ легальнаго разлученія супруговъ. Легко угадать, какое озлобленіе это вызвало со стороны мужа. И вотъ, за прошедшіе съ тѣхъ поръ четыре года, баронесса Эли проводила первую зиму съ эрцгерцогомъ больнымъ и удалившимся въ свою виллу въ Каннахъ,-- очень странное жилище, устроенное какъ разъ по характеру своего страннаго хозяина: одна половина дома представляла собою дворецъ, другая -- лабораторію!

Мадамъ Бріонъ была лишь издали свидѣтельницей этой супружеской драмы, потомъ полуосвобожденія баронессы, примѣру которой она не послѣдовала. Кроткая Луиза изнывала, не говоря ни слова, забитая и сломленная безпощаднымъ финансистомъ, жестокимъ биржевикомъ, имя котораго она носила. И этотъ самый контрастъ сдѣлалъ ей подругу еще дороже. Эли де Карлсбергъ олицетворяла для нея ея протестъ, ея независимость, ея романъ,-- романъ, не всѣ главы котораго были ей извѣстны. Откровенности двухъ пріятельницъ, видящихся другъ съ другомъ лишь изрѣдка, всегда немножко поддѣльны. Совершенно инстинктивно другъ, раскрывающій душу передъ своимъ другомъ, воздерживается касаться того образа, какимъ онъ представляется пріятелю, и образъ этотъ, въ концѣ-концовъ, оказывается много болѣе сходнымъ съ тѣмъ, чѣмъ онъ былъ въ прошломъ, а не съ тѣмъ, чѣмъ онъ есть въ настоящее время. И баронесса скрыла отъ подруги цѣлый эпизодъ своей жизни. Будучи такою красавицей, какою была она, богатою, свободною, смѣлою и безпринципною, Эли де-Карлсбергъ искала забвенія и отмщенія за семейныя несчастья тамъ, гдѣ всѣ женщины, надѣленныя темпераментомъ и неимѣющія религіозныхъ убѣжденій, ищутъ такого забвенія и такой мести. Сначала она пустилась въ кокетство, увлеклась до легкомыслія и дошла до любовнаго приключенія. Мадамъ Бріонъ ничего подобнаго не подозрѣвала. Она любила Эли, восхищалась силой ея жизненности, не отдавая себѣ отчета и томъ, что такая подвижность, живость и энергія не могли проявляться у женщины, съ ея врожденными задатками и независимыми взглядами, иначе, какъ въ видѣ смѣлыхъ и предосудительныхъ экспериментовъ. Но не первое ли условіе и не самая ли сущность дружбы заключаются въ нелогическомъ пристрастіи, побуждающемъ насъ, по отношенію къ близкимъ людямъ, забывать всѣмъ извѣстный великій законъ, просто выраженный простымъ афоризмомъ: -- во всякомъ есть недостатки его достоинствъ?-- Ненависть и зависть видятъ только недостатки. Не вправѣ ли дружба видѣть одни достоинства?

Какъ бы, впрочемъ, ни была женщина ослѣплена дружбой, какою бы ни была безукоризненною сама и невѣдающею никакихъ интригъ, она все-таки женщина и, какъ таковая, кажется одаренною особеннымъ чутьемъ на все, что касается ея пола. Способность вѣрно угадывать даетъ ей чувствовать, безсознательно,-- я готовъ сказать, животнымъ инстинктомъ,-- ведетъ ли себя ея подруга, пользующаяся ея полнымъ довѣріемъ, такъ же, какъ сама она, въ своихъ отношеніяхъ къ мужчинамъ. Луиза не умѣла опредѣлить, въ чемъ, именно, измѣнилась Эди, но за послѣдніе годы, при каждомъ свиданіи, она подмѣчала въ ней какую-то перемѣну. Что это было такое: нѣкоторая вольность обращенія и причудливость туалетовъ, смѣлость взгляда, легкость истолкованія въ дурную сторону всякой короткости въ ихъ кружкѣ, разочарованность, вошедшій въ привычку цинизмъ разговоровъ? Всѣ подобные признаки, которыми выдаетъ себя женщина, дозволившая себѣ презирать условныя приличія, а равно и принципы нравственности, мадамъ Бріонъ не могла не замѣтить у баронессы де-Карлсбергъ. Но она не захотѣла ни анализировать ихъ, ни даже себѣ самой сознаться въ томъ, что она видѣла. Утонченныя души и тѣ, что умѣютъ любить, впадаютъ въ крайнія сомнѣнія и готовы почти раскаиваться въ этомъ, когда дѣло касается тѣхъ, кого они любятъ. Онѣ скорѣе склонны винить себя самихъ, признать ошибочными собственныя впечатлѣнія, чѣмъ осудить тѣхъ, кто произвелъ эти впечатлѣнія. Тѣмъ не менѣе, въ нихъ остается извѣстная тревога, которую ничтожнѣйшій, ясно опредѣленный фактъ дѣлаетъ невыносимою. За послѣднее время для Луизы Бріонъ такимъ фактомъ было обращеніе ея подруги съ Пьеромъ Хотфейлемъ. Совершенно случайно, мадамъ Бріонъ гостила въ Каннахъ въ то время, какъ молодой человѣкъ былъ представленъ баронессѣ у госпожи де-Шези, задушевнаго друга, какъ уже сказано, сестры Пьера, молодой и блестящей Мари д'Иссакъ. Въ этотъ же первый вечеръ Луизу Бріонъ удивила выходка Эли, очень долго бесѣдовавшей въ углу гостиной съ глазу на глазъ съ едва знакомымъ господиномъ. Уѣхавши тотчасъ въ Монте-Карло, мадамъ Бріонъ забыла бы про это, вѣроятно, еслибы въ слѣдующій пріѣздъ въ Канны не встрѣтила молодого человѣка принятымъ у баронессы на положеніи слишкомъ быстро установившейся короткости. Пробывши нѣсколько дней у Эли де-Карлсбергъ, она должна была признать, что ея подруга или очень кокетничаетъ съ Хотфейлемъ, или недостаточно осторожна. Она высказалась за неосторожность, порѣшила, что молодой человѣкъ до безумія увлекается баронессой, и что она, отъ скуки и по легкомыслію, забавляется съ нимъ игрою, по-истинѣ, крайне опасною, если только не преступною. Она сознавала, что слѣдуетъ остановить Эли, но сдѣлать это не посмѣла, подъ вліяніемъ своего рода нравственной немощности, которою слабыхъ поражаютъ сильные однимъ магнетическимъ воздѣйствіемъ своего присутствія.

Маленькая сценка, подмѣченная въ игорномъ залѣ, дала ей смѣлость заговорить. Сдѣланное Хотфейлемъ, его торопливыя старанія добыть немедленно портсигаръ, проданный баронессой, глубоко взволновали вѣрную подругу. Въ этомъ она увидала неожиданно трогательную аналогію между своими чувствами и чувствами влюбленнаго молодого человѣка. Вмѣшавшись въ толпу зрителей, она слѣдила за игрой пріятельницы, нервное возбужденіе которой безпокоило ее, и видѣла, какъ та продала золотую вещицу. Эта "цыганская" выходка сильно огорчила мадамъ Бріонъ, и еще тяжелѣе удручала ее мысль, что любимая вещица, бывшая постоянно въ рукахъ Эли, попадетъ въ одну изъ лавокъ Монте-Карло и будетъ какимъ-нибудь игрокомъ подарена первой попавшейся продажной женщинѣ. Луиза Бріонъ попыталась добраться до скупщика, чтобы сдѣлать то самое, что сдѣлалъ Пьеръ Хотфейль, и сознаніе, что одна и та же мысль пришла имъ обоимъ, вызвало въ ней чувство искренней симпатіи. Поступокъ Хотфейля нѣжно затрогивалъ ея преданность къ баронессѣ и какъ бы неожиданною лаской отозвался въ умѣ романтической женщины, непривыкшей встрѣчать въ мужчинахъ откликъ на свою утонченную деликатность. Молодая женщина говорила себѣ:-- "Бѣдняжка! чего я боялась, то и случилось. Онъ любитъ ее! Не поздно ли сказать объ этомъ Эли, предупредить, чтобы на ея совѣсть не легло несчастье этого милаго человѣка?" -- Такая мысль одержала верхъ надъ робостью наивной и доброй Луизы, и она порѣшила заговорить съ подругой, какъ только представится къ тому случай. Представиться же ему суждено было въ этотъ самый вечеръ.

Онѣ вышли изъ казино около одиннадцати часовъ. Бріонъ, всегда очень корректный, даже любезный при свидѣтеляхъ, проводилъ обѣихъ женщинъ до виллы,-- великолѣпнаго зданія, сооруженнаго финансистомъ въ качествѣ мраморной рекламы на самомъ видномъ мѣстѣ холма. Мужъ Луизы покинулъ ихъ тотчасъ же, и какъ только онѣ остались однѣ, баронесса выразила желаніе пройтись немного по саду виллы Бріона, такому же необыкновенному, импровизованному и знаменитому, какъ сама вилла. Мадамъ де-Карлсбергъ заявила пріятельницѣ, что, передъ отъѣздомъ въ Канны на слѣдующій день, ей хотѣлось бы въ послѣдній разъ полюбоваться садомъ въ такую чудную ночь, по-истинѣ волшебную.

Закутанныя въ шубы, обѣ женщины начали прохаживаться сначала по террасѣ, потомъ по дорожкамъ. Подруги ходили молча, подавленныя контрастомъ между лихорадочною атмосферой игорнаго дома, въ которомъ онѣ провели вечеръ, и спокойнымъ великолѣпіемъ окружавшаго ихъ теперь пейзажа. И не менѣе поразителенъ былъ контрастъ между баронессой Эли у стола рулетки и баронессой Эди въ этомъ саду и въ этотъ часъ. Луна, сіявшая полнымъ дискомъ на необъятно-темномъ небѣ, точно заливала ее, охватывала всю трепетомъ восторженной нѣги. Видя эту женщину, съ полуоткрытымъ ртомъ и какъ бы вдыхающую, вбирающую въ себя всю чистоту дивной, холодной ночи, можно было подумать, что ея лицо ищетъ ласки этихъ блѣдныхъ лучей и что ясность ихъ, отражаясь въ ея глазахъ, проникаетъ до самаго сердца,-- такъ жадно всматривалась Эли въ серебристый дискъ, освѣщавшій все кругомъ почти такимъ же яркимъ блескомъ, какъ дневной. Подъ этимъ луннымъ свѣтомъ такъ и сверкало синее бархатистое море, пересѣченное дрожащею, искристо-бѣлою полосой, гаснущею вдали. Воздухъ былъ такъ прозраченъ, что въ освѣщенной луною бухтѣ можно было разсмотрѣть оснастку любительской яхты, неподвижной на своихъ якоряхъ подъ защитой возвышенности, на вершинѣ которой вырисовывались зубчатыя стѣны стараго замка Гримальди. Темною массой лежалъ съ другой стороны мысъ Мартенъ, и всюду волшебный блескъ чередовался съ черными силуэтами, какъ бы вырѣзанными дерзкою рукой въ ослѣпительной атмосферѣ очаровательнаго сна. Длинныя вѣтви пальмъ распадались капителями, огромными кинжалами щетинились алоэ, густая листва апельсинныхъ деревьевъ ложилась почти грубыми тѣнями, въ то время, какъ на газонахъ магическій свѣтъ луны сыпалъ всю прелесть многоцвѣтныхъ перламутровъ. Дома одинъ за другимъ тушили свои огни, и съ террасы обѣ женщины могли видѣть, какъ они, совсѣмъ бѣлые, почти прозрачные среди пушистой и темной чащи оливъ, погружаются въ сонъ, охватившій весь пейзажъ. Тишина въ этотъ часъ была настолько полною, что прогуливающіяся подруги не слыхали никакого иного звука, кромѣ шороха гравія подъ своими маленькими вечерними башмаками и шелеста своихъ юбокъ. Мадамъ де-Карлсбергъ первая нарушила молчаніе, увлеченная соблазномъ думать вслухъ въ такую ночь, передъ такой подругой. Она пріостановилась на минуту, чтобы пристальнѣе всмотрѣться въ синеву неба, и заговорила:

-- Какъ чистъ воздухъ и какъ хороша ночь! Въ Саллашѣ у меня, совсѣмъ еще маленькой дѣвочки, была гувернантка нѣмка, которая знала названія всѣхъ звѣздъ. Она учила меня различать ихъ. Я и теперь узнаю ихъ: вотъ полярная, вотъ созвѣздія Кассіопеи, Большой Медвѣдицы, Лиры, вотъ Арнтурусъ... Всѣ на тѣхъ же мѣстахъ, гдѣ онѣ были, когда насъ не было на свѣтѣ, и гдѣ будутъ, когда мы исчезнемъ. Приходитъ ли тебѣ иногда на мысль, что такимъ же точно былъ покровъ ночи, когда жили Марія-Антуанета, Марія Стюартъ, Клеопатра, всѣ женщины, имена которыхъ изъ дали годовъ и вѣковъ напоминаютъ намъ о великихъ несчастьяхъ, трагическихъ судьбахъ и о великихъ славныхъ дѣяніяхъ? Думаешь ли ты о томъ, что онѣ смотрѣли на эту самую луну и на эти вотъ звѣзды такими же глазами, какъ мы, переживая тѣ же радости и тѣ же страданія, и что нѣтъ ихъ, какъ насъ не будетъ, подъ этимъ неподвижнымъ небомъ, которое не знаетъ ни нашихъ радостей, ни нашихъ страданій? Когда на меня находятъ такія мысли, когда я задумаюсь о нашихъ ничтожныхъ существованіяхъ, всѣ терзанія которыхъ не въ состояніи шевельнуть ни одинъ атомъ въ этой безконечности, мнѣ приходитъ въ голову вопросъ: какое же значеніе имѣютъ наши законы, наши нравы, наши предразсудки? Что за самовозвеличеніе воображать, будто есть какое бы то ни было до насъ дѣло этой дивной, этой вѣчной, безстрастной природѣ! И я говорю себѣ: одно только истинно на землѣ,-- ни въ чемъ сердцу не отказывать, чувствовать и до конца доводить всѣ свои чувства, желать и идти до конца всѣхъ своихъ желаній, жить своею собственною жизнью, своей полною жизнью, свободною отъ всякой фальши и отъ всѣхъ условностей, до тѣхъ поръ, пока мы не погрузимся въ небытіе...

Ужасно было слушать молодую женщину, высказывавшую такія жестоко нигилистическія мнѣнія этою чудною ночью, въ этой дивной обстановкѣ. Для кроткой и набожной госпожи Бріонъ слова подруги представлялись тѣмъ болѣе тягостными, что они были произнесены тѣмъ же голосомъ, который только-что говорилъ крупье, какъ распорядиться послѣднею ставкой. Луиза восхищалась высоко-развитымъ умомъ Эли, дававшимъ ей возможность читать всякія книги, писать на четырехъ или пяти языкахъ, говорить обо всемъ на свѣтѣ съ самыми выдающимися людьми! Воспитанная по солиднымъ нѣмецкимъ методамъ, баронесса въ обществѣ эрцгерцога, а затѣмъ во время продолжительнаго пребыванія въ Италіи, не упустила случая пріобрѣсти высшія знанія, которыми какъ нельзя лучше воспользовался ея гибкій полуславянскій умъ. Но къ чему же привела и эта рѣдкая образованность, и способность все понимать, если не дали онѣ молодой женщинѣ силы ни справляться съ своими капризами,-- это доказала ея игра въ рулетку,-- ни управлять своими мыслями,-- что неотразимо доказала только-что вырвавшаяся у нея мрачная исповѣдь? Эта нищета духовная, при столькихъ дарованіяхъ и знаніяхъ, непріятно поразила вѣрную подругу, никогда не придававшую серьезнаго значенія нѣкоторымъ отрицаніямъ своей монастырской пріятельницы. Мадамъ Бріонъ сказала:

-- Ты опять говоришь такъ, будто не вѣришь въ будущую жизнь. Неужели ты это искренно дѣлаешь?

-- Нѣтъ, не вѣрю,-- отвѣтила баронесса, отрицательно качая хорошенькой головкой.-- Этимъ я обязана вліянію моего мужа, и только этимъ. Онъ излѣчилъ меня отъ слабости, препятствующей намъ взглянуть прямо въ глаза правдѣ... А правда въ томъ состоитъ, что человѣкъ никогда не могъ открыть на землѣ ни малѣйшаго слѣда Провидѣнія, исходящей свыше жалости и справедливости, ни признака, ни единаго указанія, что есть надъ нами что-либо, кромѣ слѣпыхъ и безпощадныхъ силъ. И это я теперь знаю, и очень довольна, что знаю это. Мнѣ нравится всѣмъ сердцемъ моимъ возставать противъ этой жестокой и безсмысленной природы. Я нахожу въ этомъ величайшее наслажденіе, и это даетъ мнѣ внутреннія силы, какъ бы это ни казалось тебѣ страннымъ...

-- Не говори, не говори такъ,-- прервала ее мадамъ Бріонъ, сжимая ее въ своихъ объятіяхъ, какъ сестра прижимаетъ къ груди больную сестру, какъ мать прижимаетъ свое дитя.-- Мнѣ слишкомъ больно тебя слушать... Но я знаю, у тебя лежитъ на сердцѣ какая-то тяжесть, которую ты скрываешь отъ меня. Ты никогда не была счастлива, а теперь ты еще менѣе счастлива, чѣмъ когда-нибудь, и вотъ ты возстаешь противъ Провидѣнія за неудачно сложившуюся жизнь. Ты увлекаешься богохульствомъ такъ же точно, какъ сейчасъ увлекалась игрой,-- до безумія, какъ иные мужчины, говорятъ, напиваются пьяными. Не говори, что это не такъ. Я весь вечеръ была тамъ, въ толпѣ, и наблюдала за тобой... Прости меня. Съ самаго утра ты такъ нервничала! Я такъ за тебя боялась! Словомъ, я не могла покинуть тебя ни на минуту... И я видѣла тебя, мою Эли, среди всѣхъ этихъ женщинъ и среди мужчинъ, видѣла твою безумную игру, слышала, какъ перешептывались присутствующіе, называя тебя по имени! Я видѣла, какъ ты продала портсигаръ, свою любимую вещицу... А, Эли моя, Эли!...

Милая женщина глубоко вздыхала, повторяя съ страстною нѣжностью дорогое имя. Наивная преданность, истинныя страданія отъ униженій кумира, безъ тѣни упрека, тронули баронессу и пристыдили ее. Свои чувства она замаскировала смѣхомъ, пытаясь придать ему веселый тонъ, чтобъ успокоить друга.

-- Какъ хорошо, что я не видала тебя!-- сказала она.-- Я бы заняла у тебя денегъ и проиграла бы ихъ... А теперь успокойся, никогда это не повторится. Я часто слыхала про волненія игроковъ. Мнѣ захотѣлось разъ въ жизни поиграть, не шутя, какъ я дѣлала это каждый день, а по-настоящему... И это даже болѣе скучно, чѣмъ глупо... Мнѣ жаль только, что пропалъ портсигаръ...-- и послѣ секунды колебанія она добавила:-- Это былъ подарокъ на память того, кого уже нѣтъ на свѣтѣ... Но завтра я разыщу купившаго...

-- Безполезно,-- живо проговорила мадамъ Бріонъ.-- Вещица уже не у него.

-- Ты выкупила?-- сказала баронесса.-- О, я узнаю мою Луизу...

-- Хотѣла выкупить,-- отвѣтила мадамъ Бріонъ, почти шепотомъ,-- но меня предупредили...

-- Кто-нибудь другой купилъ?-- спросила баронесса, лицо которой моментально приняло гордое выраженіе.-- Ты видѣла кто, и я знаю его?

-- Видѣла, и ты знаешь... Но я не рѣшаюсь сказать его имя, когда вижу теперь, какъ ты относишься къ его поступку. Сердиться же на него ты, все-таки, не имѣешь права, такъ какъ сама виновата въ томъ, что онъ влюбленъ въ тебя... Ты была съ нимъ неосторожна, позволь мнѣ все сказать тебѣ: ты кокетничала съ нимъ!...

И, помолчавши немного, она договорила:

-- Купилъ портсигаръ Пьеръ Хотфейль...

Сердце доброй женщины тревожно билось, когда она сказала послѣднія слова. Она хотѣла, несомнѣнно, повліять на баронессу въ томъ смыслѣ, чтобы та прекратила свое кокетство, которое мадамъ Бріонъ считала легкомысленнымъ и дурнымъ дѣломъ. Но выраженіе гнѣва, исказившее черты лица ея подруги, вызвало опасенія того, что зашла она дальше намѣченной цѣли и можетъ навлечь на неосторожнаго влюбленнаго одинъ изъ тѣхъ взрывовъ гнѣва, къ какимъ была способна Эли. А этого Луиза Бріонъ не простила бы себѣ, считая неделикатностью, почти предательствомъ, по отношенію къ молодому человѣку, чью нѣжную тайну она подсмотрѣла. Но нѣтъ, не гнѣвъ отразился на лицѣ баронессы де-Карлсбергъ при имени Хотфейля, и не досада залила внезапнымъ румянцемъ ея щеки. Пріятельница, очень хорошо знавшая ее, видѣла, что ею овладѣло сильное волненіе, не имѣвшее ничего общаго съ только-что промелькнувшимъ выраженіемъ возмущенной гордости. Это такъ поразило мадамъ Бріонъ, что она не проговорила больше ни слова. Баронесса Эли, съ своей стороны, не отвѣтила ей, и обѣ онѣ продолжали идти молча. Онѣ вошли въ аллею изъ пальмъ, гдѣ яркость луны не могла разогнать темноту. Мадамъ Бріонъ не видѣла ужъ лица своей подруги, и ея собственная тревога настолько усилилась, что молодая женщина заговорила дрожащимъ голосомъ:

-- Что же ты не отвѣчаешь? Ты думаешь, что я могла помѣшать молодому человѣку сдѣлать то, что онъ сдѣлалъ? Но, ради тебя же самой, я не должна была вида показывать, что замѣтила это! Ты, можетъ быть, оскорбилась моими словами про кокетство? Ты отлично знаешь, что сказала я это потому, что очень высоко цѣню твое сердце!

-- Ты-то оскорбила!-- воскликнула баронесса.-- Ты!... Неужели ты не знаешь, что это невозможно... Нѣтъ, не оскорбилась я, а взволнована... Я не знала, что онъ тамъ,-- продолжала она тише,-- что онъ видеть меня за игорнымъ столомъ такою, какою я была. Ты думаешь, что я съ нимъ кокетничала? Такъ на же, смотри...

Онѣ были у выхода изъ аллеи, и баронесса повернула лицо. Двѣ слезы катились по ея щекамъ. Въ глазахъ, проронившихъ эти слезы, Луиза увидала до глубины всю душу подруги, и передъ несомнѣнностью того, что до сихъ поръ ей было непонятно, она вскрикнула:

-- Ты плачешь!...

Затѣмъ, точно испуганная ясною ей теперь душевною драмой, она закончила:

-- Ты любишь его! Любишь!...

-- Съ чему стала бы я таиться теперь -- отвѣтила Эли.-- Да, я люблю! Когда ты мнѣ сказала, что онъ сдѣлалъ сегодня, и тѣмъ подтвердила, что я знаю, что и онъ меня любитъ, это затронуло въ моей душѣ слишкомъ больное мѣсто,-- вотъ и все. Мнѣ слѣдовало бы радоваться, счастливой быть, не правда ли? А ты видишь, что со мною дѣлается... Если бы ты знала, при какихъ условіяхъ захватило меня это чувство, ты пожалѣла бы свою бѣдную Эли. А, пожалѣй ее, пожалѣй ее!

И совершенно дѣтскимъ движеніемъ она припала головой къ плечу подруги, принялась плакать, плакать, какъ настоящій ребенокъ, тогда какъ Луиза, растерявшись отъ столь нежданнаго порыва, старалась успокоить ее, выказывая въ самой жалости своей всю наивность честной женщины, невѣдающей никакихъ подозрѣній:

-- Умоляю тебя, успокойся. Правда, большое несчастье для женщины поддаться чувству любви, когда она не вправѣ располагать своею любовью... Но не сокрушайся и въ особенности не думай, будто я осуждаю тебя. Все, что я высказала тебѣ, я говорила для того, чтобъ указать тебѣ на то горе, которое ты можешь причинить... О, я убѣждена, что ты не завлекала, я знаю, что своего чувства ты не выдала передъ молодымъ человѣкомъ, что онъ никогда не догадается о твоей любви и что останешься ты навсегда моею безупречной Эли... Успокойся и улыбнись мнѣ. Что же-нибудь да значитъ для тебя имѣть такого друга, какъ я, такого истиннаго друга, который понимаетъ тебя?

-- Понимать меня!-- возразила баронесса Эли.-- Добрая моя Луиза! Ты любишь меня, да, очень любишь. Но,-- закончила она упавшимъ голосомъ,-- ты не знаешь меня...

Потомъ она порывисто схватила руку пріятельницы и, глядя ей прямо въ глаза, продолжала:

-- Слушай... ты думаешь, что я все еще такая же, какою ты осталась, какою я была когда-то, что я твоя безупречная Эли, какъ ты говоришь... Ошибаться, не правда это... У меня былъ любовникъ! Молчи, не прерывай меня. Надо было сказать это... Вотъ, сказано... И любовникомъ моимъ былъ задушевнѣйшій другъ Пьера Хотфейля, такой же другъ, какъ ты мнѣ... Та тяжесть, которую ты угадала, здѣсь она,-- и Эли ударила себя въ грудь.-- И такъ она ужасна!...

Бываютъ признанія, влекущія за собою столько безповоротнаго, что правдивость ихъ придаетъ тѣмъ, кто на нихъ рѣшается, не будучи къ тому вынужденнымъ, что-то особенно возвышающее, каковы бы ни были эти признанія по своему существу. А когда подобныя признанія мы выслушиваемъ отъ кого-либо, нами любимаго, какъ Луиза любила Эли, они вызываютъ въ насъ приливъ необычайной нѣжности къ лицу, своею исповѣдью доказавшему намъ благородство души, и, въ то же время, несомнѣнность паденія наполняетъ наше сердце глубокою скорбью. Если бы нѣсколькими часами ранѣе, въ залахъ Монте-Карло кто-нибудь изъ безчисленныхъ праздношатающихся, бродящихъ вокругъ игорныхъ столовъ, позволилъ себѣ высказать въ самыхъ неопредѣленныхъ выраженіяхъ сомнѣніе въ безупречности баронессы де-Карлсбергъ и такія слова услыхала бы мадамъ Бріонъ, какъ вознегодовала бы она и какъ бы опечалилась! Опечалилась она и теперь, сердце ея надрывалось отъ того, что говорила Эли и чего нельзя уже было забыть, но мѣста не было негодованію въ ея сердцѣ, и въ отвѣтъ на ужасныя слова она не нашла ничего сказать, кромѣ грустнаго упрека, доказавшаго только ея слѣпую преданность и безграничную снисходительность.

-- Боже мой! Воображаю, какъ ты страдала! Но почему же раньше ты не говорила со мною, какъ теперь? Почему не довѣрилась мнѣ? Неужели думала, что я буду меньше любить тебя?... Видишь, у меня достанетъ смѣлости все выслушать...

И она добавила съ выраженіемъ, въ которомъ сказывалась жажда все узнать, охватывающая насъ передъ проступками тѣхъ, кто дорогъ намъ, какъ будто мы надѣемся найти въ жестокихъ подробностяхъ лучшіе поводы къ оправданію:

-- Умоляю тебя, скажи мнѣ все, все... Скажи, кто онъ? Знаю я его?

-- Нѣтъ,-- отвѣтила мадамъ де-Карлсбергъ.-- Его зовутъ Оливье Дю-Пратъ. Я встрѣтилась съ нимъ въ Римѣ два года назадъ, когда проводила тамъ зиму. За то время я наименѣе видѣлась съ тобой и мало писала тебѣ. И въ то-то время я наиболѣе была озлоблена, по милости одиночества, бездѣлья, скуки, недовольства всѣми и собою въ особенности. Этотъ молодой человѣкъ былъ секретаремъ французскаго посольства при Квириналѣ. Онъ былъ въ большой модѣ потому, что въ него влюбились двѣ дамы изъ римскаго общества и почти открыто отбивали его другъ у друга. Очень гадко то, что я скажу тебѣ, но такъ это было: мнѣ показалось забавнымъ отбить его у обѣихъ. Въ такого рода приключеніяхъ выходитъ то же самое, что было сейчасъ въ игрѣ,-- воображаешь, будто испытаешь волненія отъ того, что волнуетъ другихъ. И потомъ, какъ въ игрѣ же, оказывается, что это скучно, а играть продолжаешь еще азартнѣе -- изъ упрямства, изъ тщеславія, изъ задора въ безсмысленной борьбѣ, и я сдѣлалась его любовницей... Его любовницей,-- и голосъ ея зазвучалъ болѣе глубокими тонами,-- а теперь я знаю, что никогда его не любила! Я такъ упорно, такъ отчаянно хваталась за эту связь, что онъ былъ бы вправѣ сказать, будто я добивалась его любви и все дѣлала, чтобъ удержать его... И онъ сказалъ бы правду, а я, повторяю тебѣ, не любила его... Любилъ ли онъ?... Странный у него былъ характеръ, и нисколько онъ не былъ похожъ на счастливчиковъ въ любви, ужасно пошлыхъ, обыкновенно. Онъ былъ такъ измѣнчивъ, такъ неровенъ, полонъ контрастовъ, такъ непонятенъ, что и теперь я не могу утверждать, что онъ меня любилъ... Тебѣ кажется бредомъ то, что я разсказываю, и я, передавая тебѣ все это, сознаю, какъ много было необъяснимаго, непостижимаго въ нашихъ отношеніяхъ для тѣхъ, кто не зналъ его. Никогда въ жизни я не видала человѣка болѣе способнаго сбивать съ толку и дразнить также какою-то вѣчною неувѣренностью, въ которой онъ держитъ васъ, что бы вы съ нимъ ни дѣлали. Сегодня онъ былъ нѣженъ, отзывчивъ, влюбленъ страстно, на завтра, иногда въ тотъ же день, онъ точно спохватывался, становился совершенно другимъ человѣкомъ: изъ нѣжнаго дѣлался насмѣшливымъ, изъ довѣрчиваго -- подозрительнымъ, изъ влюбленнаго -- жестокимъ, причемъ нельзя было ни усомниться въ его искренности, ни уловить причину внезапной и невѣроятной перемѣны. Такія же колебанія настроенія отражались не только на его чувствахъ, но и на идеяхъ. Я видѣла его растроганнымъ до слезъ въ катакомбахъ и на обратномъ пути отвратительно богохульствующимъ, не лучше эрцгерцога. Въ обществѣ я видѣла его увлекающимъ толпу людей очаровательностью своего одушевленія и своей фантазіи, а потомъ остающимся цѣлые вечера настолько молчаливымъ, что слова отъ него нельзя добиться... Во всемъ, отъ ничтожнаго до большого, онъ былъ живою загадкой, и разобраться въ ней я могла только долго спустя. Онъ рано остался сиротой, провелъ очень несчастливо дѣтство и въ юности испыталъ преждевременныя разочарованія. Слишкомъ молодымъ онъ перенесъ оскорбленія и слишкомъ молодымъ его развратили. Вотъ причины его душевной неуравновѣшенности и неподдающагося опредѣленію характера, и это подѣйствовало на меня съ поразительною силой, точно захватило тисками, какъ только я заинтересовалась имъ. Дѣвочкой еще въ Саллашѣ я любила ѣздить верхомъ на строптивыхъ лошадяхъ и увлекалась ихъ укрощеніемъ. Мои отношенія къ Оливье похожи были на такую борьбу съ лошадью, которая пытается to get the best of you {"Справиться съ вами".}, какъ говорятъ англичане. Повторяю тебѣ: я убѣждена въ томъ, что не любила его. Не особенно я увѣрена, что не ненавидѣла его...

Она говорила съ пылкостью, доказывавшею, насколько глубоко волнуютъ ее эти воспоминанія. Баронесса смолкла на минуту, сорвала съ ближайшаго куста розу и начала нервно кусать ея лепестки. Мадамъ Бріонъ почти со стономъ проговорила:

-- Какъ жаль мнѣ тебя, какъ горько мнѣ, что ты искала счастья внѣ супружеской жизни и встрѣтила такого человѣка... чудовище эгоизма, черствости, своенравія!

-- Не мнѣ его судить,-- возразила мадамъ де-Карлсбергъ.-- Если бы сама я была не такою, онъ, навѣрное, измѣнился бы. Но онъ затронулъ во мнѣ наиболѣе раздражительную сторону моего характера. Я хотѣла властвовать надъ нимъ, хотѣла укротить его, подчинить себѣ и прибѣгала къ страшному оружію: я возбуждала его ревность. Все это привело къ очень печальной исторіи, подробности которой я не стану разсказывать. Слишкомъ тяжело вспоминать о нихъ и надобности въ томъ нѣтъ. Достаточно сказать, что послѣ одной ссоры, длившейся цѣлую недѣлю, и сцены примиренія, болѣе нѣжной съ его стороны, чѣмъ когда-либо, Оливье покинулъ Римъ, нежданно, безъ объясненія, не простившись со мною, не написавши мнѣ ни строки. Съ тѣхъ поръ я не видала его, ничего о немъ не знала, кромѣ случайно дошедшаго до меня недавно извѣстія, что онъ женился... Вотъ и все!

Она смолкла, потомъ заговорила уже мягкимъ тономъ, оттѣнявшимъ разницу между промелькнувшими передъ нею воспоминаніями и тѣмъ, что она намѣревалась передать:

-- Ты поймешь теперь, какое впечатлѣніе я испытала два мѣсяца назадъ, когда Шези попросилъ у меня позволенія представить мнѣ брата пріятельницы его жены, молодого человѣка, пріѣхавшаго въ Канны поправиться послѣ болѣзни, очень одинокаго, очень милаго, котораго онъ мнѣ назвалъ Пьеръ Хотфейль. Во время безконечныхъ нашихъ разговоровъ съ Оливье, въ промежутки между ссорами, это имя повторялось довольно часто. Тутъ необходимо попытаться объяснить тебѣ нѣчто, совершенно индивидуальное и необыкновенное, какъ говорилъ этотъ человѣкъ, и какую поразительную прелесть имѣли для меня его разговоры. На это загадочное и замкнутое существо находили вдругъ часы безграничной экспансивности, задушевныхъ изліяній, какихъ я никогда не встрѣчала у другихъ. Онъ точно жизнь свою вслухъ переживалъ передо мною, слушавшею его съ такимъ любопытствомъ, какого тоже не встрѣтишь. Въ подобныя минуты онъ выказывалъ безпощадно ясное пониманіе людей и себя самого, отъ чего кричать хотѣлось, какъ отъ очень болѣзненной операціи, и что гипнотизировало въ то же время своимъ неотразимымъ интересомъ. Говоря о себѣ, онъ сполна разоблачалъ, рѣзко и, вмѣстѣ съ тѣмъ, деликатно, свое дѣтство и свою юность, причемъ тѣ или другія личности, извѣстныя только ему, очерчивались настолько живо, что даже теперь онѣ представляются мнѣ такими, будто я сама ихъ видала. А самъ онъ! О, какое это было странное существо, нецѣльное и возвышенное, благородное и нравственно падшее, чувствительное и безжалостное, въ которомъ все казалось надорваннымъ, опозореннымъ, убитымъ разочарованіями! Да, все, кромѣ одного чувства. Этотъ человѣкъ, презиравшій свою семью, говорившій съ отвращеніемъ о своей родинѣ, объяснявшій всѣ поступки, чужіе и свои собственные, самыми гадкими побужденіями, отрицавшій добродѣтель, отрицавшій любовь, этотъ анархистъ, во многомъ похожій на эрцгерцога, сохранилъ только одну вѣру, одинъ культъ: онъ вѣрилъ въ дружбу, по крайней мѣрѣ, въ дружбу мужчины съ мужчиной, такъ какъ онъ не допускалъ возможности дружбы между женщинами. Онъ не зналъ тебя, моя Луиза. Онъ увѣрялъ,-- я хорошо помню его подлинныя выраженія,-- что между двумя мужчинами, которые испытали другъ друга, которые жили, мыслили, страдали вмѣстѣ, и которые, любя, уважаютъ другъ друга, устанавливается взаимная преданность, настолько глубокая и возвышенная, что съ нею ничто не можетъ идти въ сравненіе. Онъ говорилъ, что уважаетъ лишь одно это чувство и что оно одно неразрушимо ни временемъ, ни какими-либо событіями. По его словамъ, такая дружба встрѣчается рѣдко, но подобные примѣры онъ видалъ, и самъ имѣетъ такого друга, и тутъ-то вспоминалъ Пьера Хотфейля. Голосъ Оливье, взглядъ, выраженіе лица -- все измѣнялось сразу, какъ только онъ принимался разсказывать объ этомъ отсутствующемъ другѣ. Весь пропитанный ироніей, онъ съ умиленіемъ и съ трогательнымъ уваженіемъ передавалъ мнѣ милыя своею наивностью подробности ихъ первой встрѣчи въ школѣ, ихъ дѣтскихъ забавъ во время каникулъ. Онъ говорилъ объ энтузіазмѣ обоихъ, побудившемъ ихъ поступить вмѣстѣ въ военную службу въ 1870 году, о пережитыхъ вмѣстѣ опасностяхъ, о плѣнѣ въ Германіи. И конца не бывало восхищенію чистотою души его друга, прелестью его ума, его благородствомъ. Я говорила уже тебѣ, что Оливье такъ и остался для меня загадкой. Въ особенности же непонятенъ онъ былъ во время задушевныхъ бесѣдъ о другѣ, которыя я слушала съ удивленіемъ, пораженная диковинною аномаліей живучести въ истрепанномъ, разочарованномъ сердцѣ такого нѣжнаго, юнаго и рѣдкаго чувства, что оно напоминало мнѣ,-- несмотря на парадоксы Оливье,-- нашу съ тобой дружбу.

-- Благодарю,-- сказала мадамъ Бріонъ,-- ты душу мнѣ облегчила. Сейчасъ, слушая тебя, я думала, что не ты говоришь, а чужая, незнакомая мнѣ. Теперь опять со мною моя Эли, любящая, милая, добрая.

-- Добрая? Нѣтъ, не добрая я,-- отвѣтила баронесса, качая головой.-- И вотъ доказательство: едва Шези произнесъ имя Пьера Хотфейля, мною завладѣла одна мысль. Ты найдешь ее отвратительною. Я поплачусь за нее, быть можетъ, очень дорого. Отъѣздъ Оливье, потомъ его женитьба подняли во мнѣ чувство ненависти, о которой я говорила. Повѣришь ли, мнѣ невыносимо было думать, что этотъ человѣкъ такъ бросилъ меня и живетъ счастливо, спокойно, заново устроилъ свою жизнь, а я не въ состояніи отомстить ему. Въ глубинѣ сердца остаются подобные гадкіе осадки у того, кто былъ тѣмъ, чѣмъ я была -- несчастною, доведенною до отчаянія въ обстановкѣ благополучія и роскоши. Избытокъ нравственныхъ страданій, въ концѣ концовъ, развращаетъ душу. Когда я узнала, что мнѣ предстоитъ встрѣча съ лучшимъ другомъ Оливье, меня занимало только одно: возможность мести,-- мести утонченной, жестокой и вѣрной. Я и Дю-Пратъ разошлись, конечно, далеко другъ отъ друга. Очень вѣроятно, что онъ и забылъ обо мнѣ. Тѣмъ не менѣе, я ни на минуту не сомнѣвалась въ томъ, что если я добьюсь любви его друга и онъ узнаетъ объ этомъ, его сердцу будетъ нанесенъ сильный, тяжелый и болѣзненный ударъ. Вотъ почему я позволила представить мнѣ Хотфейля и принялась за кокетство, въ которомъ ты меня упрекаешь. И я признаюсь, что начала съ кокетства. Но, Боже мой, какъ близко это... и какъ это далеко!

-- Пьеръ Хотфейль,-- прервала ее мадамъ Бріонъ,-- знаетъ твои отношенія къ Оливье?

-- А, ты затрогиваешь самое больное мѣсто,-- отвѣтила баронесса де-Карлсбергъ.-- Онъ и понятія не имѣетъ, какъ не имѣетъ понятія ни о чемъ дурномъ и низкомъ въ жизни. Вотъ этою-то свѣжестью души, этою чистотою сердца, о которыхъ тотъ говорилъ мнѣ, этою-то юностью, которою я хотѣла поиграть такъ безжалостно, онъ и захватилъ меня всю. Ты всю жизнь чувствовала лишь то, что долгъ тебѣ указывалъ, и не можешь понять, что значитъ задушить въ себѣ существо доброе, довѣрчивое, восторженное, и почувствовать вдругъ, что оно оживаетъ. Казалось, что способность любить навсегда утрачена. Хотѣлось быть черствою, безжалостною, злою, и затѣмъ совершается чудо обновленія отъ близости настолько юнаго, правдиваго, простого сердца, что обмануть его было бы все равно, что обмануть ребенка. Еслибъ ты знала его, какъ я теперь знаю! Еслибъ изо дня въ день, изъ часа въ часъ, всматривалась въ эту душу, ты поняла бы, какъ наростаетъ уваженіе, какъ усиливается любовь, при каждомъ новомъ доказательствѣ ея прелести! Никогда не омрачаютъ ее ни сомнѣнія, ни недовѣріе, ни подозрѣнія чего-либо дурного, невѣдомаго ей, несуществующаго для нея. Раза три всего я говорила съ нимъ и убѣдилась въ справедливости всего, что Оливье говорилъ мнѣ о немъ въ Римѣ и что казалось мнѣ невѣроятнымъ, и раздражало меня иногда. То уваженіе къ другу, почти обожаніе, въ которомъ признавался Оливье, испытала и я въ свою очередь. И къ очарованію, которому я поддалась, опять-таки примѣшивалось столько горькаго, что я передать едва ли сумѣю. Съ перваго дня мнѣ вспомнилось все, что говорилъ Оливье о своемъ другѣ, и я все болѣе и болѣе убѣждалась, насколько все это было справедливо, тонко и хорошо оцѣнено. И этотъ-то Оливье, имя котораго не было произнесено, про знакомство котораго со мною Пьеръ Хотфейль не зналъ даже,-- этотъ Оливье неизмѣнно стоялъ между нами! Но, несмотря на всю горечь, томившую меня, очарованіе продолжалось. Сначала какъ бы сама собою угасала во мнѣ мысль о низкой мести, вблизи нѣжнаго, юнаго существа, прелесть котораго я вдыхала, какъ ароматъ отъ розы.

Эли поднесла къ лицу пышный цвѣтокъ, лепестки котораго она кусала, и грустно, нѣжно, страстно, продолжала:

-- Потомъ явилось такое ощущеніе, будто я нашла свѣжій ключъ воды въ пустынѣ! Если бы ты знала, какъ утомляетъ меня это общество, въ которомъ я живу, какъ наскучило оно мнѣ, какъ опротивѣло! До чего тошны всѣ разговоры о завтракахъ Дики Марша, которые онъ задаетъ на своей яхтѣ высокимъ особамъ, о безигахъ Наварего съ принцами крови, о биржевыхъ подвигахъ Шези и полдюжины титулованныхъ шутовъ, слѣдующихъ его совѣтамъ! Если бы ты знала, какъ надоѣли мнѣ лучшіе изъ этого общества, полнаго всякой фальши, до чего мало интересуетъ меня, рѣшится или не рѣшится вдова Бонакорси выдти замужъ за проходимца Корансеца, до чего гадки мнѣ безчисленныя клеветы, которыя плетутся на пяти-часовыхъ чаяхъ двухсотъ виллъ Каннъ! Я уже не говорю тебѣ о домашнемъ адѣ, который устраиваетъ мнѣ мужъ съ тѣхъ поръ, какъ заподозрилъ, будто я покровительствую сватовству Флосси Маршъ съ Вердье, его лаборантомъ. Въ этой удушающей атмосферѣ скуки и тщеславія, глупости и ребячества, восхитительнымъ оазисомъ представляется встрѣча съ человѣкомъ, умнымъ и простымъ, искреннимъ и романтичнымъ,-- просто архаическимъ, какъ я называю его въ шутку! И вотъ наступила минута, когда я почувствовала, что люблю этого молодого человѣка и что онъ любитъ меня, хотя не выразилось это ни въ чемъ рѣшительно, ни въ одномъ движеніи, ни въ одномъ словѣ. Случайно подмѣтила я это въ его взглядѣ. Потому-то я и уѣхала сюда на цѣлую недѣлю. Мнѣ страшно стало... мнѣ страшно и теперь, за себя немного страшно. Я слишкомъ хорошо знаю себя. Разъ я дамъ волю страсти, я ни передъ чѣмъ не остановлюсь, ничего не пощажу, отдамъ все мое сердце и навсегда, всю жизнь мою вложу въ эту любовь... и если она меня обманетъ, если...

Она не договорила, но подруга ея угадала страшный смыслъ недосказаннаго. Баронесса де-Карлсбергъ продолжала:

-- И за него я боюсь. Какъ ужасно говорить себѣ: "Онъ такъ молодъ, такъ чистъ! Онъ такъ вѣритъ въ меня... Если бы зналъ онъ!..." Насколько я измѣнилась, ты поймешь, когда я скажу тебѣ, что шесть недѣль назадъ, когда мнѣ представили Хотфейля, меня занимала одна мысль: "Какъ бы сообщить Дю-Прату, что я знакома съ его другомъ?" Въ настоящее время за то, чтобъ они никогда не встрѣтились и, если бы встрѣтились, чтобы ни тѣмъ, ни другимъ не было произнесено мое имя, я готова отдать десять лѣтъ моей жизни... Понимаешь ли теперь причину моихъ слезъ, когда ты разсказала, что онъ сдѣлалъ сегодня? Я знаю теперь, что онъ видѣлъ меня и не подошелъ ко мнѣ, видѣлъ, какъ я провожу время безъ него! И мнѣ стыдно, невыносимо стыдно... Посуди, что же было бы, еслибъ онъ все узналъ!

-- Что же ты-то можешь сдѣлать?-- сокрушенно воскликнула мадамъ Бріонъ.-- Они увидятся, навѣрное, и о тебѣ будутъ говорить. Если Дю-Пратъ любитъ своего друга, какъ ты думаешь, они все скажутъ другъ другу... Слушай,-- продолжала она,-- слушай, что говоритъ тебѣ самый нѣжный, самый преданный тебѣ другъ. Видишь, я не напоминаю тебѣ ни о твоихъ обязанностяхъ, ни о мнѣніи свѣта, ни о мести твоего мужа. Разъ уже ты пренебрегла всѣмъ этимъ и опять сдѣлаешь то же въ погонѣ за личнымъ счастьемъ. Но не дастся оно тебѣ въ руки, это счастье! Не можешь ты быть счастлива въ своей любви съ такою тайной на душѣ. Твое молчаніе задушитъ тебя. Если же заговоришь... Я знаю тебя, ты уже думала объ этомъ, порывалась все сказать, какъ вотъ теперь... Если заговоришь...

-- Я скажу, и никогда уже онъ меня не увидитъ,-- проговорила мадамъ де-Карлсбергъ.-- О, если бы не увѣренность въ этомъ!...

-- Такъ будь же сильною до конца,-- прервала ее подруга.-- Если хватило силы уѣхать изъ Каннъ на недѣлю, то ты должна заставить себя уѣхать совсѣмъ. Ты не одна будешь,-- я поѣду съ тобой, я поддержу тебя. Тяжело тебѣ будетъ, но что значатъ такія страданія въ сравненіи съ ужасомъ, который ждетъ впереди, когда ты всю душу отдашь этому молодому человѣку, онъ отдастъ тебѣ свою душу... и узнаетъ, что ты была любовницей его друга!...

-- Ты права,-- сказала баронесса надорваннымъ голосомъ.-- Слишкомъ поздно я встрѣтила его... Но больно, смертельно больно вырвать изъ сердца истинное чувство, когда много лѣтъ знала только любопытство, тщеславіе и разочарованія, вѣчныя разочарованія!

И горько, почти озлобленно, она договорила:

-- О, я найду въ себѣ силы. Я хочу этого, хочу такъ!... Но что же за ужасъ такая жизнь!

Съ этимъ крикомъ на устахъ Эли посмотрѣла на небо, но уже совершенно инымъ взоромъ, чѣмъ въ началѣ прогулки. Ясный блескъ луны освѣтилъ на лицѣ красавицы выраженіе гнѣва и протеста противъ безпощаднаго спокойствія звѣздъ, горъ, всей безмятежной природы. Подруги молча продолжали свою прогулку среди все болѣе темнѣющихъ очертаній пальмъ и алоэ, рядовъ благоухающихъ розъ и группъ апельсинныхъ деревьевъ,-- Эли, погруженная въ мучительную думу о самоотреченіи, Луиза, повторяющая про себя:

-- Я спасу ее... хотя бы противъ ея воли!

III.
Опасенія.

Не такой человѣкъ былъ Корансецъ, чтобы пренебречь хотя бы однимъ маленькимъ обстоятельствомъ, которое могло способствовать осуществленію его основательно обдуманнаго проекта. Его отецъ, винодѣлъ, говорилъ про сына:-- "Марій?... О Маріи вы не безпокойтесь,-- это ловкій шельмецъ"... Въ ту самую минуту, когда баронесса Эли въ освѣщенномъ луною саду Бріона начинала свою тяжелую исповѣдь, юркій провансалецъ разыскалъ Хотфейля на желѣзно-дорожный платформѣ, водворилъ пріятеля въ вагонъ между Шези и Дики Маршемъ и орудовалъ такъ искусно, что, проѣхавши Больё, передъ Ниццей, американецъ уже пригласилъ Пьера посѣтить слѣдующимъ же утромъ его яхту Женни, стоявшую на якорѣ въ портѣ Каннъ. А это слѣдующее утро представляло для Корансеца послѣдніе часы, которые самъ онъ могъ провести въ Каннахъ передъ отъѣздомъ будто бы въ Марсель и Барбентану, на самомъ же дѣлѣ -- въ Италію. Посѣщеніе яхты, какъ обѣщала миссъ Флоранса Маршъ, должно повести за собою тотчасъ же приглашеніе Хотфейля на предстоящую морскую прогулку. Приметъ ли Пьеръ приглашеніе? Согласится ли онъ быть свидѣтелемъ при вѣнчаніи втихомолку, во время котораго венеціанецъ донъ Фортунато Лагумина произнесетъ торжественныя слова, благословляющія неразрывный союзъ милліоновъ покойнаго Франческо Бонакорси съ весьма сомнительнымъ гербомъ наслѣдника Корансецовъ? Чтобы уговорить стараго товарища рѣшиться на это, провансальцу оставалось одно нынѣшнее утро. Но онъ не сомнѣвался въ успѣхѣ и съ половины девятаго направился къ холму, отдѣляющему Канны отъ залива Жуана, настолько свѣжій и бодрый, будто наканунѣ совсѣмъ не былъ въ Монте-Карло и не вернулся оттуда съ послѣднимъ ночнымъ поѣздомъ. Пьеръ Хотфейль устроился на зиму въ одномъ изъ отелей, красующихся безчисленными своими окнами на возвышеніи, прозванномъ мѣстными обывателями Калифорніей.

Было чудесное утро, залитое солнцемъ и обвѣваемое вѣтеркомъ,-- солнцемъ свѣжимъ, а вѣтеркомъ теплымъ,-- что придаетъ особенную прелесть зимнимъ мѣсяцамъ на этихъ берегахъ. Сотни розъ сверкали яркими цвѣтами вдоль изгородей и закраинъ террасъ. Бѣлыя и раскрашенныя виллы выглядывали изъ-за прозрачной завѣсы пальмъ и араукарій, алоэ и бамбуковъ, мимозъ и эвкалиптовъ. Отъ холма выдавался въ море полуостровъ Круазеты и тянулся въ сторону острововъ. Темныя шапки его сосенъ пятнами выдѣлялись на свѣтлыхъ стѣнахъ домовъ между ясною лазурью неба и почти черною синевою моря. Корансецъ шелъ весело,-- букетикъ фіалокъ въ петличкѣ восхитительнѣйшаго изъ вестоновъ, когда-либо сшитыхъ въ долгъ услужливымъ портнымъ для красиваго молодого человѣка, гоняющагося за солиднымъ приданымъ; на ногахъ щегольскія желтыя ботинки; на густыхъ черныхъ волосахъ -- соломенная шляпа; глаза подернуты маслянистымъ блескомъ, полуулыбка открываетъ бѣлые зубы, бородка лоснится, духи модные, видъ молодецкій. Отъ него такъ и вѣетъ чисто-физическимъ довольствомъ, животнымъ и чувственнымъ счастьемъ. Онъ наслаждается яркостью дня, морскимъ вѣтеркомъ, разносящимъ ароматы цвѣтовъ, мягкостью воздуха, ласкающаго точно весною, прелестью пейзажа, собственнымъ здоровьемъ, своею силой и молодостью, тогда какъ глубоко подъ этой внѣшностью сидящій въ немъ разсчетливый пройдоха не перестаетъ самъ съ собою разбирать характеръ пріятеля, къ которому онъ направлялся, и обсуждать шансы на успѣхъ предстоящихъ переговоровъ:

"Согласится онъ ѣхать или не согласится?... Несомнѣнно согласится, если узнаетъ, что мадамъ де-Карлсбергъ будетъ на яхтѣ. Могу ли я сказать ему объ этомъ? Конечно, нѣтъ. Заикнись только я, сейчасъ насторожится. Какъ дрогнула вчера его рука на моей, когда я произнесъ ея имя!... Пустяки! Маршъ или его племянница скажутъ, на то они и американцы. Такова уже ихъ манера и всегда это ловко у нихъ выходитъ -- говорить вслухъ кому бы ни было, что они думаютъ и что имъ угодно... Если согласится,-- слѣдуетъ ли посвящать въ нашу тайну лишняго человѣка? Да, разумѣется: чѣмъ больше будетъ свидѣтелей, тѣмъ легче мы справимся съ Наварего, когда наступитъ день рѣшительнаго объясненія. Да и хорошъ секретъ, когда его знаютъ три женщины!... Баронесса ничего не скроетъ отъ мадамъ Бріонъ. А она кому скажетъ?... Флосси Маршъ не скроетъ отъ Вердье. Ну, а затѣмъ?... И выходитъ, что Хотфейль самый надежный изъ всѣхъ... Есть люди, которые почти совсѣмъ не измѣняются. Съ самой школьной скамьи я видалъ очень рѣдко этого благопріятеля. Онъ остался такимъ же простымъ и наивнымъ, какимъ былъ въ то время, когда мы каялись въ нашихъ ребяческихъ прегрѣшеніяхъ почтенному аббату Таконе. Жизнь ничему его не научила. Онъ даже не подозрѣваетъ, что баронесса влюблена въ него не меньше, чѣмъ онъ въ нее влюбленъ. И не миновать ей первой объясниться ему въ любви. Хорошо бы мнѣ поговорить съ нею объ этомъ!... А, впрочемъ, дѣло и безъ меня обойдется. Чтобы женщина втюрилась въ молодого человѣка и не добилась своего, это случается, быть можетъ, среди ужасныхъ тумановъ сѣвера, а ужъ никакъ не подъ такимъ солнцемъ и не среди такихъ цвѣтовъ! Не выдержитъ. Ага, вотъ и его отель. Преудобное мѣстечко для свиданій эта казарма. Тутъ входитъ и уходитъ столько народу, что женщина можетъ десять разъ пробраться, и никто на нее не обратитъ вниманія".

Отель Пальмъ,-- библейское названіе котораго, оправдываемое восточнымъ садомъ, блистало золотыми буквами на фасадѣ,-- возвышался на поворотѣ дороги сѣрою массой, претенціозно изукрашенною громадными скульптурными вычурами. Колоссальныя каріатиды поддерживали балконы, террасы опирались на желобчатыя колонны. Пьеръ Хотфейль занималъ скромную комнату въ этомъ караванъ-сараѣ, рекомендованномъ ему докторомъ. Если наканунѣ представлялась парадоксомъ его сантиментальная задумчивость на диванѣ въ казино Монте-Карло, то такимъ же точно парадоксомъ, только ежедневнымъ, было его пребываніе въ противной кельѣ огромнаго космополитическаго улья. Онъ жилъ тутъ такъ уединенно, погруженный въ свои фантазіи, охваченный атмосферой собственной мечты, точно совсѣмъ не существовало сосѣдей бокъ-о-бокъ съ нимъ, подъ его ногами, надъ его головой, суетливыхъ и шумливыхъ, тормошащихся и гудящихъ, привлеченныхъ сюда близостью Карнавала. Въ это самое утро нашлись бы очень подходящіе мотивы для снисходительной насмѣшливости Корансеца, если бы волшебствомъ какимъ-нибудь тяжелые камни стѣнъ сдѣлались прозрачными и предпріимчивый южанинъ увидалъ бы своего товарища сидящимъ, облокотившись, у письменнаго стола и какъ бы загипнотизированнымъ созерцаніемъ золотого портсигара, купленнаго вчера вечеромъ. И смѣхъ провансальца стихъ бы передъ крайнимъ изумленіемъ, если бы онъ могъ прослѣдить рядъ мыслей, удручавшихъ голову влюбленнаго, томящагося съ момента покупки этой вещицы лихорадкой химерическихъ опасеній, создающихъ цѣлыя трагедіи для людей, охваченныхъ робкою и молчаливою страстью.

-----

Тревоги, опасенія и раскаяніе Хотфейля начались еще въ поѣздѣ, увозившемъ изъ Монте-Карло всю компанію, подобранную Корансецомъ. Вызваны они были фразою Шези, съ которою тотъ обратился къ провансальцу.

-- Правда ли,-- спросилъ Шези,-- что баронесса Эли проиграла сегодня сто тысячъ франковъ и продала свои брилліанты одному изъ понтеровъ, чтобы продолжать игру?

-- Такъ-то вотъ пишутъ исторію!-- отвѣтилъ Корансецъ.-- Мы съ Хотфейлемъ были при этомъ. Баронесса проиграла то, что передъ этимъ выиграла, и продала одну бездѣлушку, стоющую сотню полуимперіаловъ, золотой портсигаръ...

-- Тотъ, что былъ всегда при ней?-- спросилъ Наварего.

-- Не пожелаю ей, чтобы исторія эта дошла до эрцгерцога. Каковъ онъ ни есть демократъ, а по части приличій патронъ строгонекъ...

-- Кто же станетъ ему передавать подобныя исторіи?-- возразилъ Корансецъ.

-- Да его же адъютантъ, каналья Лаубахъ!-- продолжалъ Шези.-- Онъ постоянно шпіонитъ за баронессой, и разъ портсигаръ исчезъ, эрцгерцогъ узнаетъ объ этомъ.

-- Ну, вотъ! Завтра же она его выкупитъ. Монте-Карло кишмя-кишитъ такими почтенными спекулянтами. Здѣсь они одни только и выигрываютъ...

Какъ разъ во время этого разговора, каждое слово котораго болѣзненно отдавалось въ сердцѣ Хотфейля, онъ подмѣтилъ обращенный на него взглядъ маркизы Бонакорси,-- взглядъ, обличающій любопытство, наводящее ужасъ на робкаго влюбленнаго, такъ какъ въ подобномъ взглядѣ ясно просвѣчиваетъ, что секретъ молодого человѣка извѣстенъ. Въ вагонѣ заговорили о другомъ, но сказаннаго ранѣе и выраженія глазъ маркизы было достаточно для того, чтобы молодымъ человѣкомъ овладѣло такое раскаяніе, какое могъ бы онъ испытать лишь въ томъ случаѣ, если бы вдругъ разорвался карманъ его вестона, и всѣ присутствующіе увидали бы лежащій въ немъ портсигаръ баронессы.

"Неужели маркиза видѣла, какъ я его купилъ?-- задавалъ себѣ вопросы Хотфейль.-- И если видѣла, что она могла подумать?"

Потомъ, когда итальянка, занятая разговоромъ съ Флорансой Маршъ, забыла, повидимому, о самомъ его существованіи, Хотфейль принялся такъ раздумывать:

"Нѣтъ, мнѣ это лишь почудилось, видѣть она ничего не могла. Я достаточно остерегался всѣхъ присутствовавшихъ!... Все вздоръ, смотрѣла она на меня, какъ всегда смотритъ, своимъ обычнымъ пристальнымъ взглядомъ, не имѣющимъ никагого значенія. Мнѣ просто показалось... Но совсѣмъ уже не вздоръ то, что сейчасъ говорилось здѣсь. Эли захочетъ завтра выкупить свой портсигаръ и разыщетъ того, кто его купилъ. Онъ скажетъ, что перепродалъ мнѣ, внѣшность мою опишетъ. Что если она узнаетъ меня по указаннымъ примѣтамъ?..."

При этой мысли дрожь вновь пробѣжала по его тѣлу. И мгновенно, точно въ галлюцинаціи, передъ нимъ мелькнулъ маленькій салонъ виллы Гельмгольцъ,-- такъ назвалъ эрцгерцогъ свой домъ въ честь ученаго, бывшаго его наставникомъ. Баронесса Эли представилась влюбленному въ черномъ кружевномъ платьѣ съ атласными темно-зелеными бантами, сидящею передъ каминомъ. Онъ отчетливо видѣлъ эту комнату во время чая: мебель, цвѣты въ вазахъ, лампы подъ цвѣтными абажурами, всю уютную, милую его сердцу обстановку, наиболѣе нравившійся ему туалетъ хозяйки. Ему казалось, что самъ онъ входитъ къ баронессѣ и встрѣчаетъ ея взглядъ, не обычный, а такой, въ которомъ ясно уже видно не пустое только предположеніе, а несомнѣнное убѣжденіе въ томъ, что мадамъ де-Карлсбергъ все знаетъ... Мысль эта причинила ему такую нестерпимую боль, что онъ сразу очнулся.

"Я, кажется, опять начинаю бредить,-- проговорилъ онъ самъ себѣ,-- тѣмъ не менѣе, достовѣрно одно, что поступилъ я крайне неосторожно,-- хуже того, прямо безразсудно. Я не имѣлъ права покупать эту вещь, ни малѣйшаго права. Видѣть это, все-таки, могли, и я рисковалъ компрометировать чудную женщину. А затѣмъ, завтра, послѣ-завтра, изъ-за чьей-нибудь нескромности, эрцгерцогъ можетъ начать разузнавать..."

И, при новомъ приступѣ галлюцинаціи, онъ уже видѣлъ эрцгерцога Генриха-Франциска и баронессу лицомъ къ лицу другъ передъ другомъ. Онъ видѣлъ слезы на прекрасныхъ, дивныхъ глазахъ любимой женщины. Она страдала лишній разъ въ своей интимной жизни, и случилось это по его винѣ въ то время, какъ онъ съ восторгомъ отдалъ бы всю кровь свою за то, чтобы прояснился ея печальный взоръ, чтобы грустное выраженіе губъ смѣнилось счастливою улыбкой! Вотъ почему самое химерическое и, вмѣстѣ съ тѣмъ, самое мучительное опасеніе начало терзать молодого человѣка, когда миссъ Маршъ и Корансецъ обмѣнивались въ углу вагона слѣдующими замѣчаніями:

-- Я попрошу дядю пригласить его, это рѣшено,-- говорила молодая американка.-- Бѣдняжка онъ! Я, просто, чувствую къ нему слабость. Видъ у него необыкновенно грустный!... Это они разстроили его своими разговорами про баронессу.

-- О, нѣтъ, не то,-- отвѣчалъ Корансецъ,-- онъ сокрушается о томъ, что, по своей же винѣ, пропустилъ случай поговорить съ своимъ божествомъ. Представьте себѣ, что въ ту самую секунду, какъ я подходилъ къ ней... его какъ ни бывало... мой Хотфейль исчезъ, пропалъ, улетучился. Теперь кается въ своей робости. Вотъ чувство, котораго надѣюсь никогда не испытать.

Кается!... Хитрый южанинъ самъ не подозрѣвалъ, насколько вѣрно онъ угадалъ. Онъ ошибался относительно мотива, но самымъ точнымъ выраженіемъ опредѣлилъ волненіе, томившее Хотфейля въ теченіе всей длинной ночи и цѣлаго утра, проведеннаго имъ въ неподвижномъ созерцаніи драгоцѣннаго портсигара. Можно было подумать, что молодой человѣкъ не купилъ его, а укралъ,-- такъ удручалъ его видъ этой вещицы. Что дѣлать съ нею теперь? Оставить у себя?... Таково и было его инстинктивное и страстное желаніе, когда онъ кинулся къ купившему его аферисту. Эта бездѣлушка, бывшая такъ часто въ рукахъ баронессы Эли, поразительно живо напоминала ему любящую женщину. Оставить?... А въ ушахъ все еще звучали фразы, слышанныя наканунѣ въ вагонѣ, и опять возвращались всѣ опасенія, пережитыя имъ въ то время. Отослать баронессѣ?... Тогда уже, навѣрное, молодая женщина стала бы до искиваться, кто осмѣлился это сдѣлать... И еслибъ доискалась?...

Подъ напоромъ этихъ мыслей Пьеръ бралъ въ руки, вертѣлъ и перевертывалъ золотой ящичекъ, разбиралъ загадочную надпись, сдѣланную ювелиромъ изъ драгоцѣнныхъ камней на его крышкѣ: М. Е. moi. 100. С. С.-- Aimes-moi sans cesser (Любите меня, не переставая), говорили эти буквы и цифры. Влюбленный догадывался, что вещь, съ такимъ ясно выраженнымъ нѣжнымъ пожеланіемъ, должна быть подаркомъ эрцгерцога или очень близкой подруги. Подобныя наивности тогда только и возможны, когда мужчина любитъ такъ, какъ любилъ Пьеръ, т.-е. въ первый разъ, и когда онъ еще не въ состояніи представить себѣ въ конкретныхъ образахъ грубой и печальной истины, что у всякой женщины есть прошлое. Въ какое смертельное отчаяніе впалъ бы онъ, еслибъ эта женская игрушка разсказала ему свою собственную исторію и сцены ссоръ, поводъ къ которымъ подавала изображенная на ней сантиментальная надпись во время связи баронессы съ Оливье! Сколько разъ Дю-Пратъ такъ же добивался узнать, отъ кого получила его любовница эту вещицу, безцѣльное великолѣпіе которой явно отзывается адюльтеромъ! И никогда Оливье не могъ выпытать у баронессы имени сдѣлавшаго этотъ подарокъ, про кого Эли сказала наканунѣ Луизѣ Бріонъ, что "его уже нѣтъ въ живыхъ". Въ дѣйствительности же подозрительный портсигаръ не напоминалъ ни о чемъ особенно преступномъ: баронесса получила его отъ одного русскаго, отъ графа Веретьева. Съ нимъ она затѣяла свою первую игру въ кокетство, зашедшую довольно далеко,-- о чемъ свидѣтельствовала надпись,-- но прерванную до развязки отъѣздомъ молодого человѣка на войну въ Турцію. Онъ былъ убитъ подъ Плевной... Да, безконечно несчастливъ былъ бы Хотфейль, если бы могъ онъ только заподозрить, какія слова говорились передъ этою вещицей,-- слова романтической нѣжности Николая Веретьева, слова оскорбительнѣйшихъ подозрѣній его лучшаго друга, того самаго Оливье, чей портретъ,-- какая злая иронія,-- красовался на столѣ, на который облокотился Хотфейль въ настоящую минуту. И его сердце, слишкомъ молодое, слишкомъ нетронутое, слишкомъ чистое и довѣрчивое, какія жестокія страданія ждали его впереди отъ того, чего Пьеръ не подозрѣвалъ даже въ это утро, когда вся нѣжность его сосредоточивалась на самообвиненіи до той секунды, какъ стукъ въ дверь заставилъ его вздрогнуть. Отдавшись своимъ думамъ, онъ забылъ и время, и условленное свиданіе, и ожидавшаго его товарища. Пьеръ спряталъ портсигаръ въ столъ, вздрагивая, точно воръ, застигнутый на мѣстѣ преступленія. Нетвердымъ голосомъ проговорилъ онъ: "Войдите",-- и въ отворенной затѣмъ двери появилась изящная и беззаботная фигура Корансеца. Съ едва замѣтнымъ акцентомъ, не сглаженнымъ ни Парижемъ, ни аристократическими салонами Каннъ, южанинъ заговорилъ:

-- Что за страна, что за край моя родина! Каково утро! Воздухъ какой... солнце!... Тамъ, на сѣверѣ, всѣ въ шубахъ, а мы-то, видишь!

Онъ былъ безъ пальто и показалъ на свой вестонъ. Потомъ, осматриваясь кругомъ, онъ продолжалъ думать вслухъ:

-- Я никогда не забирался на твою вышку. Чудесный видъ! Удивительно красиво выдаются очертанія Эстереля, уходящія въ море! А само море-то, настоящій волнующійся атласъ. Восхитительно было бы у тебя, еслибъ попросторнѣе немножко. Тебѣ не тѣсно въ одной комнатѣ?

-- Нисколько,-- отвѣтилъ Хотфейль,-- вещей со мною мало, вотъ только нѣсколько книгъ.

-- Да, правда,-- оказалъ Корансецъ, окидывая взглядомъ комнату, которой скромный багажъ, разложенный на комодѣ, придавалъ видъ офицерской стоянки,-- ты умѣешь довольствоваться немногимъ. Еслибъ ты видѣлъ все, потѣшно необходимое, что я таскалъ съ собой, не считая цѣлаго сундука всякой пустяковины!... Меня иностранцы испортили, а ты остался настоящимъ французомъ. Никогда не будетъ высказано въ достаточной мѣрѣ, насколько этотъ народъ простъ, непретендателенъ, экономенъ. Даже слишкомъ, пожалуй, и въ особенности онъ слишкомъ ненавидитъ новыя изобрѣтенія. Онъ ихъ настолько же не терпитъ, насколько ихъ любятъ англичане и американцы. Ты, напримѣръ,-- я убѣжденъ, что ты случайно только попалъ въ этотъ ультра-современный отель. На самомъ же дѣлѣ тебѣ противны и его роскошь, и его комфортъ...

-- По-твоему, это роскошь?-- прервалъ его Хотфейль, указывая на пеструю и слишкомъ новую обстановку комнаты.-- Но въ томъ, что ты сказалъ, есть доля правды. Я не люблю усложнять свою жизнь...

-- Знаю я эту школу,-- возразилъ Корансецъ: -- ты за лѣстницу противъ подъемной машины, за топку дровами противъ калорифера, за масляныя лампы противъ электричества, за почту противъ телефона... Это старая Франція. Мой отецъ былъ таковъ же. А я за новшества: по-мнѣ, чѣмъ больше трубъ съ горячею водой и съ холодною, тѣмъ лучше! Мнѣ все будетъ мало, сколько бы ни проводили телеграфныхъ и телефонныхъ проволокъ, сколько бы ни выдумывали машинъ, избавляющихъ насъ отъ необходимости дѣлать движенія!... Одинъ недостатокъ есть, впрочемъ, у нынѣшнихъ новыхъ отелей: въ нихъ стѣны не толще листа бумаги. А такъ какъ мнѣ надо поговорить съ тобой немножко серьезно и, быть-можетъ, попросить тебя оказать мнѣ большую услугу, то уйдемъ отсюда, если позволишь. Мы пѣшкомъ пройдемся до гавани, гдѣ Маршъ ждетъ насъ въ половинѣ десятаго. Ничего не имѣешь противъ этого? Чтобъ убить время, пойдемъ самою дальнею дорогой...

Предлагая идти дальнею дорогой, провансалецъ держалъ свое на умѣ: онъ хотѣлъ провести пріятеля мимо воротъ одной виллы, а именно мимо дома, въ которомъ жила баронесса де-Карлсбергъ. Марій де-Корансецъ былъ въ своемъ родѣ психологъ, и инстинктъ служилъ ему лучшимъ руководителемъ, чѣмъ всѣ теоріи г. Тэна, относительно возстановленія образовъ въ сознаніи. Южанинъ соображалъ, что въ ихъ заговорѣ всего болѣе прельститъ Пьера Хотфейля перспектива путешествія вмѣстѣ съ баронессой Эли. А стало-быть чѣмъ живѣе будетъ въ умѣ его пріятеля представленіе о молодой женщинѣ, тѣмъ скорѣе онъ дастъ свое согласіе, которое такъ нужно Корансецу. Этотъ невинный маккіавелизмъ сдѣлался причиной того, что, вмѣсто прямого пути къ порту, товарищи пустились настоящею сѣтью дорогъ и тропинокъ, раскинувшеюся на западъ отъ "Калифорніи". Тамъ лежитъ цѣлый рядъ овраговъ, засаженныхъ оливковыми деревьями, бѣловатая зелень которыхъ придаетъ серебристый тонъ настоящимъ пейзажамъ Прованса, не претендующимъ на сходство съ тропическими странами и съ теплицей. Дома тамъ рѣдки, разбросаны по-одиночкѣ, и бываютъ минуты, когда можно подумать, будто находишься за сотню лье отъ города и отъ морского берега,-- настолько поросшіе деревьями склоны закрываютъ собою теперешнія Канны и море. Подъ вліяніемъ мизантропіи эрцгерцогъ Генрихъ-Францискъ рѣшилъ построить свою виллу на склонѣ, внизу котораго лежитъ котловиной нѣчто въ родѣ парка, населеннаго, разумѣется, англичанами, тщательно охраняющими его задичалый видъ. Корансецъ повелъ Хотфейля этою котловиной, и такимъ образомъ они дошли до мѣста, откуда передъ ними открылась сразу вся вилла Гельмгольцъ, довольно тяжеловѣсное двухъ этажное сооруженіе. Съ одной стороны къ нему примыкала оранжерея, другая сторона оканчивалась низкою пристройкой, увѣнчанною трубой страннаго вида, дымившею во-всю въ данную минуту. Южанинъ указалъ товарищу на черные клубы, рѣзко выдѣлявшіеся на голубомъ небѣ, разносимые легкимъ вѣтеркомъ и заволакивавшіе пальмы сада.

-- Эрцгерцогъ стряпаетъ въ своей лабораторіи,-- проговорилъ Корансецъ.-- Желаю, чтобы Вердье сдѣлалъ сегодня какое-нибудь любопытное открытіе, о которомъ можно было бы послать хорошенькое сообщеніе институту...

-- Ты не вѣришь, что онъ самъ работаетъ?-- спросилъ Пьеръ.

-- Вѣрю, да не очень,-- сказалъ Корансецъ.-- Знаешь... ученые труды принцевъ и ихъ литературныя произведенія... Меня, впрочемъ, это нисколько не интересуетъ. Много интереснѣе, даже очень интересно, какъ-то приметъ онъ сегодня свою премилую супругу,-- мила она необыкновенно и недавно доказала мнѣ при одномъ обстоятельствѣ, о которомъ разскажу послѣ, что она безконечно добра. Ты слышалъ, какъ вчера говорили, что она окружена шпіонами...

-- Даже въ Монте-Карло?-- сказалъ Хотфейль.

-- Въ Монте-Карло-то въ особенности,-- отвѣтилъ Корансецъ.-- А затѣмъ я убѣжденъ еще въ томъ, что хотя эрцгерцогъ и не любитъ баронессу, онъ все-таки ревнуетъ ее до бѣшенства. И нѣтъ ничего свирѣпѣе ревности безъ любви... Отелло задушилъ жену изъ-за платка, подареннаго имъ, а онъ обожалъ Дездемону. Посуди же самъ, какъ способенъ набезобразничать этотъ господинъ изъ-за проданнаго портсигара, если портсигаръ имъ подаренъ?...

Эта маленькая рѣчь, сказанная полусерьезнымъ, полушутливымъ тономъ, заключала въ себѣ дружескій совѣтъ, который южанинъ хотѣлъ дать пріятелю передъ отъѣздомъ. Сущность совѣта была такъ проста и ясна, будто прямо было сказано: "Ухаживай за этою хорошенькою женщиной сколько твоей душѣ угодно: баронесса очаровательна... Сдѣлайся ея любовникомъ, но остерегайся мужа"... Корансецъ видѣлъ, какъ затуманилось вдругъ лицо Хотфейля, и остался доволенъ тѣмъ, что его сразу поняли. Ему въ голову не могло придти, что онъ дотронулся до очень больного мѣста и что указаніе на ревность мужа только оживило раскаянія, которыя томили нѣжное и впечатлительное сердце влюбленнаго. Хотфейль былъ слишкомъ гордъ и прямъ для того, чтобы хотя на минуту допустить разсчеты, которые дипломатически внушалъ ему пріятель относительно большей или меньшей безопасности адюльтера. Пьеръ принадлежалъ къ числу людей, которые, полюбивши, изнываютъ отъ страданій любимаго существа, знаютъ только героическую преданность и всегда готовы жертвовать собственною безопасностью. То, что представлялось ему наканунѣ въ первой его галлюцинаціи, онъ увидѣлъ вновь болѣе отчетливо, съ болѣе горькимъ чувствомъ, а именно: сцену, которая можетъ разыграться между эрцгерцогомъ и баронессой Эли, по его винѣ, если принцъ на самомъ дѣлѣ узнаетъ о продажѣ портсигара и если баронесса захочетъ вернуть свою вещицу. Хотфейль уже разсѣянно слушалъ болтовню Корансеца. А у провансальца все же хватило такта на то, чтобы перемѣнить разговоръ и пустить въ ходъ нѣсколько забавныхъ анекдотовъ своего обычнаго репертуара. Могла ли, однако, интересовать Пьера болѣе или менѣе достовѣрная хроника разныхъ глупостей и скандаловъ веселаго побережья? Онъ сталъ вслушиваться внимательнѣе лишь въ ту минуту, когда, добравшись до Круазеты, его товарищъ рѣшился приступить къ самому существенному. Въ числѣ гуляющихъ по этой мѣстности, сегодняшнимъ утромъ болѣе многочисленныхъ, чѣмъ обыкновенно, подвигался на встрѣчу товарищамъ нѣкій господинъ, который могъ дать южанину наилучшій поводъ для бесѣды по-душѣ и для просьбы о содѣйствіи. Корансецъ взялъ подъ руку пріятеля, вывелъ его тѣмъ изъ задумчивости и началъ въ полголоса:

-- Я говорилъ тебѣ, что мадамъ де-Карлсбергъ особенно добра была ко мнѣ за послѣднее время, и я предупредилъ тебя, уходя изъ отеля, что мнѣ необходимо просить тебя объ одной услугѣ, объ очень большой услугѣ. Связи между тѣмъ и другимъ ты не видишь? Сейчасъ я разъясню тебѣ загадку. Посмотри, кто идетъ въ нашу сторону.

-- Я вижу графа Наварего,-- отвѣтилъ Хотфейль,-- съ нимъ двѣ собаки и какой-то господинъ, котораго я не знаю. Вотъ и все, что я вижу.

-- И это все, что нужно для разгадки... Подожди, пока они пройдутъ. Съ нимъ Гербертъ Боунъ, и Наварего не удостоитъ заговорить съ нами...

Подходилъ на самомъ дѣлѣ венеціанецъ, имѣвшій неизмѣримо болѣе видъ англичанина, чѣмъ лордъ, съ которымъ онъ шелъ. Чистокровный сынъ Адріатики умудрился съ такимъ совершенствомъ перевоплотиться въ настоящаго англичанина, что избѣжалъ намека на каррикатурность. Одѣтый въ костюмъ, сшитый въ Лондонѣ изъ матеріи, которую шотландцы называютъ karris, по мѣсту ея происхожденія, въ подвернутыхъ снизу панталонахъ, какъ дѣлается въ Лондонѣ, хотя за цѣлую недѣлю не упало ни капли дождя, онъ шелъ растянутымъ, широкимъ шагомъ, держа въ одной рукѣ перчатки, въ другой трость на-перевѣсъ; лицо было гладко выбрито и чопорно подъ фуражкой одинаковой матеріи съ вестономъ; въ зубахъ торчала коротенькая деревянная трубочка формы, излюбленной оксфордцами. За нимъ бѣжала пара породистыхъ таксъ, необыкновенно длинныхъ и приземистыхъ, на коротенькихъ и кривыхъ ногахъ. Съ какой партіи тенниса возвращался итальянецъ-англоманъ? На какую партію гольфа торопился онъ? Рыжій цвѣтъ волосъ, унаслѣдованный имъ отъ дожей, его предковъ, и увѣковѣченный на картинахъ Бонифаціо, придавалъ ему окончательно совершенно неправдоподобное сходство съ лордомъ Гербертомъ. Только въ одномъ была между ними разница: проходя мимо Корансеца и Хотфейля, оба двойника поздоровались съ ними, причемъ въ выговорѣ одного, лорда Герберта, не слышалось рѣшительно никакого акцента, тогда какъ венеціанецъ бросилъ свои два слога безусловно британскимъ тономъ.

-- Ты хорошо разсмотрѣлъ этого человѣка,-- началъ Корансецъ, когда они отошли на приличное разстояніе,-- и ты принялъ его за англомана самаго потѣшнаго пошиба... Только попробуй поскреби этого англичанина и знаешь, что окажется подъ этою оболочкой? Итальянецъ временъ Маккіавели, стѣсняющійся въ нравственномъ отношеніи не болѣе, чѣмъ его предки при дворѣ Борджіа. Онъ не задумается отравить кого угодно, тебя, меня, перваго встрѣчнаго, еслибъ мы очутились въ извѣстномъ смыслѣ на его дорогѣ... Я по его рукѣ видѣлъ это. Но успокойся, по этой части онъ пока еще не практиковалъ, а занимается лишь тѣмъ, что вотъ уже шесть лѣтъ тиранитъ несчастную, беззащитную женщину, свою сестру, обворожительную маркизу Бонакорси. Я не берусь объяснить тебѣ, какъ онъ это дѣлаетъ и чѣмъ онъ ее терроризируетъ... Но въ теченіе шести лѣтъ бѣдная женщина шевельнуться не могла безъ его вѣдома, не было у нея ни одного слуги, не имъ выбраннаго, ни одного письма она не получила безъ того, чтобъ онъ не потребовалъ въ томъ отчета. Словомъ, это -- страшная семейная трагедія, ужасающій деспотизмъ, такое полное угнетеніе, въ возможность котораго нельзя повѣрить до тѣхъ поръ, пока повѣствованіе о немъ не прочтешь въ Gazette des Tribunaux или не увидишь лично, какъ я видѣлъ. Онъ не желаетъ, чтобы сестра вышла вторично замужъ, не желаетъ потому, что живетъ на счетъ большого состоянія, принадлежащаго ей одной. Вотъ тебѣ...

-- Какая мерзость!-- воскликнулъ Хотфейль.-- Увѣренъ ли ты, убѣжденъ ли въ справедливости того, что разсказываешь?

-- Убѣжденъ, какъ въ томъ, что вижу яхту Марша,-- отвѣтилъ Корансецъ, указывая на стройную яхту, стоящую на якорѣ въ портѣ, и съ своего рода хвастливостью, сантиментальною и смѣлою, не лишенною нѣкоторой граціозности, онъ продолжалъ:-- И хотѣлъ я просить тебя помочь мнѣ расправиться съ этимъ хорошенькимъ господиномъ. Ты поймешь меня... Мы, провансальцы, всѣ немножко Донъ-Кихоты. Лучи здѣшняго солнца вливаютъ намъ въ кровь охоту, страсть увлекаться чѣмъ-нибудь или кѣмъ-нибудь. Еслибы мадамъ Бонакорси была счастлива и свободна, я, навѣрное, не обратилъ бы на нее вниманія. А когда я узналъ, что ее безсовѣстно эксплуатируютъ и что она несчастна, я влюбился въ нее до безумія. Какъ дошло до того, что я сказалъ ей про мою любовь и узналъ про ея взаимность, я разскажу тебѣ потомъ. Если Наварего родомъ изъ Венеціи, то я изъ Барбентаны. Это подальше отъ моря, менѣе романтично, менѣе славно, но плавать по морямъ и у насъ умѣютъ... Какъ бы то ни было, а я женюсь на госпожѣ Бонакорси и обращаюсь къ тебѣ съ просьбой быть свидѣтелемъ у меня на свадьбѣ.

-- Ты женишься на мадамъ Бонакорси?-- повторилъ Хотфейль, которому изумленіе помѣшало отвѣтить товарищу.-- А какже ея братъ?...

-- Ничего не знаетъ,-- возразилъ Корансецъ.-- Вотъ тутъ-то на голубомъ эѳирномъ фонѣ и выступаетъ добрая фея-благодѣтельница во образѣ прелестной баронессы Эли. Безъ нея Андріана,-- ты позволишь мнѣ такъ называть мою невѣсту,-- никогда не рѣшилась бы сказать "да". Она любила меня и чуть не умирала отъ страха. Не суди ее строго. Слишкомъ нѣжныя и чувствительныя женщины легко поддаются безразсудной робости, которую надо умѣть понимать... Она боялась, но за меня, главнымъ образомъ. Ее пугала воображаемая ссора между мною и ея братомъ, непріятное объясненіе, переходящее въ рѣзкости и кончающееся дуэлью. Наварего владѣетъ шпагой, какъ Машо, стрѣляетъ изъ пистолета, какъ Казаль. Ессо... Тогда я предложилъ самую романтическую, самую неправдоподобную развязку, повѣнчаться тайно, и уговорилъ ее согласиться на это... Будущаго четырнадцатаго числа, если,-- дастъ Богъ,-- живъ буду, венеціанскій священникъ, пользующійся полнымъ ея довѣріемъ, повѣнчаетъ насъ въ домовой капеллѣ одного изъ генуэзскихъ дворцовъ. До того времени я исчезаю отсюда. Я въ Барбентанѣ среди моихъ виноградниковъ. А тринадцатаго, въ то время, какъ Наварего будетъ разыгрывать англичанина на яхтѣ лорда Герберта передъ принцемъ Вельскимъ и нѣкоторыми высочествами второго разбора, яхта Марша, на которую тебя пригласятъ, увезетъ въ числѣ другихъ пассажировъ женщину, которую я люблю больше всего въ мірѣ, которой я отдамъ всю мою жизнь, съ которою раздѣлю дружбу человѣка, наиболѣе мною уважаемаго, если другъ этотъ не отвѣтитъ отказомъ на мою просьбу... Что же онъ отвѣтитъ?

-- Онъ отвѣтитъ, что во всю жизнь свою не былъ такъ удивленъ, какъ сегодня,-- сказалъ Хотфейль.-- Корансецъ влюбленъ, влюбленъ настолько, что разстается съ своею свободой! Ты казался всегда такимъ беззаботнымъ, ко всему равнодушнымъ, и вдругъ... Женитьба, да еще тайная! Двадцати четырехъ часовъ не сохранится твоя тайна. Я знаю, насколько ты пылко не сдержанъ, высказываешь все, что есть у тебя на душѣ, и всѣмъ на свѣтѣ... Какъ бы ни было, благодарю тебя за доброе расположеніе ко мнѣ и даю слово быть свидѣтелемъ на твоей свадьбѣ.

Говоря это, онъ пожалъ руку Корансеца съ тѣмъ простымъ чистосердечіемъ, съ какимъ относился даже къ житейскимъ мелочамъ. Провансалецъ разсчиталъ вполнѣ вѣрно, затрогивая рыцарскую струнку въ его отъ природы великодушномъ сердцѣ. И, повидимому, эта простота и довѣрчивая искренность, выказанныя Пьеромъ, смутили нѣсколько южанина. Воспользоваться ими входило въ его разсчеты, конечно, но ему стало совѣстно обманывать этого безусловно правдиваго человѣка, обаятельнаго даже для него, вслѣдствіе чего къ выраженіямъ благодарности Корансецъ добавилъ совершенно необычную исповѣдь:

-- Не думай, впрочемъ,-- сказалъ онъ,-- что я совсѣмъ уже не умѣю быть сдержаннымъ... Это все наше солнце дѣлаетъ. На самомъ же дѣлѣ, мы, южане, всегда говоримъ лишь то, что считаемъ нужнымъ сказать, и никакъ не болѣе того... Вотъ мы и пришли... Тшш!-- произнесъ онъ, поднося палецъ къ губамъ.-- Миссъ Маршъ знаетъ все, Маршъ ничего не знаетъ...

-- Еще одно слово,-- отвѣтилъ Хотфейль,-- я обѣщалъ быть свидѣтелемъ, но и ты позволь мнѣ отправиться въ Геную, какъ мнѣ будетъ удобнѣе. Я слишкомъ мало знакомъ съ этими людьми для того, чтобы воспользоваться ихъ приглашеніемъ.

-- Я предоставляю Флосси Маршъ расправляться съ твоею нерѣшительностью,-- возразилъ Корансецъ, не имѣя силъ сдержать улыбку.-- Ты будешь однимъ изъ пассажировъ на Женни! И знаешь ли почему яхта названа Женни! Только агло-саксонцы и способны дозволять себѣ серьезно подобную игру словъ. Не безъизвѣстно тебѣ, что the sea, море, произносится, какъ si, музыкальная нота, и ты слыхалъ, разумѣется, про Женни Линдъ, знаменитую пѣвицу... И вотъ шутникъ Маршъ назвалъ такъ свою прелестную плавучую виллу -- because she keeps the high seas,-- потому, что она справляется съ "высокимъ" моремъ,-- съ верхнимъ si... И каждый разъ, когда онъ разсказываетъ объ этомъ, онъ такъ удивленъ собственнымъ остроуміемъ, что хохочетъ, какъ сумасшедшій... А, впрочемъ, восхитительная игрушка его яхта!...

-----

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ пріятелей яхта красовалась своими изящными очертаніями и щегольскою оснасткой. Она, по-истинѣ, казалась юною и кокетливою царицей маленькаго порта, гдѣ лодки рыбаковъ, шлюпки для катанья и каботажные суда тѣснились вдоль набережной. Моряки, сидя прямо на мостовой и распѣвая пѣсни, чинили свои побурѣвшія сѣти. Въ нижнихъ этажахъ домовъ были растворены лавки, торгующія всѣмъ, относящимся къ морскому дѣлу: веревками и просмоленными куртками, кожаными шляпами и каучуковыми сапогами. Тутъ же были склады съѣстныхъ припасовъ, конторы разныхъ мореходныхъ компаній. Трудовая жизнь бѣднаго люда, совершенно уничтоженная, повидимому, въ этомъ городѣ праздности, казалось, вся сосредоточилась на узкой полосѣ набережной и придавала ей пестрый и живописный видъ, народный колоритъ. Особенно яркимъ представлялся контрастъ между отошедшей сюда рабочею нуждой и банальнымъ однообразіемъ роскоши, выставляемой на показъ бездѣльнымъ и космополитическимъ Югомъ. Вѣроятно, этотъ контрастъ, безсознательно почувствованный, привлекалъ плебея Марша къ простонародному уголку порта. Всѣмъ обязанный упорному труду и самъ работавшій своими руками на пристани Клевеленда у озера Эріе, болѣе подвижнаго, чѣмъ Средиземное море, американецъ презиралъ въ глубинѣ души пустое и тщеславное общество, въ которомъ онъ жилъ теперь. И, тѣмъ не менѣе, онъ жилъ въ немъ потому, что и надъ кругомъ высшей космополитической аристократіи ему надо было одержать еще одну побѣду. Когда онъ принималъ какого-нибудь принца крови или владѣтельную особу на своей яхтѣ, въ немъ, вполнѣ естественно, съ особенною силой поднималось чувство сладострастной гордости, при видѣ бѣдныхъ рыбаковъ однихъ съ нимъ лѣтъ, при возможности сказать себѣ, покуривая сигару съ королевскимъ или инымъ высочествомъ:

"Тридцать лѣтъ назадъ я и эти рыбаки были равными, и я дѣлалъ то же, что они дѣлаютъ. А теперь!"...

Въ данную минуту и въ виду того, что имена Хотфейля и Корансеца не значатся ни на одной страницѣ Готскаго Альманаха, хозяинъ яхты не счелъ нужнымъ ожидать приглашенныхъ гостей на палубѣ. Когда молодые люди вступили на верхнюю площадку трапа, они увидали только миссъ Флосси Маршъ, сидящую на складной табуреткѣ передъ мольбертомъ и занятую акварелью. Тщательно, терпѣливо, она срисовывала пейзажъ, развертывавшійся передъ ея глазами: группу острововъ, сливавшихся вдали въ одну темную и длинную массу, какъ бы застывшую на синей глади моря,-- капризно извивающуюся линію залива съ перемежающимися рядами домовъ между зеленью садовъ,-- просторъ моря, густолазурнаго, съ бѣлѣющими пятнами парусовъ, и надъ всѣмъ этимъ безконечный шатеръ иной лазури -- легкаго, прозрачнаго, сверкающаго неба. Подъ прилежною рукой молодой дѣвушки, весь этотъ видъ ложился на бумагу въ очертаніяхъ и тонахъ, точность и сухость которыхъ обличали очень малое дарованіе, находящееся въ распоряженіи очень большой силы воли.

-- Поразительны эти американки,-- шепталъ Корансецъ Хотфейлю,-- вотъ эта, напримѣръ, полтора года назадъ не умѣла взять кисть въ руки, а теперь рисуетъ. Сфабриковала изъ себя художницу, какъ сфабрикуетъ ученую женщину, если выйдетъ замужъ за Вердье. Онѣ сооружаютъ себѣ таланты на своемъ умѣ такъ же точно, какъ ихъ дантисты на золотѣ вставляютъ въ ротъ зубы... Насъ увидала...

-- Дядя занятъ въ настоящую минуту,-- сказала акварелистка, крѣпко пожимая руки гостямъ.-- Я говорю, что дядѣ слѣдовало бы называть яхту свою "конторой"... Едва мы входимъ въ портъ, какъ тотчасъ же яхта соединяется телефономъ съ телеграфною станціей, и пошли работать подводные канаты съ Нью-Йоркомъ, съ Чикаго, Фриско, Маріонвилемъ!... Пройдемте къ дядѣ поздороваться, а потомъ я покажу вамъ яхту. Она довольно хороша, но уже устарѣвшей модели. Ей, по меньшей мѣрѣ, шесть лѣтъ. Мосьё Маршъ заказалъ новую въ Гласговѣ, которая побьетъ эту и многія другія. Та будетъ вмѣстимостью въ четыре тысячи тоннъ, а Женни всего въ тысячу восемьсотъ.

Миссъ Флосси повела молодыхъ людей по палубѣ съ такимъ чистымъ поломъ, съ такою блестящею мѣдью, съ коричневою гнутою мебелью, обитою дорогою матеріей, съ восточными коврами такой большой цѣнности, точно и паркетъ, и металлъ, и кресла, и ковры составляли обстановку одной изъ виллъ, разсѣянныхъ по берегу, а не корабля, испытавшаго всѣ волны Атлантическаго и Тихаго океановъ. Также и салонъ, въ который молодая дѣвушка ввела посѣтителей, ничѣмъ не отличался отъ соотвѣтствующей комнаты въ Маріонвилѣ на пятнадцатомъ этажѣ одного изъ колоссальныхъ дѣловыхъ домовъ, тянущихся вдоль улицы желѣзными и кирпичными громадами. Три секретаря сидѣли у трехъ письменныхъ столовъ. Одинъ копировалъ письма, быстро перебирая пальцами клавіатуру писальной машины, другой передавалъ депешу по телефону, третій стенографировалъ подъ диктовку того самаго небольшого человѣчка съ сѣрымъ лицомъ, котораго Корансецъ показывалъ вчера Хотфейлю за игорнымъ столомъ въ Монте-Карло. Этотъ Наполеонъ изъ Огіо оторвался отъ дѣла, чтобы поздороваться съ гостями.

-- Никакой возможности не имѣю сопровождать васъ, господа,-- сказалъ онъ.-- Флосси покажетъ вамъ корабль. Пока вы гуляете,-- прибавилъ онъ спокойно вызывающимъ тономъ, какимъ всякій истинный янки выражаетъ свое презрѣніе къ Старому Свѣту,-- мы подготовляемъ для васъ чудесныя путешествія. Впрочемъ, вамъ, французамъ, такъ хорошо у себя дома, что вы съ мѣста не двигаетесь. Вамъ едва ли знакома даже наша страна озеръ. Вотъ карта. И тамъ только на Верхнемъ, на Мичиганѣ, на Гуронѣ и на Эріе шестьдесятъ тысячъ судовъ, поднимающихъ тридцать два милліона тоннъ груза. Ежегодно они перевозятъ на три съ половиной милліарда. Дѣло идетъ о томъ, чтобы по этой рѣкѣ установить прямое сообщеніе между лежащими на ней городами: Дэлюсъ, Майльвоки, Чикаго, Детруа, Клевелендъ, Маріонвиль,-- и Европой. Озера соединены съ моремъ рѣкою св. Лаврентія. Тутъ и долженъ идти путь, не такъ ли? На бѣду, намъ приходится перескочить черезъ маленькое препятствіе, при выходѣ изъ озера Эріе, препятствіе въ полтора раза болѣе высокое, чѣмъ Арка Звѣзды въ Парижѣ,-- это Ніагара. А затѣмъ есть еще пороги у выхода изъ озера Онтаріо. Правда, устроено пять или шесть каналовъ со шлюзами, по которымъ могутъ подниматься и спускаться небольшія суда. Мы же хотимъ сдѣлать свободнымъ доступъ какимъ угодно трансатлантическимъ кораблямъ. Вотъ этотъ господинъ занятъ окончательнымъ улаживаніемъ дѣла,-- Маршъ указалъ на секретаря, говорившаго по телефону.-- Вчера состоялась подписка на необходимый намъ капиталъ: двѣсти милліоновъ долларовъ. Черезъ два года я на своей Женни отправлюсь отъ здѣшней набережной прямо до своего дома безъ пересадки. Я хочу, чтобы Маріонвиль сдѣлался Ливерпулемъ озеръ. Въ Маріонвилѣ уже сто тысячъ жителей, черезъ два года будетъ полтораста тысячъ,-- численность населенія вашей Тулузы; черезъ десять лѣтъ будетъ двѣсти пятьдесятъ тысячъ, какъ у васъ Бордо; черезъ двадцать лѣтъ мы своими пятью стами семнадцатью тысячами сравняемся со старымъ Ливерпулемъ. Мы народъ молодой, немного грубоватый, но мы двигаемся впередъ... и васъ двигаемъ. До свиданія, господа, меня извините!

И неутомимый дѣлецъ принялся опять диктовать прежде, чѣмъ его племянница успѣла вывести изъ комнаты выродившихся дѣтей неповоротливой Европы.

-- Вотъ это -- такъ американецъ!-- тихо говорилъ Корансецъ Хотфейлю.-- Онъ отлично это сознаетъ и доходитъ до того, что передъ самимъ собою ломается комедіантомъ: Heautoncdbatinoumenos, какъ сказалъ бы нашъ старый преподаватель Мерле. Вся ихъ Америка сказалась въ этомъ.

И онъ продолжалъ уже громко:

-- Знаете, миссъ Флосси, мы свободно можемъ говорить о нашихъ планахъ въ присутствіи Пьера: онъ согласился быть у меня свидѣтелемъ.

-- А, какъ я довольна!-- весело сказала молодая дѣвушка.-- Впрочемъ, я не сомнѣвалась въ этомъ. Дядя поручилъ мнѣ пригласить васъ на маленькое путешествіе въ Геную. Стало быть, это рѣшенное дѣло. Будетъ совсѣмъ восхитительно. И знаете, васъ ждетъ награда за ваше доброе дѣло: съ нами на яхтѣ будетъ вашъ флиртъ, мадамъ де-Карлсбергъ.

Говоря эту фразу, улыбающаяся дѣвушка смотрѣла прямо въ лицо молодому человѣку. Она сказала это совершенно безхитростно, съ прямодушною простотой, на которую и разсчитывалъ предусмотрительный Корансецъ. Люди Новаго Свѣта не стѣсняются подобными откровенностями, которыя мы считаемъ грубыми. А онѣ -- не что иное, какъ результатъ ихъ искренняго и полнаго признанія факта. Флосси Маршъ знала, что присутствіе баронессы Эли на яхтѣ будетъ пріятно Хотфейлю; въ качествѣ безукоризненно честной дѣвушки и американки, она не допускала мысли, что отношенія молодого человѣка къ замужней женщинѣ могутъ зайти дальше невиннаго кокетства и дозволительной романтической забавы, и дѣвушка считала самымъ безобиднымъ дѣломъ намекнуть Пьеру на его чувства, какъ сочла бы вполнѣ приличнымъ съ его стороны намекъ на ея собственное чувство къ Марселю Вердье. И ей необыкновенно тяжело было видѣть, по внезапной блѣдности молодого человѣка, по судорожному движенію его губъ и по выраженію глазъ, что ея слова вызвали у Пьера болѣзненное ощущеніе. Сообразивши это, она сама сильно покраснѣла. Если у американцевъ не хватаетъ иногда такта, вслѣдствіе ихъ излишней простоты, за то они до крайности впечатлительны,-- touchy, какъ они говорятъ,-- и такъ легко срывающіеся промахи причиняютъ потомъ имъ самимъ настоящія страданія. А тутъ еще и вспышка румянца на лицѣ дѣвушки только усилила непріятное изумленіе, поразившее Хотфейля, при имени баронессы Карлсбергъ. Въ силу неотразимой и ошеломляющей ассоціаціи идей онъ вспомнилъ слова Корансеца: "Я предоставлю Флосси Маршъ расправляться съ твоею нерѣшительностью", и его послѣднюю улыбку. Припомнился ему и вчерашній взглядъ маркизы Бонакорси въ вагонѣ. Съ полною и несомнѣнною ясностью раскрылось передъ Хотфейлемъ, что тайна его любви, хранившаяся въ самыхъ глубокихъ тайникахъ его души, стала извѣстною этимъ тремъ лицамъ. Трепетъ стыдливости, негодованія и тревоги пробѣжалъ по всѣмъ его нервамъ съ такою силой, что сердце въ немъ замерло. Отъ мучительной пытки поддерживать разговоръ въ минуту такого волненія его избавилъ Корансецъ, живо смѣтившій, какое впечатлѣніе произвели на его пріятеля неосторожныя слова американки, и, принимая на себя роль проводника, южанинъ поспѣшилъ заговорить:

-- Какого ты мнѣнія, Хотфейль, объ этомъ салонѣ и о курильной комнатѣ? Сколько вкуса! Какова отдѣлка свѣтлымъ полированнымъ деревомъ, какъ это изящно и до чего просто и строго это изящество! А столовая? А каюты? Тутъ мѣсяцы можно прожить, цѣлые годы! Обрати вниманіе, при каждой каютѣ отдѣльная уборная, особая ванна.

И онъ водилъ своего товарища и самоё хозяйку. Онъ ничего не пропускалъ, благодаря удивительной памяти на вещи, какою одарены всѣ подобныя ему натуры, созданныя для дѣятельности и для реальностей. Съ обычнымъ апломбомъ онъ все показывалъ и объяснялъ, начиная съ копьевъ и ружей, припасенныхъ на случай встрѣчи съ пиратами въ китайскихъ моряхъ, и кончая приспособленіями для наполненія водой и опоражниванія ваннъ. Выждавши подходящій моментъ, онъ предложилъ молодой дѣвушкѣ вопросъ, до крайности странный на этой колоссальной игрушкѣ, гдѣ собрано все, что изобрѣтено за послѣднее время ради утонченнѣйшихъ удобствъ жизни.

-- Миссъ Флосси, можно посмотрѣть комнату покойницы?

-- Если это интересуетъ господина Хотфейля,-- сказала Флоранса Маршъ, все еще не переставшая сокрушаться о своей неосторожности.-- У дяди была единственная дочь, Маріонъ, какъ звали мою бѣдную тетю,-- продолжала молодая дѣвушка.-- Вы знаете, что мистеръ Маршъ, овдовѣвшій очень молодымъ, назвалъ свой городъ въ честь жены Маріонвилемъ? Моя кузина умерла четыре года назадъ. Дядя чуть съ ума не сошелъ. Онъ пожелалъ, чтобъ ея комната оставалась безъ малѣйшей перемѣны такою же, какою была при жизни кузины. Онъ помѣстилъ тамъ ея статую и приказалъ окружить ее цвѣтами, которые любила его дочь. Вотъ смотрите, но не входите туда.

Она отворила дверь, и молодые люди увидали, при свѣтѣ двухъ лампъ съ голубоватыми шарами, комнату, обтянутую розовою матеріей, очень блѣдною, точно полинявшею. Комната была наполнена множествомъ дорогихъ бездѣлушекъ,-- всѣмъ, что можетъ забавлять молоденькую дѣвушку, безумно избалованную отцомъ, когда самъ онъ изъ первыхъ желѣзно-дорожныхъ магнатовъ Соединенныхъ Штатовъ: на туалетѣ полный золотой несессеръ, драгоцѣннѣйшія вещицы въ вазахъ, могущихъ сдѣлать честь любому музею, портреты въ чеканныхъ рамкахъ, и посерединѣ, на кровати съ инкрустаціями, статуя покойницы, вся бѣлая, съ сомкнутыми вѣками и полуоткрытымъ ртомъ, окруженная цѣлыми снопами гвоздикъ и орхидей. Тишина этой необыкновенной усыпальницы, ея таинственность, наполнявшій ее нѣжный ароматъ цвѣтовъ, фантастическая поэзія культа покойницы на яхтѣ дѣльца-янки -- все это, при иныхъ обстоятельствахъ, могло бы плѣнить врожденный сантиментализмъ Пьера Хотфейля. Но въ продолженіе всего обхода яхты Пьеръ только объ одномъ думалъ, какъ бы поскорѣе отдѣлаться отъ миссъ Маршъ и Корансеца, только одного и желалъ -- остаться одному и поразмыслить о столь неожиданныхъ и прискорбныхъ для него признакахъ, доказывавшихъ, что открытъ самый задушевный его секретъ. Съ особеннымъ удовольствіемъ покинулъ онъ яхту, и настоящею пыткой было для него общество товарища въ продолженіе еще нѣсколькихъ минутъ.

-- Замѣтилъ ты, какъ покойная дочь Марша похожа на мадамъ Шези?-- говорилъ Корансецъ.-- Нѣтъ? Ну, такъ, когда ты встрѣтишь ее съ американцемъ, я рекомендую тебѣ понаблюдать за нимъ. Тутъ онъ все забываетъ, каналъ Великихъ Озеръ, желѣзныя дороги, успѣхи своего Маріонвиля, свои копи, свою яхту, и думаетъ только объ умершей дочери. Если бы хорошенькая Шези пожелала имѣть величайшій брилліантъ Голконды, онъ сію же минуту пустился бы разыскивать его, единственно изъ-за этого сходства... Не странно ли, однако, подобное ребячество, трубадурство, старо-завѣтныя воздыханія у молодца такого склада? Тебѣ, мечтателю, долженъ нравиться такой характеръ. Если онъ интересуетъ тебя, можешь заняться изученіемъ его на досугѣ 13, 14 и 15... Еще разъ благодарю тебя за одолженіе, которое ты мнѣ дѣлаешь. Если потребуется сообщить мнѣ что-нибудь, мой адресъ: Генуя, до востребованія. А теперь мнѣ надо домой, присмотрѣть за упаковкой послѣднихъ вещей. Не хочешь ли, чтобъ я подвезъ тебя куда-нибудь? Вотъ какъ разъ Эне, мой кучеръ. Я приказалъ ему дожидаться здѣсь къ одиннадцати часамъ.

Говоря это, Корансецъ окликнулъ проѣзжавшій мимо пустой экипажъ, плетенку, запряженную парой маленькихъ корсиканскихъ лошадей, обвѣшанныхъ погремушками. Правившій лошадьми человѣкъ кивнулъ Корансецу, подмигивая лукавыми глазками; тонъ его: -- "Ге! здравствуйте, мосье Марій!" -- свидѣтельствовалъ о фамильярности долгихъ бесѣдъ между двумя провансальцами. Паскаль Эсперандьё, по прозвищу "Эне", былъ маленькій, юркій и хитрый человѣчекъ, полагавшій все свое самолюбіе на то, чтобы заставить пару своихъ крысъ бѣжать быстрѣе рысаковъ, принадлежащихъ принцамъ, жившимъ въ Каннахъ. Онъ изукрашалъ запряжку своихъ корсиканокъ, лѣпилъ на нихъ помпоны и цвѣты въ такихъ фантастическихъ сочетаніяхъ, что всѣ соотечественницы миссъ Маршъ только ахали и руками разводили, какъ онѣ то дѣлаютъ передъ картиной Рафаэля и передъ платьемъ отъ Ворта, передъ отчаяннымъ наѣздникомъ и моднымъ гимнастомъ. Вѣроятно, молодецъ съ плутовскою улыбкой былъ одаренъ и талантами дипломата, полезными Корансецу въ нѣкоторыхъ секретно раздѣлываемыхъ имъ интригахъ, такъ какъ осторожный южанинъ никогда не ѣздилъ съ другимъ кучеромъ, въ особенности, если предстояло, какъ въ это утро, свиданіе съ маркизой Андріаной. Онъ долженъ былъ встрѣтиться съ ней на пять минутъ въ саду одного отеля, гдѣ она была съ визитомъ. Ея экипажъ стоялъ у одной двери, Эне подвезетъ Корансеца къ другой. А потому таинственному жениху, какъ нельзя больше, пришелся по душѣ отвѣтъ Пьера:

-- Благодарю, я предпочитаю пройтись пѣшкомъ.

-- Въ такомъ случаѣ, до свиданія,-- сказалъ Корансецъ, садясь въ экипажъ.

И парадируя знаменитый стихъ, онъ добавилъ:

-- До скораго свиданія, Seigneur, вы знаете гдѣ.

Avec qui vous savez, pour ce que vous savez!... *).
*) Вы знаете съ кѣмъ, вы знаете для чего.

Экипажъ завернулъ за уголъ и умчался во всю прыть своихъ маленькихъ лошадокъ.

Хотфейль остался, наконецъ, одинъ! Наконецъ-то онъ могъ разобрать, обсудить мысли, складывавшіяся въ его головѣ съ ужасающею отчетливостью съ того момента, какъ миссъ Флоранса Маршъ проговорила простыя слова: "вашъ флиртъ, мадамъ де-Карлсбергъ..."

"Всѣ трое знаютъ, что я люблю ее: маркиза, Корансецъ, миссъ Маршъ. Вчерашній взглядъ одной, фраза и улыбка другого, слова третьей и то, что она покраснѣла, подумавши вслухъ,-- это уже не бредъ мнительности... Они знаютъ, что я люблю ее!... Стало быть, вчера, подводя меня къ игорному столу, Корансецъ, угадывалъ все, что дѣлалось въ моей душѣ? Возможна ли въ немъ такая скрытность? А почему бы и не такъ? Самъ же онъ говорилъ сейчасъ про это: для того, чтобы скрыть отъ Наварего, отъ Шези, отъ всего этого мерзкаго общества, свои чувства къ мадамъ Бонакорси, онъ долженъ умѣть молчать... И онъ скрылъ свои чувства а я своихъ не могъ скрыть... Всѣ трое видѣли, кажется, какъ я купилъ портсигаръ? Нѣтъ! Не настолько жестоки они, чтобы говорить и допускать разговоры объ этомъ при мнѣ. Марій не злой, ни маркиза, ни миссъ Маршъ. Они знаютъ, вотъ и все, знаютъ! Но почему они знаютъ?..."

Да, почему? Разъ задавши себѣ подобный вопросъ, влюбленный молодой человѣкъ, истомленный къ тому же душевными тревогами, неизбѣжно долженъ былъ дойти до полнаго анализа всѣхъ своихъ поступковъ, при которомъ мнительность необыкновенно усиливаетъ всѣ иллюзіи, всѣ безумства лихорадочно настроеннаго воображенія. Идя пѣшкомъ до своей "Калифорніи", потомъ сидя за завтракомъ, поданнымъ въ его комнату, наконецъ, во время одинокой прогулки по окрестностямъ, Хотфейль перебралъ всю свою жизнь за послѣднія недѣли, день за днемъ, часъ за часомъ. Въ силу непреодолимаго перемѣщенія всей перспективы въ его сознаніи, во всѣхъ наивныхъ и невинныхъ радостяхъ его затаенной идилліи онъ видѣлъ только одни неисправимые промахи, завершившіеся послѣднимъ безобразіемъ: покупкой золотого портсигара среди полной игорной залы, на глазахъ у толпы!... Пьеръ вспоминалъ свою первую встрѣчу съ баронессой де-Карлсбергъ въ салонѣ виллы Шези: оригинальная красота и очаровательность иностранки сразу поразили его, онъ глазъ не могъ оторвать отъ молодой женщины... И не сообразилъ онъ того, что привлекаетъ этимъ вниманіе присутствующихъ и даетъ поводъ къ пересудамъ!... Онъ отправился къ ней съ первымъ визитомъ, потомъ сталъ бывать у нея, началъ выискивать всѣ случаи встрѣчаться съ нею, дышать однимъ съ нею воздухомъ, говорить съ нею. Могла ли пройти незамѣченною неловкость такого бѣганія за женщиной и его присутствія въ такихъ мѣстахъ, гдѣ онъ никогда не бывалъ прежде и гдѣ сдѣлался обычнымъ посѣтителемъ? И вотъ онъ видитъ себя по утрамъ въ Гольфъ-Клубѣ, и какъ хороша тамъ казалась ему баронесса Эли, какъ плѣнительна пикантною странностью своего туалета, краснаго съ бѣлымъ, яркихъ цвѣтовъ клуба. Всѣ эксцентричности наряда, которыя онъ осудилъ бы у другой, казались ему восхитительными у баронессы! Онъ былъ на балѣ, стоя близъ дверей салона, ждалъ ея появленія и, вмѣстѣ съ нею, того очарованія, которое она всюду вносила съ собою для него въ малѣйшей складкѣ своего платья. Онъ встрѣчалъ ее въ модной кондитерской на Круазетѣ, и баронесса Эли всегда приглашала его сѣсть къ ея столу съ необыкновенно милою привѣтливостью. И съ каждымъ изъ этихъ образовъ, неизмѣнно, соединено было воспоминаніе о выказанной ею любезности, о деликатной снисходительности, доходившей до баловства. Къ чувству очарованія, невообразимо сладостнаго, примѣшивались опасенія, приводившія его въ отчаяніе. Онъ вспоминалъ о множествѣ неосторожныхъ и легкомысленныхъ поступковъ, совершенно естественныхъ, когда думаешь, что никто и ничего не подозрѣваетъ. Позднѣе, очень ясными становятся всѣ сдѣланные промахи, какъ только явится сознаніе, что кругомъ насторожилось вниманіе. Такъ, напримѣръ, въ теченіе десяти дней отсутствія баронессы де-Карлсбергъ Пьеръ ни одного разу не заглянулъ въ тѣ мѣста, которыя посѣщалъ единственно ради того, чтобъ ее видѣть. Никто не встрѣтилъ его въ Гольфѣ, ни на одномъ вечерѣ, ни на какомъ пятичасовомъ чаѣ. Ни у кого не былъ онъ съ визитомъ. Не было ли замѣчено это совпаденіе его исчезновенія съ отсутствіемъ баронессы и къ какимъ это могло повести толкамъ?... Съ тѣхъ поръ, какъ любовь завлекла его въ этотъ кружокъ суеты и развлеченій, его часто непріятно поражала легкость ни на чемъ не основанныхъ отзывовъ о женщинахъ, когда ихъ не было на-лицо. Ради чего стали бы щадить баронессу Эли въ ея отношеніяхъ къ нему? О нихъ, конечно, говорили. Надъ нимъ ли только подсмѣивались, или же отмѣтили его поведеніе для того, чтобъ оклеветать женщину, любимую имъ безграничною любовью, встревоженною и измученною въ эту минуту всѣми химерами раскаянія?

Слова, сказанныя Флорансой Маршъ: "вашъ флиртъ",-- только подтверждали такія предположенія. Пьеръ всегда относился съ презрѣніемъ ко всему, что опредѣляется этими словами,-- къ гадкой фамильярности женщины съ мужчиной, къ нехорошей игрѣ красоты одной и желаніями другого, къ нескромному товариществу и къ дурному тону этихъ двусмысленныхъ сближеній. Неужели могли подумать, что его отношенія къ баронессѣ де-Карлсбергъ имѣютъ такой же характеръ? Неужели недостатокъ сдержанности съ его стороны далъ поводъ къ злословію?... Тогда онъ живо представлялъ себѣ всѣ непріятности, которымъ, какъ ему казалось, подвергалась эта женщина, единственная для него на свѣтѣ,-- то шпіонство, которымъ она была постоянно окружена. Вновь видѣлъ онъ во-очію залу Монте-Карло, вспоминалъ о своемъ поступкѣ и понять не могъ, какъ тогда же не сообразилъ, насколько это было неделикатно сдѣлано. Теперь онъ чувствовалъ это съ сокрушеніемъ, доходящимъ до боли,

Но что же сталось съ нимъ, когда онъ вернулся съ прогулки, длившейся нѣсколько часовъ, измученный своими мыслями, очутился у двери своего отеля въ сумерки,-- сразу наступающія сумерки Юга, темныя, какъ ночь, и морозныя послѣ теплаго и яснаго дня, какъ лѣтомъ,-- и когда швейцаръ подалъ ему письмо, на конвертѣ котораго Пьеръ узналъ почеркъ баронессы Эли!... Разрывая конвертъ, его руки дрожали. На печати выдѣлялся оттискъ античнаго камня съ изображеніемъ головы Медузы, который баронесса купила въ Италіи и въ перстнѣ носила на пальцѣ. Если бы миѳологическое чудовище, живымъ и въ-явѣ, предстало передъ Хотфейлемъ, онъ не больше ужаснулся бы, чѣмъ когда прочелъ слѣдующія простыя слова записки:

"Cher monsieur, я вернулась въ Канны и рада буду, если вы посѣтите меня завтра около половины второго на виллѣ Гельмгольцъ. Мнѣ нужно поговорить съ вами объ одномъ довольно серьезномъ дѣлѣ. Вотъ почему я назначаю вамъ часъ, въ который намъ, вѣроятно, никто не помѣшаетъ. Мой лучшій привѣтъ".

Подпись была не такая, какъ въ послѣднихъ полученныхъ отъ нея запискахъ, а какъ въ первой, написанной ею Хотфейлю,-- просто: "Саллашъ-Карлсбергъ", безъ имени. Молодой человѣкъ читалъ и перечитывалъ эти строки, отъ которыхъ вѣяло леденящимъ холодомъ. Очевидность ошеломила его: баронесса Эли узнала о его вчерашней покупкѣ въ Монте-Карло... И всѣ терзанія долгихъ опасеній слились въ смертельную тоску и вырвались въ одномъ стонѣ:

-- Она все знаетъ. Я погибъ!

IV.
Сила характера влюбленныхъ.

Записка, встревожившая Пьера до крайней степени, была написана баронессой Эли де-Карлсбергъ, разумѣется, подъ диктовку Луизы Бріонъ. Это былъ первый приступъ къ осуществленію плана, придуманнаго вѣрною подругой для скорѣйшаго уничтоженія чувства, послѣдствія котораго представлялись ей ужасающими. Она предвидѣла жестокія страданія, возможность драмы, неизбѣжность катастрофы. Въ теченіе нѣсколькихъ часовъ, послѣдовавшихъ за нежданною и страстною исповѣдью баронессы де-Карлсбергъ, мадамъ Бріонъ раздумывала о необходимости разлучить тотчасъ же Эли и Пьера, которыхъ неудержимо влекли другъ къ другу инстинктивные порывы,-- въ противномъ случаѣ молодой человѣкъ не замедлитъ распознать чувство, внушаемое имъ любимой женщинѣ. Всей наивности его и душевной чистоты едва достаточно было, чтобъ объяснить, какъ до сихъ поръ онъ не угадалъ истины. Но что же будетъ, когда онъ узнаетъ правду? Какъ ни была наивна и безупречна сама Луиза Бріонъ, на этотъ вопросъ она давала совершенно правильный отвѣтъ. Стоитъ только Хотфейлю и Эли обмѣняться двумя словами признанія, и баронесса уже ни передъ чѣмъ не остановится. Въ своей исповѣди она слишкомъ ясно раскрыла необузданную смѣлость своего характера, неодолимую потребность подчинять жизнь влеченію своихъ страстей. Эли сдѣлается любовницей молодого человѣка. Хотя разговоръ прошедшею ночью раскрылъ передъ Луизой проступки, уже совершенные ея старою монастырскою подругой, но ни мысль, ни сердце мадамъ Бріонъ не успѣли еще освоиться съ реальностью факта. Одно воспоминаніе о бывшей связи охватывало ее трепетомъ ужаса, почти отвращенія. Всю ночь она продумала, изыскивая средства довести дѣло до единственнаго событія, которое, по ея мнѣнію, могло спасти Эли,-- такимъ событіемъ она считала добровольный отъѣздъ Хотфейля.

Первою ея мыслью было обратиться прямо къ молодому человѣку. Его нравственный образъ, очерченный наканунѣ баронессой, его симпатичное лицо, честный взглядъ, наивный порывъ влюбленнаго, побудившій его купить золотой портсигаръ,-- все обличало въ немъ необыкновенно нѣжную натуру. Мадамъ Бріонъ порѣшила было, просто и смѣло, послать ему письмо безъ подписи, въ немъ указать на эту самую покупку, которую могли видѣть и видѣли, вѣроятно, посторонніе люди такъ же точно, какъ она видѣла. Что если, по этому поводу, попытаться убѣдить его немедленно уѣхать ради спокойствія баронессы де-Карлсбергъ?... Во время долгой и лихорадочной безсонницы мадамъ Бріонъ принималась нѣсколько разъ за такое письмо, тщетно подыскивая удовлетворительныя выраженія. Очень мудрено было придать письму такую форму, чтобъ оно не означало: "Уѣзжайте потому, что она любитъ васъ!"... Затѣмъ, уже утромъ, самъ по себѣ очень обыкновенный случай, въ которомъ набожность Луизы усмотрѣла нѣчто провиденціальное, далъ ей нежданный поводъ обратиться съ своими убѣжденіями не къ молодому человѣку и не письменно, а къ самой мадамъ де-Карлсбергъ и тотчасъ же. Пробѣгая еще въ постели разсѣяннымъ взглядомъ одну изъ газетъ Ривьеры,-- листокъ международнаго снобизма, оповѣщающій другъ о другѣ всѣхъ праздношатающихся высшаго полета,-- мадамъ Бріонъ въ столбцѣ "сообщеній о прибывшихъ", подъ рубрикой: Пріѣхали въ Каиръ, встрѣтила имена г. Оливье Дю-Прата, секретаря посольства, и его жены. Лупза поспѣшила встать, чтобы показать Эли это совершенно незначительное извѣстіе, заключавшее въ себѣ, однако, страшную угрозу для обѣихъ пріятельницъ.

-- Если онъ въ Каирѣ,-- говорила мадамъ Бріонъ баронессѣ,-- то это значитъ, что его путешествіе по Нилу кончено и что онъ думаетъ вернуться. Обратный путь идетъ, разумѣется на Александрію и Марсель... а отъ Марселя до Каннъ такъ близко, что Дю-Пратъ захочетъ, навѣрное, повидаться съ Хотфейлемъ.

-- Это правда,-- отвѣтила Эли, прочитавши своими глазами имя Оливье Дю-Прата, вызвавшее у нея страшное біеніе сердца.

-- Да, правда,-- повторила баронесса,-- они увидятся.

-- Не права ли я была вчера?-- продолжала Луиза Бріонъ.-- Пойми, въ какомъ оказалась бы ты положеніи, если бы не достало у тебя силы характера устоять до сихъ поръ передъ своими чувствами. Сообрази, каково будетъ тебѣ завтра, если не покончишь ты съ этимъ навсегда.

И, увлекаемая пламенною дружбой, она продолжала съ необыкновеннымъ краснорѣчіемъ развивать цѣлый планъ дальнѣйшихъ дѣйствій, только что пришедшій ей въ голову и показавшійся ей самымъ разумнымъ и основательнымъ.

-- Надо воспользоваться представляющимся тебѣ случаемъ,-- говорила мадамъ Бріонъ,-- болѣе удобнаго ты никогда не дождешься. Тебѣ слѣдуетъ позвать молодого человѣка и самой поговорить съ нимъ о его вчерашней покупкѣ... Скажи ему, что и другіе это видѣли, дай понять, насколько удивила тебя эта выходка, объясни ему, что ухаживанія его замѣчены... И ради твоего спокойствія, ради твоей репутаціи заставь его уѣхать. Немножко твердости въ теченіе четверти часа, и все будетъ покончено... Если онъ таковъ, какимъ ты его описывала,-- деликатный, благородный и гордый,-- то онъ исполнитъ твое желаніе... О, повѣрь мнѣ, доказать, что ты любишь его по-настоящему, ты можешь только однимъ: спаси его отъ драмы, не далекой и возможной, а очень близкой и неизбѣжной.

Эли слушала, не возражая. Въ конецъ истомленная ночнымъ разговоромъ и вызванными имъ волненіями, она безсильна была передъ внушеніями нѣжной подруги, взывавшей, ради борьбы съ недозволенною любовью, къ самой этой любви. Въ очень сложныхъ чувствахъ таятся инстинктивныя и могучія желанія принимать самыя крайнія рѣшенія. Когда такія чувства не находятъ себѣ удовлетворенія въ полномъ счастьи, они ищутъ въ полномъ несчастьи своего рода наслажденій. Захватывая всю нашу душу, они неудержимо влекутъ ее къ двумъ противоположнымъ полюсамъ -- къ величайшимъ восторгамъ или къ отчаянію, никогда не останавливаясь на среднихъ выходахъ. Луиза Бріонъ видѣла ясно, что, при данной стадіи развитія страсти, оказывалось неизбѣжнымъ, чтобы баронесса сдѣлалась любовницей молодого человѣка или же чтобъ она между собой и имъ поставила неодолимую преграду разлуки до любовной связи,-- развязку тайныхъ романовъ множества честныхъ женщинъ и легкомысленныхъ!... Да, сколько женщинъ такимъ точно образомъ, въ порывѣ самоотреченія, сами вырывали пропасти, разлучавшія ихъ отъ существъ, обожаемыхъ втайнѣ и не узнавшихъ никогда ни о такомъ обожаніи, ни о такомъ самоотреченіи.

Однимъ, безупречнымъ, даетъ энергію раскаяніе въ собственной слабости; другимъ, виновнымъ,-- сознаніе того же, что съ удручающею ясностью сознавала баронесса де-Карлсбергъ, что не въ ихъ власти уничтожить прошлое. И онѣ предпочитаютъ восторженное мученичество жертвы страшной горечи счастья, отравленнаго всѣми ужасами ревности неизгладимаго прошлаго. А затѣмъ еще одно вліяніе окончательно подѣйствовало на непокорный умъ молодой женщины. Чуждая какихъ бы то ни было религіозныхъ убѣжденій, она не придавала, подобно своей набожной пріятельницѣ, провиденціальнаго характера столь заурядному случаю, какъ появленіе въ данный моментъ извѣстнаго имени въ газетномъ сообщеніи. Но, въ силу самого невѣрія своего, она отдавалась безсознательному фатализму, этому послѣднему суевѣрію невѣрующихъ. Увидавши напечатанными эти пять слоговъ:. "Оливье Дю-Пратъ", нѣсколько часовъ спустя послѣ разговора ночью, она испытывала ощущеніе предчувствія, болѣе гнетущаго, чѣмъ дѣйствительная опасность, для такихъ натуръ, какъ ея, рѣшительныхъ, ни передъ чѣмъ не задумывающихся.

-- Да, ты была права,-- отвѣтила она разбитымъ тономъ безповоротно осужденной жертвы,-- я увижусь съ нимъ, переговорю, и все покончено будетъ навсегда.

-----

Она вернулась въ Канны послѣ полудня въ тотъ же день, съ такимъ рѣшеніемъ, искренно принятымъ отъ всего сердца. Съ ней пріѣхала мадамъ Бріонъ, не хотѣвшая покинуть ее до окончательнаго принесенія необходимой жертвы. Тутъ-то баронесса Эли, только что вернувшись, написала и послала записку, чтеніе которой довело до крайней степени волненіе Хотфейля. Молодая женщина была, конечно, увѣрена въ себѣ, не сомнѣвалась въ непоколебимости принятаго рѣшенія. Но еслибъ она заглянула въ самую глубь себя самой, то крошечный фактикъ доказалъ бы ей, какъ неустойчива была ея рѣшимость и до какой степени властвовала надъ ней, подчиняла ее себѣ любовь. Едва окончивши письмо къ тому, кого она хотѣла удалить навсегда, тѣмъ же перомъ и тѣми же чернилами баронесса написала двѣ записки двумъ женщинамъ, для которыхъ она была не только довѣреннымъ лицомъ, но отчасти и сообщницей въ ихъ сердечныхъ дѣлахъ,-- она написала миссъ Флорансѣ Маршъ и маркизѣ Андріанѣ Бонакорси, приглашая ихъ къ завтраку на слѣдующій день. Ничего въ этомъ не было особеннаго, но, поступая такъ, Эли повиновалась затаенному инстинкту женщины, любящей и страдающей, влекущему ее сблизиться съ женщинами, которыя тоже любятъ и съ которыми она могла бы говорить о ихъ чувствахъ, счастье которыхъ могло бы пригрѣть ее и которыя пожалѣли бы о ея несчастьи, еслибъ она открылась имъ,-- поняли бы все, что она сказала бы имъ. Въ обычное время, какъ она говорила наканунѣ, нерѣшительность сантиментальной и трусливой итальянки надоѣдала Эли, а въ любви американки къ лаборанту эрцгерцога было слишкомъ много разумной положительности, непонятной отъ природы пылкой Эли. Но молодая вдова и молодая дѣвушка были обѣ влюблены, и этого было достаточно для того, чтобы въ часъ мучительной пытки ей отрадно было, почти необходимо, видѣть ихъ около себя. Она никакъ не предполагала, что это вполнѣ простое и естественное приглашеніе подастъ поводъ къ рѣзкой сценѣ съ мужемъ, которая вызоветъ, въ свою очередь, борьбу между супругами,-- глухую и безпощадную борьбу, заключительный эпизодъ которой повліяетъ трагически на исходъ разгорающейся страсти, которою она рѣшилась пожертвовать.

Пріѣхавши въ Канны около трехъ часовъ, баронесса не видала эрцгерцога въ теченіе всего дня. Она знала, что мужъ заперся въ лабораторіи съ Марселемъ Вердье. Это нисколько не удивило молодую женщину такъ же точно, какъ и появленіе его къ обѣду въ сопровожденіи адъютанта, графа фонъ-Лаубахъ, профессіональнаго шпіона его высочества. Супругъ не поинтересовался узнать ни о ея здоровьѣ, ни о томъ, какъ провела она эти десять дней. Принцъ былъ однимъ изъ самыхъ смѣлыхъ и ловкихъ кавалеристовъ страны, могущей похвалиться удивительными ѣздоками, и въ маніакѣ естествоиспытателѣ легко было узнать стараго служаку по его фигурѣ, оставшейся стройною, несмотря на подходящій къ концу шестой десятокъ лѣтъ, по командирскому тону, сохранившему свои малѣйшія вибраціи, по воинственному лицу, отмѣченному шрамомъ отъ сабельнаго удара, полученнаго при Садовой, по длиннымъ сѣдымъ усамъ на багровыхъ щекахъ. Но чего нельзя было забыть, разъ встрѣтивши этого страннаго человѣка, это его глазъ, очень голубыхъ, очень свѣтлыхъ, съ выраженіемъ почти дикой тревоги, подъ бѣлокурыми, рыжеватыми бровями, густыми необычайно. Эрцгерцогъ имѣлъ оригинальность носить всегда, даже при вечернемъ костюмѣ, толстыя зашнуровывающіяся ботинки, дававшія ему возможность прямо изъ-за стола отправляться пѣшкомъ, то съ адъютантомъ, то съ Вердье, на безконечныя ночныя прогулки. Иногда онъ продолжалъ ихъ до трехъ часовъ утра, не находя иного средства доставить хотя немного сна своимъ больнымъ нервамъ. Крайняя нервность ясно сказывалась въ его рукахъ, очень нѣжныхъ, но изожженныхъ кислотами, почернѣвшихъ отъ металлическихъ опилокъ, изуродованныхъ постоянною возней съ лабораторными аппаратами, и въ его пальцахъ, судорожно подергивавшихся непрерывными и безпорядочными движеніями. По всѣмъ его движеніямъ, впрочемъ, легко было угадать основную, преобладающую черту его характера, нравственную немощность, для опредѣленія которой не существуетъ точнаго выраженія,-- неспособность удерживать надолго какое-либо ощущеніе или какое-либо устойчивое желаніе.

Въ этомъ и заключалась тайна тяжелаго стѣсненія, которое этотъ во многихъ отношеніяхъ выдающійся человѣкъ нагонялъ на всѣхъ присутствующихъ и отъ котораго самъ же страдалъ прежде всѣхъ. Въ рукахъ этого диковинно-раздражительнаго господина всякое дѣло должно было кончаться неудачей,-- это чувствовалось,-- а неодолимая и безтолковая нравственная сумятица не давала ему возможности сладиться ни съ какою средой, ни съ какими обстоятельствами, ни съ какими потребностями. Его выдающаяся натура неспособна была ни съ чѣмъ примириться. Быть можетъ, причина душевной неуравновѣшенности заключалась въ мысли,-- превратившейся у него въ idée-fixe,-- что одно время онъ очень близокъ былъ къ трону и навсегда отстраненъ отъ него, что онъ видѣлъ, какъ совершались самыя непоправимыя ошибки въ политикѣ и на войнѣ, что ясны были онѣ ему въ тотъ моментъ, когда ихъ дѣлали, и что онъ не могъ помѣшать этому. Такъ въ самомъ началѣ войны 1866 года онъ составилъ планъ кампаніи, которая могла измѣнить карту Европы, а вмѣсто того ему пришлось рисковать жизнью при исполненіи такихъ распоряженій, негодность которыхъ онъ отлично видѣлъ. И каждый разъ въ годовщину знаменитой битвы, во время которой онъ былъ раненъ, эрцгерцогъ становился буквально сумасшедшимъ на двое сутокъ.

Почти то же дѣлалось съ нимъ, когда при немъ произносилось имя какого-нибудь воинствующаго революціонера. Эрцгерцогъ не могъ простить себѣ слабости, заставлявшей его сохранять всѣ выгоды и преимущества, соединенныя съ его титуломъ, тогда какъ склонность къ абстрактнымъ теоріямъ и досада принца-неудачника довели его до сочувствія самымъ худшимъ увлеченіямъ анархистовъ. Обладая обширнѣйшими знаніями, страстный читальщикъ и мастеръ поговорить, онъ какъ будто вымещалъ на другихъ собственную безалаберность злою ѣдкостью отзывовъ, никого не щадившихъ. Только научныя изысканія и ихъ неопровержимая точность давали нѣкоторый отдыхъ, своего рода устойчивость, его безпорядочному уму. Съ того времени, какъ ссоры съ женою привели къ негласному, прикрытому приличіями и вынужденному разводу, онъ съ еще большимъ усердіемъ отдался научнымъ работамъ. Удалившись въ Канны, гдѣ его удерживалъ упорный ларингитъ, онъ такъ много занимался, что изъ любителя превратился въ настоящаго спеціалиста, и рядъ серьезныхъ открытій въ дѣлѣ электричества далъ ему извѣстность въ ученомъ мірѣ. Недруги распускали слухи, что онъ просто опубликовываетъ отъ своего имени работы Марселя Вердье, бывшаго ученика Нормальной школы, занимающагося уже нѣсколько лѣтъ въ его лабораторіи. Надо отдать, однако, справедливость эрцгерцогу, эта клевета,-- повторенная Корансецомъ Хотфейлю,-- нисколько не умалила восторженнаго и ревниваго расположенія своенравнаго принца къ его помощнику. Такова послѣдняя черта этого характера,-- неровнаго, нерѣшительнаго и, вслѣдствіе того глубоко, страстно склоннаго ко всякаго рода несправедливостямъ,-- что всѣ чувства его обусловливались только пристрастіями. Въ его отношеніяхъ къ женѣ отразилась вся исторія его жизни: всю ее онъ растратилъ на безпорядочныя симпатіи и столь же безтолковыя антипатіи къ однимъ и тѣмъ же людямъ, и единственно лишь по милости своей неспособности контролировать собственное расположеніе духа. Вотъ эта-то неспособность и сдѣлала изъ богато-одареннаго человѣка личность тираническую, возбуждающую страхъ и недоброжелательство, глубоко несчастную, и, превратила его по выраженію Корансеца, зло насмѣшливому, но вполнѣ вѣрному,-- "въ большого неудачника Готскаго Альманаха".

Баронесса де-Карслбергъ въ достаточной мѣрѣ испытала на себѣ этотъ характеръ для того, чтобъ отлично узнать своего мужа, и такъ много натерпѣлась отъ него, что и сама относилась къ нему съ величайшею несправедливостью. Самодурство принадлежитъ къ такимъ недостаткамъ, которые женщины наименѣе охотно прощаютъ мужчинамъ. А жена эрцгерцога была слишкомъ умной женщиной, чтобы не распознать тотчасъ же по безпокойному лицу оборвавшагося Цезаря приближенія грозы, какъ то дѣлаютъ моряки по виду неба и моря. Когда вечеромъ, въ день возвращенія въ Канны, баронесса сѣла за столъ противъ своего супруга, то безъ труда угадала, что обѣдъ не пройдетъ безъ какихъ-нибудь дикихъ словъ, въ которыхъ эрцгерцогъ привыкъ изливать всю желчь своего дурного расположенія духа. По первому взгляду молодая женщина поняла, что опять онъ за что-то злится на нее. Но за что именно? Не ли онъ успѣлъ узнать отъ Лаубаха,-- этого предателя съ хитрымъ профилемъ и лисьими манерами,-- о томъ, какъ она вела себя наканунѣ во время игры? Не готовится ли онъ, принцъ-демократъ, подъ вліяніемъ обычнаго ему извращеннаго высокомѣрія, дать ей почувствовать, что ея цыганскія манеры непристойны въ ихъ санѣ? Раздраженъ ли онъ тѣмъ,-- отъ него и это статься могло,-- что она пробыла въ Монте Карло цѣлую недѣлю, не давая о себѣ ни малѣйшей вѣсточки, кромѣ телеграммы метръ-д'отелю о своемъ возвращеніи? Что ей было, впрочемъ, за дѣло до причинъ злости, къ которой она относилась съ полнымъ презрѣніемъ. Слишкомъ тяжело и горько было у нея на сердцѣ отъ принятаго ею рѣшенія, такъ невыносимо тяжело, что новымъ непріятностямъ она могла противупоставить только своего рода душевную анестезію, слѣдующую за нравственною агоніей. А потому въ продолженіе всего обѣда она не возразила ни однимъ словомъ на ожесточенныя выходки эрцгерцога, обращавшагося къ госпожѣ Бріонъ и всячески позорившаго Монте-Карло и свѣтскихъ женщинъ, французовъ Ривьеры и иностранную колонію, богатыхъ людей и все общество. Ливрейные слуги беззвучно скользили вокругъ обѣденнаго стола; ихъ короткія штаны, шелковые чулки, напудренные парики придавали словамъ хозяина роскошнѣйшаго дома необыкновенную иронію контраста. Адъютантъ, ловко переплетая подобострастную вѣжливость съ ехидствомъ, отвѣчалъ на рѣзкости эрцгерцога какъ разъ тѣми словами, которыя еще сильнѣе его взвинчивали, и мадамъ Бріонъ все больше и больше краснѣла, сносила дерзость сарказмовъ въ томъ убѣжденіи, что дѣлаетъ это ради Эли, совершенно невозмутимой и едва слушавшей тирады въ такомъ вкусѣ:

-- Общество распознается по его удовольствіямъ, а это-то мнѣ и нравится на здѣшнемъ берегу. Тутъ видишь во всей ихъ красѣ глупость и мерзость плутократовъ. А ихъ жены? Онѣ ведутъ себя, какъ непотребныя женщины, а сами они -- какъ негодяи... Всѣ налоги, всѣ законы, армія чиновниковъ и армія солдатъ, весь этотъ соціальный аппаратъ, работающій на богатыхъ, къ чему приводитъ? Къ покровительству золоченому распутству, гнуснѣйшій образчикъ котораго мы видимъ на этомъ прелестномъ побережьѣ... Я надивиться не могу наивности соціалистовъ, толкующихъ передъ аристократіей такого сорта о какихъ-то реформахъ!... Гангрену выжигаютъ, вырѣзываютъ -- безъ дальнихъ околичностей. У нынѣшнихъ же революціонеровъ есть одинъ огромный недостатокъ: уваженіе. Къ счастью, слабость и глупость правящихъ классовъ проявляются во всемъ съ такою великолѣпною наглостью, что народъ начинаетъ уже видѣть это, и когда милліоны рабочихъ, которые кормятъ эту кучку паразитовъ, сдѣлаютъ одинъ жестъ,-- всего одинъ жестъ,-- а, ха! потѣшимся мы, потѣшимся!... Либерализмъ, парламентаризмъ, оппортюнизмъ и всѣ остальныя глупости, кончающіяся на измъ, уже невозможны. А черезъ десять лѣтъ во всей Европѣ не будетъ мѣста ничему, кромѣ реакціи à la Филиппъ II или Коммуны... Излишнимъ считаю говорить, что я за Коммуну. При помощи науки, впрочемъ, легко поставить все вверхъ дномъ... Возьмите всѣхъ дѣтей пролетаріевъ, сдѣлайте изъ нихъ электро-техниковъ и химиковъ, и при слѣдующемъ же поколѣніи -- готово.

Отчитывая деклараціи этого рода, эрцгерцогъ оглядывался кругомъ съ такою угрожающею физіономіей, что никому въ голову не приходило разсмѣяться надъ его парадоксами, настолько же забавными, насколько они были нелѣпы среди пышной обстановки великосвѣтской жизни. Свирѣпый бредъ демагогическаго цезаризма слишкомъ замѣтно сверкалъ въ его жестокихъ глазахъ, смотрѣвшихъ на людей прямо лишь для того, чтобы наносить оскорбленія. Всѣми чувствовалось присутствіе тирана, но тирана, которому воли не даютъ, на котораго надѣли намордникъ и которому нѣтъ возможности развернуться. И, тѣмъ не менѣе, передъ нимъ дрожали. Въ большинствѣ случаевъ, когда онъ выпалитъ всѣ свои зловѣщія фразы и никто на нихъ не отзовется, обѣдъ продолжался при неловкомъ и стѣснительномъ молчаніи. Заштатный Неронъ наслаждался нѣсколько минутъ тѣмъ ужасомъ, который ему удалось нагнать на присутствующихъ. А потомъ бывало иногда, что, изливши свою желчь, онъ вдругъ пожелаетъ нравиться и пустить въ ходъ все привлекательное, чѣмъ одарила его природа. Тогда наиболѣе враждебно настроенныхъ поражали его блестящія способности, полное отсутствіе предразсудковъ и громадная эрудиція въ области новѣйшихъ изобрѣтеній. Въ этотъ же вечеръ его томила, повидимому, какая-то особенная тревога, такъ какъ онъ не унимался до той минуты, когда, по окончаніи обѣда и уже въ гостиной, фраза, сказанная баронессой госпожѣ Бріонъ, обнаружила настоящую причину его страшной раздражительности.

-- Объ этомъ мы спросимъ у Флосси Маршъ. Завтра она у насъ завтракаетъ,-- сказала баронесса.

-- Могу я просить васъ на пять минутъ разговора?-- рѣзко спросилъ принцъ свою жену.

И, не обращая вниманія на свидѣтелей этой семейной сцены, онъ отвелъ баронессу въ сторону.

-- Вы пригласили миссъ Маршъ на завтрашнее утро?-- продолжалъ онъ.

-- Совершенно вѣрно,-- отвѣтила баронесса.-- Ваше высочество недовольны этимъ?

-- У себя вы хозяйка,-- возразилъ эрцгерцогъ,-- но прошу не удивляться, если я не позволю Вердье приходить къ завтраку... Не прерывайте меня... Я уже давно замѣчаю, что вы покровительствуете затѣѣ этой дѣвицы, желающей женить на себѣ молодого человѣка. А я этого брака не желаю, и брака этого не будетъ.

-- Мнѣ не извѣстны желанія миссъ Маршъ,-- сказала баронесса, и ея блѣдныя щеки вспыхнули яркимъ румянцемъ отъ словъ мужа.-- Я приглашаю ее потому, что дружна съ нею и мнѣ пріятно видать ее. Что же касается г. Вердье, то, мнѣ кажется, онъ достигъ такихъ лѣтъ, когда самъ можетъ рѣшить, слѣдуетъ ему или не слѣдуетъ жениться, не спрашивая ничьего приказанія. А затѣмъ, если онъ желаетъ говорить съ миссъ Маршъ, то въ моемъ посредничествѣ не нуждается, и если ему вздумалось обѣдать вмѣстѣ съ нею сегодня вечеромъ...

-- А, онъ сегодня обѣдаетъ съ нею?-- прервалъ жену эрцгерцогъ, выходя изъ себя.-- Вы знаете это? Отвѣчайте, говорите правду!

-- Ваше высочество, можете возложить шпіонство на кого-нибудь, помимо меня!-- гордо проговорила молодая женщина и бросила на фонъ-Лаубаха вызывающій взглядъ, полный презрѣнія.

-- Сударыня, ваша иронія неумѣстна,-- воскликнулъ эрцгерцогъ,-- я не терплю этого. Я считаю нужнымъ поручить вамъ передать нѣчто дѣвицѣ, съ которою вы дружны. Если же вамъ не угодно будетъ исполнить мое порученіе, то я лично передамъ ей это... Вы скажете этой интриганткѣ, что я насквозь вижу всѣ ея продѣлки. Я знаю,-- понимаете вы это?-- я знаю, что молодого человѣка она не любитъ. Я знаю, что она не болѣе, какъ орудіе въ рукахъ своего дядюшки. До этого аферныхъ дѣлъ мастера дошло, что мы сдѣлали одно открытіе, Вердье и я, тамъ у меня,-- онъ протянулъ руку по направленію къ своей лабораторіи.-- Наше изобрѣтеніе произведетъ цѣлый переворотъ въ дѣлѣ электрическихъ желѣзныхъ дорогъ, а завладѣть имъ можно, только заполучивши изобрѣтателя. Меня вотъ нельзя ни купить, ни женить. Вердье тоже нельзя купить, но онъ молодъ, онъ наивенъ, и мистеръ Маршъ пустилъ въ ходъ свою племянницу. Я утверждаю, что онъ сдѣлалъ васъ участницей своей игры и что вы работаете для него... Такъ вотъ же я вамъ что скажу: возитесь вы съ Маршами, съ дядюшкой и съ племянницей, какъ вамъ угодно, катайтесь вы съ ними въ Монте-Карло и во всякія другія мѣста. Если вамъ нравится красоваться среди растакуэровъ обоихъ полушарій, это ваше дѣло. Вы свободны... Но не смѣйте путаться въ эту интригу, не то поплатитесь, и очень дорого. Я сумѣю найти мѣсто, куда нанести вамъ ударъ... Съ милліонами своего дяди пусть ваша дѣвица покупаетъ себѣ имя и титулъ, какъ всѣ онѣ дѣлаютъ! Не мало на свѣтѣ англійскихъ маркизовъ, французскихъ герцоговъ и римскихъ князей, готовыхъ расторговаться своими гербами, предками и собственными персонами. Ихъ аристократизмъ такъ же мерзокъ и позоренъ, какъ золото. И торгуйся они между собой, такъ и быть должно. А подбираться къ этому талантливому человѣку, къ моему другу, къ моему ученику... Нѣтъ, шалишь, лапки прочь! Не допущу, чтобъ отвратительный янки сдѣлалъ изъ такого-то ума машинку для загребанія долларовъ. Никогда этого не будетъ, никогда, никогда! Вотъ что я прошу васъ сказать этой дѣвицѣ... и безъ возраженій! Мосьё де-Лаубахъ...

-- Ваше высочество?...

Адъютантъ едва успѣлъ поклониться дамамъ,-- такъ стремительно вышелъ изъ комнаты эрцгерцогъ съ видомъ человѣка, совершенно утратившаго самообладаніе и готоваго отъ словъ перейти къ дѣйствіямъ, начать драться, если хотя минуту останется еще въ присутствіи тѣхъ, кого ненавидитъ.

-- Такъ вотъ въ чемъ секретъ его бѣснованій,-- сказала мадамъ Бріонъ, когда баронесса передала ей грубыя рѣчи принца.-- Очень это несправедливо, но все же лучше, что такъ вышло. Я ужасно струсила того, что онъ узналъ, какъ ты играла вчера и, въ особенности, какъ неосторожно поступилъ, ты знаешь, кто... Ты извѣстишь миссъ Флорансу, чтобъ она не пріѣзжала?

-- И не подумаю!-- отвѣтила баронесса, пожимая плечами, съ выраженіемъ непреодолимаго отвращенія на прекрасномъ лицѣ.-- Было время, когда всѣ эти грязныя выходки наводили на меня ужасъ, было время, когда онѣ возмущали меня. Теперь же я обращаю на это грубое животное и на его злость столько же вниманія, какъ вотъ на что...

Говоря это, она закурила русскую папиросу съ длиннымъ мундштукомъ и выпустила изо рта колечко голубоватаго дыма, которое понеслось, расширяясь, удлинняясь и тая въ теплой и ароматной атмосферѣ маленькой гостиной. Свѣтлая, уютная комната служила двумъ пріятельницамъ восхитительною рамкой, составленною изъ блѣдной матеріи, покрывавшей стѣны, изъ старинныхъ картинъ, дорогой мебели, теряющейся въ глубинѣ зелени теплицы, видимой сквозь стеклянную дверь, и изъ цвѣтовъ, прелестныхъ живыхъ цвѣтовъ юга, точно сотканныхъ и взлелѣянныхъ лучами солнца. Большія и маленькія лампы, прикрытыя легкими абажурами, распространяли въ этомъ пріютѣ роскоши мягкій свѣтъ, сливавшійся съ веселымъ и яркимъ пламенемъ камина. Обездоленные судьбой стали бы меньше завидовать изяществу обстановки, окружающей существованіе людей непомѣрнаго избытка, еслибъ бѣдняки подозрѣвали всѣ тайныя страданія, которымъ всего чаще служитъ декораціей подобное великолѣпіе! Эли де-Карлсбергъ опустилась на кушетку и заговорила:

-- Что мнѣ за дѣло до всѣхъ этихъ пустяковъ, когда у меня на сердцѣ жестокое горе, извѣстное тебѣ? Я увижу Флосси Маршъ завтра и въ слѣдующіе дни, и если эрцгерцогу угодно злиться, пусть себѣ и бѣснуется. Онъ грозитъ найти мѣсто, куда мнѣ нанести ударъ. Одно только и есть такое, и ударъ-то я сама себѣ нанесу. Это все равно, что угрожать дуэлью человѣку, рѣшившемуся на самоубійство.

-- И ты думаешь, что онъ правъ, приписывая Маршу такіе гадкіе разсчеты?-- спросила мадамъ Бріонъ, чтобъ остановить припадокъ гнѣвнаго протеста, глухо клокотавшаго въ тонѣ голоса, въ выраженіи глазъ, во всѣхъ движеніяхъ баронессы.

-- Очень возможно,-- отвѣтила Эли.-- Маршъ -- американецъ, а для этихъ людей чувство -- такой же фактъ, какъ и всякій другой случай, и эксплуатировать его слѣдуетъ съ наибольшею пользой для себя. Но допустивши, что онъ спекулируетъ на любви Флосси къ ученому и изобрѣтателю, подобная спекуляція дяди ничуть не доказываетъ неискренности чувства племянницы... Бѣдная Флосси!-- продолжала баронесса, и въ ея голосѣ опять звучали отголоски внутреннихъ терзаній.-- Я надѣюсь, что она не дастъ разлучить себя съ любимымъ человѣкомъ,-- слишкомъ тяжело ей будетъ... И если нужно помочь ей, то я помогу...

Сколько душевной тревоги обличали еще эти два восклицанія! Какъ чувствовалась еще въ нихъ сила колебаній, несмотря на сообща принятое разумное рѣшеніе! Любящая подруга пришла въ ужасъ. Мысль, занимавшая ее прошедшею ночью, потомъ отвергнутая, какъ слишкомъ трудно исполнимая,-- мысль прямо обратиться къ великодушію молодого человѣка вновь овладѣла Луизой Бріонъ. На этотъ разъ она уже не стала откладывать и на слѣдующее утро посыльный съ желѣзно-дорожной станціи доставилъ въ Отель Пальмъ слѣдующее письмо, которое Пьеръ Хотфейль получилъ и прочелъ, только что проведя долгіе часы тревожной и мучительной ночи безъ сна:

"Милостивый государь! Вполнѣ разсчитывая на вашу деликатность, я надѣюсь, что вы не станете доискиваться, кто я и что побуждаетъ меня писать вамъ эти строки. Онѣ написаны лицомъ, знающимъ васъ и глубоко уважающимъ, но вамъ совершенно неизвѣстнымъ. Я не сомнѣваюсь въ томъ, что вы поймете это обращеніе къ вашей порядочности. Одного слова будетъ достаточно, чтобъ объяснить вамъ, насколько собственная ваша честь обязываетъ васъ перестать компрометировать,-- совершенно невольно, въ этомъ увѣрены,-- спокойствіе и доброе имя одной особы, которая не свободна и высокое положеніе которой дѣлаетъ ее предметомъ зависти очень многихъ. Третьяго дня въ игорномъ домѣ въ Монте-Карло видѣли, какъ вы купили вещь, проданную этою особой торговцу. Если бы то былъ единичный фактъ, это не имѣло бы особенно опаснаго значенія. Но вы сами признаете, конечно, что поступки ваши за послѣднія недѣли не могли укрыться отъ недоброжелательныхъ пересудовъ. Особа, о которой идетъ рѣчь, не свободна. Она многое перенесла въ своей семейной жизни. Малѣйшее подозрѣніе со стороны того, кому она обязана своимъ высокимъ положеніемъ, можетъ вызвать тяжелую для нея катастрофу. Быть-можетъ сама она никогда не скажетъ вамъ, насколько ей непріятенъ былъ вашъ поступокъ, о которомъ ей сообщили. Будьте же истинно честнымъ человѣкомъ, не пытайтесь вторгнуться въ существованіе, которому вы можете только повредить. Не компрометируйте женщину, имѣющую тѣмъ большее право на исключительное ваше уваженіе, что она относилась къ вамъ съ большимъ довѣріемъ. Найдите же силы сдѣлать то, что одно только можетъ предупредить клеветы, если онѣ еще не зародились, что можетъ ихъ уничтожить, если онѣ уже существуютъ. Придетъ день, когда вы сами съ наслажденіемъ скажете себѣ, что вы исполнили свой долгъ и чудному созданію доказали вашу преданность тѣмъ, чѣмъ дозволительно доказать это: уваженіемъ къ ея спокойствію и къ ея чести".

Въ знаменитомъ романѣ Даніеля де-Фоэ, поразительно передающемъ глубочайшія волненія человѣка, есть удивительная страница, гдѣ изображенъ ужасъ, который порождаютъ въ насъ нѣкоторыя открытія, абсолютно и трагически нежданныя. Это страница, гдѣ описывается, какъ вздрогнулъ всѣмъ существомъ своимъ прославленный Пустынникъ, увидавши на пескѣ необитаемаго острова свѣжій отпечатокъ босой ноги человѣка. Такая же точно конвульсивная дрожь охватила Пьера Хотфейля при чтеніи письма, содержавшаго неотразимое, ошеломляющее доказательство, что поступокъ его въ Монте-Карло былъ замѣченъ. Кѣмъ?... Но какое значеніе могло имѣть имя свидѣтеля, разъ объ этомъ сообщено баронессѣ де-Карлсбергъ? Предчувствіе не обмануло молодого человѣка: она звала его затѣмъ, чтобы выразить свое недовольство, быть можетъ, удалить его навсегда. Увѣренность, что предметомъ разговора будетъ то, именно, за что онъ укорялъ себя теперь, какъ за преступленіе, удручала его настолько невыносимо, что имъ овладѣла мысль не ходить на это свиданіе, никогда не видѣться съ оскорбленною имъ женщиной, бѣжать, какъ можно, скорѣе и навсегда. Онъ пробѣжалъ еще разъ письмо и проговорилъ:-- "Это правда, мнѣ ничего другого не остается, какъ уѣхать!" -- Энергически и машинально въ то же время,-- точно отъ строкъ, написанныхъ на листкѣ голубоватой бумаги, исходила сила гипнотическаго внушенія,-- Пьеръ позвонилъ, потребовалъ росписаніе поѣздовъ, приказалъ подать счетъ и принести свой чемоданъ. Если бы "экспрессъ" въ Италію отходилъ изъ Каннъ не передъ вечеромъ, а около одиннадцати часовъ утра, очень возможно, что бѣдняга въ припадкѣ полу-помѣшательства пустился бы въ поспѣшное бѣгство, которое, нѣсколькими часами позднѣе, должно было представляться ему настолько же безумнымъ, насколько оно казалось ему необходимымъ въ эту минуту.

Но, чтобъ уѣхать съ поѣздомъ, надо было ждать, а когда миновалъ первый кризисъ, Хотфейль сообразилъ, что онъ не долженъ, не можетъ убѣжать, какъ преступникъ, не объяснившись съ любимою женщиной. Онъ не думалъ оправдываться: въ его собственныхъ глазахъ, ему не было оправданій. И, все-таки, онъ не хотѣлъ, чтобы мадамъ де-Карлсбергъ осудила его, не выслушавши. Что же, однако, онъ скажетъ ей? Въ теченіе нѣсколькихъ часовъ, остававшихся до свиданія съ баронессой, сколько рѣчей насочинялъ онъ, не подозрѣвая даже, что могучая сила, привлекавшая его къ этой женщинѣ, не имѣетъ ничего общаго съ задуманными имъ объясненіями. Онъ стремился неудержимо къ ощущенію присутствія любимой женщины,-- неизбѣжно уничтожающаго все въ любящемъ сердцѣ, начиная съ наиболѣе основательнаго озлобленія и кончая наиболѣе сильною робостью.

------

Когда молодой человѣкъ вошелъ въ гостиную виллы Гельмгольцъ, избытокъ волненія довелъ его до того состоянія сомнамбулизма на-яву, когда душа и тѣло повинуются извѣстному импульсу, едва сознавая, что съ ними дѣлается. Такое состояніе весьма похоже на испытываемое рѣшительнымъ человѣкомъ въ минуты величайшихъ опасностей. Два основныхъ инстинкта человѣческой натуры,-- инстинктъ самосохраненія и инстинктъ любви,-- совершенно одинаково проявляются при всѣхъ особенно важныхъ обстоятельствахъ. И это служитъ еще однимъ доказательствомъ того, что заложены они въ насъ безличною силой, внѣшнею и стоящею выше узкаго круга нашей разумной воли. Въ подобныя минуты наши чувства одновременно оказываются до крайности изощренными и парализованными,-- изощренными на малѣйшія подробности, стоящія въ связи съ нашимъ внутреннимъ влеченіемъ, парализованными по отношенію ко всему остальному.-- Когда Хотфейль вспоминаетъ теперь объ этихъ рѣшительныхъ минутахъ своей жизни, онъ не можетъ сообразить, какою дорогой онъ шелъ отъ гостиницы до виллы, кого изъ знакомыхъ онъ встрѣтилъ на пути. Онъ очнулся отъ этого сна на-яву лишь въ тотъ моментъ, когда очутился въ первой изъ двухъ гостиныхъ,-- въ большой, пустой въ эту минуту. Къ запаху цвѣтовъ, наполнявшихъ вазы, примѣшивался ароматъ любимыхъ духовъ мадамъ де-Карлсбергъ: тонкой смѣси амбры, шипра и русскаго одеколона. Едва успѣлъ Пьеръ вдохнуть ароматъ, напоминавшій о присутствіи Эли, какъ отворилась дверь слѣдующей комнаты. Оттуда доносились голоса, изъ которыхъ молодой человѣкъ отличилъ только одинъ, проникшій до глубины его сердца такъ же точно, какъ ароматъ духовъ. Еще нѣсколько шаговъ, и Хотфейль стоялъ передъ самою баронессой де-Карлсбергъ, разговаривавшей съ Луизой Бріонъ, маркизой Бонакорси и съ хорошенькою виконтессой де-Шези. Нѣсколько поодаль у растворенной стеклянной двери теплицы стояла Флосси Маршъ и говорила съ молодымъ человѣкомъ, высокимъ блондиномъ, очень плохо одѣтымъ, очень дурнымъ собою, но съ яснымъ лицомъ ученаго подъ безпорядочно лежащими волосами, съ умными и вдумчивыми глазами, съ молодою улыбкой. То былъ Марсель Вердье, котораго дѣвушка извѣстила запиской, смѣло, по-американски. Эрцгерцогъ помѣшалъ ему придти къ завтраку, и теперь онъ урвался на десять минутъ изъ лабораторіи, чтобы повидаться съ Флорансой.

Баронесса была тоже на ногахъ. Она ходила взадъ и впередъ по комнатѣ, чтобы преодолѣть нервозность, достигшую высшей степени съ появленіемъ того, кого поджидала Эли. Но могъ ли онъ заподозрить это? Въ состояніи ли былъ угадать, по классическому костюму изъ синей саржи, сдѣланному для гулянья, причину, выгнавшую ее изъ дому этимъ самымъ утромъ? Баронесса прошла до его отеля совершенно такъ же, какъ самъ Хотфейль часто доходилъ до виллы Гельмгольцъ, чтобы взглянуть на дверь, на рядъ оконъ и уйти обратно съ порывисто бьющимся сердцемъ. И, наконецъ, въ силахъ ли онъ былъ увидать въ нѣжныхъ голубыхъ глазахъ мадамъ Бонакорси сочувствіе, въ кроткихъ темныхъ глазахъ мадамъ Бріонъ -- тревогу, которыя для влюбленнаго, способнаго наблюдать, послужили бы основаніемъ надѣяться? Хотфейль видѣлъ ясно одно: безпокойство, свѣтившееся въ глазахъ баронессы де-Карлсбергъ, которое онъ счелъ тотчасъ же за признакъ неутишимаго гнѣва. И этого было достаточно для того, чтобъ онъ едва собрался съ силами проговорить нѣсколько фразъ обиходной вѣжливости, садясь рядомъ съ романтическою итальянкой, подозвавшею его къ себѣ изъ жалости къ его слишкомъ замѣтному волненію.

Въ то же время беззаботно веселая мадамъ де-Шези, хорошенькая блондинка съ голубыми глазами, настолько же яркими и живыми, насколько глубоки были глаза Андріаны Бонакорси, привѣтливо улыбнулась новому собесѣднику. Улыбка вызвала маленькія ямочки на ея свѣжемъ полномъ личикѣ, очень бѣленькомъ подъ мѣховою шапочкой. Ея тонкая талія была обхвачена жакеткой на такомъ же мѣху, ея нѣжныя руки играли маленькою муфтой, изящныя ножки въ лаковыхъ ботинкахъ довершали ея сходство съ прелестными фигурками для этажерокъ. Совершенно право свѣтское общество въ своей снисходительности къ такимъ моднымъ куколкамъ! Одного ихъ присутствія достаточно для того, чтобы развеселить, облегкомыслить, если можно такъ выразиться, подобно имъ самимъ, самыя неловкія положенія и самыя затруднительныя объясненія. Въ виду того, что знала мадамъ Бріонъ, что думала маркиза Бонакорси, что чувствовали баронесса Эли и Пьеръ Хотфейль, появленіе молодого человѣка сдѣлало бы начало разговора крайне тяжелымъ, если бы вѣтренная парижанка не продолжала щебетать, какъ забавная птичка.

-- А, вы? Я съ вами прекращу знакомство!-- заговорила она съ Хотфейлемъ.-- Вотъ ровно десять дней,-- продолжала она, обращаясь къ мадамъ де-Карлсбергъ,-- съ тѣхъ поръ, какъ я обѣдала у васъ рядомъ съ нимъ наканунѣ вашего отъѣзда... да, не десять, а восемь дней, онъ исчезалъ куда-то. И я не писала его сестрѣ, которая его мнѣ поручила. Вѣдь, такъ, вѣрно, что Мари поручила васъ мнѣ, а не разнымъ тамъ дѣвицамъ Монте-Карло и Ниццы?...

-- Да я цѣлую недѣлю не выѣзжалъ изъ Каннъ,-- отвѣтилъ Пьеръ, невольно краснѣя.

Маленькая фраза, сказанная мадамъ де-Шези, слишкомъ ясно подчеркивала совпаденіе его изчезновенія со временемъ отсутствія баронессы де-Карлсбергъ.

-- А что вы дѣлали не дальше, какъ вчера, за столомъ trente-et-quarante?-- насмѣшливо спросила молодая женщина.-- А старшая-то сестра ничего этого не знаетъ, воображаетъ, что братецъ поправляетъ свое здоровье на солнышкѣ!

-- Не мучайте его,-- вступилась мадамъ Бонакорси,-- мы же привезли его обратно.

-- Вернемтесь лучше къ вашему приключенію. Вы не кончили своего разсказа...-- проговорила хозяйка дома.

Невинныя приставанія мадамъ де Шези не нравились ей потому, что усиливали смущеніе Хотфейля. Съ той минуты, какъ онъ былъ здѣсь, вживѣ и въ-явѣ, въ маленькомъ салонѣ баронессы, она тоже испытывала воздѣйствіе присутствія любимаго человѣка, разслабляющее самую твердую волю. Никогда лицо молодого человѣка не казалось ей болѣе гордымъ и болѣе яснымъ, его взглядъ -- болѣе привлекательнымъ, его губы -- болѣе нѣжными, его движенія -- болѣе граціозными, все существо его -- болѣе достойнымъ любви. Во всемъ она видѣла соединеніе уваженія и страсти, обожанія и робости, всесильной надъ женщинами, пострадавшими отъ грубости мужчинъ и мечтающими найти любовь безъ вспышекъ чувственнаго ненавистничества, страстную нѣжность безъ ревности, сладость счастья безъ насильничества. Эли готова была крикнуть Ивоннѣ де-Шези: -- "Замолчите! Развѣ не видите вы, что причиняете ему страданія?" Но она хорошо знала, что у этой вертушки нѣтъ въ сердцѣ ни атома злости! Была Ивонна истою парижанкой нашихъ дней, чувствительною и очень невинною, но самаго дурного тона, играющею въ скандалъ изъ ребячества и глубоко честною въ душѣ,-- одною изъ тѣхъ неосторожныхъ, которыя расплачиваются иногда своимъ счастьемъ и своею честью за наивное желаніе удивить и позабавиться. И мадамъ де-Шези пустилась вновь въ свое повѣствованіе, всю себя выкладывая въ анекдотѣ, прерванномъ появленіемъ Хотфейля.

-- Да, конецъ моего приключенія... Я уже говорила вамъ, что этотъ господинъ принялъ меня за одну изъ такихъ вонъ дѣвицъ... Знаете, въ Ниццѣ молоденькая женщина, обѣдающая въ полномъ одиночествѣ за маленькимъ столикомъ въ небольшой комнатѣ London-Hause... Ну, онъ и началъ стараться обратить на себя вниманіе: то прикашливаетъ, "хумъ! хумъ!" -- такъ, что я хотѣла уже предложить ему буль-де-гоммъ, то выкрикиваетъ: "Garèon! "-- безъ малѣйшей надобности, чтобы заставить меня обернуться. Я и обертывалась, не очень, однако, какъ разъ настолько, чтобъ онъ взглянулъ на меня, пока я не расхохоталась. А расхохотаться мнѣ очень хотѣлось! Наконецъ, я расплачиваюсь, встаю, ухожу. Онъ расплачивается, встаетъ и уходитъ. Я не знала, куда дѣваться до поѣзда... Господинъ идетъ за мной,-- ну, и пусть себѣ идетъ. Скажите, думая о тѣхъ дѣвицахъ, вы никогда не задавали себѣ вопроса: "Что имъ говорятъ, когда пристаютъ къ нимъ?"

-- Такія вещи, которыя, я думаю, очень напугали бы меня, еслибъ я услыхала,-- отозвалась мадамъ Бонакорси.

-- А меня теперь уже не напугаютъ,-- продолжала мадамъ де-Шези,-- потому что это настолько же глупо, какъ то, что эти господа говорятъ намъ. Да вотъ, слушайте... Я останавливаюсь у окна цвѣточнаго магазина. Онъ останавливается рядомъ со мною слѣва. Я осматриваю букеты, и онъ смотритъ на букеты. Опять слышу "хумъ! хумъ!" -- ясно, собирается говорить. "Какія прекрасныя розы, сударыня!" -- начинаетъ онъ,-- "Да, мосьё, прекрасныя розы". "Любите вы цвѣты, сударыня?" Я уже открыла ротъ отвѣтить: "Да, мосьё, я люблю цвѣты"... какъ вдругъ справа раздается голосъ: "Какъ, Ивонна, вы здѣсь!" -- и я оказываюсь носъ съ носомъ съ великою герцогиней Каролиной-Луизой, и въ ту же минуту вижу, что мой провожатый дѣлается цвѣта тѣхъ розъ, которыми мы любовались вмѣстѣ, а затѣмъ онъ кланяется ея высочеству. А она съ своимъ нѣмецкимъ акцентомъ объявляетъ: "Восхищена, моя милая! Позвольте представить вамъ графа Вильгельма фонъ-Іегенъ, одного изъ милѣйшихъ моихъ соотечественниковъ". Картина!

Хорошенькая и смѣшливая Ивонна едва закончила разсказъ о своей продѣлкѣ, съ тѣмъ удовольствіемъ, часто замѣчаемымъ и всегда необъяснимымъ, какое нѣкоторыя свѣтскія женщины находятъ въ соприкосновеніи съ полусвѣтомъ, когда появленіе новаго лица сразу оборвало смѣхъ или осужденія на устахъ милыхъ женщинъ, слушавшихъ забавное повѣствованіе. Вошелъ не кто иной, какъ эрцгерцогъ Генрихъ-Францискъ, весь багровый, какъ всегда, въ толстыхъ ботинкахъ, въ темной парѣ, обличавшей своими пятнами и истрепанностью службу въ лабораторіи. Согласно заявленію наканунѣ, эрцгерцогъ не пустилъ Вердье завтракать у баронессы и самъ не пришелъ къ столу. Учитель и ученикъ поѣли, какъ это не разъ случалось между двумя опытами, стоя въ рабочихъ фартукахъ у одной изъ лабораторныхъ печей. Потомъ принцъ удалился, сказавши, что хочетъ отдохнуть. Возможно, что онъ на самомъ дѣлѣ пожелалъ отдохнуть, и ничего невѣроятнаго нѣтъ въ томъ, что онъ просто задумалъ испытать своего лаборанта, чтобъ удостовѣриться въ степени его близости къ миссъ Маршъ. Онъ, разумѣется, не назвалъ Марселю Вердье никого изъ приглашенныхъ баронессой къ завтраку, а Вердье съ своей стороны ни слова не сказалъ объ этомъ эрцгерцогу. Потому-то когда эрцгерцогъ вошелъ въ гостиную и увидалъ американку, разговаривающею особнякомъ и фамильярно съ молодымъ человѣкомъ, его лицо исказилось настоящимъ бѣшенствомъ. Его глаза такъ и горѣли, когда онъ окинулъ взоромъ сначала эту группу, потомъ другую. Еслибъ въ данную минуту въ его рукахъ была власть, онъ всѣхъ бы заковалъ въ кандалы: жену, несомнѣнную виновницу этой измѣны; мадамъ Бріонъ и маркизу Бонакорси за то, что ихъ любитъ мадамъ де-Карлсбергъ; мадамъ де Шези и Хотфейля за то, что они тутъ присутствуютъ благорасположенными свидѣтелями такой бесѣды съ глазу на глазъ! Своимъ повелительнымъ и едва сдерживаемымъ голосомъ эрцгерцогъ крикнулъ черезъ всю комнату:

-- Мосьё Вердье!

Вердье повернулся къ вошедшему. Изумленіе передъ нежданнымъ появленіемъ принца, униженіе, причиненное такимъ окрикомъ въ присутствіи любимой женщины, злость на тяжелую, слишкомъ долго переносимую, зависимость, вся сложность охватившаго молодого человѣка волненія отразилась въ тонѣ, которымъ онъ отвѣтилъ:

-- Monseigneur?

-- Вы нужны мнѣ въ лабораторіи,-- продолжалъ эрцгерцогъ,-- не угодно ли пожаловать, и сію же минуту.

Въ свою очередь, бѣшенство сверкнуло въ глазахъ лаборанта. Въ теченіе нѣсколькихъ секундъ свидѣтели этой отвратительной сцены видѣли на лицѣ выдающагося человѣка, съ которымъ обращаются такъ недостойно, отраженіе трагической борьбы между гордостью и благодарностью. Эрцгерцогъ проявлялъ особенную доброту по отношенію къ семейству молодого человѣка, оказывалъ ему денежную помощь, отплачивать за которую въ особенности тяжело, когда благодѣтель злоупотребляетъ правомъ на признательность. Вердье не спускалъ глазъ съ эрцгерцога. Такъ смотритъ на хозяина безвинно побитая собака: за горло ли она его схватитъ, или подчинится ему? Молодой человѣкъ достаточно хорошо зналъ принца для того, чтобъ оказать ему сопротивленіе въ такую минуту. Онъ не захотѣлъ доводить до крайности раздраженіе этого неистоваго безумца изъ опасенія какой-нибудь наглой и оскорбительной выходки противъ Флорансы Маршъ. Быть можетъ, онъ сообразилъ также, что положеніе наемника и обязаннаго допускаетъ лишь одинъ способъ проявленія собственнаго достоинства: безусловною корректностью выставить въ настоящемъ освѣщеніи невозможную грубость хозяина. Послѣ нѣсколькихъ секундъ тягостнаго колебанія, Вердье отвѣтилъ:

-- Иду, Monseigneur.

И, взявши руку миссъ Маршъ, онъ въ первый разъ поднесъ ее къ своимъ губамъ съ словами:

-- Прошу извинить, что такъ покидаю васъ, но надѣюсь въ самомъ скоромъ времени явиться къ вамъ. Mesdames, monsieur...

И онъ вышелъ слѣдомъ за своимъ свирѣпымъ патрономъ, который скрылся такъ же быстро, какъ появился, увидавши, что Вердье подноситъ къ губамъ руку миссъ Маршъ...

-----

Молчаніе царило въ гостиной между всѣми присутствующими, продолжавшими стоять,-- такое молчаніе, какое наступаетъ въ обществѣ послѣ сцены, совершенно несоотвѣтствующей простымъ законамъ приличія, и которую свидѣтели ея не могутъ позволить себѣ обсуждать вслухъ. Ни мадамъ Бріонъ, ни мадамъ Бонакорси, ни мадамъ де-Шези не смѣли взглянуть на баронессу де-Карлсбергъ, которая на вызывающіе взоры эрцгерцога отвѣчала такими же вызывающими взорами и теперь дрожала отъ гнѣва подъ тяжестью срама, испытаннаго ею, по милости дикаго поведенія супруга, при ея гостяхъ. Флоранса Маршъ, нагнувшись надъ столомъ, дѣлала видъ, будто разыскиваетъ перчатки, носовой платокъ, флаконъ съ солями, чтобы скрыть выраженіе своего лица. Что же касается Хотфейля, то закулисныя тайны этого общества онъ зналъ лишь по искусно разсчитаннымъ откровенностямъ Корансеца. Пьеру совершенно неизвѣстны были взаимныя отношенія Марселя Вердье и американки, и онъ не былъ бы настоящимъ влюбленнымъ, еслибъ не связалъ наглостей эрцгерцога съ неотступно угнетавшею собственною идеей. Онъ не сомнѣвался въ томъ, что шпіонство сдѣлало свое, и эрцгерцогъ узналъ о его покупкѣ. Въ какой мѣрѣ повліяло это на дурное расположеніе духа супруга баронессы де-Карлсберъ, онъ не сумѣлъ бы объяснить. Съ той минуты, какъ онъ встрѣтилъ злобный взглядъ принца, ему представлялось достовѣрнымъ одно, что присутствіе его ненавистно этому человѣку. А отъ чего же могла явиться эта ненависть, какъ не отъ доноса, увы!-- вполнѣ справедливаго? Сможетъ ли онъ вымолить прощеніе любимой женщины въ томъ, что сталъ виновникомъ новыхъ огорченій для нея среди столькихъ непріятностей? Тѣмъ временемъ молчаніе было прервано виконтессой де-Шези, посмотрѣвшею на часы и поцѣловавшею баронессу съ словами:

-- Я боюсь опоздать къ поѣзду. Сегодня вечеромъ я еще обѣдаю въ Монте-Карло. Но послѣ масленицы конецъ тратамъ: "Rien ne va plus". До свиданія, милая, дорогая Эли.

-- Мы тоже удаляемся,-- сказала мадамъ Бонакорси, взявши подъ руку миссъ Маршъ,-- попытаюсь утѣшить немного эту большую дѣвочку.

-- Да я вполнѣ утѣшилась,-- отвѣтила Флоранса.

И необыкновенно твердымъ тономъ она добавила:

-- Всегда дѣлается такъ, какъ мы хотимъ, если мы хотимъ по-настоящему. Мы, вѣдь, пѣшкомъ пойдемъ?-- спросила она маркизу.

-- Въ такомъ случаѣ, идите черезъ садъ, я провожу васъ, чтобы подышать немного воздухомъ,-- отозвалась мадамъ Бріонъ, въ свою очередь цѣлуя Эли и говоря ей громко: -- Милая, черезъ четверть часа я опять буду съ тобой.

И очень тихо она прибавила:

-- Не теряй бодрости.

-----

Дверь теплицы, черезъ которую онѣ прошли въ садъ, затворилась. Эли де-Карлсбергъ и Пьеръ Хотфейль остались одни. Оба долго раздумывали надъ тѣмъ, что предстоитъ имъ сказать другъ другу; оба сошлись на это свиданіе съ твердо принятыми рѣшеніями, совершенно тождественными, такъ какъ Эли хотѣла просить Пьера, чтобъ онъ уѣхалъ, а Пьеръ это-то, именно, и хотѣлъ предложить баронессѣ. Но въ эту минуту оба они были страшно взволнованы только-что происшедшею передъ ними неожиданною сценой. Молодая женщина въ особенности была потрясена до сокровеннѣйшей глубины ея сильной и неукротимой натуры: въ ея сердцѣ опять поднялись всѣ дикіе и мятежные инстинкты, усыпленные на время любовью. Рана, нанесенная ея гордости, успокоившаяся, почти закрывшаяся подъ вліяніемъ нѣжности, опять раскрылась и болѣла. И, наконецъ, Эли вновь почувствовала всю жестокую несправедливость судьбы, отдававшей ее, постоянно и несмотря ни на что, связанную по рукамъ и ногамъ, во власть ужаснаго принца, злого генія ея молодости. Что же касается Хотфейля, то всѣ мрачные слухи, доходившіе до него съ разныхъ сторонъ, про тиранства и ревность эрцгерцога, превратились вдругъ въ реальные факты передъ его глазами. Ему невыносимою казалась одна мысль о томъ, что супруги могутъ очутиться лицомъ къ лицу,-- мужъ угрожающимъ, жена оскорбляемою! Теперь онъ во-очію видѣлъ такую картину въ теченіе нѣсколькихъ минутъ, проведенныхъ эрцгерцогомъ въ гостиной баронессы. И этого достаточно было для того, что Пьеръ сталъ совершенно другимъ человѣкомъ во время этого разговора. Характеры, подобные его характеру, безусловно чистые и нѣжные, бываютъ неувѣренными вслѣдствіе избытка деликатности, нерѣшительными изъ уваженія къ впечатлительности другихъ людей, и потому представляются они слабыми, почти ребяческими. Но, очутившись передъ извѣстнымъ, точно опредѣленнымъ, положеніемъ и въ виду сознаннаго долга, они какъ бы перерождаются сразу, проявляютъ непоколебимую энергію. Для нихъ довольно мысли, что они могутъ быть полезны тѣмъ, кого любятъ, чтобы почерпнуть въ искренности своего расположенія такія силы, которыхъ, повидимому, у нихъ не существовало. Пьеру казалось, что онъ не въ состояніи будетъ взглянуть въ глаза баронессѣ, когда увидитъ въ нихъ, что ей извѣстенъ его поступокъ. И вотъ онъ самъ готовъ признаться въ немъ, въ этомъ поступкѣ, просто, спокойно, изъ неодолимой потребности искупить свою вину, если въ какой-либо мѣрѣ она была причиной непріятности, только что испытанной любимою женщиной и надрывавшей ему сердце.

-- Мосьё,-- начала баронесса Эли послѣ молчанія, предшествовавшаго объясненію и казавшагося болѣе тягостнымъ, чѣмъ самое объясненіе,-- я писала вамъ, что намъ необходимо поговорить объ одномъ довольно серьезномъ дѣлѣ. Но я хочу, прежде всего, чтобы вы были убѣждены въ одномъ: если въ теченіе нашей бесѣды мнѣ придется сказать нѣсколько словъ, которыя вамъ непріятно будетъ выслушать, то, повѣрьте, мнѣ самой это тяжело очень...

И она повторила:

-- Очень тяжело!

-- О, вы боитесь огорчить меня,-- отвѣтилъ онъ,-- когда имѣете право быть до крайности строгою!... Я, съ своей стороны, хочу, чтобы вы знали вотъ что: ваши упреки, каковы бы ни были они, никогда не сравняются съ тѣми укорами, которые я дѣлалъ самъ себѣ, которые продолжаю себѣ дѣлать!... Да,-- продолжалъ онъ тономъ страстнаго раскаянія,-- послѣ того, что я видѣлъ сейчасъ, что я понялъ, могу ли я простить себѣ, что оказался виновникомъ непріятности для васъ, хотя бы самой легкой?... Я все знаю. Анонимное письмо, полученное мною вслѣдъ за вашимъ письмомъ, открыло мнѣ все,-- третьяго дня видѣли мой поступокъ, покупку мною вещи, которую вы продали. Одинъ изъ присутствующихъ сообщилъ вамъ объ этомъ, я знаю, и что вы объ этомъ думаете, я угадываю. Я не прошу васъ простить мнѣ мою неловкость. Я долженъ былъ тогда же сообразить ея значеніе... Но не до того было, чтобъ обдумывать. Я видѣлъ, какъ торговецъ взялъ вещицу, которую я постоянно видалъ въ вашихъ рукахъ... Мысль, что эта вещь, ваша вещь, попадетъ завтра же въ одну изъ лавокъ этой ужасной мѣстности, очутится потомъ у одной изъ отвратительныхъ женщинъ, какихъ я видѣлъ тамъ у игорныхъ столовъ,-- да, эта мысль оказалась сильнѣе благоразумія, сильнѣе сознанія моей обязанности быть сдержаннымъ по отношенію къ вамъ... Видите, я не пытаюсь оправдываться. Но умоляю васъ вѣрить мнѣ, когда я утверждаю, когда клянусь вамъ, что и этотъ легкомысленный поступокъ, неприличный, вызванъ, все-таки, уваженіемъ къ вамъ...

-- Я никогда не сомнѣвалась въ вашихъ чувствахъ,-- сказала баронесса де-Карлсбергъ.

Ее растрогала наивность этихъ просьбъ. Молодая женщина живо почувствовала вылившіяся въ нихъ юность и нѣжность сердца, представлявшія такой контрастъ съ грубыми выходками, которыя дозволилъ себѣ эрцгерцогъ четверть часа назадъ на этомъ самомъ мѣстѣ! Вмѣстѣ съ тѣмъ, Эли тотчасъ же угадала руку Луизы Бріонъ, и это новое скрытое доказательство дружбы тоже тронуло ее, заставило вернуть разговоръ на тотъ путь, съ котораго благоразумная подруга умоляла ее не сходить. Несмѣлость и неловкость ея попытки обличали глаза, расширенные смущеніемъ, колебанія груди, сдавленной вздохомъ, голосъ, вторившій трепету сердца!

-- Нѣтъ,-- продолжала она,-- никогда я въ нихъ не сомнѣвалась. Но вамъ самимъ извѣстно злословіе свѣта, и ясно, что поступокъ вашъ замѣченъ, такъ какъ вамъ о немъ писали...

-- Вторично не напишутъ,-- прервалъ ее молодой человѣкъ.-- О злословіи, о жестокости свѣта я зналъ и безъ этого письма... А теперь еще лучше я узналъ, что мнѣ остается сдѣлать,-- добавилъ онъ съ меланхолическою твердостью прощающагося и силящагося скрыть слезы,-- что я обязанъ сдѣлать. Мою неловкость въ Монте-Карло и всѣ другія мои неловкости я, къ счастью, имѣю возможность исправить, и я пришелъ просто сказать вамъ: "Я хочу уѣхать"... Уѣхать,-- повторилъ онъ,-- покинуть Канны, и, если позволите надѣяться, что вы мнѣ вернете ваше доброе расположеніе, я уѣду не счастливымъ, конечно, но по крайней мѣрѣ, съ меньшею тоскою въ сердцѣ...

-- Уѣдете?-- повторила Эли.

И еще разъ сказала:

-- Вы хотите уѣхать?...

Она взглянула прямо въ глаза молодому человѣку, увидала его милое лицо, его грустный взглядъ, своею нѣжностью ласкавшій въ ней что-то невѣдомое, его изящныя губы, трепетавшія еще отъ только-что сказанныхъ словъ. Мысль, что она навсегда лишится его присутствія, предстала вдругъ передъ Эли съ отчетливостью, физически невыносимою, и одновременно съ тѣмъ выяснилась несомнѣнность счастья, если оба они отдадутся страстному инстинкту, увлекавшему ихъ другъ къ другу. Сила характера подалась, какъ прорванная плотина, подъ напоромъ желанія, захватившаго молодую женщину съ неодолимою силой. Не сознавая того, что она вслухъ высказываетъ свои чувства, баронесса говорила:

-- Нѣтъ, вы не уѣдете, вы не можете уѣхать... Я слишкомъ одинока, слишкомъ покинута, невыносимо несчастна!... Нѣтъ вокругъ меня ничего правдиваго, ничего, ничего... И я лишусь васъ!...

Она порывисто встала, чѣмъ заставила подняться и Хотфейля, и, приблизившись къ нему, пристально смотря ему въ глаза, обворожительная красотою видѣнія, съ дивно сіяющимъ лицомъ, преобразившимся отъ прилива всей души къ расширеннымъ зрачкамъ и трепетнымъ губамъ, Эли взяла обѣ его руки и сказала, точно желая этимъ пожатіемъ и этими словами неразрывно связать, слить, отождествить одно съ другимъ все наиболѣе глубокое ихъ обоихъ существъ:

-- Нѣтъ, вы не покинете меня. Мы не разстанемся потому, что вы меня любите, и потому, что я люблю васъ...

V.
Въ морѣ.

Двѣ недѣли прошло съ того дня, когда баронесса де-Карлсбергъ, несмотря на свои обѣщанія и рѣшенія, несмотря на угрызенія совѣсти и увѣренность въ близкой катастрофѣ,-- первая призналась въ любви Пьеру Хотфейлю. Наступило число, назначенное для ухода Женни въ море. Оба они, Эли и Пьеръ, стояли рядомъ на палубѣ яхты, увозившей также маркизу Бонакорси, на пути къ ея фантастическому замужеству, миссъ Маршъ, ея сообщницу, и, наконецъ, хорошенькую мадамъ де-Шези и ея мужа, предназначенныхъ занимать "командора". Таково было шуточное прозвище, данное племянницею дядѣ и вполнѣ основательно, такъ какъ Рипардъ Карлейль Маршъ не покидалъ капитанскаго мостика, откуда онъ распоряжался движеніями корабля съ мастерствомъ профессіональнаго моряка. Для владыки Маріонвиля ѣхать въ экипажѣ и не править самому, плыть на яхтѣ и не командовать самому -- было все равно, что не имѣть ни экипажа, ни яхты. Онъ говорилъ, безъ малѣйшаго, впрочемъ, хвастовства:

-- Если я разорюсь завтра, то у меня найдется двадцать способовъ опять нажить состояніе и, прежде всего, заработать необходимое на прожитокъ: я механикъ, я кучеръ, я плотникъ, я лоцманъ, я капитанъ дальняго плаванія.

Послѣполуденными часами, когда яхта направлялась къ Генуѣ, этотъ мастеръ на всѣ руки изъ Огіо исправлялъ послѣднее изъ двадцати ремеслъ, которыя, по его словамъ, онъ зналъ въ совершенствѣ. Онъ стоялъ на своемъ командирскомъ посту въ фуражкѣ съ золотыми галунами, съ биноклемъ въ рукѣ, и вниманіе его было всецѣло отдано управленію кораблемъ, будто во всю жизнь свою онъ имѣлъ только одну заботу -- отдавать приказанія экипажу матросовъ. Въ немъ до высшей степени была развита черта, общая всѣмъ большимъ работникамъ: онъ всегда и весь принадлежалъ дѣлу настоящей минуты. И въ данное время это синее море, тихое и глубокое, необъятная лазурная гладь, едва подернутая рябью, была для него только ареною гонки, просторомъ для состязанія ради состязанія, истинно-національнаго удовольствія англо-саксонцевъ. Въ пяти стахъ метрахъ отъ Женни, впереди ея, вправо, очерчивались снасти другой яхты, окрашенной въ черный цвѣтъ, сидящей ниже въ водѣ и болѣе узкой корпусомъ, бѣжавшей на всѣхъ парахъ. То была Далила, яхта лорда Герберта Боуна. Еще дальше и тоже впереди, только въ лѣвой сторонѣ, шла въ томъ же направленіи третья яхта, бѣлая, какъ Женни, но болѣе широкая. Это Альбатросъ, любимая игрушка одного изъ русскихъ магнатовъ, загостившихся въ Каннахъ. Американецъ умышленно далъ двумъ яхтамъ уйти на много впередъ съ тѣмъ, чтобъ обогнать ихъ въ пути, что было отлично понято ихъ экипажами. И тотчасъ началась гонка, точно на пари, между русскимъ княземъ, англійскимъ вельможей и американскимъ милліонеромъ,-- тремя одинаково увлеченными фанатиками спорта, равно кичившимися своими судами, какъ молодые люди хвастаются своими лошадьми или любовницами. Въ глазахъ Дики Марша весь пейзажъ представлялъ собою не болѣе какъ воображаемую геометрическую фигуру: движущійся треугольникъ, углы котораго обозначались тремя яхтами. Онъ буквально не видалъ чудной картины, открывавшейся передъ нимъ: напрасно фіолетовый Эстерель развертывалъ длинную волнистую линію своихъ горъ, темныя трещины овраговъ и изгибы мысовъ; напрасно гавань Каннъ протягивала свой молъ, надъ которымъ уступами возвышался старый городъ съ церковью, въ прозрачной атмосферѣ, дававшей возможность пересчитать всѣ окна и ставни, всѣ деревья надъ стѣнами. Напрасно холмъ Трассы выдвигался въ глубинѣ, щеголяя культурой, а по заливу тянулся рядъ виллъ, раздѣленныхъ садами, и острова, подобно двумъ темнымъ зеленѣющимъ оазисамъ, означали исходную точку изгиба другой бухты, заканчивающейся у одинокой вершины Антибъ, гдѣ деревья, какъ и на островахъ,-- купы зонточныхъ сосенъ, наклоненныхъ въ одну сторону,-- неизмѣнно напоминали о порывахъ мистраля, стихшаго въ этотъ день. Ни до чего не было дѣла Дики Маршу, для котораго прелестная погода славнаго утра была лишь однимъ изъ условій въ предстоящей игрѣ. Ни одинъ барашекъ пѣны не пробѣгалъ по широкой глади расплавленнаго сапфира, уносившаго Женни съ звучнымъ рокотомъ взборожденной воды. Ни одинъ cirrus, ни одно изъ тѣхъ облачковъ, что моряки называютъ "кошачьими хвостами", не бѣлѣлъ на великолѣпномъ сводѣ неба, гдѣ солнце любовно и радостно плыло въ безконечно чистомъ эѳирѣ! Казалось, будто небо, море и берега согласились оправдать предсказанія хиромантика Корансеца относительно перехода корабля, похищавшаго для него секретную невѣсту. И Андріана Бонакорси напоминала Флосси Маршъ объ этомъ предсказаніи въ то время, какъ обѣ онѣ, одинаково одѣтыя въ туалеты изъ бѣлой фланели съ узенькими красными и черными полосками,-- цвѣта флага Женни,-- опершись на бортъ, разговаривали, не спуская глазъ съ Далили, оказывавшейся все ближе и ближе.

-- Помнишь залу въ Монте-Карло?-- говорила итальянка.-- Какъ онъ узналъ хорошую погоду по своей рукѣ и по нашимъ рукамъ... Поразительно это, не правда ли?

-- Ты признаешь, стало быть, что напрасны были всѣ твои страхи?-- отвѣтила миссъ Маршъ.-- Если вѣрно узналъ онъ одно, то должно сбыться и остальное. Мы проведемъ чудную ночь въ открытомъ морѣ, а завтра раннимъ утромъ пойдемъ къ Генуѣ.

-- Не говори такъ увѣренно,-- возразила Андріана, выставляя два пальца рожками, чтобы спастись отъ "дурного глаза",-- бѣду накличешь.

-- Какую еще бѣду?-- спросила дѣвушка,-- При такомъ солнцѣ, на такомъ морѣ, съ этою яхтой и въ такой компаніи...

-- Почемъ я знаю!... Вдругъ вздумаетъ лордъ Гербертъ Боунъ тягаться до конца и перегоняться съ нами до Генуи?

-- Перегоняться съ нами до конца на Далилѣ, а мы на Женни? Объ этомъ и думать нечего!-- сказала американка.-- Смотри, какъ мы уже догоняемъ его... Берегись, однако: Шези и его жена идутъ въ эту сторону... Ну, какъ, Ивонна, васъ не пугаетъ, что мы идемъ такъ скоро?-- обратилась она къ хорошенькой виконтессѣ, тоненькой, бѣленькой и розовой, въ платьѣ изъ бѣлой саржи съ большими отворотами и флагами корабля, вышитыми на этихъ отворотахъ.

-- О!-- воскликнула мадамъ де-Шези, смѣясь, оборачивая лицо къ носу яхты и вдыхая воздухъ полною грудью.-- Этотъ воздухъ, при такой скорости, опьяняетъ меня, какъ шампанское!

-- Видите вашего брата, маркиза?-- спросилъ Шези, показывая мадамъ Бонакорси на одного изъ стоящихъ на палубѣ Далилы.-- Онъ рядомъ съ принцемъ. едва ли они довольны... А его таксы! Смотрите, они бѣгаютъ, точно настоящія крысы... Я вотъ сейчасъ раздразню Альвиза.

И, сложивши руки на подобіе рупора, онъ крикнулъ слѣдующія слова, нисколько не подозрѣвая ихъ ироніи:

-- Э! Наварего! Не будетъ ли порученій въ Геную?

-- Онъ не слышитъ, или притворяется, что не слышитъ,-- сказала мадамъ де-Шези.-- А вотъ такъ онъ пойметъ... Принцъ сюда не смотритъ? Нѣтъ.

И, шаловливо, своими маленькими ручками она устроила самый задорный изъ "носовъ", когда-либо показанныхъ хорошенькою женщиной группѣ лицъ, въ которой находится королевское высочество.

-- Ай! принцъ увидалъ,-- продолжала она, заливаясь смѣхомъ.-- Не бѣда, онъ такой добрый малый! А если ему угодно гнѣваться... такъ вотъ!...-- и она легонько похлопала себя концами пальцевъ по глазу.

Въ ту минуту, когда шаловливая парижанка забавлялась столь непочтительными ребячествами, обѣ яхты были уже на одной линіи. Съ четверть часа онѣ шли такъ, не отставая одна отъ другой, быстро разсѣкая воду и лишь едва вздрагивая отъ дыханія могучихъ стальныхъ легкихъ, выкидывая изъ трубъ громадные клубы чернаго дыма. А позади нихъ широкими слѣдами разбѣгались по синей глади моря изумрудныя борозды, окаймленныя серебристою пѣной, на которой покачивалась и подпрыгивала маленькая лодка на парусѣ и на веслахъ, управляемая молодыми людьми, забавлявшимися перескакиваніемъ черезъ ярко-зеленыя гребни. Неподвижность пола на палубѣ Женни представляла собою нѣчто по истинѣ волшебное. Не замѣтно было даже колебанія воды въ вазахъ изъ венеціанскаго стекла, стоявшихъ на переносномъ столѣ недалеко отъ группы трехъ женщинъ. Розы въ этихъ вазахъ, огромныя розы, пурпурныя и шафранныя, медленно роняли лепестки. Баронесса де-Карлсбергъ сидѣла около нихъ, обвѣваемая ихъ ароматомъ. Она сняла перчатку съ одной руки и пальцами ласкала пышно распустившіеся цвѣты. Молодая женщина веселымъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ мечтательнымъ взглядомъ окидывала по очереди Далилу и ясный небосклонъ, своихъ спутниковъ и безбрежное море, потомъ -- Хотфейля, стоявшаго рядомъ съ супругами Шези и безпрестанно оборачивавшагося въ сторону баронессы. Движеніе воздуха отъ быстроты хода обрисовывало стройное тѣло молодого человѣка въ жакеткѣ изъ синей саржи и въ бѣлыхъ фланелевыхъ панталонахъ. Тотъ же вѣтерокъ слегка трепеталъ на мягкой матеріи красной блузы, обхватывавшей станъ баронессы Эли, и широкіе концы ея галстука изъ черной шелковой кисеи, подобранной въ тонъ ея черной юбки съ бѣлыми полосами. У нихъ обоихъ, у молодого человѣка и у молодой женщины, вспыхивало въ глубинѣ зрачковъ лихорадочное опьяненіе жизнью, гармонирующее съ блескомъ восхитительнаго дня. Какъ улыбка Пьера, нѣжная и радостная улыбка влюбленнаго, знающаго, что его любятъ, не походила на печальную усмѣшку, которую вызывали шутки Корансеца на углахъ его губъ двѣ недѣли назадъ! И она, Эли, съ чуть замѣтнымъ румянцемъ на щекахъ, обыкновенно очень блѣдныхъ, съ полуоткрытымъ ртомъ, вдыхающимъ здоровыя испаренія моря и тонкій ароматъ цвѣтовъ, съ прояснившимся лицомъ,-- какъ мало была она похожа на Эли виллы Бріонъ, проклинавшую безстрастную красоту природы, при яркомъ мерцаніи звѣздъ дивною южною ночью!... Теперь, когда она сидѣла въ нѣсколькихъ шагахъ отъ любимаго человѣка, насколько милою казалась ей природа,-- милою, какъ ароматъ цвѣтовъ, лепестки которыхъ мяли ея пальцы, ласковою, какъ этотъ легкій вѣтерокъ, чарующею, какъ лазурная безконечность неба и моря!... Сколько снисходительности чувствовала она въ самой себѣ къ маленькимъ недостаткамъ, которые она рѣзко осуждала тою ночью въ людяхъ своего круга! Вѣчная нерѣшительность Андріаны Бонакорси, положительность Флосси Маршъ, дурной тонъ Ивонны де-Шези вызывали у нея уже только добродушную улыбку. Она не раздражалась даже, вопреки своимъ привычкамъ, наивною и потѣшною важностью, которую напускалъ на себя Шези во время этого плаванія. Въ синей фуражкѣ съ прямымъ козырькомъ, чопорный и натянутый въ роли титулованнаго приглашеннаго и покровителя, маленькій человѣкъ объяснялъ причины превосходства Женни надъ Далилой и Альбатросомъ, сыпалъ техническими выраженіями, подслушанными имъ у Марша, и отдавалъ приказанія относительно чая.

-- Дики сойдетъ, какъ только мы обгонимъ вторую яхту,-- сообщалъ онъ и, подозвавши одного матроса, распорядился: -- Джонъ, скажите метръ-д'отелю, чтобы чай былъ готовъ черезъ пятнадцать минутъ...

Потомъ онъ обратился къ мадамъ де-Карлсбергъ:

-- Вамъ неудобно здѣсь, баронесса... Я уже говорилъ и твердилъ Маршу, что надо перемѣнить кресла... Иногда онъ прямо-таки не понимаетъ. Возьмите хоть эти ковры, настоящіе бухарскіе, великолѣпіе... Онъ купилъ ихъ шесть штукъ въ Каирѣ, и они сгнили бы у него въ кладовой, еслибъ я ихъ не разыскалъ и не приказалъ разостлать здѣсь, вмѣсто безобразій, какихъ-то марокскихъ дерюгъ, которыя онъ разложилъ! Вы помните ихъ?... А эти растенія на палубѣ... Не правда ли, что такъ красивѣе? О, Боже мой! Еслибъ онъ не былъ teetotaler {Teetotaler -- членъ общества трезвости.}, я подумалъ бы, что сегодня утромъ онъ выпилъ лишнюю порцію. Посмотрите, насколько близко онъ гонитъ мимо Альбатроса... Вѣдь, это ужасъ! Онъ отправитъ насъ ко дну... Нѣтъ... Ну, мастерски правитъ! Князь смотритъ на насъ. Слѣдовало бы извиниться... Monseigneur, ваша свѣтлость...

И онъ поклонился князю, настоящему богатырю съ широкимъ умнымъ лицомъ добродушнаго мужика. Князь самъ апплодировалъ побѣдѣ Женни и, когда обѣ яхты шли бортъ съ бортомъ, крикнулъ здоровеннымъ голосомъ:

-- До будущаго года! Мнѣ строятъ новую, которая васъ побьетъ!...

------

-- Знаете, я порядочно-таки испугался,-- говорилъ Шези Маршу, когда тотъ сошелъ на палубу,-- мы прошли такъ близко отъ Альбатроса, что изъ-за самаго пустяка могло случиться несчастье.

-- Я увѣренъ въ своемъ суднѣ,-- отвѣтилъ Маршъ просто.-- Но съ Боуномъ я бы этого не сдѣлалъ. Вы видѣли, на какомъ разстояніи я держался отъ него. Онъ бы мнѣ яхту пополамъ разрѣзалъ... Когда англичане видятъ, что ихъ побиваютъ, самолюбіе у нихъ разыгрывается до бѣшенства, и тогда они уже способны на все на свѣтѣ.

-- Какъ разъ то же самое англичане говорятъ про американцевъ,-- весело возразила Ивонна де-Шези.

Хорошенькая парижанка была, вѣроятно, единственною особой, которой хозяинъ Женни дозволялъ подобныя шутки. Корансецъ сказалъ правду: когда говорила смѣшливая виконтесса, передъ глазами Марша былъ образъ его родной дочери. И онъ нисколько не оскорбился этою эпиграммой на его родину, хотя обыкновенно былъ наивно впечатлителенъ ко всему, въ чемъ проглядывало какое-либо сомнѣніе въ томъ, что Америка не есть величайшая страна въ мірѣ: "the greatest in the world".

-- Вы опять начинаете нападать на моихъ бѣдныхъ соотечественниковъ. Это черная неблагодарность. Всѣ, кого я знаю, влюблены въ васъ...

-- Командоръ,-- отвѣтила молодая женщина,-- не пускайтесь въ мадригалы. Совсѣмъ не вашъ жанръ такія сладости. Ведите меня лучше пить чай... Онъ, вѣдь, поданъ, Гонтранъ?...

-- Они просто поразительны!-- проговорила миссъ Маршъ въ полголоса, когда ея дядя и супруги Шези отошли нѣсколько шаговъ по направленію къ лѣстницѣ, ведущей въ салонъ.-- Распоряжаются, какъ дома...

-- Не мѣшай имъ,-- сказала мадамъ Бонакорси.-- Въ Генуѣ они будутъ намъ полезны тѣмъ, что займутъ страшнаго дядюшку!...

-- Куда ни шло, еслибъ она была одна,-- возразила Флоранса,-- она забавна и сердце у нея хорошее. Но и онъ, вѣдь, тутъ. Ты знаешь, я дочь великой республики и выносить не могу этихъ дворянчиковъ, находящихъ возможность быть нахальными, когда занимаютъ мѣста паразитовъ и лакеевъ... И сердитъ меня всего больше то, что онъ импонируетъ на дядю!

-- Шези просто мужъ очень хорошенькой и очень милой женщины,-- отозвалась мадамъ де-Карлсбергъ.-- Такимъ мужьямъ все позволяютъ, ради ихъ женъ, и становятся они балованными дѣтками. А балованное дитя тридцати лѣтъ всегда не особенно пріятно. Что же касается этого, то онъ, увѣряю васъ, добрый малый и очень безвредный... Вы сходите внизъ? Я останусь на палубѣ... Вы будете добры, пришлете намъ сюда чаю? Я говорю: намъ, потому что васъ оставляю занимать меня,-- продолжала она, обращаясь къ Хотфейлю.-- Я хорошо знаю нашего Шези: гонка кончена, и онъ до тѣхъ поръ не успокоятся, пока не проведетъ васъ по всей яхтѣ, точно настоящій хозяинъ. Къ счастью, вы подъ моимъ покровительствомъ... Садитесь сюда...

Говоря это, она перчаткой указала молодому человѣку на кресло около себя, и она удерживала его съ нѣжною и повелительною граціей, въ которую любящая женщина, вынужденная сдерживаться при свидѣтеляхъ, умѣетъ вложить всю трепетную страстность ласкъ, невозможныхъ въ присутствіи постороннихъ людей. Влюбленные одного сорта съ Хотфейлемъ повинуются подобнымъ приказаніямъ съ такимъ взволнованнымъ, почти благоговѣйнымъ видомъ, который смѣшитъ мужчинъ и растрогиваетъ женщинъ. Онѣ хорошо знаютъ, что подобное умиленіе въ пустякахъ есть вѣрнѣйшій признакъ искренняго обожанія. А потому ни миссъ Маршъ, ни маркизѣ Бонакорси не пришло на умъ улыбнуться надъ Хотфейлемъ. Удаляясь съ инстинктивнымъ чувствомъ сообщничества, съ которымъ самыя честныя женщины относятся къ чужимъ романамъ, онѣ говорили:

-- Правъ Корансецъ, какъ онъ любитъ ее!...

-- Да, онъ очень счастливъ теперь... Что-то завтра будетъ?

А, завтра! Объ этомъ опасномъ и таинственномъ завтра,-- неизбѣжно приносящемъ расплату за нашу виновность сегодня,-- молодой человѣкъ нисколько не думалъ въ то время, какъ Женни продолжала нестись все такъ же спокойно и быстро по бархату моря, совершенно пустыннаго. Далила и Альбатросъ уже исчезали въ голубой дали, скрывавшей и берега. Еще нѣсколько торопливыхъ вздоховъ машины и нѣсколько ударовъ винта, и вокругъ бѣгущаго корабля ничего уже не было, кромѣ зыбкой глади водъ и неподвижнаго неба съ яркимъ солнцемъ, склоняющимся къ закату. Предвечерніе часы зимой въ Провансѣ необычайно дивны до тѣхъ поръ, пока сразу ночной холодъ не охватитъ всей атмосферы и мракъ не скроетъ всего пейзажа. Теперь, когда другіе гости яхты сошли въ столовую, влюбленнымъ казалось, будто они совсѣмъ одни во всемъ мірѣ на этой плавучей террасѣ среди кустарниковъ и аромата цвѣтовъ. Одинъ изъ корабельныхъ слугъ, проворный и молчаливый, безшумно поставилъ передъ ними маленькій столикъ для чая, съ сложнымъ серебрянымъ приборомъ, отмѣченнымъ фантастическимъ гербомъ, придуманнымъ Маршемъ и красовавшимся на чашкахъ и тарелкахъ, и представлявшимъ собою мостовую арку надъ болотомъ,-- Arch on March. Эта игра словъ, во вкусѣ той, что создала названіе яхты, сверкала выпуклыми буквами подъ гербомъ. Мостъ разъясненнаго такимъ образомъ герба былъ золотой, песокъ изображалъ болото, все это выдавалось на серебряномъ полѣ. Американецъ мало стѣснялся геральдическими законами и переводилъ эти эмблемы на цвѣта: черный, красный и бѣлый, составившіе флагъ его корабля. По мысли владѣльца, гербъ долженъ былъ обозначать, что желѣзная дорога, знаменитая смѣлостью своихъ мостовыхъ сооруженій, спасла его отъ нищеты, представленной въ образѣ болота!... Наивный символизмъ, и много лучше подходилъ онъ къ мечтамъ двухъ влюбленныхъ, перебрасывавшихъ въ эту минуту фантастическій мостъ надъ всею житейскою грязью! Сама уютность ихъ маленькой импровизованной трапезы придавала этимъ мимолетнымъ мгновеніямъ особенную прелесть, иллюзію тихаго счастья, жизни душа въ душу и въ нѣгѣ непрерывной близости. Такое именно впечатлѣніе молодой человѣкъ выразилъ вслухъ послѣ того, какъ нѣкоторое время они наслаждались своимъ уединеніемъ, молча.

-- Какъ этотъ часъ хорошъ!-- заговорилъ Пьеръ,-- Такъ хорошъ, что и мечтать о немъ я никогда не могъ!... Представьте себѣ только: еслибъ этотъ корабль былъ нашъ и мы могли бы плыть вотъ такъ много-много дней вдвоемъ, вы да я... уѣхать въ Италію, которую я хотѣлъ бы видѣть съ вами одной, уплыть въ Грецію, откуда вы взяли вашу красоту. О, какъ вы хороши, какъ я люблю васъ!... Боже, Боже! Если бы часъ этотъ длился безконечно!...

-- Дитя! Всѣ часы имѣютъ свой конецъ,-- отвѣтила Эли, закрывая наполовину свои темные глаза, вспыхнувшіе страстью отъ восторженной рѣчи молодого человѣка.

Потомъ, какъ бы подъ вліяніемъ реакціи противъ трепета сердца, почти болѣзненнаго отъ избытка волненія, она съ граціей, съ настоящею прелестью молоденькой дѣвушки, продолжала:

-- Моя старая гувернантка нѣмка говорила всегда, указывая на птицъ въ нашемъ паркѣ, въ Саллашѣ: "Надо на нихъ быть похожею и довольствоваться, какъ онѣ, крошками"... И правда, въ жизни намъ достаются только крошки... Но я дала себѣ клятву не допускать васъ, насъ не допускать впадать въ ужасную тоску.

Она подчеркнула эти два слова, напоминавшія фразу, нѣсколько разъ повторенную между ними въ минуту разставанія и уже занявшую свое мѣсто въ ихъ сантиментальномъ діалектѣ. И, покачавши головой, баронесса Эли обратилась къ столу наливать чай.

-- Давайте лучше тихохонько пить чай и будемъ столь же gemïdhlich, какъ добрые буржуа моей родины...

Говоря это, она подала налитую чашку Хотфейлю. Молодой человѣкъ взялъ ее неторопливо, чтобы продолжить прикосновеніе своихъ пальцевъ къ нѣжной и гибкой рукѣ, услуживавшей ему съ наслажденіемъ, покорностью и баловствомъ, въ высшей степени пріятными женщинамъ, любящимъ по-настоящему. Эта простая ласка заставила ихъ обмѣняться взглядами, въ которыхъ двѣ души встрѣчаются другъ съ другомъ, сливаются, отождествляются магнетизмомъ желаній. Они умолкли снова, охраняя и глубже усвоивая этимъ молчаніемъ впечатлѣнія сжигавшей обоихъ лихорадки, при гигантскомъ трепетѣ дремлющихъ водъ, охватывавшихъ ихъ своимъ тихимъ рокотомъ. Чтобы понятно было, какую напряженность ощущеній вызывала эта простая ласка въ молодомъ человѣкѣ и въ молодой женщинѣ, надо добавить, что они еще не были любовникомъ и любовницей въ реальномъ смыслѣ этихъ словъ. Если бы наивная Луиза Бріонъ, тотчасъ же уѣхавшая изъ Каннъ, чтобы не присутствовать при неизбѣжномъ, по ея мнѣнію, паденіи дорогой и слишкомъ безразсудной подруги, могла подозрѣвать истинное и необыкновенно странное положеніе дѣла, она быть-можетъ попыталась бы продолжать борьбу. Въ продолженіе пятнадцати дней, прошедшихъ съ минуты внезапнаго признанія баронессы де-Карлсбергъ, влюбленные много разъ говорили и повторяли, что любятъ другъ друга, обмѣнивались захватывающими духъ поцѣлуями, письмами, такими же безумными, какъ поцѣлуи, и вполнѣ другъ другу не отдавались. Только въ книгахъ не бываетъ остановочныхъ этаповъ между моментомъ, когда влюбленные обмѣняются словомъ "люблю", и полнымъ обладаніемъ. Въ дѣйствительности же бываетъ совсѣмъ иначе. Всѣ кокетливыя женщины хорошо это знаютъ, а также и влюбленные мужчины, сердца которыхъ не развращены ни самомнѣніемъ, ни безпутствомъ и для которыхъ высшія наслажденія любви представляются невозможными при нѣсколько грубыхъ условіяхъ. Такая врожденная деликатность въ Хотфейлѣ усиливалась еще робостью, свойственною людямъ романтическимъ и скромнымъ, которые, подобно ему, доживаютъ до тридцати лѣтъ, не имѣя о чувственности иного понятія, кромѣ полученнаго при холодныхъ и рѣдкихъ встрѣчахъ съ продажною любовью, за которыми слѣдовали тотчасъ же отвращеніе и раскаяніе. Этого рода стыдливые люди, желавшіе, но не успѣвшіе сохранить себя вполнѣ цѣломудренными для истинной любви, становятся жертвами томительнѣйшихъ волненій, парализующихъ ихъ, когда приходитъ пора настоящей любви. Неодолимый инстинктъ природы заставляетъ ихъ въ присутствіи женщины, любимой благоговѣйно и идеально, мечтать о ласкахъ, подобныхъ тѣмъ, какія испытали они отъ недостойныхъ созданій, и такая ассоціація образовъ является жестокимъ оскорбленіемъ ихъ любви, ея страшною профанаціей. За эти двѣ недѣли все болѣе и болѣе тревожнаго сближенія Пьеръ не осмѣлился просить болѣе интимнаго свиданія у этой женщины, отдавшейся ему безъ борьбы, высказавши ему то, что она говорила съ возвышенною искренностью страсти. Чтобъ избѣжать въ Каннахъ наблюдательности общества, живущаго на виду болѣе, чѣмъ гдѣ нибудь, пришлось бы видаться въ номерахъ гостиницъ въ Ниццѣ и въ Монте-Карло, одна мысль о чемъ возбуждала въ немъ отвращеніе. А послѣ такихъ свиданій будетъ ли она привязана къ нему болѣе крѣпкими узами, чѣмъ то сдѣлалъ первый поцѣлуй въ минуту перваго признанія? Когда Эли сказала ему: "Мы любимъ другъ друга",-- рука съ рукой съ нимъ и очи въ очи,-- онъ наклонился къ ней, чуть не теряя сознанія, думая, что умретъ отъ счастья, и ихъ губы встрѣтились, слились въ поцѣлуѣ!... И въ данную минуту, на опустѣвшей палубѣ яхты, Пьеръ, глядя на баронессу, дрожалъ всѣмъ существомъ своимъ отъ одной улыбки этихъ губъ: онъ опять чувствовалъ на своихъ губахъ ихъ чудное и жгучее прикосновеніе. Видя ее такою стройною и юною, обаятельною и трепещущею всею нервностью породистаго существа, онъ вспоминалъ, какими объятіями онъ прижималъ ее къ себѣ два дня спустя послѣ перваго признанія... Подъ предлогомъ разговора она увела его до бельведера или, вѣрнѣе, до площадки, огороженной двуми рядами мраморныхъ колоннъ, откуда видны были море и острова. По серединѣ квадратное пространство незамощенной земли,-- своего рода patio {Patio (испан.) -- внутренній дворикъ.},-- было засажено гигантскими камеліями, растущими на полной свободѣ. Весь грунтъ былъ устланъ, засыпанъ цѣлымъ слоемъ осыпавшихся съ вѣтвей, цвѣточныхъ лепестковъ, красныхъ, розовыхъ, бѣлыхъ, яркихъ и блестящихъ, какъ осколки фарфора. Другіе цвѣты, красные, розовые, бѣлые, сверкали въ темной, точно лакированной зелени листвы. Тамъ онъ во второй разъ сжималъ ее въ своихъ объятіяхъ еще крѣпче, и еще крѣпче и дольше въ далекомъ уголкѣ прелестной виллы Эленъ-Рокъ, въ Антибахъ... Тамъ онъ ждалъ Эли въ одинъ изъ рѣдкихъ моментовъ, когда ей можно было урваться изъ-подъ гнета обязанностей, налагаемыхъ на нее ея положеніемъ въ обществѣ. И она явилась, очаровательная и дивная, на дорожкѣ, окаймленной голубыми цинераріями, желтыми анютиными глазками и фіолетовыми анемонами. Вблизи цвѣтущія розы наполняли воздухъ такимъ же ароматомъ, какъ теперь, и, сидя рядомъ съ Эли на сѣдомъ верескѣ, подъ черными соснами съ красными стволами, сбѣгавшими внизъ къ маленькому водоему прозрачной воды, Пьеръ склонилъ голову къ сердцу милой подруги... И въ настоящую минуту, при взглядѣ на ея молодой станъ, ему казалось, будто онъ слышитъ еще біеніе ея сердца и своею щекой касается идеальныхъ формъ ея груди. Всѣ эти воспоминанія и другія еще, столь же близкія и волнующія, присоединялись къ его теперешнему волненію, и отъ того оно доходило до напряженности, почти несоразмѣрной съ его силами. Громадная внутренняя волна подхватывала его и уносила къ тому часу,-- очень близкому, онъ чувствовалъ это,-- когда Эли вся сполна будетъ принадлежать ему. Кто изъ мужчинъ, любившихъ и уважавшихъ любимую женщину, не припомнитъ съ восторженнымъ умиленіемъ, доходящимъ до боли въ сердцѣ, подобныхъ минутъ и невыразимо сладостнаго чувства увѣренности впередъ, болѣе опьяняющей, болѣе захватывающей, чѣмъ благодарность потомъ! Но немногимъ доводилось, какъ Пьеру Хотфейлю, упиваться этимъ дивнымъ ощущеніемъ лицомъ къ лицу съ природой, блестящей и безконечной, при живительномъ дыханіи моря и неба. Не много и такихъ, для кого единственное и незабвенное созданіе, первая истинная любовница, кромѣ всѣхъ прелестей, имѣла еще особую привлекательность чужеземки, существа таинственнаго и обворожительнаго, какъ цвѣтокъ невиданный, какъ музыка неслыханная! Полное отсутствіе сходства между Эли и другими женщинами, съ которыми сближался Пьеръ, окончательно усыпляло въ молодомъ человѣкѣ наивные укоры совѣсти за его прошлое и заставляло его забывать то, что въ настоящемъ было преступнымъ, что могло омрачить восторги чудныхъ минутъ: онъ забывалъ, что Эли замужемъ. Она уже принадлежала первому мужчинѣ и, пока онъ живъ, не вправѣ была отдаться другому. Пьеръ не достаточно былъ религіозенъ для того, чтобъ уважать въ бракѣ мистическій характеръ таинства. И, тѣмъ не менѣе, въ душѣ молодого человѣка прочно залегли вліяніе его воспитанія и добрыя привычки хорошей семьи, въ особенности же слишкомъ сильно развито въ немъ было чувство чести для того, чтобы не представлялась ему отвратительною вся унизительность и гадость супружеской измѣны. Но Эли позаботилась о томъ, чтобъ онъ не видалъ болѣе эрцгерцога, и ей не трудно было это сдѣлать. Со времени безобразной сцены въ гостиной баронессы принцъ почти не показывался въ комнатахъ жены, завтракалъ и обѣдалъ вдвоемъ съ Вердье и не въ обычное время. Невидимый мужъ представлялся въ воображеніи Хотфейля не иначе, какъ въ образѣ деспота и мучителя. Его жена была не женою, а жертвой, и до крайности напряженная жалость заглушила въ молодомъ человѣкѣ всѣ напоминанія совѣсти тѣмъ успѣшнѣе, что за эти двѣ недѣли онъ постоянно видѣлъ любимую женщину раздраженною недостойнымъ шпіонствомъ зловѣщаго барона фонъ-Лаубахъ, адъютанта съ предательскими ухватками.

Надо полагать, что доброволецъ-шпіонъ жестоко надоѣлъ Эли своимъ гнуснымъ выслѣживаніемъ, если воспоминаніе о немъ пришло на умъ и выразилось въ словахъ молодой женщины въ такое время, когда она забывала, хотѣла забыть, все, кромѣ чарующаго неба, убаюкивающаго моря, корабля, скользящаго между этимъ небомъ и этимъ моремъ, и любимаго человѣка, не спускавшаго съ нея восхищенныхъ взоровъ.

-- Помните,-- говорила баронесса,-- нашу тревогу четыре дня назадъ, когда задулъ сильный вѣтеръ и мы подумали, что яхта не выйдетъ въ море?... Мы оба, не сговариваясь, пришли на Круазету смотрѣть бурю... Я готова была упасть на колѣни передъ вами и благодарить, когда встрѣтила васъ съ миссъ Маршъ... А вы вообразили, будто я сержусь на васъ, вообразили потому, что я быстро прошла мимо и почти ни слова вамъ не сказала... Я же просто увидала противнаго Яго-Лаубаха... А, какъ хорошо здѣсь,-- продолжала она,-- какъ хорошо, когда знаешь, что всѣ спутники добрые друзья, неспособные на предательство! Маршъ, его племянница, Андріана -- олицетворенія честности... Супруги Шези очень легкомысленны и пусты, но неспособны сдѣлать гадость... Близость предателя, когда его не боишься даже, портитъ самыя дорогія минуты. И еслибъ испорчена была настоящая минута, мнѣ было бы это очень горько...

-- О, какъ я васъ понимаю!-- отвѣтилъ Хотфейль, окидывая ее нѣжнымъ взглядомъ, взглядомъ влюбленнаго, сознающаго полную тождественность своихъ чувствъ съ чувствами обожаемой женщины.-- И какъ мы сходимся въ этомъ! Присутствіе негоднаго человѣка физически противно мнѣ. Въ тотъ вечеръ, когда я встрѣтилъ у васъ Наварего, про котораго Корансецъ мнѣ такъ много разсказывалъ, одинъ видъ этого негодяя отравилъ мнѣ цѣлый вечеръ. А, вѣдь, со мною было письмо, которое вы писали мнѣ наканунѣ, помните, то письмо, что заканчивается такъ: "Любите меня болѣе, чѣмъ слишкомъ, и этого будетъ, все-таки, мало".

Они улыбнулись другъ другу, и онъ продолжалъ:

-- Очень странно, что не всѣ чувствуютъ одинаково въ такихъ случаяхъ. Нѣкоторые люди, даже превосходные люди, чуть не радуются, когда встрѣчаютъ человѣческую подлость. У меня есть такой другъ, Оливье Дю-Пратъ, про котораго я говорилъ вамъ и котораго вы встрѣчали въ Римѣ. Никогда я не видалъ его болѣе довольнымъ, какъ въ то время, когда какая-нибудь гадость бывала доказана и вполнѣ раскрыта. И какъ мнѣ тяжело было видѣть его въ подобномъ настроеніи! А человѣкъ онъ въ высшей степени хорошій, добрѣйшей души, изъ ряда выдающагося ума. Чѣмъ вы это объясните?

Имя Оливье, произнесенное тутъ и тѣмъ самымъ голосомъ, который до глубины волновалъ сердце Эли,-- таковъ былъ отвѣтъ на страстный вздохъ влюбленной женщины, на ея пламенное желаніе, чтобы переживаемыя ею дивныя минуты не были испорчены. Едва сорвалась съ губъ Пьера эта простая фраза, какъ очарованіе стало разсѣиваться. Эли почувствовала въ сердцѣ такую острую боль, что закричать можно было. Романъ любви былъ еще только въ первой стадіи развитія, а уже начинало сбываться то, что предсказывала Луиза Бріонъ, ея дальновидная подруга. Любящая женщина была обречена на страшныя мученія вынужденныхъ молчать, какъ бы ни было имъ больно, и отказывать себѣ, подъ угрозою величайшими опасностями, въ облегченіи своихъ страданій исповѣдью! Уже сколько разъ въ подобныя минуты такое же внезапное напоминаніе вызывало между нею и Пьеромъ призракъ ея прежней связи! Случилось Пьеру нечаянно какъ-то и мимоходомъ упомянуть имя своего лучшаго друга, а баронесса сочла благоразумнымъ сказать, что она встрѣчалась съ нимъ въ Римѣ, и Хотфейль сталъ вспоминать о немъ въ разговорахъ съ нею. Онъ и предполагать не могъ, что каждое его слово острымъ ножомъ врѣзывается въ сердце бѣдной женщины. Убѣждаясь въ глубокой привязанности Хотфейля къ Дю-Прату, въ ихъ взаимной крѣпкой дружбѣ, могла ли она не сознавать постоянной опасности, нависшей надъ ея новымъ счастьемъ? И каждый разъ, какъ теперь, невообразимый ужасъ сжималъ ея сердце,-- точно вся кровь сразу выливалась изъ ея жилъ черезъ невидимую и громадную рану. Да въ сущности, для того, чтобы такой же точно страхъ охватилъ ея несчастное сердце, не было надобности въ упоминаніи за бесѣдою влюбленныхъ этого опаснаго имени. Достаточно было молодому человѣку высказать въ интимномъ разговорѣ, совершенно наивно, свое мнѣніе о какомъ-либо изъ любовныхъ приключеній, передаваемыхъ хроникою побережья,-- и Эли настаивала тогда на томъ, чтобъ онъ продолжалъ говорить, точно хотѣла она точнѣе измѣрить строгость его непримиримой морали. Молодая женщина страдала бы жестоко, еслибъ онъ чувствовалъ иначе: тогда онъ не былъ бы такимъ, каковъ онъ есть, тогда не было бы въ немъ благородства и чистоты убѣжденій, нетронутыхъ жизнью. И невообразимо жестоко страдала Эли отъ того, что онъ чувствуетъ такъ и, слѣдовательно, самъ того не подозрѣвая, сурово обвиняетъ ее за ея прошлое! Да, она дрожа, отъ страха, настаивала, чтобъ онъ до самой глубины раскрылъ всю свою мысль, и съ смертельнымъ ужасомъ видѣла, что основа ея заключается въ положеніи, весьма естественномъ для нетронутой юной души: если все простительно любви, то ничего нельзя простить капризу, и нельзя назвать честною женщину, которая любила двоихъ. Когда Хотфейль высказывалъ, такимъ образомъ, свою абсолютную и наивную вѣру въ единство истинной любви, передъ смущеннымъ сознаніемъ Эли, неотвратимо и безпощадно, проносился образъ Оливье. Гдѣ бы ни была она съ Пьеромъ,-- въ тихомъ ли patio, засыпанномъ лепестками цвѣтовъ камелій, подъ развѣсистыми ли соснами виллы Эленъ-Рокъ, или въ Папулѣ на широкомъ лугу, по которому снуютъ взадъ и впередъ игроки въ гольфъ,-- вся дивная природа Юга тускнѣла и исчезала: пальмы и розы, апельсинные сады и голубое небо, и сверкающее море, и тотъ, кого она любила. Жестокіе глаза и злая улыбка прежняго любовника мелькали въ мучительной полугаллюцинаціи. Эли чудилось, будто она слышитъ голосъ Дю-Прата, говорящаго съ Пьеромъ. Тогда вдругъ замирало въ ней все, что давало ей счастье. Вѣки судорожно вздрагивали, губы раскрывались, чтобы вдохнуть больше воздуха, точно остріе какое впивалось ей въ грудь и терзало ее, а ея мучитель спрашивалъ ее: "Что съ вами?" Его боязливая заботливость трогала ее и утѣшала, и Эли отвѣчала, какъ теперь, маленькою ложью, которую не прощаетъ истинная любовь. Полная искренность, абсолютная правдивость такъ же необходимы, почти физически, для сердца, отдавшагося глубокому чувству, какъ необходимо утоленіе голода и жажды для живого организма. Обманъ былъ самый невинный! И, тѣмъ не менѣе, Эли снова почувствовала укоры совѣсти, когда пришлось ей объяснять причину своего внезапнаго недомоганія.

-- Я вздрогнула отъ холода,-- говорила она.-- Вечеръ такъ быстро наступаетъ! Температура вдругъ понизилась.

Въ то время, какъ молодой человѣкъ помогалъ ей закутаться въ плащъ, она сказала тономъ, несоотвѣтствующимъ романтическому смыслу фразъ:

-- Посмотрите, какъ измѣнилось море отъ того, что солнце заходитъ. Потемнѣло оно, стало почти чернымъ... и небо темнѣетъ. Точно вся природа тоже почувствовала вдругъ холодъ. Все это очень еще красиво, но красотою, въ которой чувствуется приближеніе мрака.

На самомъ дѣлѣ, подъ вліяніемъ атмосферическихъ измѣненій, въ Провансѣ болѣе быстрыхъ, чѣмъ гдѣ-либо, яркій и почти знойный день угасъ сразу, и вечеръ наступилъ въ нѣсколько минутъ. Женни продолжала быстро двигаться по морю, такому же спокойному и гладкому, только мачты ея и реи, и труба кидали на воду непомѣрно длинныя тѣни. Солнце спустилось почти къ самому горизонту и уже не давало лучей, достаточно теплыхъ, чтобы разгонять чуть замѣтный, но леденящій туманъ, уже подергивающій своею сыростью мѣдь и лакированное дерево яхты. Синева недвижнаго моря сгущалась почти до черныхъ тоновъ, а лазурь безоблачнаго неба исчезала и тускнѣла. Такъ прошло нѣсколько минутъ. Дискъ солнца коснулся горизонта, и небо, и солнце вспыхнули гигантскимъ пожаромъ. Берега давно скрылись изъ вида, и передъ глазами пассажировъ яхты, вышедшихъ опять на палубу, были только вода и небо, небо и вода, двѣ необъятности, безформенныя и безцвѣтныя, пустынныя и чистыя, какъ въ первый день творенія, и лишь свѣтъ заливалъ"ихъ волшебною игрой сверкающихъ красокъ,-- то нѣжно розовыхъ, легкихъ и прозрачныхъ, какъ на цвѣтахъ шиповника, то захватывающихъ волнами пурпура, подобными потокамъ алой крови,-- вдали играющихъ въ удивительныхъ переливахъ изумрудно зеленыхъ и аметистово-фіолетовыхъ, еще дальше -- горящихъ колоссальными золотистыми столбами! И этотъ свѣтъ уходилъ въ выси неба, дрожалъ на глади моря, уносился въ безконечныя пространства до тѣхъ поръ, пока солнце не скрылось за горизонтомъ и, съ тѣмъ вмѣстѣ, не погасла свѣтовая феерія, оставляя опять море синимъ, почти чернымъ, и небо -- тоже чернымъ съ яркою оранжевою каймой надъ водой. И эта свѣтящаяся полоса постепенно суживалась, блѣднѣла и совсѣмъ пропала. Въ глубинахъ неба загарались первыя звѣзды, яхта освѣтилась огнями, а ея все болѣе и болѣе темнѣющая масса скользила все такъ же быстро, унося въ сгущающемся сумракѣ ночи сердце женщины, въ которомъ цѣлый день отражалась божественная ясность свѣтлыхъ часовъ, потомъ все великолѣпіе блестящаго заката и, наконецъ, вся меланхоличность быстро гаснущихъ сумерекъ.

Эли ничуть не была суевѣрна и, все-таки, она вздрогнула всѣмъ тѣломъ передъ этимъ внезапнымъ вторженіемъ зловѣщаго ночного мрака, сразу уничтожившаго весь блескъ пейзажа,-- то былъ ужасающе вѣрный символъ ея душевнаго состоянія въ эту минуту: все ясное ликованіе раскрывшагося передъ нею неба сразу померкло, сгибло при нежданномъ напоминаніи о ея прошломъ! Такая аналогія сдѣлала ей почти невыносимымъ видъ солнечнаго заката, этой трагической борьбы, заранѣе проигранной, которая отчаянно велась между благороднымъ свѣтомъ дня и мракомъ ночи. Къ счастью, великолѣпіе зрѣлища было такъ поразительно, что даже легковѣсныя души ея свѣтскихъ спутниковъ почувствовали его торжественность. Никто не промолвилъ ни слова въ теченіе тѣхъ нѣсколькихъ минутъ, пока длились этотъ апоѳеозъ и эта агонія свѣта на западной сторонѣ небосклона. Теперь, когда опять начиналась болтовня, Эли хотѣла бы уйти, бѣжать куда-нибудь далеко, бѣжать даже отъ Хотфейля, близость котораго страшила ее. Она боялась припадка слезъ и рыданій, которыхъ ничѣмъ уже не могла бы объяснить. Баронесса сказала молодому человѣку:

-- Вы должны идти занимать другихъ.

И она стала ходить по палубѣ отъ кормы къ носу и отъ носа къ кормѣ въ сопровожденіи одного Дики Марша. Американецъ имѣлъ обыкновеніе дѣлать и на кораблѣ опредѣленный моціонъ. Онъ смотрѣлъ на часы и ходилъ взадъ и впередъ отъ одного пункта до другого, разстояніе между которыми было заранѣе вымѣрено, и продѣлывалъ это до тѣхъ поръ, пока не исполнены въ точности правила его ежедневной гигіены.

-- Въ Маріонвилѣ,-- говаривалъ онъ часто,-- дѣлать это очень удобно: тамъ "гнѣзда" домовъ, the blocks, всѣ одинаковой длины, ровно полмили. Перешелъ восемь кварталовъ и знаешь, что сдѣлалъ четыре мили. Ваше constihitional walk {Установленная прогулка.} кончена.

Обыкновенно, занятый исполненіемъ столь серьезной обязанности, почтенный янки не говорилъ ни слова. Подобно большинству крупныхъ дѣльцовъ великой республики, реалистъ Маршъ былъ отчаяннымъ фантазеромъ, занятымъ постоянно созданіемъ или измѣненіемъ какой-нибудь комбинаціи, способной возвести его въ санъ всесвѣтнаго архи-милліонера. Такова была его манера отдыхать, и мечты о несмѣтныхъ долларахъ дѣлали его нѣмымъ, какъ курильщикъ опіума. Эли, хорошо знавшая эту странность Марша, разсчитывала, что, прогуливаясь съ властителемъ Маріонвиля, ей не придется обмѣняться съ нимъ и десяткомъ словъ. Она думала, что чисто-механическое движеніе успокоитъ ея нервы. Такъ они ходили минутъ десять, не говоря ни слова. Потомъ Маршъ, казавшійся занятымъ чѣмъ-то болѣе обыкновеннаго, вдругъ спросилъ баронессу де-Карлсбергъ:

-- Шези говоритъ съ вами когда-нибудь о своихъ дѣлахъ?

-- Иногда,-- отвѣтила молодая женщина,-- говоритъ, какъ со всѣми. Вы знаете, что онъ имѣетъ претензію считать себя величайшимъ биржевымъ дѣльцомъ и любитъ разсказывать объ этомъ.

-- Говорилъ онъ вамъ,-- продолжалъ Маршъ,-- что онъ съ головой залѣзъ въ спекуляцію на металлы, въ надеждѣ утроить свой капиталъ?

-- Весьма правдоподобно... Я его не слушала.

-- А вотъ я такъ слушалъ,-- сказалъ американецъ,-- и не дальше, какъ сейчасъ внизу, послѣ чаю, и вы видите, что я не могу успокоиться послѣ этого разговора. Растревожить меня, однако, совсѣмъ не легко. Въ этотъ самый часъ,-- продолжалъ онъ, глядя на хорошенькую мадамъ де-Шези, говорившую съ Хотфейлемъ,-- милая виконтесса Ивонна, навѣрное, разорена, что называется -- до-тла разорена, окончательно и безповоротно...

-- Да быть не можетъ!... Шези во всемъ держится совѣтовъ Бріона, а я всегда слыхала, что Бріонъ первый финансистъ нашего времени.

-- Пхэ!-- возразилъ Дики Маршъ.-- Мелко плаваетъ!... У насъ въ Wall Street'ѣ его скушали бы въ одинъ пріемъ... Ну, а по эту сторону водъ онъ смыслитъ дѣло довольно хорошо. И вотъ потому-то именно, что господинъ Бріонъ смыслитъ и что онъ совѣтуетъ Шези, этотъ молодецъ и будетъ ощипанъ, какъ куренокъ... Я не буду надоѣдать вамъ разъясненіями сущности дѣла. Но я убѣжденъ,-- понимаете, убѣжденъ, какъ въ томъ, что вотъ это море,-- что въ данную минуту происходитъ крахъ знаменитаго синдиката серебряныхъ рудниковъ. Вы, конечно, знаете, что таковой существуетъ... Всѣ balls на этомъ полопаются... Да, вы не понимаете: мы такъ называемъ играющихъ на повышеніе, лѣзущихъ впередъ, точно быки... Ударъ нанесенъ изъ Нью-Йорка и изъ Лондона. У Шези всего состоянія менѣе трехсотъ тысячъ долларовъ. Онъ самъ сказалъ мнѣ про свое положеніе на биржѣ. Такъ у него отберутъ милліонъ двѣсти тысячъ франковъ... Если это не сдѣлано въ настоящую минуту, когда я говорю съ вами, то сдѣлается къ концу мѣсяца...

-- И вы сказали ему все это?

-- Зачѣмъ?-- продолжалъ американецъ.-- Этимъ я испортилъ бы ему все путешествіе. Къ тому же, время не уйдетъ еще и въ Генуѣ, откуда онъ можетъ телеграфировать своему маклеру... Но вы, баронесса, поможете мнѣ оказать имъ истинную услугу. Вы угадываете, разумѣется, что если Бріонъ совѣтуетъ Шези быть съ balls, то самъ-то онъ bear... Еще разъ прошу извинить, вамъ и это непонятно; мы называемъ понижателей "медвѣдями". Медвѣдь раскачивается и ломаетъ, онъ неповоротливъ, тяжелъ, неуклюжъ, задушитъ кого угодно... Начинаете понимать? Что Бріонъ подводитъ Шези и орудуетъ такъ, чтобъ отобрать у него милліонъ, это вполнѣ основательно. На то и существуетъ биржа. Если человѣкъ настолько глупъ, что спрашиваетъ совѣтовъ у противника, то противникъ поступаетъ совершенно правильно, когда "вздуетъ" его и отберетъ у него всѣ деньги. И всякій разъ, когда финансистъ даетъ совѣты свѣтскому человѣку, повторяется та же исторія. Это въ порядкѣ вещей, классическое правило. All right!... Только у Бріона есть и еще кое-что на умѣ. Можете вы себѣ представить мадамъ де-Шези съ десятью тысячами годового дохода?... Ясенъ планъ?...

-- Отъ него и такая гадость станется,-- проговорила Эли съ отвращеніемъ.-- Но чѣмъ же я-то въ состояніи вамъ помочь помѣшать этому негодяю предложить бѣдной женщинѣ сдѣлаться его любовницей за деньги? Вѣдь, вы это хотѣли сказать... если на і поставить точку...

-- Совершенно вѣрно,-- отвѣтилъ американецъ.-- Такъ вотъ, мнѣ бы хотѣлось, чтобы вы сказали ей, не сегодня, не завтра, а когда ударъ обрушится на нее и она потеряетъ голову: "Вамъ нуженъ человѣкъ, который выручилъ бы васъ изъ бѣды? Обратитесь къ Дики Маршу изъ Маріонвиля"... Я бы самъ сказалъ ей это, но она подумаетъ, пожалуй, что я влюбленъ въ нее, какъ Бріонъ, и предлагаю ей деньги съ такою же цѣлью!... Француженки довольно умны, и есть, однако, нѣчто, чего онѣ никогда не поймутъ, а именно: что не всѣ одного съ ними мнѣнія о томъ, что бѣдняжка виконтесса Ивонна называетъ въ шутку "маленькимъ грѣшкомъ". Въ этомъ виноваты мужчины этой страны, прогнившей до мозга костей, какъ и вся Европа, впрочемъ. Если вы поговорите съ нею объ этомъ, то между мною и ею будетъ третье лицо, и этого будетъ достаточно для доказательства ей, что мотивъ у меня совершенно иной. А какой мотивъ, мнѣ нѣтъ надобности объяснять вамъ, знающей, какъ она похожа на нее.

Онъ замолчалъ. Про сходство, до безумія растрогивавшее Марша, Ивонны де-Шези съ его умершею дочерью онъ говорилъ очень немногимъ, въ ихъ числѣ была баронесса де-Карлсбергъ, и не могла она, слѣдовательно, ошибиться относительно тайнаго побужденія, вызывавшаго столь странное участіе американца и еще болѣе странное его предложеніе. Въ милліонерѣ и неутомимомъ дѣльцѣ изъ Маріонвиля, одаренномъ колоссальнымъ воображеніемъ, была необычайная склонность къ романтизму, почти къ фантасмагоріямъ во вкусѣ Монте-Карло. А потому баронесса не усомнилась въ его искренности, и сама она такъ была романтична, что нисколько не удивилась. Мысль, что хорошенькое и милое личико, живо напоминающее любимое его дитя, будетъ опозорено мерзкимъ сладострастіемъ какого-нибудь Бріона или другого содержателя разорившихся "монденокъ", приводила въ ужасъ Дики Марша. Чтобы не допустить такого святотатства, онъ, какъ истый янки, пускалъ въ ходъ самое простое и самое практическое средство. Не удивило Эли также и нравственное противорѣчіе въ странномъ и смѣломъ американцѣ: какъ спекулянтъ, онъ находилъ совершенно естественными гадости Бріона въ денежныхъ дѣлахъ, въ качествѣ англо-саксонца онъ до глубины души возмущался при одной мысли объ адюльтерѣ. Нѣтъ, не изумленіе охватило мадамъ де-Карлсбергъ передъ столь неожиданною откровенностью Марша. Какъ ни была взволнована и нервна Эли, она, все-таки, почувствовала новый приливъ гнетущей печали. Въ то время, какъ, разговаривая такимъ образомъ, она ходила съ Маршемъ по палубѣ яхты, до нея доносился веселый смѣхъ Ивонны, говорившей съ Хотфейлемъ. И для этой молоденькой женщины день прошелъ восхитительно. А несчастье уже надвигалось на нее изъ того неизвѣданнаго мрака, гдѣ готовится наша судьба! Впечатлѣніе, произведенное этимъ на баронессу де-Карлсбергъ, было настолько сильно, что, поддавшись непреодолимому влеченію, она, какъ только отошла отъ Марша, направилась къ молодой женщинѣ и нѣжно поцѣловала ее, что вызвало со стороны все еще смѣявшейся Ивонны, слѣдующее замѣчаніе:

-- Вотъ это мило... Но вы такъ добры ко мнѣ лишь съ тѣхъ поръ, какъ удостоили меня замѣтить!... А сдѣлалось это не скоро, за упрекъ не сочтите...

-- Что вы хотите сказать этимъ?-- спросила баронесса.

-- Сказать хочу... что вы не подозрѣвали даже маленькой искорки чего-нибудь хорошаго въ сумасбродной Ивоннѣ! Сестра Пьера знаетъ это отлично съ древнѣйшихъ временъ...

У хорошенькой вертушки, когда она говорила это, были необыкновенно ясные глаза, въ которыхъ, несмотря на очень дурныя привычки, свѣтилась такая душевная прямота, такая чистота нравственная, что у Эли еще разъ сжалось сердце. Ночь наступила, и колоколъ прозвонилъ въ первый разъ къ обѣду. Три огня, бѣлый, красный и зеленый, сверкали блескомъ драгоцѣнныхъ камней на обоихъ бортахъ судна и на фокъ-мачтѣ. Эли почувствовала, какъ чья-то рука проскользнула подъ ея руку,-- рука Андріаны Бонакорси, говорившей:

-- Надо идти одѣваться, и такъ не хочется уходить... Такъ бы и промечтала здѣсь всю ночь...

-- Да, правда,-- отвѣтила баронесса и подумала: -- "Хоть эта, по крайней мѣрѣ, счастлива по-настоящему",-- потомъ добавила: -- Сегодняшнимъ обѣдомъ вы прощаетесь со вдовьею жизнью, надо явиться красавицей... Вы какъ будто встревожены?

-- Думаю о братѣ,-- сказала итальянка,-- и мысль эта тяготитъ меня, какъ укоръ совѣсти. Думаю я и о Корансецѣ: онъ на годъ моложе меня, теперь это ничего не значитъ, а черезъ десять лѣтъ... Мнѣ страшно того, что ждетъ меня въ будущемъ...

"И она тоже, и она чувствуетъ угрозы судьбы,-- повторяла про себя Эли, четверть часа спустя, въ то время, какъ горничная кончала причесывать ее въ почетной комнатѣ, рядомъ съ помѣщеніемъ, гдѣ покоилась статуя умершей дѣвушки.-- До чего все это грустно! Никому нѣтъ пощады: несмотря на богатство и дѣятельность Марша, его гложитъ тоска и онъ не находитъ утѣшенія. Шези забавляются, какъ дѣти, подъ нависшею надъ ними страшною бѣдой. Андріана готовится выйти замужъ, а сама терзается угрызеніями совѣсти и всякими страхами. Флоранса не увѣрена въ томъ, что сдѣлается женой любимаго человѣка. Вотъ настоящая изнанка нашей прелестной прогулки по морю, вотъ истинное настроеніе людей, которымъ всѣ завидуютъ!... А Хотфейль и я, мы любимъ другъ друга, когда между нами стоитъ призракъ, котораго онъ не видитъ, а я слишкомъ хорошо вижу!... И завтра, послѣ завтра, черезъ нѣсколько недѣль, это будетъ уже не призракъ, а живой человѣкъ, который насъ увидитъ, я его увижу, и онъ заговоритъ, съ нимъ будетъ говорить!"...

Молодая женщина впадала все въ болѣе и болѣе меланхолическое настроеніе, когда садилась за обѣденный столъ, убранный множествомъ дорогихъ цвѣтовъ, любимою принадлежностью американской роскоши. Превосходныя орхидеи покрывали скатерть ковромъ самыхъ нѣжныхъ колеровъ, точно осѣвшій рой необычайно пестрыхъ насѣкомыхъ съ неподвижными крыльями. Другія орхидеи обвивали гирляндами канделябры и электрическую люстру, привѣшанную къ лакированному потолку. Среди такого обилія цвѣтовъ фантастическихъ формъ сверкалъ цѣлый рядъ серебряныхъ вещей чеканной работы временъ Людовика XIV, исторической личности, наиболѣе чтимой, послѣ Наполеона, демократомъ изъ Огіо: въ этомъ отношеніи, какъ и во многихъ другихъ, Маршъ оказывался представителемъ одного изъ удивительныхъ противорѣчій своихъ соотечественниковъ. Обстановка столовой, мастерская расторопность слугъ, превосходство кушаній и винъ, роскошь женскихъ туалетовъ придавали обѣду характеръ высшей утонченности въ то время, какъ море, видное въ открытые иллюминаторы, сверкало, точно зеркало, подъ ласковымъ свѣтомъ только что взошедшей луны. Маршъ приказалъ замедлить ходъ, и шумъ винта доносился ослабленнымъ, чуть слышнымъ. По-истинѣ, такъ хорошо всѣмъ было, что каждый, несмотря на тайныя причины грусти или тревоги, поддавался очарованію этой фееріи, и первымъ изъ всѣхъ -- самъ хозяинъ яхты. Онъ посадилъ баронессу де-Карлсбергъ противъ себя, между Шези и Хотфейлемъ, чтобы самому сидѣть рядомъ съ мадамъ де-Шези. Онъ говорилъ съ нею, смотрѣлъ на нее дружескимъ взглядомъ, веселымъ и нѣжнымъ, въ которомъ свѣтились снисхожденіе и доброжелательство, и глубокая мечтательность. Маршъ рѣшилъ спасти молодую женщину отъ опасности, про которую неожиданно узналъ изъ финансовыхъ откровенностей Шези, и въ его душѣ сложилось такое настроеніе, будто опять онъ можетъ сдѣлать что-то для умершей, чье изваяніе покоилось въ слѣдующей комнатѣ, и это утишало все еще мучительную боль его отеческаго сердца. Онъ смѣялся тѣмъ пустякамъ, которыя болтала Ивонна, прелестная въ розовомъ туалетѣ, немного возбужденная шампанскимъ, свѣтлая струя котораго искрилась въ ея стаканѣ,-- свѣтлая, одного оттѣнка съ ея волосами,-- и еще болѣе оживленная сознаніемъ, что она нравится, сознаніемъ, наиболѣе опасно опьяняющимъ женщинъ. Миссъ Маршъ, сидѣвшая между нею и Шези, вся въ голубомъ, слушала сосѣда, говорившаго объ охотѣ,-- единственномъ предметѣ, въ которомъ онъ былъ достаточно компетентенъ. Слушала она съ полнымъ вниманіемъ американки, не упускающей случая чему-либо научиться. Андріана Бонакорси молчала, но, какъ бы согрѣтые всею окружающею атмосферой, ея нѣжные голубые глаза улыбались думамъ, роившимся въ ея бѣлокурой головкѣ великолѣпной венеціанки. Она забывала все мрачное, чѣмъ могъ ей угрожать характеръ брата, и будущія невѣрности своего красавца жениха, и въ мечтахъ своихъ видѣла только глубокій ласкающій взглядъ, страстныя губы, изящныя движенія молодого человѣка, къ которому она уносилась тихо и спокойно, для того, чтобы черезъ нѣсколько часовъ стать его женой и имѣть право любить его, не страшась укоровъ совѣсти!

Могла ли баронесса Эли не поддаться заразительному забвенію, какъ бы разлитому въ этомъ воздухѣ? Съ нею опять былъ ея обожаемый, обворожительный другъ, былъ такъ близко отъ нея! Онъ смотрѣлъ на нее своими юными глазами, и въ нихъ она видѣла безграничное уваженіе, смѣшанное съ страстною любовью, удивительную робость, смѣшанную съ пламенными желаніями! Онъ говорилъ съ нею, говорилъ ей слова, которыя всѣ могли слышать, но такимъ голосомъ, какимъ говорилъ только съ нею, въ которомъ слышался трепетъ. Въ началѣ она отвѣчала ему, потомъ кончила тѣмъ, что смолкла. Изъ глубины существа ея поднималась волна страсти и все уничтожала, все заливала. Что значили всѣ страхи передъ будущимъ, всѣ раскаянія въ прошедшемъ, когда съ нею Пьеръ, и она видитъ, она чувствуетъ, какъ бьется его сердце, какъ дышетъ его грудь, какъ онъ живетъ любовью къ ней?...

Въ началѣ обѣда ихъ колѣни встрѣтились, но оба тотчасъ же отодвинули ихъ, устыдившись фамильярности, обусловливаемой не хорошимъ чувствомъ. Но въ двухъ существахъ, которыя любятъ другъ друга, таится сила, болѣе могучая, чѣмъ какой бы ни былъ стыдъ, настоящій или ложный,-- сила, вынуждающая ихъ сближаться, обнимать другъ друга, расточать другъ другу ласки, столь вульгарныя, когда онѣ подготовлены и разсчитаны, и столь романтичныя, чарующія, когда онѣ искренны и одухотворены чувствомъ, незнающимъ границъ. Прошли минуты, и ноги ихъ очутились опять рядомъ подъ столомъ. Оба они взглянули другъ на друга, и у обоихъ не хватило духу отстраниться. Прошли еще минуты, и Хотфейль въ одной изъ фразъ сдѣлалъ имъ однимъ понятный намекъ на одну изъ ихъ нѣжныхъ прогулокъ въ Каннѣ. Эли почувствовала неодолимое желаніе отвѣтить ему лаской, и безсознательно, инстинктивно, высвободила ногу изъ маленькаго башмачка, тронула, сжала ею ногу молодого человѣка. И опять они взглянули другъ на друга. Онъ поблѣднѣлъ отъ этого прикосновенія... Какъ часто потомъ представлялась она такою въ его воспоминаніяхъ, и онъ все прощалъ ей, всѣ причиненныя ему ужасныя страданія, за красоту, которою она сіяла въ этотъ мигъ, за ея божественную красоту! Нѣгой подернулись ея глаза. Губы раскрылись и вдыхали воздухъ, точно она готова была лишиться чувствъ. Восхитительная обнаженная шея, безъ ожерелья, смѣло выдѣлялась изъ вырѣза чернаго платья, придававшаго особенную яркость матовой бѣлизнѣ ея тѣла, казавшагося нѣжнымъ, какъ лепестки цвѣтка. Въ темныхъ волосахъ, просто причесанныхъ, сверкалъ только одинъ камень,-- рубинъ, красный и теплый, точно капля крови!

Да, Пьеръ часто вспоминалъ ее такою, какою видѣлъ ее за столомъ и позднѣе на палубѣ въ полусумракѣ звѣздной ночи, задумчиво облокотившеюся на бортъ, смотрящею на тихое море, прислушивающеюся къ трепету и вздохамъ слегка вспѣненой воды,-- смотрящею на небо, гдѣ холоднымъ блескомъ дрожали милліоны далекихъ свѣтилъ,-- смотрящею на него потомъ и шепчущею ему:-- "Я люблю тебя! О, какъ я люблю тебя".-- Никакими обѣщаніями они не обмѣнялись. Онъ не просилъ ее отдаться ему, и, тѣмъ не менѣе,-- такъ же вѣрно, какъ-то, что надъ ними звѣздный пологъ ночи, что подъ ними сладко дремлющее море,-- онъ зналъ, что часъ насталъ, и это море, залитое луннымъ свѣтомъ, и это небо, горящее звѣздами, и ночь съ едва замѣтною бризой, были мистическими, торжественными свидѣтелями ихъ таинственной помолвки!... А за тѣмъ, еще позднѣе, когда всѣ уже спали на яхтѣ, и онъ проскользнулъ въ комнату Эли,-- какія минуты, незабываемыя до смерти, пережилъ онъ, когда Эли обхватила его своими объятіями и прижала къ своему сердцу, не отпуская его до утра! Слабо пущенная лампа, прикрытая мягкимъ кружевомъ, едва освѣщала тотъ уголъ, гдѣ они покоились близко другъ къ другу,-- какъ разъ настолько близко, чтобы опьяненный любовникъ могъ видѣть рядомъ съ своею головой, на той же подушкѣ, голову своей любовницы и ея глаза, ея чудные глаза, свѣтящіеся нѣгой и восторгомъ, среди темныхъ колецъ разсыпавшихся волосъ.-- Оба молчали, какъ бы изнемогая подъ тяжестью слишкомъ сильныхъ волненій. И въ тиши волшебной ночи они слышали только свои же вздохи любви, мѣшающіеся съ мѣрнымъ и монотоннымъ дыханіемъ машины, съ ритмическими всплесками моря о борта корабля,-- моря ласковаго, моря добраго, ихъ сообщника, укачивающаго, убаюкивающаго ихъ первые восторги счастья своею спокойною волной, подъ дивно-чистымъ небомъ,-- въ ожиданіи страшной бури.

VI.
Il matrimonio segreto.

Было четыре часа утра, когда Пьеръ Хотфейль очутился въ своей каютѣ и ощущалъ онъ не ту печаль, слѣдующую за наслажденіями, о которой говоритъ извѣстная пословица, а охватило его настроеніе почти торжественное,-- радостное и умиленное воодушевленіе, вызванное очарованною благодарностью за полное счастье, что для женщины служитъ вѣрнѣйшимъ доказательствомъ истинной любви. Онъ пытался уснуть и не могъ. Трепетъ блаженства отгонялъ дремоту, точно Пьеръ всѣмъ существомъ своимъ боялся утратить во снѣ сознаніе дѣйствительности, столь полно осуществившей его мечты, столь восхитительной и чудной, что передъ нею умъ его терялся. Когда стекла иллюминатора забѣлѣли первыми лучами разсвѣта, Хотфейль всталъ и вышелъ на палубу. Дики Маршъ былъ уже тамъ и всматривался въ небо и море со вниманіемъ стараго моряка.

-- Вы удивили меня,-- сказалъ онъ молодому человѣку.-- Много французовъ каталъ я на своей яхтѣ и вижу васъ перваго, поднявшимся въ такой ранній часъ, самый пріятный на морѣ... Вдохните эту бризу. Десять часовъ можно проработать безъ устали, сдѣлавши въ легкихъ такой запасъ кислорода... Меня небо немного безпокоитъ,-- продолжалъ онъ.-- Мы слишкомъ далеко ушли. До Генуи мы не доберемся ранѣе восьми часовъ и насъ успѣетъ хорошо покачать. Я рѣшительно не понимаю яхтменовъ, угощающихъ своихъ друзей прелестями морской болѣзни!.. Мы могли дойти до Генуи въ четыре часа времени, но я разсчелъ, что лучше дать вамъ поспать вдали отъ портового шума. Барометръ стоялъ очень высоко, и я рѣдко видалъ, чтобъ онъ падалъ такъ быстро...

На самомъ дѣлѣ небо, удивительно ясное въ теченіе цѣлаго дня и прошедшей ночи, начинало заволакиваться густыми клубами сѣрыхъ облаковъ, похожихъ на скалы. Изъ-за горизонта тянулись ряды другихъ такихъ же облаковъ, гнавшихся другъ за другомъ. Сквозь ихъ сгущающуюся сѣрую дымку едва просвѣчивало блѣдное солнце. Море не было уже такимъ неподвижнымъ и гладкимъ. Вида принимала свинцовый оттѣнокъ, теряла свою прозрачность, имѣла видъ тяжелый и угрожающій. Вѣтеръ крѣпчалъ и скоро понесся могучимъ дуновеніемъ надъ внезапно пробужденною гладью моря. Сперва пробѣжала по немъ громадная рябь, потомъ всколыхнулись на немъ тысячи все болѣе и болѣе углубляющихся складокъ, а за ними побѣжали безчисленныя короткія и прямыя волны, вскидывая гребнями бѣлые клочья пѣны.

-- Вы хорошо переносите море?-- спросилъ Маршъ Хотфейля.-- Я, впрочемъ, ошибся: насъ покачаетъ не болѣе, какъ минутъ сорокъ, пятьдесятъ. Вѣтеръ попутный, и мы скоро будетъ подъ прикрытіемъ берега. Смотрите, вонъ маякъ Порто-Фино. Какъ обогнемъ мысъ, намъ уже нечего будетъ бояться.

Все море было покрыто кипящею массой пѣны, по которой яхта бѣжала безъ килевой качки, а лишь наклоняясь вправо и влѣво, какъ пловецъ, разсѣкающій волны. Впереди выдавалась полоса земли съ бѣлымъ маякомъ на оконечности, рядомъ съ развалинами монастыря. Блѣдная зелень оливокъ, среди которой пестрѣли виллы, покрывала мохнатою шапкой вершину мыса со скалистымъ основаніемъ, изрѣзаннымъ множествомъ мелкихъ западинъ. То былъ мысъ Порто-Фино, прославленный заключеніемъ въ плѣну Франциска I послѣ Павіи. Яхта обогнула мысъ такъ близко отъ камней, что Хотфейль во все время этого маневра слышалъ удары волнъ о скалы. За мысомъ вода была опять неподвижна по всей линіи лигурійскаго побережья, тянущагося отъ Кіаппы и Камольи, черезъ Рекко, Нерви и Кпито до Генуи. На холмахъ, громоздящихся другъ на друга и составляющихъ начало предгорій Аппенинъ, зеленѣли фиги и каштаны, виднѣлись высокіе раскрашенные дома селеній и у самой воды пролегала узкая полоса земли. Вмѣстѣ взятое, это представляло видъ немного дикій и веселый въ то же время, что на дѣльца и влюбленнаго произвело совершенно разныя впечатлѣнія, такъ какъ первый изъ нихъ проговорилъ презрительно:

-- Они не сумѣли даже построить желѣзную дорогу въ два пути по этому берегу. Слишкомъ это мудреное дѣло для здѣшнихъ людей... На моей линіи въ Маріонвилѣ четыре пути, а тамъ пришлось не такіе тоннели дѣлать!...

-- А здѣсь и это лишнее,-- сказалъ Хотфейль, указывая на локомотивъ, медленно двигавшійся вдоль берега.-- На что нужны новыя выдумки въ старыхъ краяхъ?... Какъ можете вы среди такой природы, на этой ривьерѣ, какъ тамъ, на своихъ берегахъ, думать о существованіи, полномъ борьбы и тяжелыхъ усилій? Нашъ Провансъ и Италія -- оазисы среди вашихъ фабрикъ и заводовъ, такъ пощадите ихъ. Оставьте хоть какой нибудь уголокъ влюбленнымъ и поэтамъ, всѣмъ, желающимъ наслаждаться сладкими и безобидными волненіями и мечтающимъ объ уединеніи вдвоемъ на лонѣ природы... А, какъ хорошо это утро!...

И цѣлый день должна была остаться неизмѣнною экзальтація, по милости которой молодой человѣкъ отвѣчалъ лирическими фразами на дѣловыя соображенія американца, не чувствуя даже комизма такого контраста. Воодушевленіе Пьера еще болѣе усилилось, когда пассажиры Женни одинъ за другимъ вышли на палубу, и онъ опять увидалъ мадамъ де-Карлсбергъ немного поблѣднѣвшею, немного утомленною. Въ ея глазахъ свѣтилась нѣжность, смѣшанная съ тревогой, придающей особенную трогательность взгляду женщины на другой день послѣ того, какъ она сдѣлалась любовницей обожаемаго человѣка. Какъ смущена она въ ожиданіи встрѣчи съ нимъ, той минуты, когда по выраженію лица возлюбленнаго она узнаетъ участь своего счастья! То, что произошло, не было ли самымъ безповоротнымъ доказательствомъ ея любви, котораго наиболѣе желаетъ, наиболѣе добивается грубость мужчины и къ которому онъ относится съ наименьшимъ уваженіемъ? Что, если она уже не нужна ему въ то время, какъ для нея эта перваяии величайшая жертва есть лишь начало блаженства, первый шагъ въ таинственный міръ раздѣляемой страсти? Если онъ уважать ее перестанетъ за то, что въ жертву ему она принесла свой женскій стыдъ, за тѣ восторги, которые она испытала въ его объятіяхъ? Если на лицѣ его она прочтетъ самодовольное торжество мужчины, добившагося побѣды, когда она приближается къ нему съ неизъяснимою радостью въ сердцѣ и во взорахъ, съ восторженною покорностью въ голосѣ? И какая радость, какое новое наслажденіе для нея, когда она, какъ Эли де-Карлсбергъ, съ перваго взгляда убѣдится, что всѣ струны души возлюбленнаго звучатъ въ унисонъ съ ея душевнымъ настроеніемъ, что онъ такъ же деликатенъ, такъ же нѣженъ, такъ же влюбленъ, какъ наканунѣ! Эта тождественность волненій была для прелестной женщины такъ глубоко сладостна, такъ восхитительна, что Эли готова была упасть на колѣни передъ Пьеромъ, выразить ему свое обожаніе за то, что въ немъ она нашла осуществленіе всѣхъ своихъ желаній! И, сидя рядомъ съ нимъ, какъ наканунѣ, глядя на заливъ и на Геную "Великолѣпную", поднимающуюся изъ волнъ, Эли говорила:

-- Такой же ты, какъ я?... Ты боялся и жаждалъ увидать меня, какъ я боялась и какъ мнѣ необходимо было тебя увидать? Не находилъ на тебя страхъ, какъ на меня, что насъ ждетъ скорая расплата за наше счастье? Не томила тебя боязнь катастрофы?... Когда я проснулась и увидала сумрачное небо и потемнѣвшее море, я вздрогнула отъ предчувствія какой-то бѣды, подумала, что все кончено и пересталъ ты быть моимъ повелителемъ Хорошей Погоды...-- это нѣжное прозвище она дала ему на томъ основаніи, что, по ея увѣренію, небо становилось яснымъ всякій разъ, когда она назначала молодому человѣку свиданіе на прогулкѣ, и она продолжала ласково, любовно, увлекательно:-- И какое счастье, послѣ всѣхъ этихъ страховъ, видѣть тебя такимъ же, какимъ ты покинулъ меня вчера... нѣтъ, не вчера, а сегодня утромъ!...

При напоминаніи о томъ, что они разстались всего лишь нѣсколько часовъ назадъ, въ улыбкѣ Эли было столько нѣги, граціи и сладострастія, что молодой человѣкъ взялъ край мантильи, которую она на себя накинула, и поднесъ его къ губамъ, рискуя, что замѣтить это могутъ супруги Шези и Дики Маршъ, приближавшіеся къ нимъ. На его счастье, американецъ и оба его собесѣдника не спускали глазъ съ чуднаго города, открывавшагося все съ большею ясностью. Въ полукругѣ горъ, за двумя гаванями и за цѣлымъ лѣсомъ мачтъ, громоздились безчисленныя массы домовъ, несоразмѣрно высокихъ, тѣснящихся другъ къ другу. Узкія улицы, почти коридоры, прорѣзывали эти массы, пересѣкаясь подъ прямыми углами, а дома были окрашены когда-то яркими цвѣтами, теперь смытыми дождями и вылинявшими отъ солнца. И все-таки они давали понятіе о роскоши и прихотяхъ города, гдѣ террасы дворцовъ щеголяли рѣдкими растеніями и статуями. А по берегу на необозримое пространство тянулись виллы, то соединенныя въ селенія, въ цѣлыя предмѣстья, то раскиданныя по-одиночкѣ среди зелени садовъ. Дворцы, виллы, предмѣстья -- всѣ ихъ Маршъ узнавалъ, глядя въ бинокль, который передавалъ потомъ Ивоннѣ и ея мужу, всѣ ихъ американецъ называлъ своимъ спутникамъ:

-- Вотъ Санъ-Пьеръ д'Арена,-- говорилъ онъ,-- Еорнильяно, Сестри, а тамъ вправо: Санъ-Франческо д'Альбара, Кварто, Квинто, Санъ-Маріо Лигуре, вилла Граполло, вилла Серра, вилла Кроче...

-- О, командоръ, да у васъ оказывается въ распоряженіи еще одно ремесло на случай голода!-- смѣялась мадамъ де-Шези,-- Вы можете сдѣлаться морскимъ чичероне...

-- А дѣло-то въ томъ,-- отвѣтилъ Маршъ,-- что если я вижу какую-либо мѣстность и не могу опредѣлить ее и назвать, то для меня это совершенно равносильно тому, какъ еслибъ я ничего не видалъ.

-- Ну, мы съ вами не похожи другъ на друга!-- восликнулъ Шези.--Я во всю жизнь мою не могъ разобрать ни одной географической карты, и это ни чуть не помѣшало мнѣ путешествовать очень весело. Повѣрьте мнѣ, милѣйшій мой Дикъ, мы болѣе правы, чѣмъ вы: для такого дѣла на морѣ есть моряки, на сухомъ пути есть кучера.

Въ то время, какъ на передней части палубы произносились слова любви и слышались характерныя фразы, Флоранса Маршъ была у кормы озабочена тѣмъ, чтобы подбодрить какъ-нибудь Андріану Бонакорси. Будущая виконтеса де-Корансецъ стояла спиной къ Генуѣ и упорно смотрѣла на пѣнистый слѣдъ яхты.

-- Теперь я убѣждена,-- говорила маркиза,-- что Генуя принесетъ мнѣ несчастье: Genova prende е non rende, какъ говорятъ у насъ.

-- И возьметъ она у тебя имя Бонакорси, и не отдастъ его тебѣ, вотъ и все,-- отвѣтила Флоранса,-- и оправдается ваша пословица! У насъ въ Штатахъ есть другая пословица, которую часто повторялъ президентъ Линкольнъ. Хорошо ты сдѣлаешь, если порѣшишь разъ навсегда ея держаться, ты тѣмъ избавишься отъ своихъ терзаній. Пословица не очень изящна, въ особенности когда дѣло идетъ о замужствѣ, за то она выразительна:? Dont trouble how to cross a mud-creek, lief or you get there. "Не растревоживайте себя тѣмъ, какъ перейти грязную лужу, прежде, чѣмъ подойдете къ ней".

-- Но если лордъ Гербертъ измѣнилъ свой маршрутъ и Далила въ гавани съ моимъ братомъ? Если Шези захотятъ непремѣнно отправиться съ нами? Если въ послѣднюю минуту старый князь Фрегозо откажетъ въ капеллѣ, которую обѣщалъ?

-- И если вдругъ Корансецъ скажетъ "нѣтъ" передъ алтаремъ?-- прервала ее Флоранса.-- И вдругъ сдѣлается землетрясеніе, и всѣ мы провалимся? Перестань, пожалуйста; Далила преспокойно бросила якорь на рейдѣ Кальви или въ Бастіи. Шези и дядя должны осмотрѣть пять или шесть яхтъ американскихъ и англійскихъ, и было бы безуміемъ предполагать, что они пожертвуютъ такимъ удовольствіемъ тому, что будто бы намѣрены дѣлать мы, то-есть ходить по музеямъ и церквамъ. Старый князь обѣщалъ капеллу донъ-Фортунато, съ какой же стати онъ вздумаетъ отказывать... тѣмъ болѣе, что они вмѣстѣ сидѣли въ тюрьмѣ въ 1859 г.? А у васъ, итальянцевъ, свято все, что имѣетъ какое-либо отношеніе къ Risorgimento {Risorgimento -- воскресеніе, въ данномъ случаѣ возстановленіе независимости Италіи.}, ты это лучше меня знаешь. Я одного боюсь,-- продолжала дѣвушка, весело смѣясь,-- что этотъ князь Фрегозо продалъ лучшія картины своей галлереи и свои великолѣпнѣйшіе мраморы кому нибудь изъ моихъ соотечественниковъ. Эти корсары все грабятъ. И ихъ оправданіе въ томъ, что у нихъ есть не только деньги, но есть вкусъ и знанія. Повѣришь ли, что въ Маріонвилѣ въ школѣ учительница археологіи преподавала намъ исторію греческаго искусства до Фидія по фотографическимъ снимкамъ съ коллекціи Фрегозо?

-----

-- Ну, что!-- говорила Флоранса Маршъ своей пріятельницѣ, два часа спустя.-- Не права ли я была? Встрѣтила ты гдѣ-нибудь mud-creek!

Прибытіе въ Геную произошло такъ, какъ было предположено. Супруги Шези и Дики Маршъ направились къ флотиліи любительскихъ яхтъ, стоявшихъ близъ мола. Телеграмма Наварего, адресованная имъ сестрѣ и доставленная на Женни, сообщила о прибытіи Далилы въ корсиканскія воды. Наемное ландо увозило влюбленную маркизу, въ обществѣ Флорансы, баронессы де-Карлсбергъ и Пьера Хотфейля къ генуэзскому дворцу, гдѣ ихъ ждалъ Корансецъ. Экипажъ подвигался впередъ, взбираясь по узкимъ улицамъ, проѣзжая мимо раскрашенныхъ фасадовъ мраморныхъ домовъ, колоннады которыхъ свидѣтельствовали вездѣ въ этомъ городѣ о богатствѣ коммерсантовъ, полувельможъ, полупиратовъ. Въ улицахъ, или, вѣрнѣе, въ коридорахъ, спускающихся къ порту, суетливо двигались толпы народа проворнаго, крикливаго, жестикулирующаго. Несмотря на очень холодный вѣтеръ, три женщины пожелали ѣхать въ открытомъ экипажѣ, чтобы любоваться толпой, пестротой нарядовъ, грандіозностью зданій. Когда миссъ Маршъ проговорила свою ободряющую фразу, маркиза улыбнулась, все еще тревожно, но съ счастливымъ выраженіемъ лица и отвѣтила:

-- Правда, мнѣ уже не страшно, и я начинаю вѣрить, что вижу все это не во снѣ. Но еслибъ мнѣ сказали, что я съ вами троими буду ѣхать черезъ Piazza delle Fontane Morose, ѣхать за тѣмъ, за чѣмъ я ѣду... А, Боже Іисусе! Вѣдь, это Корансецъ! О, какъ онъ неостороженъ!...

Корансецъ, на самомъ дѣлѣ, стоялъ на углу знаменитой площади и старинной Via Nuova, нынѣ Via Garibaldi, улицы, гдѣ ученикъ Микель-Анжело, Галеасъ Алесси, выстроилъ одинъ за другимъ дворцы Камбіазо, Серра, Спинола, Доріа, Бриньоле-Сале и Фрегозо, образцовыя произведенія грандіозной архитектуры, въ достаточной мѣрѣ оправдывающей названіе "Великолѣпной", которое даютъ Генуѣ ея кичливые граждане! Хотя и вправду со стороны Корансеца было нѣкоторою неосторожностью показываться на улицахъ, гдѣ его могъ встрѣтить кто-нибудь изъ знакомыхъ путешественниковъ-французовъ, провансалецъ, все-таки, не выдержалъ. Онъ затѣялъ настолько серьезную игру, что нервность разъ въ жизни осилила разсудокъ въ южанинѣ, очень осмотрительномъ обыкновенно и способнымъ выжидать терпѣливо, по извѣстной пословицѣ, точно нарочно для него придуманной генуэзцами: "У кого терпѣнья хватитъ, тотъ по сантиму за штуку жирныхъ дроздовъ купитъ!" Онъ узналъ черезъ посыльнаго, что Женни вошла въ гавань, и вышелъ изъ палаццо, своего надежнаго убѣжища, чтобы скорѣе удостовѣриться въ прибытіи невѣсты. Когда онъ узналъ въ ландо роскошные свѣтлые волосы мадамъ Бонакорси, волна горячей крови пробѣжала по его жиламъ, и, весело, совсѣмъ по-юношески, не выжидая остановки экипажа, онъ вскочилъ на подножку. Быстро поцѣловавши руку невѣсты, поздоровавшись съ баронессой де-Карлсбергъ и миссъ Флорансой, наскоро поблагодаривши Хотфейля, онъ принялся разсказывать, съ своею неизмѣнною живостью, о томъ, какъ провелъ двѣ недѣли изгнанія.

-- Мы успѣли сдѣлаться большими друзьями, донъ-Фортунато Лагумина и я,-- говорилъ Корансецъ.-- Вы увидите, какой это милѣйшій и добрѣйшій человѣкъ! Не правда ли, маркиза?... Я уже для него -- figlio miо!... Васъ онъ обожаетъ, Андріана, написалъ вамъ эпиталаму въ пятьдесятъ восемь строфъ!... И, все-таки, церковный бракъ безъ гражданскаго очень ему не легко совершить! Что бы сказалъ на это графъ Камиллъ Кавуръ, чьи портретъ и трость онъ хранитъ такъ благоговѣйно?... Его Кавуръ и его маркиза! А! Съ одной стороны маркиза, съ другой -- Кавуръ!... Онъ предпочелъ маркизу, и это я понимаю! Но онъ не посмѣетъ взглянуть ни на трость, ни на портретъ до тѣхъ поръ, пока мы не исполнимъ всѣхъ постановленій итальянскаго закона. Я поклялся ему, что все это сдѣлается черезъ нѣсколько дней, и затѣмъ его успокоилъ князь Паоло. Вотъ это типъ!... Вы увидите его музей и въ музеѣ увидите то, что ему всего дороже!... Мы пріѣхали.

Ландо остановилось передъ высокою дверью дворца съ мраморнымъ перистилемъ, такимъ же, какъ у сосѣднихъ палаццо, раскрашеннымъ, какъ они же, яркими цвѣтами. На балюстрадѣ балкона перваго этажа красовался скульптурный гербъ съ тремя звѣздами рода Фрегозо, очень славнаго встарину по всему Средиземному морю, когда корабли Генуэзской республики тягались изъ-за владычества на морѣ съ пизанцами, венеціанцами, каталонцами, турками и французами. Швейцаръ въ длинной ливреѣ съ гербовыми пуговицами, но покрытой пятнами, держа въ рукѣ громадную трость съ серебряною шишкой, провелъ гостей подъ своды сѣней, изъ которыхъ шла вверхъ широчайшая лѣстница. Въ глубинѣ зеленѣлъ внутренній садъ, засаженный апельсинными деревьями. Спѣлые плоды блестѣли золотомъ въ темной листвѣ, за которою былъ виденъ искусственный гротъ, уставленный гигантскими божествами. Нѣсколько саркофаговъ украшали этотъ входъ, гдѣ чувствовались великолѣпіе и обветшалость, столь обычная стариннымъ жилищамъ Италіи. По истертымъ ступенямъ монументальной лѣстницы сколько прошло поколѣній съ тѣхъ поръ, какъ геніальный декораторъ расписывалъ бѣлою краской по желтому фону впадины плафона! Сколько посѣтителей перебывало здѣсь изъ далекихъ колоній, съ которыми вела торговлю славная республика!... Но сомнѣнія не могло быть въ томъ, что въ теченіе трехъ вѣковъ не появлялось здѣсь такой компаніи, какъ теперь, составившейся изъ знатной венеціанской дамы, прибывшей изъ Каннъ на яхтѣ американца, чтобъ обвѣнчаться съ разорившимся провансальскимъ дворянчикомъ, изъ молоденькой американки и австріячки, морганатической эрцгерцогини, пріѣхавшей въ сопровожденіи любовника, француза самаго простого и самаго провинціальнаго происхожденія.

-- Ты согласишься, вѣроятно, что моя свадьба не изъ очень заурядныхъ!-- сказалъ Корансецъ Хотфейлю, слѣдя взглядомъ за тремя женщинами, шедшими впереди немного отставшихъ пріятелей.

Не видались они съ того утра, когда вмѣстѣ были съ визитомъ на яхтѣ американца. Хитрый провансалецъ за нѣсколько минутъ ихъ новой встрѣчи въ рукопожатіи и во взглядѣ Пьера почувствовалъ нѣкоторую его неловкость. На яхтѣ влюбленнаго ни чуть не смущало присутствіе миссъ Маршъ и маркизы, хотя онъ не сомнѣвался въ томъ, что имъ извѣстна его любовь; онъ угадывалъ, что онѣ относятся съ уваженіемъ къ его чувству. А проницательный взглядъ Корансеца вызвалъ въ Хотфейлѣ сразу непріятное ощущеніе. "Готово",-- подумалъ провансалецъ и подъ вліяніемъ легкомысленнаго инстинкта сообщничества, самъ счастливый, остался доволенъ счастьемъ пріятеля, самъ радостный, порадовался его радости. Добродушіемъ и лаской онъ постарался разогнать тѣнь недовѣрія со стороны Хотфейля, которое онъ смѣтилъ тотчасъ же своимъ безошибочнымъ тактомъ.

-- Да,-- говорилъ онъ,-- эта лѣстница немного покрасивѣе лѣстницы меріи... и въ высшей степени пріятно идти по ней съ такимъ свидѣтелемъ, какъ ты! Я не знаю, что ждетъ насъ въ жизни, и не особенно расточителенъ на изъявленія дружбы, но помни, что ты можешь потребовать отъ меня, что тебѣ вздумается послѣ того доказательства расположенія, которое ты мнѣ даешь. Да, да, милый мой... Я отлично тебя знаю! Очень многое должно было шокировать тебя во всей этой экспедиціи. И ты ни передъ чѣмъ не остановился ради стараго твоего друга, хотя онъ и не Оливье Дю-Пратъ... Не правда ли, что моя невѣста восхитительно хороша сегодня?-- продолжалъ онъ.-- Но, тш... тш... Вотъ старый князь самолично и съ нимъ донъ Фортунато... Смотри и слушай, стоитъ того...

На верхней площадкѣ лѣстницы, у двери высокой стеклянной галлереи, стояли два старика, и обоихъ ихъ можно было принять за двѣ фигуры, сошедшія съ одной изъ картинъ, на которыхъ Лонги удивительно легкою и вѣрною кистью воспроизводилъ типы старой Италіи. Одинъ изъ нихъ былъ аббатъ Легумина, тщедушный, маленькій, съ тонкими ногами скелета въ висящихъ на нихъ чулкахъ и штаникахъ; на его полугорбатомъ туловищѣ былъ надѣтъ длинный рединготъ клирика. Старикъ теръ руки одна о другую, не переставая, изъ робости, и кивалъ головой, а лицо его было такъ тонко, такъ выразительно умно, что за этимъ выраженіемъ незамѣтнымъ становилось безобразіе чрезмѣрно длиннаго носа и ввалившагося беззубаго рта. Другой былъ князь Паоло Фрегозо, извѣстнѣйшій изъ потомковъ славнаго рода, подвиги котораго вписаны въ золотую книгу войнъ съ чужеземцами и въ бронзовую книгу генуэзскихъ междуусобицъ. Своимъ именемъ Паоло, наслѣдственнымъ въ семьѣ, князь былъ обязанъ легендарному воспоминанію о знаменитомъ кардиналѣ Фрегозо, который, будучи изгнанъ изъ города, долго свирѣпствовалъ на морѣ въ качествѣ пирата. Послѣдній изъ правнуковъ этого страннаго героя былъ настоящимъ великаномъ съ широкими плечами, съ черными и жгучими глазами; но его ноги и руки были изуродованы подагрой. Весь скрюченный, опираясь на палку съ каучуковымъ наконечникомъ, бѣдно одѣтый въ заношенную жакетку, князь Паоло имѣлъ, все-таки, видъ несомнѣннаго потомка дожей. Онъ говорилъ громкимъ груднымъ голосомъ, свидѣтельствовавшимъ о большой силѣ, сохранившейся до глубокой старости. Ему было семьдесять девять лѣтъ.

-- Mesdames,-- говорилъ онъ,-- прошу извинить въ томъ, что не могъ сойти съ этой дьявольской лѣстницы и встрѣтить васъ, какъ то обязанъ былъ сдѣлать, и прошу еще не вѣрить эпиграммѣ, пущенной нашими врагами тосканцами: "Въ Генуѣ воздухъ безъ птицъ, море безъ рыбы, горы безъ лѣса, люди безъ уваженія"... Нашихъ птицъ вы видите,-- онъ указалъ въ окно на чаекъ, носившихся надъ портомъ.-- Если вы сдѣлаете мнѣ честь позавтракать со мною, надѣюсь доказать вамъ, что наши руже не уступаютъ ливорнскимъ. И, если позволите, мы сейчасъ же перейдемъ въ другую галлерею, гдѣ есть каминъ, а въ каминѣ есть дрова изъ лѣса при моей виллѣ, находящейся за Римскими воротами. При такомъ холодномъ вѣтрѣ намъ нуженъ огонь, нужно много огня въ этихъ большихъ залахъ, гдѣ наши отцы обходились однимъ scaldino {Scaldino -- жаровня, грѣлка.}... Первый знакъ уваженія -- забота о здоровьѣ гостей! Баронесса, маркиза, миссъ Маршъ...-- онъ раскланялся съ каждою изъ трехъ дамъ очень любезно и церемонно, хотя не зналъ ни одной изъ нихъ.-- Аббатъ покажетъ вамъ дорогу, а я поплетусь слѣдомъ, какъ несчастный dancio di mare... Это уродливое и жалкое животное французы называютъ крабомъ, messieurs,-- обратился онъ въ заключеніе къ Корансецу и Хотфейлю, пропуская ихъ впередъ и медленно двигаясь за ними на искалѣченныхъ ногахъ до салона немного меньшихъ размѣровъ, чѣмъ галлерея.

Тамъ слабо вспыхивала и немилосердно дымила вязанка сырого хвороста въ дурно устроенномъ каминѣ. Но мозаика изъ дорогихъ мраморовъ покрывала полъ и весь потолокъ былъ расписанъ фресками, изображающими прибытіе Ганимеда на пиршество боговъ. Живопись была мастерская и изящная, краски сохранились свѣжими и блестящими, по красотѣ фигуръ, по необыкновенной причудливости пейзажа и архитектуры зданій, по языческой граціозности рисунка легко было узнать работу непосредственныхъ учениковъ Рафаэля. На стѣнахъ было повѣшено нѣсколько портретовъ, обличавшихъ съ перваго взгляда аристократическую манеру Ванъ-Дика. Подъ ними на полу стоялъ рядъ античныхъ статуй. Табуреты въ формѣ X, безъ спинокъ, когда-то золоченые, довершали убранство залы и ея сходство съ музеемъ, что вызвало восклицанія трехъ посѣтительницъ:

-- О, какая прелесть! Сколько диковинъ!

-- Смотри на князя, какъ онъ презрительно относится къ ихъ энтузіазму,-- шепталъ Корансецъ Пьеру.-- Рекомендую тебѣ послѣдить внимательно за этою комедіей. Я покидаю тебя и направляюсь къ невѣстѣ... Не пропускай ни словечка... останешься доволенъ.

-- Вы находите это прекраснымъ, mesdames!-- говорилъ князь баронессѣ Эли и миссъ Маршъ, стоя рядомъ съ ними, въ то время, какъ мадамъ Бонакорси и Корансецъ отошли въ сторону.-- Да, плафонъ не дуренъ, въ своемъ родѣ. Его расписывалъ Жанъ д'Ундино... Фрегозо того времени, кардиналъ Паоло, завѣщавшій мнѣ свое имя триста лѣтъ назадъ, занимался морскими разбоями,-- до полученія кардинальской шляпы, разумѣется,-- и позавидовалъ фрескамъ Пьерино дель-Вага, дворца Доріа. Онъ выписалъ другого ученика Рафаэля, помогавшаго учителю въ его работахъ въ Ватиканѣ... Тутъ всѣ боги имѣютъ свою исторію. Вотъ этотъ Вакхъ -- самъ кардиналъ, а Аполлонъ безъ намека на одежду, съ одною лирой въ рукѣ,-- его викарій!... Не смущайтесь, донъ-Фортунато... А, онъ уже ушелъ готовиться къ мессѣ: meno male... Эти Ванъ-Дики, въ своемъ родѣ, тоже не дурны, и у нихъ есть своя исторія. Обратите вниманіе на эту даму, на эту красавицу съ тонкою и таинственною улыбкой. Въ рукѣ у нея красная гвоздика, ярко выдѣляющаяся на зеленомъ платьѣ... Теперь взгляните на этого молодого человѣка съ такою же улыбкой, въ костюмѣ изъ такой же зеленой матеріи, съ такимъ же цвѣткомъ въ рукѣ... Они приказали сдѣлать такіе портреты въ одинаковыхъ костюмахъ, потому что любили другъ друга. Молодой человѣкъ былъ Фрегозо, дама носила фамилію Альфани, донна Марія Альфани... Происходило это въ отсутствіе мужа, бывшаго въ плѣну у алжирцевъ. Оба они думали, что онъ не вернется.... "Chi non muori, si rivede",-- говаривалъ кардиналъ,-- "кто не умеръ, тѣ увидятся"... Мужъ вернулся и убилъ обоихъ. Семья спрятала ихъ портреты. Здѣсь я ихъ повѣсилъ...

На обоихъ портретахъ, вслѣдствіе долгаго пребыванія въ изгнаніи,-- въ темной кладовой, краски сохраняли всю свою свѣжесть. Лица на нихъ смотрѣли на посѣтителей съ тѣми загадочными улыбками, о которыхъ говорилъ старый коллекціонеръ. Сладострастная и грѣховная прелесть была разлита въ глазахъ донны Маріи Альфани, въ пурпурѣ ея губъ, въ блѣдности щекъ, въ прическѣ темныхъ волосъ. Нѣжное лицо, подвижное и лукавое, было полно опасной, чарующей привлекательности. Страстная гордость счастливаго и дерзкаго любовника сверкала въ чертахъ молодого человѣка. Одинаковость цвѣта костюма, колера цвѣтовъ, которые были въ рукахъ у той и другой фигуры, одинаковость ихъ позъ, а также "письма" художника, казалось, и послѣ смерти продолжали ихъ преступную связь. То былъ какъ бы вызовъ мстителю, который могъ ихъ убить, но которому не удалось разлучить ихъ, такъ какъ они были опять вмѣстѣ, рядомъ на одной стѣнѣ, смѣло заявляли о своей близости, увѣковѣченной искусствомъ... Эли и Пьеръ невольно обмѣнялись взглядами живыхъ любовниковъ, встрѣчающихъ напоминаніе о давно исчезнувшихъ любовникахъ и необычайно живо чувствующихъ, по этому прикосновенію къ давно минувшему, непрочность собственнаго счастья. Впечатлѣніе это еще сильнѣе сказалось въ Эли отъ угрожающей пословицы кардинала-пирата: chi non muore, si riwde, заставившей молодую женщину опять вздрогнуть, какъ вздрогнула она на палубѣ яхты въ самую лучшую минуту наиболѣе пріятнаго для нея часа. Но отъ этого впечатлѣнія и отъ грусти, имъ навѣянной, нельзя было не очнуться, какъ отъ дурного сновидѣнія, услыхавши отвѣтъ миссъ Маршъ на объясненія генуэзскаго князя.

-- Мой дядя дорого заплатилъ бы за эти два портрета,-- сказала американка.-- Знаете, онъ очень любитъ увозить съ собой всякіе пустяки такого рода, когда возвращается изъ Стараго Свѣта! Онъ называетъ ихъ своими скальпами... Но вы, вѣроятно, дорожите ими, князь? Это такія превосходныя произведенія искусства!

-- Дорожу ими потому, что это фамильныя вещи,-- сказалъ Фрегозо.-- Но не профанируйте великаго слова "искусство",-- продолжалъ онъ торжественно.-- Здѣсь и тамъ,-- онъ указалъ на потолокъ и на картины,-- есть все, что вамъ угодно: блестящая декорація, интересныя исторіи, любопытные анекдоты, вѣрное изображеніе нравовъ, поучительная психологія... Но это не искусство... Искусства никогда и нигдѣ не существовало, кромѣ Греціи, запомните это, мадемуазель... да еще разъ въ новое время -- у Данта Алигіери...

-- Слѣдовательно, вы предпочитаете эти статуи вашимъ картинамъ?-- спросила баронесса де-Карлсбергъ, забавляясь тономъ стараго князя.

-- Эти статуи?-- воскликнулъ хозяинъ дома, обводя глазами бѣлыя изваянія, разставленныя вдоль стѣнъ, и на лицѣ его отразилось глубочайшее презрѣніе.-- Люди, покупавшіе ихъ, не имѣли ни малѣйшаго представленія о томъ, что такое греческое искусство. Смыслили они въ этомъ ровно столько же, сколько невѣжды, набивавшіе посредственностями Трибуну или Ватиканъ...

-- Какъ?-- удивилась мадамъ де-Карлсбергъ.-- Вѣдь, въ Трибунѣ есть Венера Медичейская, а въ Ватиканѣ -- Аполлонъ и Аріадна!

-- Венера Медичейская!-- выходилъ уже изъ себя Фрегозо.-- Не говорите вы при мнѣ о Венерѣ Медичейской! Вотъ,-- и онъ своимъ старческимъ изуродованнымъ подагрой пальцемъ указалъ на одну изъ статуй,-- вотъ, узнаете вы вашу Венеру? Это та же тщедушная и жеманная фигура, тотъ же жестъ руки, тотъ же маленькій Амуръ у ея ногъ верхомъ на играющемъ дельфинѣ, и эта Венера, какъ и та, просто плохая копія, во вкусѣ римской эпохи, съ великаго произведенія Праксителя... Не поставите же вы у себя одну изъ репродукцій Ночи, какими биткомъ набиты лавки тосканскихъ мраморщиковъ... Все это копіи, повторяю вамъ, и съ копій копіи, и дѣлали ихъ ремесленники! Вотъ чѣмъ вы восхищаетесь во Флоренціи, въ Римѣ, въ Неаполѣ... Всѣ императоры и патриціи римскіе, изукрашавшіе свои виллы репродукціями съ образцовыхъ произведеній Греціи, были варвары, и оставили они вамъ въ наслѣдство только пародію на то, чѣмъ была Греція, настоящая Греція, которую видѣлъ Павзаній!... Эта Венера... да, вѣдь, это купающаяся дѣвчонка, прикрывающаяся изъ жеманства, изъ кокетства... Безстыдница она! Нѣтъ въ ней ничего общаго съ Анадіоменой, съ Афродитой, олицетворявшей собою всю силу міровой любви и храмъ которой былъ недоступенъ для мужчинъ... Нѣтъ въ ней ничего общаго съ богиней, которую называли Апострофія, предохранительница, къ которой обращались съ мольбами о ниспосланіи силы противустоять недозволительнымъ желаніямъ, о дарованіи смѣлости спасти Амура отъ униженій чувственности...

А вашъ Аполлонъ? Вотъ его тезка... Не правда ли, что онъ похожъ, какъ двѣ капли воды, на Бельведерскаго, которымъ восторгался Винкельманъ?... Это опять-таки римская копія съ мрамора Скопаса... Такой академическій красавчикъ не напоминаетъ даже грознаго бога Иліады, какимъ и теперь мы видимъ его на фронтонѣ Олимпіи. Тамъ это -- воплощеніе свѣта, ужасающаго, убійственнаго, трагическаго... Въ немъ чувствуется близость Востока и Египта, всепожирающее могущество солнца, знойное дыханіе пустыни... А это что? Красивый молодчикъ, созданный на то, чтобъ услаждать досуги знатной дамы-развратницы въ потаенной комнатѣ, въ мепегіо, что сотнями показываютъ въ домахъ Помпеи... И нѣтъ ни одной оригинальной черты въ этихъ мраморахъ, нѣтъ ничего, обличающаго руку художника, а за рукою -- глазъ, за глазомъ душу, за душою выдающагося человѣка -- его отчизну, духъ народа, все то, что дѣлаетъ искусство великимъ и святымъ, божественнымъ цвѣткомъ въ жизни человѣчества!

Старикъ говорилъ съ необыкновеннымъ воодушевленіемъ. Порывъ благородной страсти преобразилъ его одряхлѣвшее лицо. И вдругъ опять надъ всѣмъ взялъ верхъ таившійся въ немъ забавный и добродушный чудакъ: его длинныя губы сложились въ потѣшную гримасу, искривленный палецъ грозилъ одной изъ статуй, въ которой легко было узнать Діану по ея колчану и на желтоватомъ лицѣ которой бѣлыя пятна обличали реставрацію. Старикъ говорилъ комически-грозно:

-- И эти негодницы не въ полной сохранности даже! Все копіи, да еще подправленныя. Взгляните хоть вотъ на эту... Вѣдь, этой дряни слѣдовало бы отшибить такой носъ! А, хорошо!-- добавилъ онъ, когда слуга настежъ отворилъ двойную дверь въ концѣ галлереи.-- Доброму коню шпоры не нужны: донъ Фортунато уже готовъ.

И, подходя къ Андріанѣ Бонакорси, онъ сказалъ:

-- Удостоитъ ли меня маркиза чести вести ее къ алтарю? Мои лѣта даютъ мнѣ право взять на себя роль отца, если же двигаюсь я тихо, вы ужъ простите,-- бремя лѣтъ самое тяжелое изъ всѣхъ, какія приходится носить человѣку... И не волнуйтесь такъ,-- тихо говорилъ добродушный старикъ, почувствовавши, какъ дрожитъ рука Андріаны,-- я внимательно присматривался къ вашему Корансецу въ теченіе нѣсколькихъ дней: у него отличное и благородное сердце.

-- Какъ же теперь,-- обратился Корансецъ къ баронессѣ де-Карлсбергъ, предлагая ей руку, въ то время, какъ Флоранса Маршъ взяла руку Хотфейля,-- вы все еще будете насмѣхаться надъ хиромантіей и надъ моею линіей удачи? На моей свадьбѣ присутствуетъ баронесса Эли, и въ свадебномъ кортежѣ я иду съ нею подъ руку! Это ли не удача? И не удача развѣ, что во время скучной церемоніи развлекалъ баронессу такой оригиналъ, какъ нашъ хозяинъ?

-- Ничего скучнаго я не вижу,-- отвѣтила баронесса, смѣясь,-- но, несомнѣнно, очень большая удача, что вы женитесь на Андріанѣ: она такъ хороша сегодня и такъ любитъ васъ!... Правда тоже, что князь не похожъ ни на кого. Отрадно видѣть такой пылкій энтузіазмъ въ человѣкѣ его лѣтъ. Когда итальянцы увлекаются какою-нибудь идеей, они любятъ ее, какъ влюбленные въ женщину, страстно, до обожанія. Благодаря такому обожанію, они воскресили свою отчизну.

-- Вы этого не можете понять,-- говорила тѣмъ временемъ миссъ Маршъ Хотфейлю,-- вы уроженецъ старой страны, а для меня, жительницы города, которому немного больше лѣтъ, чѣмъ мнѣ самой, огромное наслажденіе осматривать такіе дворцы, какъ этотъ, гдѣ все говоритъ о далекомъ прошломъ.

-- Увы, мадемуазель,-- отвѣчалъ Хотфейль,-- есть нѣчто болѣе тяжелое, чѣмъ жизнь въ совершенно новой странѣ, это жизнь въ такомъ краю, который хочетъ сдѣлаться во что бы то ни стало новымъ, когда онъ полонъ святыми памятниками прошлаго, своего славнаго прошлаго... которые безпощадно уничтожаются. И такимъ-то недугомъ Франція одержима уже сто лѣтъ.

-- И такъ же точно безумствуетъ Италія въ послѣднія двадцать пять лѣтъ,-- говорила американка.-- А мы тутъ затѣмъ,-- продолжала она весело,-- чтобы все купить и все спасти... А, смотрите, что за чудная капелла!... И знаете, я готова пари держать, что эти фрески очутятся въ Маріонвилѣ или въ Чикаго...

И она указывала Пьеру на расписанныя стѣны домовой церкви, въ которую они вошли. Небольшая капелла, гдѣ, вѣроятно, въ былые годы служилъ кардиналъ-пиратъ, была изукрашена снизу до вершины свода обширною символическою композиціей работы одного изъ неизвѣстныхъ мастеровъ, встрѣчающихся на каждомъ шагу въ Италія и которые были бы славны во всякой другой странѣ. Художникъ подъ вліяніемъ фресковъ Лоренцо Лотто въ одной изъ капеллъ Бергамо изобразилъ надъ алтаремъ Христа съ распростертыми руками. Отъ пальцевъ Спасителя исходили виноградныя лозы, разраставшіяся и тянувшіяся до самаго свода, покрытыя гроздіями. Лозы изгибались въ кольца, составлявшія съ каждой стороны по пяти рамъ для изображеній святыхъ. Надъ головой Христа надпись: "Ego sum vitis, vos palmites..." Я лоза винограда, вы ея вѣтви,-- поясняла смыслъ этой художественной фантазіи. По стѣнамъ и между колоннами были воспроизведены эпизоды изъ жизни святого Лоренцо, патрона генуэзскаго собора:-- Децій убиваетъ императора Филиппа въ его палаткѣ;-- юный сынъ убитаго императора передаетъ сокровища своего отца Сиксту для раздачи нищимъ;-- Сикста ведутъ на казнь, за нимъ слѣдуетъ Лоренцо съ криками: "Куда идешь ты, отецъ, безъ твоего сына? Куда идешь ты, священникъ, безъ твоего дьякона?" -- Лоренцо, въ свою очередь, получаетъ сокровища и отдаетъ ихъ на храненіе бѣдной вдовѣ;-- Лоренцо въ тюрьмѣ обращаетъ въ христіанство караульнаго офицера;-- Лоренцо въ садахъ Саллюстія, окруженный нищими, слѣпыми и хромыми, говоритъ Децію: "Вотъ сокровища церкви!" -- Лоренцо въ огнѣ на раскаленномъ ложѣ.... Живописность костюмовъ, причудливость архитектуры, роскошь пейзажа, широта письма и теплота тоновъ обличали вліяніе венеціанцевъ; но время успѣло ослабить, смягчить излишнюю яркость красокъ, ихъ чрезмѣрно горячіе тоны. Оно придало картинамъ легкость колорита старинныхъ ковровъ, дополнявшихъ обстановку бракосочетанія, совершавшагося въ старинной капеллѣ стараго дворца, у стараго генуэзскаго князя, старымъ священникомъ, противникомъ галликанства. Ультра-современный Корансецъ, на колѣняхъ рядомъ съ наслѣдницею дожей, передъ благославляющимъ ихъ дономъ Фортунато, среди великолѣпія XVI вѣка,-- то былъ одинъ изъ парадоксовъ, возможныхъ только въ дѣйствительности и совершенно невѣроятныхъ! Такъ же невѣроятна была наивность искренняго почитателя графа Кавура, почтеннаго аббата, говорившаго жениху и невѣстѣ передъ вѣнчаніемъ маленькую рѣчь на французскомъ языкѣ, изъ особенной любезности къ иностранцу, за котораго выходила замужъ дорогая его сердцу маркиза.

-- Благородная дама, благородный господинъ, я скажу вамъ всего лишь нѣсколько словъ... Птица безгласная не принесетъ доброй вѣсти... Вы, благородная дама, передъ Господомъ Богомъ сдѣлаетесь супругою этого благороднаго господина. Вы, благородный господинъ, передъ Господомъ Богомъ сдѣлаетесь супругомъ этой благородной дамы. Мнѣ кажется, что, благословляя союзъ знатнаго имени венеціанскаго и знатнаго имени французскаго, я лишній разъ призываю благословеніе Всемогущаго на союзъ двухъ странъ, долженствующихъ быть въ неизмѣнномъ сердечномъ единеніи: на союзъ нашей возлюбленной Италіи, благородная дама, и вашей прекрасной Франціи, благородный господинъ... Италія подобна этому образу, написанному на стѣнѣ капеллы геніальнымъ художникомъ. Изъ Италіи, какъ изобильно-носящей лозы, исходятъ двѣ молодыя вѣтви латинскаго племени: гордая Испанія и блестящая Франція. Однимъ могучимъ сокомъ питаются эти три націи. Да будутъ же онѣ соединены когда-нибудь, какъ мать съ двумя дочерями, какъ соединены онѣ уже родствомъ языковъ, общностью религіи, какъ вы соединены будете, благородная дама и благородный господинъ, узами любви, никогда и ничѣмъ неразрушимыми. Да будетъ такъ!

-----

-- Слышалъ?-- говорилъ Корансецъ, часъ спустя, Хотфейлю.

Богослуженіе было кончено, торжественное "да" произнесено обѣими сторонами, и завтракъ, за которымъ фигурировали руже, не уступающія ливорнскимъ, заключился тостами, смѣхомъ и чтеніемъ эпиталамы, усердно высиженной дономъ Фортунато. Вся компанія пила кофе въ галлереѣ. Корансецъ и Хотфейль разговаривали стоя у окна, около Діаны съ реставрированнымъ носомъ.

-- Слышалъ, онъ обожаетъ меня, этотъ добрякъ аббатъ... Даже слишкомъ обожаетъ и возвеличиваетъ: я, правда, дворянскаго рода, но не такого ужъ знатнаго, какъ онъ говоритъ!... Соглашаясь обвѣнчать насъ тайно, онъ доказалъ Андріанѣ свою безграничную преданность. Онъ уменъ необыкновенно, давно уже оцѣнилъ по достоинству Наварего и предвидѣлъ для Андріаны огромныя бѣды въ будущемъ, если она не вырвется изъ своего рабства. Онъ тонкій дипломатъ, такъ какъ убѣдилъ своего стараго товарища по carcero dura {Carsero dure -- тяжелое заключеніе въ тюрьмѣ.} предоставить въ наше распоряженіе его маленькую капеллу. И вотъ умъ, дипломатія, преданность -- ничто не устояло въ итальянской душѣ передъ гордостью правомъ старшинства. Въ качествѣ друга графа Кавура, аббатъ долгомъ счелъ дать намъ почувствовать, что мы младшіе въ великой латинской семьѣ... Но въ данномъ случаѣ младшіе оказались ловчѣе старшихъ! И я простилъ дону Фортунато его высокомѣріе, какъ только представилъ себѣ, какую рожу сдѣлаетъ мой шуринъ, съ своимъ итальянскимъ старшинствомъ, когда ему предъявятъ бумажку, на которой ты сейчасъ подписалъ свое имя рядомъ съ именемъ князя... А если хочешь убѣдиться въ удачѣ Корансеца, то посмотри...

Онъ указалъ въ окно Пьеру Хотфейлю на небо, покрытое темными тучами, и на улицу, гдѣ бушевалъ вѣтеръ и прохожіе кутались въ плащи.

-- Не понимаешь?-- продолжалъ Корансецъ.-- Въ такую погоду вы не можете вернуться моремъ. Наши дамы будутъ вынуждены ночевать въ отелѣ... Не находишь ли ты, что восхитительно въ день своего законнаго брака имѣть тайное свиданіе съ женой, точно украдкой.

Пускаясь въ откровенности болѣе игриваго, чѣмъ матримоніальнаго характера, провансалецъ смотрѣлъ на пріятеля съ улыбкою полу-сообщничества. Этою улыбкой онъ говорилъ Хотфейлю: "И для тебя готовится ночь любви".-- Пьеръ вспыхнулъ, какъ можетъ покраснѣть только молоденькая женщина на другой день брака отъ слишкомъ вольной шутки безцеремоннаго родственника. Къ счастью, новая виконтесса прервала ихъ разговоръ, подошедши къ нимъ подъ руку съ баронессой де-Карлсбергъ. Живою иллюстраціей къ сластолюбивымъ словамъ Корансеца являлись эти двѣ молодыя красавицы, нѣжныя и изящныя, безумно влюбленныя и приближающіяся къ двумъ молодымъ красавцамъ. Духъ язычества, до сихъ поръ вѣющій надъ Италіей, захватываетъ еще такъ глубоко и сильно, что трепетъ стыдливости, испытанный Пьеромъ, стихъ тотчасъ же подъ взглядомъ темныхъ глазъ его любовницы, блестѣвшихъ такою же нѣжностью, какою свѣтились голубые глаза венеціанки, устремленные на мужа.

-- Вы за нами, вести насъ къ князю?-- сказалъ Корансецъ.-- Узнаю его,-- не успокоится до тѣхъ поръ, пока не покажетъ своихъ сокровищъ.

-- Правда, онъ зоветъ васъ,-- отвѣтила Андріана.-- Но за вами мы пришли для самихъ себя... Не слѣдовало бы мужу покидать жену черезъ часъ послѣ свадьбы, немножко рано.

-- Да, это немного рано,-- повторила Эли, и скрытое значеніе этихъ словъ, обращенныхъ, въ сущности, къ Хотфейлю, было сладко ему, какъ поцѣлуй.

-- Исполнимъ желаніе князя... и принцессы,-- проговорилъ онъ, осмѣливаясь поднести къ губамъ руку любимой женщины, какъ бы изъ шутливой любезности,-- и пойдемте осматривать сокровища. Ты, вѣдь, знаешь ихъ?-- спросилъ онъ пріятеля.

-- Еще бы не знать!-- отвѣтилъ южанинъ,-- Я не успѣлъ пробыть здѣсь и получаса, какъ мнѣ показали всѣ диковины... Знаете,-- онъ указалъ на Фрегозо, выходившаго изъ галлереи въ сопровожденіи миссъ Маршъ и дона Фортунато, причемъ провансалецъ похлопалъ себя по лбу:-- у нашего хозяина одна пружинка соскочила... Сами увидите.

Вся "свадьба",-- говоря буржуазнымъ языкомъ южанина, которому аббатъ Легумина пожаловалъ "знатное имя, французское",-- слѣдомъ за Фрегозо направилась вверхъ по узкой лѣстницѣ, ведущей въ жилыя комнаты собирателя древностей. Онъ шелъ впереди всѣхъ, не желая никому уступить право быть вожакомъ. Какъ во всѣхъ итальянскихъ палатахъ, жилыя комнаты были настолько же малы, насколько пріемныя залы огромны и великолѣпны. И старый князь лично помѣщался въ четырехъ узкихъ комнатахъ, скудная меблировка которыхъ свидѣтельствовала о стоической неприхотливости хозяина, опьяненнаго химерами, равнодушнаго къ жизненнымъ удобствамъ, какъ и къ почестямъ. По стѣнамъ было размѣщено нѣсколько обломковъ, составлявшихъ истинный музей,-- не болѣе двадцати или двадцати пяти рѣдкостей. На первый взглядъ, эта коллекція Фрегозо, знаменитая въ Европѣ изъ Америкѣ, могла показаться состоящею изъ безобразнаго хлама, самой грубой поддѣлки, что на всѣхъ, не свѣдущихъ въ археологіи, должно было производить такое же впечатлѣніе, какое вынесъ отсюда Корансецъ. Весь отдавшись изученію античнаго искусства, Фрегозо кончилъ тѣмъ, что придавалъ цѣну только мраморамъ временъ, предшествовавшихъ Фидію, священнымъ остаткамъ VI вѣка, по которымъ познается первобытная и героическая Греція,-- та Греція, что остановила вторженіе Азіи единственною силой Духа, силою превосходства высшей расы, очутившейся лицомъ къ лицу съ низшими расами и ихъ безчисленными ордами. Сдѣлавшись самымъ страстнымъ археологомъ, бывшій когда-то самымъ дѣятельнымъ заговорщикомъ, генуэзскій князь жилъ теперь окруженный богами и героями далекой и недостаточно извѣстной Эллады... Едва послѣдній изъ гостей переступилъ порогъ первой комнаты, служившей князю курильною, какъ старый подагрикъ сразу помолодѣлъ, точно какимъ-то чудомъ. Его станъ выпрямился, ноги не такъ тяжело волочились по полу. Его "демонъ", какъ сказали бы милые его сердцу аѳиняне, завладѣлъ имъ, и старикъ пустился въ объясненіе своихъ рѣдкостей съ такимъ воодушевленіемъ, надъ которымъ уже нельзя было смѣяться. Отъ его пламенныхъ словъ оживалъ изуродованный мраморъ. Старикъ видѣлъ его такимъ, какимъ онъ былъ двѣ тысячи четыреста лѣтъ назадъ, и впечатлѣніе на присутствующихъ было такъ неотразимо сильно, что видѣли то же самое наиболѣе скептическіе изъ слушателей.

-- Вотъ,-- говорилъ онъ,-- древнѣйшіе изъ скульптурныхъ изображеній. Это три статуи Геры, три Юноны, въ ихъ первобытныхъ формахъ: деревянные идолы воспроизведены въ камнѣ еще колеблющимся рѣзцомъ...

-- Это ксоанонъ,-- сказала миссъ Маршъ.

-- А, вамъ извѣстенъ ксоанонъ!-- воскликнулъ Фрегозо и съ этого мгновенья обращался уже только къ американкѣ.-- Въ такомъ случаѣ, вы сумѣете понять красоту этихъ трехъ экземпляровъ. Равныхъ имъ нѣтъ нигдѣ... Ни делосскій, ни самосскій, ни съ Акрополя не стоятъ этихъ... Вглядитесь въ нихъ, вы видите самое зарожденіе жизни... На этой тѣло еще облечено въ покровъ, и въ какой покровъ!... Грубый, какъ сукно, похожее на войлокъ. И, однако, тѣло уже дышетъ: вотъ груди, бедра, икры... Потомъ одежда становится мягкой, какъ нѣжная ткань изъ тонкой шерсти, превращается въ длинную сорочку съ разрѣзомъ, не стѣсняющую движеній. Статуя оживаетъ, она идетъ... Полюбуйтесь полнотой этого торса подъ пеплумомъ, этою туникой, ниспадающею съ одной стороны вертикальными складками и расходящеюся вѣеромъ, съ другой,-- этою позой богини, стоящей на правой ногѣ и выставившей лѣвую впередъ... Вотъ она двинется, она живая... О, Красота!... А эти Аполлоны!...

Онъ показывалъ, не имѣя уже силъ говорить отъ избытка восторга, три торса изъ побурѣвшаго камня безъ головъ, безъ рукъ, съ обломанными выше колѣнъ ногами.

-- Не одного ли они типа съ найденными въ Орхоменѣ, въ Ѳерѣ и въ Тепеѣ?-- спросила миссъ Маршъ.

-- Именно!-- крикнулъ князь, не помня себя отъ радости.-- Это погребальныя изображенія, статуи умершихъ въ образѣ Аполлона... И находятся еще варвары, осмѣливающіеся увѣрять, будто греки заимствовали свое искусство отъ Египта и Месопотаміи! Да развѣ же египтянинъ, азіатъ имѣли какое-нибудь представленіе о такомъ изгибѣ, о подобной формѣ торса? Они умѣли дѣлать только сидячія фигуры, гіеротическихъ идоловъ, прилѣпленныхъ къ стѣнѣ... А эти бедра! Гомеръ разсказываетъ о прыжкахъ Ахилла въ пятьдесятъ пядей. Я тщательно изучалъ этотъ вопросъ: таковъ максимумъ прыжка тигра, и сказанное Гомеромъ кажется намъ невѣроятнымъ. Такъ вотъ вамъ ноги для подобныхъ прыжковъ, вотъ такіе мускулы нужны для этого. Все искусство въ этомъ: красота тѣла, способнаго дать красоту движеніямъ... I moti divini, говорилъ Леонардо. Отдайте эту энергію на службу городу, а самый городъ изобразите въ божествахъ, въ его божествахъ, передъ вами будетъ Греція...

-- А у васъ есть Венеція, есть Флоренція, Сіенна, Генуя, вся Италія!-- прервалъ его донъ Фортунато.

-- Италія -- слабая ученица Греціи,-- проговорилъ торжественно Фрегозо,-- въ ней есть проблески великой Красоты, но нѣтъ самой великой Красоты!

Потомъ онъ сказалъ таинственно:

-- Теперь надо закрыть ставни и спустить занавѣсы. Донъ Фортунато, не поможете ли?

Когда такимъ образомъ въ комнатѣ стало темно, старикъ подалъ аббату зажженную свѣчу, сдѣлалъ ему знакъ слѣдовать за собой и, подойдя къ мраморной головѣ, лежавшей на тумбѣ, проговорилъ вздрагивающимъ отъ волненія голосомъ:

-- Ніобея Фидія!

Глазамъ трехъ женщинъ и двухъ молодыхъ людей представился, при слабомъ свѣтѣ свѣчи, совершенно безформенный обломокъ мрамора. Носъ былъ разбитъ, уничтоженъ, отъ глазъ едва слѣды остались. Значительной части прически не существовало. Случайно уцѣлѣли только нижняя губа и подбородокъ. На этотъ-то остатокъ рта и подбородка и направилъ свѣтъ донъ Фортунато, привыкшій къ ребяческимъ затѣямъ археолога.

-- Какъ дивно живо и поразительно горестно выраженіе этого рта!-- воскликнулъ Фрегозо.-- И сколько могучей силы въ этомъ подбородкѣ!... Какъ ясно видны непоколебимость воли, гордость, вся энергія царицы, дерзнувшей оскорбить Латону!... А губы-то! Слышите вопль, вырывающійся изъ нихъ? Видете щеку?... По тому, что уцѣлѣло, можно представить ее себѣ. А носъ! Какую благородную форму сумѣлъ придать ему художникъ!... Смотрите!

Онъ взялъ въ руки голову, повернулъ ее подъ извѣстнымъ угломъ, вынулъ носовой платокъ и накинулъ его на тѣ части лба и прически, которыя были совершенно уничтожены.

-- Вотъ она, вотъ линія носа!... Я вижу ее, я вижу слезы, текутъ онѣ, вотъ, вотъ...-- онъ повернулъ голову другою стороной.-- Вижу я ихъ... Ну, довольно!-- закончилъ онъ, помолчавши немного и вздыхая.-- Надо вернуться къ жизни, откроемъ ставни и занавѣски...

Когда дневной свѣтъ снова упалъ на безобразный обломокъ, Фрегозо вздохнулъ еще разъ, потомъ отыскалъ глазами другую головку, нѣсколько менѣе разрушенную, взялъ ее и съ поклономъ подалъ миссъ Маршъ, техническія познанія и вниманіе которой такъ пріятно затронули его манію.

-- Мадемуазель,--.сказалъ князь,-- вы заслуживаете сдѣлаться собственницей фрагмента статуи, украшавшей Акрополь. Позвольте мнѣ предложить вамъ эту голову, найденную при послѣднихъ раскопкахъ... Обратите вниманіе на улыбку.

И голова, приподнятая руками старика, улыбалась на самомъ дѣлѣ волнующею улыбкой, чувственною и загадочною.

-- Это эгинская улыбка, не такъ ли?-- спросила американка.

-- Такъ называютъ ее археологи,-- отвѣтилъ князь,-- по мраморамъ знаменитаго фронтона. Для меня же это -- улыбка елисейская, выраженіе восторга, который неизмѣнно долженъ оживлять губы тѣхъ, кто вкушаетъ вѣчное блаженство, и тѣхъ избранниковъ, которымъ боги и богини ниспосылаютъ ее при жизни... Припомните стихъ Эсхила о Еленѣ. Въ немъ сполна опредѣленіе такой улыбки: Душа ясная, какъ гладь морей...

-----

Около трехъ часовъ дня, послѣ фантастическаго вѣнчанія и еще болѣе фантастическаго посѣщенія музея, три дамы и Хотфейль очутились опять въ ландо, увозившемъ ихъ къ гавани, и всѣ четверо съ недоумѣніемъ смотрѣли другъ на друга, какъ бы удивленные тѣмъ, что опять ѣдутъ они по улицамъ полнымъ народа, между домами, въ нижнихъ этажахъ которыхъ открыты лавки, передъ стѣнами, залѣпленными афишами, среди шумной суеты современнаго города. Приблизительно такое же впечатлѣніе испытываешь, выйдя изъ театра, послѣ деннаго представленія, и попавши на тротуаръ при свѣтѣ солнца. Двухчасовое пребываніе въ театральной залѣ подъ блескомъ газа дѣлаетъ почти болѣзненнымъ слишкомъ быстрый переходъ къ обычной жизни. Андріана первая выразила вслухъ это ошеломляющее ощущеніе:

-- Еслибъ не было у меня эпиталамы милѣйшаго дона Фортунато,-- проговорила она, показывая маленькую брошюру, бывшую у нея въ рукѣ,-- я подумала бы, что все это я видѣла во снѣ... Аббатъ передалъ ее мнѣ съ большими церемоніями и заявилъ, что его поэма отпечатана всего въ четырехъ экземплярахъ у типографа, печатавшаго прокламаціи Монина, нашего послѣдняго дожа. Одинъ экземпляръ назначался Корансецу, другой князю, третій самому аббату и вотъ этотъ мнѣ. Да, я рѣшительно подумала бы, что видѣла сонъ...

-- И я тоже,-- отозвалась Флоранса Маршъ,-- еслибъ не такъ тяжела была эта мраморная головка,-- и она приподняла странный подарокъ, которымъ почтилъ ее археологъ.-- Боже мой, какъ бы хотѣлось мнѣ посмотрѣть этотъ музей безъ князя! Мнѣ начинаетъ казаться, что онъ всѣхъ насъ гипнотизировалъ и что безъ него мы ничего бы не увидали... Да, вотъ, хотя бы улыбка этой головки, мы сейчасъ ее видѣли, когда намъ показывалъ ее Фрегозо. Теперь и слѣда ея я не нахожу. А вы?

-- И я тоже... И я... И я...-- воскликнули Эли де Карлсбергъ, Андріана и Хотфейль.

-- Я видѣлъ,-- продолжалъ Пьеръ,-- что на самомъ дѣлѣ плачетъ Ніобея, у которой нѣтъ ни глазъ, ни щекъ.

-- А я видѣла,-- сказала баронесса де Карлсбергъ,-- какъ бѣжитъ Аполлонъ, у котораго нѣтъ и признака ногъ.

-- Передо мной,-- заявила Андріана,-- дышала Юнона, у которой нѣтъ груди.

-- Корансецъ предупреждалъ меня,-- сказалъ Хотфейль,-- что безъ Фрегозо его музей не что иное, какъ простой ворохъ камней, когда же старикъ его показываетъ, это -- Олимпъ.

-- Онъ вѣрующій и влюбленный,-- отвѣтила баронесса Эли,-- и въ эти нѣсколько часовъ, проведенныхъ съ нимъ, я узнала о Греціи много больше, чѣмъ за всѣ мои прогулки по Ватикану, по Капитолію и по Уффици. Мнѣ не жаль даже, что я не успѣла показать вамъ Красный Дворецъ {Palazzo-Rosso.},-- добавила она, обращаясь къ Хотфейлю,-- и его Ванъ-Диковъ... Они очаровательны.

-- Успѣете завтра,-- сказала миссъ Маршъ.-- Дядя отправится сегодня, я его знаю, а васъ всѣхъ оставитъ въ городѣ: Женни будетъ страшно качать въ морѣ, и дядя не можетъ допустить, чтобы кто-нибудь страдалъ на его яхтѣ. Посмотрите, какъ вода плещетъ даже въ портѣ... На морѣ это буря.

Ландо остановилось на набережной у того мѣста, гдѣ шлюпка съ яхты ждала пассажировъ. Небольшія волны разбивались о камни и пробѣгали по всему порту мелкою зыбью, слишкомъ слабою для того, чтобы раскачать крупные пароходы, стоящіе на якоряхъ, но порядочно покачивавшія суда для прогулокъ и для рыбной ловли. И какая разница была между этою сѣрою зыбью, замѣтной даже въ гавани, защищенной двумя молами, и неподвижнымъ сапфиромъ вчерашняго дня въ тотъ же часъ, на открытомъ рейдѣ Каннъ! Какая разница между небомъ, задернутымъ тучами, и вчерашнею лазурью, между пронзительностью сѣвернаго вѣтра и ароматнымъ дыханіемъ прошедшаго вечера!... Но никто этого не замѣчалъ, ни Флосси Маршъ, довольная тѣмъ, что увозитъ съ собою архаическій скальпъ, ни Андріана, счастливая перспективой ночи, которую ей предстояло провести въ городѣ съ мужемъ, которому она назначила свиданіе, точно любовнику. И Корансецъ не ошибся: пикантность тайнаго свиданія съ законнымъ супругомъ, послѣ романтическаго брака, доводила до безумнаго восхищенія влюбленную женщину, въ первый разъ забывшую про своего страшнаго братца. Хотфейль и его любовница отдавались тоже сладкимъ мечтамъ о долгихъ часахъ ночи, которую они проведутъ вмѣстѣ. И молодой человѣкъ, оставшись позади другихъ съ Эли де-Карлсбергъ, весело и нѣжно говорилъ ей, пока они шли къ лодкѣ:

-- Я начинаю вѣрить, что нашъ милый Корансецъ правъ, говоря о своей линіи удачи. Онъ, кажется, и другихъ заражаетъ удачами...

Въ ту минуту, какъ Эли отвѣчала улыбкой любви и обѣщаній, одинъ изъ матросовъ, стоявшій на набережной около шлюпки, подалъ миссъ Маршъ большой портфель. Это была почта, только что полученная имъ въ городѣ. Американка принялась разбирать пятнадцать или двадцать писемъ.

-- Вотъ депеша вамъ, Хотфейль,-- сказала она.

-- Убѣжденъ, что вѣсти хорошія,-- продолжалъ шутить Пьеръ.

Онъ разорвалъ желтую бумагу. Лицо его освѣтилось радостною улыбкой, и онъ подалъ телеграмму баронессѣ де-Карлсбергъ со словами:

-- Какъ я сказалъ, такъ и есть!

Въ телеграммѣ значилось:

"Покидаю Каиръ сегодня, прибуду Канны воскресенье, не позднѣе понедѣльника. Извѣщу депешей. Радъ тебя повидать.-- Оливье Дю-Пратъ".

VII.
Оливье Дю-Пратъ.

Была получена вторая телеграмма, и въ понедѣльникъ, около двухъ часовъ дня, Пьеръ Хотфейль пришелъ на желѣзно-дорожную станцію Каннъ ждать прибытія скораго поѣзда. Въ ноябрѣ прошедшаго года съ этимъ самымъ поѣздомъ онъ пріѣхалъ изъ Парижа, еще очень слабымъ, не оправившимся послѣ воспаленія, которое чуть не свело его въ могилу. Кто видѣлъ тогда, какимъ худымъ и блѣднымъ онъ вышелъ изъ вагона, закутанный въ шубу, не призналъ бы болѣзненнаго, измученнаго лихорадкой пассажира въ красивомъ молодомъ человѣкѣ, шедшемъ къ той же платформѣ бодрою и легкою походкою, румяномъ и улыбающемся, съ глазами полными блеска, освѣщавшаго все его лицо. Между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами, въ періодъ энергіи, вполнѣ зрѣлой и еще не подорванной, у наиболѣе скромныхъ и робкихъ выдаются часы, когда гордость жизнью такъ и сказывается въ ихъ малѣйшихъ движеніяхъ. Это несомнѣнный признакъ, что они любятъ, что они любимы, что все вокругъ нихъ способствуетъ ихъ взаимной любви, и сознаніе, что никакія препятствія не мѣшаютъ имъ любить, наполняютъ ихъ истиннымъ восхищеніемъ. И такое восхищеніе отражается на всемъ ихъ физическомъ существѣ, точно преобразуетъ его. У нихъ -- другая походка, другая осанка, другой взглядъ. Точно магнетическіе лучи исходятъ отъ такихъ довольныхъ влюбленныхъ и придаютъ имъ особенную временную красоту, въ значеніи которой почти никогда не ошибаются женщины. Онѣ очень быстро умѣютъ распознать "любимаго", по его внѣшности, чтобы возненавидѣть его или отдаться сочувствующей нѣжности, смотря по тому, каковы онѣ сами, завистливы или доброжелательны, прозаичны или романтичны. Къ числу этихъ послѣднихъ принадлежали двѣ дамы, которыхъ Хотфейль увидалъ на узкомъ середнемъ тротуарѣ, между путями, служащемъ въ Каннахъ платформой для ожидающихъ поѣзда. Одна изъ этихъ дамъ была Ивонна де-Шези, явившаяся съ мужемъ и Орасомъ Бріономъ, другая -- маркиза Бонакорси,-- какъ она продолжала называться оффиціально,-- въ сопровожденіи своего брата Наварего. Чтобы подойти къ нимъ и поздороваться, молодой человѣкъ долженъ былъ протѣсниться сквозь нарядную толпу, собравшуюся тутъ, какъ и каждый день въ этотъ часъ, чтобы направиться въ Монте-Карло. Въ теченіе двухъ минутъ, пока Пьеръ, такимъ образомъ, пробирался, обѣ дамы и ихъ кавалеры обмѣнялись нѣсколькими замѣчаніями на его счетъ, причемъ доказали еще одинъ лишній разъ, что мелочность завистливаго ехидства знакома не одному только прекрасному полу.

-- А вотъ и Хотфейль!-- сказала мадамъ де-Шези.-- Какъ довольна была бы его сестра, еслибъ видѣла, насколько онъ измѣнился!... Онъ, вѣдь, въ правду, хорошъ собой?...

-- Очень хорошъ,-- отвѣтила венеціанка,-- и притомъ, кажется, самъ этого не подозрѣваетъ... Необыкновенно мило это въ немъ!

-- Не надолго вы оставите въ немъ это качество,-- возразилъ Бріонъ.-- Слишкомъ вы носитесь съ этимъ Хотфейлемъ... У васъ,-- онъ обратился къ Ивоннѣ,-- у маркизы, у баронессы де-Карлсбергъ только и слышешь о немъ... Малый онъ -- такъ себѣ, довольно безобидный я ничтожный, какихъ на свѣтѣ много, вы сдѣлаете изъ него несноснѣйшаго фата...

-- Не говоря уже о томъ, что онъ скоро скомпрометируетъ одну изъ васъ, если такъ будетъ продолжаться,-- проговорилъ Наварего, смотря на сестру.

Со времени возвращенія изъ Генуи, хитрый итальянецъ сталъ замѣчать, что съ Андріаной творится что-то неладное, и доискивался тому причины, только, очевидно, не тамъ, гдѣ слѣдовало.

-- А, вотъ онъ каковъ по-вашему?...-- продолжала Ивонна, смѣясь.-- Такъ я же накажу за это васъ обоихъ: начну съ того, что попрошу его сѣсть въ одно отдѣленіе съ нами, потомъ приглашу съ нами обѣдать въ Монте-Карло и поручу ему присматривать за Гонтраномъ... Это даже необходимо... Слушайте, Пьеръ,-- обратилась она къ только что подошедшему къ нимъ молодому человѣку,-- съ этой минуты вы состоите на службѣ при мнѣ и на весь вечеръ. Ваша обязанность доложить мнѣ тотчасъ же, какъ только мой супругъ и повелитель проиграетъ больше ста полуимперіаловъ. Третьяго дня онъ проигралъ тысячу въ trente-et-quarante. По два такихъ проигрыша въ недѣлю составятъ недурную статью зимняго бюджета... Такъ, пожалуй, скоро придется мнѣ добывать деньги на хозяйство...

Шези ничего не возразилъ. Онъ продолжалъ нервно теребить усъ, пожимая плечами. Но по его лицу пробѣжала насильственная судорожная улыбка, не похожая на усмѣшки, съ которыми онъ всегда относился къ рискованнымъ шуткамъ жены. Катастрофа, предсказанная Дики Маршемъ, оказывалась уже неминуемою, и несчастный аристократъ, совсѣмъ по-ребячьи, пытался поправить дѣла, рискуя на зеленыхъ столахъ Монте Карло тѣмъ немногимъ, что оставалось отъ его состоянія. Ничего этого Ивонна не знала. И сказанная ею фраза получала ужасное значеніе для него и для нея самой, особенно же въ присутствіи Бріона, профессіональнаго банкира свѣтскихъ женщинъ, попавшихъ въ крайнія денежныя затрудненія. Хотфейль, знавшій все это изъ разговоровъ съ Корансецомъ и баронессой де Карлсбергъ, понялъ страшную иронію такихъ словъ при данныхъ обстоятельствахъ.

-- Я не ѣду въ Монте-Карло,-- сказалъ онъ,-- и сюда пришелъ встрѣтить одного изъ моихъ друзей, котораго вы знаете: Оливье Дю-Прата.

-- Того влюбленнаго въ меня, что ухаживалъ за мною у вашей сестры?... Я, кажется, и сама была влюблена въ него, по меньшей мѣрѣ, двѣ недѣли... Такъ вы и его зовите обѣдать, пріѣзжайте вмѣстѣ съ пятичасовымъ поѣздомъ.

-- Да онъ женатъ.

-- Пригласите и его жену,-- продолжала она весело.-- Андріана, уговорите его,-- ваше вліяніе сильнѣе, чѣмъ мое...

И продолжая играть роль избалованной шалуньи, она взяла подъ руку Наварего. Ничто такъ не забавляло ее, какъ свирѣпыя мины итальянца, когда онъ зналъ, что его сестра остается вдвоемъ съ кѣмъ-нибудь, возбуждающимъ его ревность. Ивонна не подозрѣвала, какую большую услугу оказала пріятельницѣ, которая тѣмъ временемъ успѣла прошептать Пьеру:

-- Онъ ѣдетъ съ этимъ же поѣздомъ. Я пришла лишь за тѣмъ, чтобъ его увидать. Будьте добры, скажите ему, что завтра въ одиннадцать утра я буду у Флорансы на Женни. И еще, прошу васъ, не обращайте вниманія на то, что Альвизъ не особенно любезенъ: онъ забралъ въ голову, будто вы за мною ухаживаете... А вотъ и поѣздъ...

Локомотивъ быстро выбѣжалъ изъ глубокой выемки, въ которой проложенъ путь у въѣзда въ Канны, и почти въ ту же минуту Пьеръ увидалъ беззаботный профиль "виконта" де-Корансеца. Провансалецъ соскочилъ на землю прежде, чѣмъ остановился поѣздъ, и, обнимая Хотфейля, проговорилъ очень громко, чтобъ его могла слышать жена:

-- Вотъ мило, что встрѣтили меня!-- и тихо онъ добавилъ:-- Постарайся какъ-нибудь избавить меня отъ шурина.

-- Не могу,-- отвѣтилъ Хотфейль,-- жду Оливье Дю-Прата. Ты не видалъ его въ поѣздѣ?... А, вотъ онъ...

И онъ покинулъ южанина, не обращая уже никакого вниманія на эту новую сценку matrimonio segreto, разыгрывавшуюся на станціонной платформѣ, и быстро направился къ молодому человѣку, стоявшему на подножкѣ вагона, радостно и нѣжно улыбавшемуся Пьеру. Хотя Оливье былъ однихъ лѣтъ съ Хотфейлемъ, но казался нѣсколькими годами старше его, настолько его лицо, очень смуглое, очень худое, очень осунувшееся, было уже прорѣзано рѣзкими бороздами. Черты этого лица были неправильны, но такъ своеобразны, что его нельзя было забыть. Его черные глаза, бархатистаго тона, блестящіе бѣлые и ровные зубы, его густые и красиво лежащіе волосы придавали всей физіономіи какую-то животную прелесть, если можно такъ выразиться, сглаживавшую то, что было горькаго въ выраженіи его рта и, въ особенности, въ складкахъ щекъ. Онъ не былъ высокъ ростомъ, но плечи и руки обличали въ немъ изрядную силу. Едва ступивши на землю, онъ тоже обнялъ Хотфейля такъ искренно, что у Пьера почти слезы блеснули на рѣсницахъ, и оба они въ теченіе нѣсколькихъ секундъ не могли глазъ оторвать другъ отъ друга, забывши подать руки молодой женщинѣ, ставшей въ свою очередь на слишкомъ высокую для нея вагонную подножку и ждавшей съ невозмутимымъ спокойствіемъ, чтобъ одинъ изъ двоихъ молодыхъ людей вспомнилъ о необходимости помочь ей сойти. Мадамъ Оливье Дю-Пратъ была молоденькая двадцатилѣтняя женщина, очень хорошенькая, очень тоненькая, до того нѣжная, что она казалась миніатюрною и какъ будто хрупкой, съ волосами золотистаго цвѣта и холоднаго, слишкомъ свѣтлаго тона, съ голубыми глазами, въ которыхъ теперь свѣтилось что-то непроницаемое и затаенное, какъ это бываетъ у многихъ женщинъ, недавно вышедшихъ замужъ, при встрѣчѣ съ товарищами молодости ихъ мужей. И тутъ нельзя было угадать, что чувствуетъ она къ лучшему другу Оливье, бывшему шаферомъ на ихъ свадьбѣ,-- симпатію или антипатію, довѣріе или недовѣріе. Не дала она понять этого и тогда, когда Хотфейль сталъ извиняться въ томъ, что не подошелъ тотчасъ же поздороваться съ нею и помочь ей сойти. Она едва коснулась концами пальцевъ протянутой руки Пьера. Но то могло быть проявленіемъ вполнѣ естественной сдержанности, такъ же точно, какъ фраза, сказанная ею въ отвѣтъ на его вопросъ о ихъ путешествіи, могла быть лишь выраженіемъ очень понятнаго желанія отдохнуть.

-- Мы сдѣлали прекрасное путешествіе,-- сказала она,-- но послѣ такого долгаго отсутствія такъ хотѣлось бы, наконецъ, быть дома...

Да, эта маленькая фраза была, какъ нельзя болѣе, естественна. Но въ то же время, произнесенная тонкими и холодными губами худенькой женщины, она имѣла такое значеніе: "Мой мужъ желалъ пріѣхать повидаться съ вами, я не могла этому помѣшать. Но не извольте ошибиться: я этимъ очень недовольна"... Такъ, по крайней мѣрѣ, перевелъ Хотфейль про себя эти нѣсколько словъ и остался благодаренъ Корансецу, подошедшему къ нимъ и тѣмъ избавившему его отъ необходимости отвѣчать. Поѣздъ двинулся дальше, оставляя путь свободнымъ для пѣшеходовъ. Южанинъ подходилъ съ протянутою рукой, съ улыбкой на лицѣ.

-- Оливье, здравствуй!... Не узналъ меня?... Корансецъ, твой сосѣдъ по классу риторики. Если бы Пьеръ предупредилъ меня, что ты ѣдешь съ этимъ поѣздомъ, мы бы прокатились вмѣстѣ, поболтали бы!... Видъ у тебя превосходный, точно въ двадцать лѣтъ... Не соблаговолишь ли представить меня супругѣ?...

-- Я, правда, не узналъ его,-- говорилъ Оливье, пять минутъ спустя, въ экипажѣ, увозившемъ ихъ втроемъ: его, его жену и Хотфейля, въ Отель Пальмъ.-- Не узналъ, хотя онъ нисколько не измѣнился. Это все тотъ же южный человѣкъ съ своею вѣчною фамильярностью, невыносимою, когда она искренна, омерзительною, когда это комедія. Въ числѣ всякихъ гадостей нашей родины,-- а ихъ-таки достаточно,-- нѣтъ, кажется, ничего гаже стараго лицейскаго товарища. На томъ основаніи, что были вы вмѣстѣ на каторгѣ, на одной изъ сухопутныхъ галеръ, именуемыхъ французскими коллегіями, разные вотъ такіе господа называютъ васъ просто по имени, говорятъ вамъ "ты"... Часто ты его видаешь здѣсь, этого Корансеца?

-- Онъ, повидимому, очень любитъ васъ, мосьё Хотфейль,-- сказала молодая женщина,-- на шею вамъ бросился, только что вышелъ изъ вагона...

-- Онъ немного демонстративенъ,-- отвѣтилъ Пьеръ,-- но добрый товарищъ, и мнѣ съ нимъ хорошо было.

-- Удивленъ тобою и имъ,-- проговорилъ Оливье.-- Но отчего же ты ничего не говорилъ мнѣ о немъ въ письмахъ? Я обошелся бы съ нимъ привѣтливѣе...

Ничего особеннаго не заключалъ въ себѣ и этотъ отрывокъ разговора. Но его было достаточно для того, чтобы между этими тремя лицами повѣяло нѣкоторою натянутостью, портящею иногда самыя желанныя встрѣчи. Хотфейлю почудился легкій упрекъ въ словахъ друга о его письмахъ, а въ замѣчаніи молодой женщины онъ почувствовалъ проявленіе непріязненной холодности. Пьеръ ничего не отвѣтилъ. Экипажъ поднимался въ гору по извилистой дорогѣ, по которой проходили Хотфейль и Корансецъ въ то утро, когда отправлялись съ визитомъ на яхту американца, съ лѣвой стороны виднѣлся бѣлый силуэтъ виллы Гельмгольцъ за серебристою зеленью оливковыхъ деревьевъ. Въ воображеніи молодого человѣка съ необыкновенною ясностью пронесся образъ любимой женщины, и само собою, невольно, установилось сравненіе между его милою, обожаемою Эли и женою его друга. Худенькая француженка, немного натянутая и сухая своею изящною чопорностью, показалась ему вдругъ такою плохонькою, ничтожною, абсолютно не интересною передъ стройнымъ и обворожительнымъ образомъ знатной чужеземки! Берта Дю-Пратъ всею особой своей представляла образецъ свѣтскости, выдержанной и немного безцвѣтной, составляющей отличительный признакъ хорошо воспитанной парижанки: такая разновидность еще не перевелась.-- Дорожный костюмъ молодой женщины былъ сдѣланъ первѣйшимъ мастеромъ, но она такъ усердно позаботилась избѣжать малѣйшаго намека на эксцентричность, что весь онъ сталъ какимъ-то безличнымъ. Она была хорошенькая,-- такая хорошенькая, какъ хрупкія и нѣжныя фигурки саксонскаго фарфора,-- но за своею физіономіей она такъ тщательно наблюдала, выраженіе рта было такъ натянуто, а глаза такъ "тихи", что, глядя на это прелестное личико, никто не испытывалъ желанія узнать, какая душа за нимъ скрыта. Слишкомъ ясно и несомнѣнно для всѣхъ было, что въ этой душѣ ничему нѣтъ мѣста, кромѣ идей общепринятыхъ, чувствъ вполнѣ приличныхъ, желаній, безусловно дозволенныхъ. Такого сорта женъ выискиваютъ себѣ обыкновенно мужчины, много пожившіе и въ конецъ развратившіе свое воображеніе слишкомъ многочисленными и разнообразными любовными приключеніями. Очень естественно, что Оливье и долженъ былъ жениться на такой молоденькой особѣ, красота которой тѣшила самолюбіе мужа и которая въ то же время своею безукоризненною выдержанностью избавляла его отъ чувства ревности. Не менѣе естественно было, что Пьеръ, воспитанный въ средѣ условной порядочности и испытавшій гнетъ предразсудковъ въ своей семьѣ, замѣтилъ тотчасъ же въ молодой женщинѣ видимую нищету ея натуры и то, что было въ ней ничтожнаго и низменнаго,-- въ особенности, по сопоставленію. Такого рода впечатлѣнія производятъ очень быстро отчужденіе, стремленіе нашей души уклониться подальше, что объясняютъ громкимъ словомъ, очень удобнымъ своею таинственностью,-- антипатіей. Никакой, впрочемъ, антипатіи Пьеръ не испытывалъ при первыхъ встрѣчахъ, когда мадамъ Дю-Пратъ была еще дѣвицею Бертой Ліоне. А въ то время она должна была казаться еще менѣе привлекательною, такъ какъ онъ видѣлъ дѣвушку въ ея подлинной средѣ, между ея отцомъ, пересохшимъ въ своей аккуратности стряпчимъ, и мамашей, чопорнѣйшею дамой высшей парижской буржуазіи. Но дѣло въ томъ, что тогда дремали еще романическія стороны души молодого человѣка. Теперь же упоеніе любовью разбудило ихъ, и онъ сдѣлался чуткимъ къ оттѣнкамъ женственности, ускользавшимъ отъ него до сихъ поръ. Но, по непривычкѣ разбираться въ своихъ впечатлѣніяхъ въ такой мѣрѣ, чтобы сообразить, какъ измѣнились за эти послѣднія недѣли его собственные взгляды на жизнь, онъ объяснилъ себѣ непріятное чувство, испытанное имъ въ присутствіи Берты Дю-Пратъ очень простыми причинами, помогающими намъ оправдывать наше непониманіе характеровъ другихъ людей:

-- Что за перемѣна произошла въ ней?... Какою милою она была, когда выходила замужъ! Теперь это совсѣмъ другая женщина... Оливье тоже измѣнился. Онъ былъ такъ нѣженъ, такъ влюбленъ и веселъ! Теперь кажется равнодушнымъ и почти печальнымъ. Что это можетъ значить? Неужели онъ несчастливъ?...

Экипажъ остановился у подъѣзда отеля, когда эти мысли сложились у Пьера съ безпощадною опредѣленностью. И онъ повторилъ про себя тотъ же вопросъ, слѣдя глазами за Оливье и его женой, входившими въ гостиницу. Они шли, разговаривая о посылкѣ за багажомъ и о пріисканіи горничной, и шаги ихъ были такъ разны, такъ не слажены, что одно это обличало уже правдоподобность обоюднаго скрытаго отчужденія супруговъ. Въ подобныхъ мелочахъ, въ инстинктивномъ соотвѣтствіи движеній, въ согласованіи жестовъ одного съ жестами другого, невольно и всего лучше сказывается интимная гармонія, соединяющая супруговъ. Оливье и его жена шли "враждебною походкой". Приходится иногда создавать выраженія для опредѣленія оттѣнковъ движеній, которыя не поддаются ни объясненію, ни анализу, а лишь даютъ себя чувствовать съ неотразимою ясностью. А такъ же точно, что могло быть яснѣе фразы, сказанной Дю-Пратомъ секретарю отеля, показывавшему помѣщеніе, приготовленное для молодыхъ супруговъ? Состояло оно изъ салона, двухъ уборныхъ, одной маленькой, другой очень большой, и изъ спальни съ широчайшею кроватью.

-- А гдѣ же вы устроите постель для меня? Эта уборная слишкомъ мала.

-- У меня есть другое помѣщеніе, съ салономъ и двумя спальными,-- сказалъ секретарь,-- только оно въ четвертомъ этажѣ.

-- Мнѣ это все равно,-- отвѣтилъ Дю-Пратъ.

Онъ и его жена вошли въ подъемную, не взглянувши даже на превосходные цвѣты, поставленные въ вазы самолично Пьеромъ. Онъ хлопоталъ изукрасить комнату молодыхъ супруговъ, какъ желалъ бы, чтобы изукрашенъ былъ пріютъ любви для него и Эли. Оставшись одинъ, онъ вдохнулъ сладострастный ароматъ мимозъ, сливавшійся съ благоуханіемъ розъ и нарцисовъ, посмотрѣлъ въ окно на яркій пейзажъ, освѣщенный послѣполуденнымъ солнцемъ, на Эстерель, на море и острова. Настоящимъ гнѣздышкомъ для поцѣлуевъ, мирнымъ и очаровательнымъ, была эта комната, вся залитая свѣтомъ и ароматомъ, въ виду дивнаго ландшафта... и первою мыслью Оливье оказалось желаніе найти другое помѣщеніе съ двумя отдѣльными комнатами! И это -- черезъ шесть мѣсяцевъ послѣ свадьбы! Этотъ маленькій фактикъ, присоединившійся ко всему, прежде замѣченному, и, въ особенности, къ ряду неуловимыхъ впечатлѣній, навелъ на Хотфейля глубокую задумчивость. И снова въ его мысляхъ складывалось сопоставленіе страстныхъ наслажденій собственнаго романа и странной холодности молодой четы. Ему припоминалась дивная ночь любви на яхтѣ и томительная минута разставанія съ милою. Вспоминалось ему волшебно-сладостное пребываніе наединѣ съ Эли въ Генуѣ и ихъ свиданіе два дня назадъ, когда на его мольбы Эли согласилась принять его ночью въ своей комнатѣ на виллѣ Гельмгольцъ,-- какъ онъ прокрался въ садъ черезъ кручу, не огороженную заборомъ, и добрался до теплицы,-- какъ дверь оказалась отворенною, и возлюбленная ждала его у этой двери. Эли провела его въ свою комнату по винтовой лѣстницѣ, устроенной изъ маленькой гостиной и служившей одной только хозяйкѣ дома. О, какими трепетными поцѣлуями обмѣнялись они тогда въ двойной и всесильной тревогѣ любви и опасности! И затѣмъ, когда настало время покинуть эту комнату, онъ ушелъ съ отчаяніемъ и терзаніемъ и долго бродилъ одинъ по пустыннымъ дорогамъ, при мерцаніи звѣздъ, мечтая о бѣгствѣ съ любимою женщиной въ очень далекія страны, гдѣ они могли бы жить вмѣстѣ, какъ мужъ и жена. Это право всегда быть вмѣстѣ -- драгоцѣннѣйшее изъ правъ никогда.не разставаться, не покидать другъ друга ночью, когда женщина, сбросивши съ себя дневной туалетъ, перестаетъ быть существомъ общественнымъ, становится простою и правдивою, вся отдается своей любви и довѣрчивой нѣжности, дѣлается такою, какою никто другой ее не видитъ,-- выше этого Пьеръ ничего себѣ не могъ представить... А Оливье, стало быть, не испытываетъ такого чувства къ своей молоденькой женѣ? И если онъ такъ мало любитъ ее, послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ супружества, то любилъ ли когда-нибудь? Если же не любилъ, то изъ-за чего же онъ женился?...-- До такихъ думъ дошелъ Пьеръ, когда внезапное прикосновеніе чьей-то руки къ его плечу заставило опомниться молодого человѣка. Передъ нимъ опять стоялъ Оливье, но уже одинъ на этотъ разъ.

-- Нашелъ я помѣщеніе,-- заговорилъ онъ,-- высоко немного, но видъ оттуда еще лучше. Ты ничѣмъ теперь не занятъ? Не пойдемъ ли прогуляться?

-- А мадамъ Дю-Пратъ?-- спросилъ Хотвейль.

-- Надо дать ей время устроиться,-- отвѣтилъ Оливье,-- и признаюсь, я не прочь побыть немного съ тобою. Хорошо говорится только вдвоемъ, я разумѣю -- намъ съ тобою вдвоемъ... Если бы ты зналъ, какъ я счастливъ, что опять вижу тебя!

-- Милый мой Оливье!-- сказалъ Пьеръ, растроганный восклицаніемъ и простымъ, задушевнымъ тономъ своего друга.

Они взяли другъ друга за руки и смотрѣли другъ на друга, какъ на желѣзно-дорожной платформѣ, не говоря ни слова. Въ Floretti {Fioretti -- цвѣтники, житія святыхъ,-- то же, что наши Прологи.} святого Франциска есть разсказъ о томъ, какъ святой Людовикъ въ одеждѣ пилигрима постучалъ у воротъ монастыря Пресвятой Дѣвы Маріи-Ангеловъ. Другой святой, инокъ, по имени Эгидіо, отворилъ ему и узналъ его. Король и монахъ опустились другъ передъ другомъ на колѣни и потомъ разстались, не проговоривши ни одного слова. "Я читалъ въ его сердцѣ,-- сказалъ Эгидіо,-- онъ читалъ въ моемъ". Эта прекрасная легенда есть символъ всѣхъ встрѣчъ такихъ друзей, какими были Пьеръ и Оливье. Когда два человѣка знаютъ и любятъ другъ друга съ дѣтства, какъ они другъ друга любили, и встрѣчаются послѣ разлуки, они не нуждаются ни въ какихъ изліяніяхъ, ни въ новыхъ увѣреніяхъ въ неизмѣнности ихъ обоюдныхъ чувствъ. Взаимное уваженіе, довѣріе, преданность -- это столь возвышенные признаки мужской дружбы, что ихъ не выразить словами. Они блещутъ и грѣютъ, разъ они существуютъ, какъ свѣтитъ и грѣетъ огонь. И друзья вновь сознали, какъ беззавѣтно могутъ они положиться другъ на друга, какъ непоколебимо и глубоко ихъ братство.

-- И ты позаботился о томъ, чтобы всюду были цвѣты!-- сказалъ Оливье, взявши подъ руку Хотфейля.-- Я прикажу сейчасъ же отнести ихъ туда, наверхъ... А теперь идемъ... только не на Круазету, прошу тебя. Если она все еще такова, какою я видѣлъ ее въ теченіе недѣли, проведенной мною здѣсь когда-то, то она прямо невозможна. Канны въ это время года -- сущій Снобополисъ, съ неизмѣннымъ батальономъ принцевъ и принцомановъ!... Я припоминаю, что есть тутъ между Калифорніей и Валори чудесныя мѣста для прогулокъ, совсѣмъ дикія, лѣсистыя, съ соснами и пробковыми деревьями... а не съ этими пальмами, безобразными метелками, ненавистными мнѣ!

Они вышли изъ сада отеля, и Дю-Пратъ, говоря это, указывалъ на аллею, отъ которой получилъ свое названіе фешенебельный каравансарай. Пьеръ отвѣтилъ, смѣясь:

-- Ты ужъ не очень густо напускай сепіи на сады бѣдныхъ Каннъ. Это, вѣдь, теплицы, и очень пріятныя теплицы для больныхъ! На себѣ испыталъ...

Фраза про сепіи была одною изъ старыхъ шутокъ ихъ ранней юности, когда Пьеръ сравнивалъ желчныя выходки Оливье съ струями темной жидкости, которою мутитъ воду каракатица. Оливье разсмѣялся тоже при этомъ напоминаніи, но продолжалъ:

-- Я не узнаю тебя: ты начинаешь пѣть въ унисонъ съ Корансецомъ,-- ты-то, всегда неподатливый! Тебѣ нравятся разукрашенные сады съ искусственными газонами, съ цинковыми деревьями, съ намалеванною зеленью,-- тебѣ, деревенскому владѣльцу Шамеана! Нѣтъ, я предпочитаю вотъ это...

И онъ показалъ своему другу на гору, сплошь покрытую темными соснами и свѣтлыми лиственницами. У подножія горы тянулась линія дачъ отъ Каннъ до залива Жуана, потомъ она прерывалась, и дальше, до самаго верха, шелъ уже сплошной лѣсъ. Справа море разстилалось безконечною гладью безъ единаго паруса, такъ что, переводя взоры съ зеленѣющей горы на лазурь водъ, на минуту можно было поддаться иллюзіи тихаго пейзажа, не имѣющаго ничего общаго съ климатическою станціей и моднымъ курортомъ. Молодые люди прошли еще сотню метровъ и очутились въ лѣсу. Красные стволы сосенъ были такъ часты, что изъ-за нихъ едва мелькала синева моря. Темная хвоя наверху съ удивительною отчетливостью вырѣзывалась на лазури неба. Къ запаху смолы, рѣзкому и живительному, примѣшивался мѣстами ароматъ мимозы въ цвѣту. Оливье смотрѣлъ на этотъ уголокъ лѣса, уже сѣвернаго, какъ туристъ, возвращающійся съ Востока, утомленный видами огромныхъ песчаныхъ пространствъ, однообразною природой и ея безпощаднымъ блескомъ, и съ истиннымъ наслажденіемъ любовался разнообразіемъ растительности, пестротой красокъ европейскаго пейзажа. Хотфейль не спускалъ глазъ съ Оливье. Занятый почти тревожнымъ раздумьемъ о загадочности женитьбы друга, противъ которой онъ ничего не возражалъ ранѣе, Пьеръ слѣдилъ по выразительному лицу спутника за смѣною настроеній, печальныхъ и веселыхъ. Безъ жены Оливье чувствовалъ себя, видимо, лучше, но въ глазахъ его не исчезала тѣнь тоски и въ складкѣ губъ оставалась замѣтною горечь, хорошо знакомая товарищу его юности. То и другое всегда предвѣщало одинъ изъ припадковъ жестокаго озлобленія, о которыхъ баронесса де-Карлсбергъ разсказывала госпожѣ Бріонъ. Пьеръ, неизмѣнно, страдалъ отъ такихъ припадковъ, ему тяжело было слушать друга, когда тотъ говорилъ о себѣ самомъ и о жизни раздраженнымъ тономъ разочарованнаго циника. На этотъ разъ ему предстояло страдать вдвойнѣ, такъ какъ у него-то на сердцѣ было нѣжное ликованіе его собственной любви. Но что бы было, еслибъ онъ понялъ весь смыслъ фразъ, въ которыхъ изливалась тоска его товарища?

-- Странно это,-- началъ Оливье,-- до какой степени у человѣка въ ранней юности можетъ явиться предчувствіе всей его жизни. Вотъ сейчасъ я вспоминаю, какъ будто вчера это было, про одну прогулку, которую мы вмѣстѣ сдѣлали въ бытность нашу въ Овернѣ... Ты, конечно, не помнишь этого. Мы возвращались изъ Баренна въ Шамеанъ. Это было во время каникулъ послѣ третьяго класса. Я прогостилъ двѣ недѣли у твоей матушки и на слѣдующій день долженъ былъ отправляться обратно къ отвратительному негодяю, къ моему опекуну. Былъ чудесный сентябрьскій день, теплый, какъ нынѣшній, и такой же яркій, прозрачный. Мы сѣли отдохнуть подъ лиственницей. Я видѣлъ тебя, видѣлъ красивое дерево, чудесный лѣсъ, восхитительное небо... И вдругъ я почувствовалъ какую-то необъяснимую тоску, болѣзненное желаніе умереть. Внезапно мнѣ запала въ голову мысль, что ничего хорошаго мнѣ жизнь не дастъ и ждать мнѣ отъ нея нечего... Съ чего могла явиться такая мысль у шестнадцатилѣтняго мальчика, какимъ я былъ тогда? Это необъяснимо для меня и теперь. Но никогда я не забуду щемящей тоски, сдавившей меня тамъ, подъ большимъ деревомъ, въ ясный и теплый день, когда я сидѣлъ рядомъ съ тобой. Точно я тогда напередъ чувствовалъ всѣ горести, всѣ непріятности, всѣ неудачи, которыя готовила мнѣ судьба...

-- Ты не имѣешь права говорить такъ,-- прервалъ его Хотфейль.-- Какія у тебя горести, какія непріятности и неудачи? Тебѣ тридцать два года. Ты молодъ, ты здоровъ, все идетъ какъ нельзя лучше: состояніе, карьера... Женитьба. У тебя восемьдесятъ тысячъ франковъ дохода, тебя назначаютъ первымъ секретаремъ, у тебя прелестная жена... и другъ изъ Мономотаны {Мономотана -- обширное государство южной Африки, распавшееся въ прошломъ столѣтіи на нѣсколько мелкихъ кафрскихъ государствъ. Въ данномъ случаѣ это шуточное выраженіе для обозначенія "рѣдкостнаго" друга,-- экзотическаго раритета.},-- договорилъ онъ, смѣясь.

Глубокій вздохъ Оливье тяжело отозвался на Хотфейлѣ, почувствовавшемъ несомнѣнную искренность горя въ такомъ изліяніи, которое могло другимъ показаться полнымъ странныхъ преувеличеній! И, какъ нерѣдко въ прежніе годы, Пьеръ пытался отвѣтить шуткой, довольно плохой. Почти всегда бывало такъ, что Дю-Пратъ, очень тонкій критикъ, изящно-остроумный, очень чуткій къ малѣйшимъ погрѣшностямъ противъ вкуса, тотчасъ же измѣнялъ тонъ, какъ только другъ останавливалъ его подобною рѣзкостью. На этотъ разъ, должно быть, слишкомъ большая тяжесть лежала у него на сердцѣ, такъ какъ онъ продолжалъ еще болѣе скорбнымъ голосомъ:

-- Во всемъ мнѣ удача!-- и онъ пожалъ плечами.-- Совершенно вѣрно, такъ оно и представляется, когда подобный балансъ подводится словами... А въ дѣйствительности, къ тридцати двумъ годамъ конецъ молодости, настоящей молодости, единственной... Здоровье, состояніе, это избавляетъ отъ нѣкоторыхъ лишнихъ непріятностей, только надолго ли? Во всякомъ случаѣ это не даетъ лишняго счастья. Моя карьера? О такомъ вздорѣ лучше намъ не говорить... Женитьба?...

Онъ пріостановился на секунду, какъ бы желая уклониться отъ полной откровенности, потомъ заговорилъ такимъ ѣдкимъ тономъ, что Пьеръ вздрогнулъ, понявши, что выльется все мерзкое, накипѣвшее на душѣ Оливье.

-- Моя женитьба? И на этомъ оборвался, какъ на всемъ остальномъ, ужасно, отвратительно я оборвался... Да, впрочемъ, не все ли равно, на этомъ или на другомъ!...

Онъ покачалъ головой и продолжалъ, уже не прерываемый Пьеромъ:

-- Задавалъ ли ты себѣ когда-нибудь вопросъ, почему я рѣшился жениться? Ты думалъ, какъ всѣ, что наскучило мнѣ жить одинокимъ, что я хотѣлъ упорядочить мою жизнь, что нашелъ всѣ условія для разумнаго брака? Всѣ они и были на-лицо: большое приданое, очень почтенное имя, хорошенькая, прекрасно воспитанная дѣвушка,-- и ты находилъ все это вполнѣ подходящимъ. Въ этомъ я тебя не упрекаю. Таковъ ужъ общій предразсудокъ, и всѣ люди -- рабы нравовъ, даже не подозрѣвая этого. И люди удивляются, почему такой-то не женился, какъ всѣ женятся. Но никому и никогда не приходитъ въ голову вопросъ: почему такой-то женился, какъ женятся всѣ люди, когда самъ-то онъ не такой, какъ всѣ?... А затѣмъ, ты не зналъ и не могъ знать, послѣ какихъ испытаній я дошелъ до рѣшенія жениться. При нашихъ откровенностяхъ, мы относились другъ къ другу съ неизмѣннымъ уваженіемъ, дорогой мой Пьеръ, и потому-то наша дружба остается неизмѣнно-прекрасною, особливою, нисколько не похожею на гаденькое пріятельство, которое большинство людей величаетъ дружбой. Никогда я не говорилъ съ тобою ни объ одной изъ моихъ любовницъ. Никогда я не пытался выспрашивать о твоихъ. Вся эта грязь осталась, слава Богу, совершенно въ сторонѣ отъ нашихъ искреннихъ отношеній...

-- Постой,-- заговорилъ Хотфейль живо,-- не позорь такъ своихъ воспоминаній: я ихъ не знаю, но должны же быть между ними такія, которыя тебѣ дороги и святы. Если я не спрашивалъ тебя о твоихъ сердечныхъ тайнахъ, то,-- знай это, Оливье,-- единственно изъ уваженія къ нимъ, а никакъ не къ нашей дружбѣ... Нѣтъ, дружба не пострадала бы отъ общенія съ прекрасною и глубокою любовью. Не клевещи самъ на себя, не говори, что такой любви у тебя не было, и не позорь ее...

-- Прекрасная любовь!-- прдолжалъ Оливье съ тяжелою ироніей.-- Что обозначаетъ сопоставленіе этихъ двухъ словъ, я не знаю. У меня были любовницы, нѣсколько любовницъ, и когда я вспоминаю о нихъ, то передо мной проходятъ представленія объ огромныхъ желаніяхъ и слѣдующихъ за ними еще большихъ отвращеніяхъ, о страстныхъ порывахъ, отравленныхъ ужаснымъ омерзеніемъ, о восторгахъ, загрязненныхъ ревностью, о множествѣ лжи выслушанной и множествѣ лжи высказанной, и не нахожу я ни одного,-- понимаешь ты это?-- ни одного такого волненія, которое я хотѣлъ бы пережить еще разъ никогда не видалъ я ни настоящаго счастья, ни истиннаго благородства, ничего полнаго! Чья вина? Тѣхъ ли женщинъ, которыхъ я встрѣчалъ, или моя? Что причина -- ихъ ли кокетство, или негодность моего сердца?

-- О негодности сердца не можетъ быть рѣчи,-- живо перебилъ его Хотфейль,-- разъ ты былъ такимъ другомъ для меня...

-- Былъ и остаюсь такимъ другомъ потому, что ты-то вотъ таковъ, каковъ ты есть, мой Пьеръ,-- отвѣтилъ Оливье съ полною искренностью.-- Да, кромѣ того, чувственность не имѣетъ мѣста въ дружбѣ и занимаетъ огромное мѣсто въ любви, а моя чувственность -- какая-то жестокая. Всѣ мои желанія были всегда злыя, моя страстность была всегда озлобленною, и я самъ не знаю, какіе звѣрскіе инстинкты просыпались во мнѣ всякій разъ, когда глубоко затронута бывала чувственность... Я не берусь ни оправдывать, ни объяснять это, но такъ было, и всѣ мои связи, съ первой до послѣдней, были отравлены, этимъ страннымъ ферментомъ ненавистничества. Всѣ до послѣдней,-- повторилъ онъ,-- И послѣдняя-то въ особенности!... Было это въ Римѣ, два года назадъ. Если мнѣ казалось когда-нибудь, что я люблю по-настоящему, такъ, именно, въ этотъ разъ. Въ этомъ городѣ, единственномъ въ своемъ родѣ, я встрѣтилъ женщину, тоже единственную, ни чуть не похожую ни на одну другую женщину,-- съ необычайно смѣлымъ умомъ, съ поразительно-дивнымъ сердцемъ, чуждую какой бы то ни было мелочности, чего бы то ни было низменнаго,-- и красавицу, такую красавицу!... Моя гордость не ужилась съ ея гордостью. У этой женщины до меня были любовники... одинъ, по крайней мѣрѣ, былъ -- русскій, убитый потомъ подъ Плевной. Про это я зналъ, И вотъ безумная ревность, безсмысленная, необъяснимая ревность къ мертвому, начала терзать меня, ожесточила меня противъ этой несчастной раньше перваго свиданія, съ перваго поцѣлуя... Я позволилъ себѣ грубости. Она была горда и кокетлива, отомстила мнѣ: взяла себѣ другого любовника, не покинувши меня,-- возможно, впрочемъ, что это мнѣ показалось только, что, въ сущности, все равно... Дѣло въ томъ, что я по ея милости жестоко страдалъ, такъ страдалъ, что самъ покинулъ ее, бросилъ, не простился даже и поклялся никогда уже не искать ни волненій, ни радостей на подобномъ пути... Прожита была только половина жизни. Все, что переиспыталъ я въ любви, до того истрепало меня, до того искалѣчило внутренно, такъ утомило, что я рѣшилъ покончить съ такою жизнью, перемѣнить ее на какую бы то ни было другую, въ твердомъ убѣжденіи, что хуже ничего уже быть не можетъ... Есть браки по разсудку, по любви, изъ приличій, изъ разсчета. А я женился изъ усталости, и думаю, что случается это совсѣмъ не рѣдко. Много рѣже сознаются въ этомъ, я же сознаюсь... Во мнѣ оригинально только одно: никогда я не кривлю душой передъ самимъ собой. Надѣюсь съ этимъ и въ гробъ лечь... Вотъ тебѣ вся моя исторія.

-- Казалось, однако, будто ты любишь свою невѣсту?-- спросилъ Пьеръ.-- Если же ты ее не любилъ, или не воображалъ, что любишь, то не могъ ты, такой честный человѣкъ, какимъ я тебя знаю, связать ея жизнь съ своею...

-- Я ее не любилъ,-- отвѣтилъ Оливье.-- Я не думалъ, что люблю ее. Я надѣялся полюбить. Я разсуждалъ такъ, что отъ близости съ этимъ существомъ, отличнымъ отъ другихъ, для меня новымъ, при жизни, нисколько не похожей на мою прежнюю жизнь, я узнаю чувства, которыхъ никогда не испыталъ. Да, еще разъ я желалъ и пытался чувствовать...-- онъ подчеркнулъ эти слова съ особенною силой.-- Таковъ недугъ конца вѣка и мой недугъ: это упорная, ожесточенная погоня за волненіями... Я говорилъ себѣ, чтобъ успокоить свою совѣсть: "Если я не женюсь на этой дѣвушкѣ, то на ней женится другой, одинъ изъ безчисленныхъ шалопаевъ, толкущихся на парижской мостовой, добирающихся только до приданаго. Не буду же я для нея худшимъ мужемъ"... А затѣмъ я надѣялся имѣть дѣтей, имѣть сына. Теперь и это, кажется, не расшевелило бы моего сердца. Опытъ законченъ. Для этого достаточно было шести мѣсяцевъ. Моя жена не любитъ меня, и я ее не люблю, никогда не полюблю. Вотъ и весь итогъ... Но ты правъ: остается еще во мнѣ честный человѣкъ, и онъ сдержитъ свое слово, насколько это въ его силахъ...

Онъ провелъ рукой по глазамъ и по лбу, какъ бы отгоняя страшныя думы, которыя только-что вызвалъ съ такою рѣзкою откровенностью, и заговорилъ спокойнѣе:

-- Не знаю, для чего я пустился нагонять на тебя тоску моимъ неврозомъ съ первыхъ же минутъ нашего свиданія... А впрочемъ, пожалуй, и знаю. Все надѣлали этотъ лѣсъ, это голубое небо, воспоминанія о далекомъ быломъ нашей юности. Теперь конецъ. Не отвѣчай мнѣ, не утѣшай меня. Пусть вся желчь выливается внутрь...

И съ улыбкой, сдѣлавшейся опять открытою и нѣжною, онъ продолжалъ:

-- Давай лучше поговоримъ о тебѣ... Что ты подѣлываешь? Какъ здоровье? Югъ тебя совсѣмъ исцѣлилъ, я вижу это по лицу. Но на этихъ берегахъ, если солнце вліяетъ благотворно, то скука изводитъ такъ основательно, что одно другого стоитъ.

-- А я могу тебя завѣрить, что ничуть не скучаю!-- отвѣтилъ Пьеръ.

Онъ понималъ, что Оливье не можетъ и не долженъ пускаться съ нимъ въ дальнѣйшія подробности относительно своей семейной жизни, и что самъ онъ, въ роли друга и утѣшителя, до крайности опечаленный всѣмъ выслушаннымъ, обязанъ не касаться сердечныхъ ранъ товарища до тѣхъ поръ, пока онѣ не сдѣлаются менѣе болѣзненными и мучительными. Что же оставалось дѣлать Хотфейлю, какъ не удовлетворить любопытство своего друга? Да и необходимо было подготовить Дю-Прата на случай, еслибъ онъ задержался здѣсь на нѣсколько дней, къ его, Пьера, частымъ отлучкамъ изъ дому, къ его визитамъ, а потому онъ продолжалъ:

-- Что я подѣлываю? Да и самъ не знаю хорошенько, живу, какъ всѣ, въ обществѣ бываю немного больше, чѣмъ всегда. Ты недостаточно знаешь Канны, чтобы судить, какой это милый городокъ,-- ты пробылъ здѣсь слишкомъ недолго. Всѣ живутъ тутъ маленькими кружками. Надо принадлежать къ одному или двумъ изъ нихъ, чтобы мѣстечко это показалось пріятнымъ. Я попалъ очень удачно въ лучшій изъ всѣхъ... Теннисъ и гольфъ, чаи въ пять часовъ, обѣды то у одного, то у другого,-- глядишь, уже весна наступила прежде, чѣмъ успѣешь замѣтить, что прошла зима... А кромѣ того, есть и yachting,-- такъ, напримѣръ, я получилъ твою телеграмму изъ Каира въ Генуѣ, во время прогулки на яхтѣ одного американца, нѣкоего господина Марша. Я познакомлю тебя съ нимъ, это большой оригиналъ, и тебя онъ займетъ.

-- Весьма сомнѣваюсь въ этомъ,-- сказалъ Оливье.-- Американцы и я совсѣмъ не подходимъ другъ къ другу. Безполезная энергія этихъ людей утомляетъ меня, когда я лишь вспоминаю о ней... И сколько ихъ, и откуда они только берутся! Довольно я насмотрѣлся на нихъ въ Каирѣ и на Нилѣ, на мужчинъ и на женщинъ: всѣ богаты, всѣ здоровы, всѣ неутомимы, всѣ образованы, всѣ осматриваютъ все, все понимаютъ, все знаютъ, все глотаютъ и перевариваютъ... И всѣ совершали, совершаютъ или повторяютъ путешествіе вокругъ свѣта. На меня они производятъ, нравственно, такое же впечатлѣніе, какъ ярмарочные фокусники, которые проглатываютъ у васъ на глазахъ сырого цыпленка, сапожную подошву, дюжину ружейныхъ пуль и запиваютъ все это стаканомъ воды... Въ какую утробищу наваливаютъ они невообразимую окрошку разнообразнѣйшихъ впечатлѣній,-- это непостижимо. Во всякомъ случаѣ, твой янки, должно быть, иного сорта, такъ какъ понравился тебѣ... Какую же особу, царствующую или выставленную съ трона, каталъ онъ на своей яхтѣ?

-- Никакой!-- отвѣтилъ Хотфейль, очень довольный тѣмъ, что мизантропія друга начинаетъ проясниваться юморомъ.-- Была съ нами его племянница, миссъ Флоранса, обладающая отчасти такимъ же страусовымъ желудкомъ, надъ которымъ ты потѣшаешься: она живописецъ, она археологъ, она химикъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, она отличнѣйшая дѣвушка. Была еще венеціанка, маркиза Бонакорси, олицетворенный Веронезъ...

-- Такихъ предпочитаю въ рамкахъ,-- отозвался Оливье.-- Эти сходства итальянокъ съ картинами великихъ мастеровъ доводили меня до отчаянья въ Римѣ. Входишь въ салонъ, на диванѣ образчикъ Луини бесѣдуетъ съ образцомъ Корреджіо. Подходишь ближе, оказывается, что Луини передаетъ Корреджіо содержаніе послѣдняго французскаго романа, по большей части до крайности грязнаго и невообразимо глупаго, а Корреджіо слушаетъ Луини съ такимъ наслажденіемъ, что навсегда могутъ опротивѣть всѣ красавицы обоихъ художниковъ!... Но, все-таки, на вашемъ кораблѣ былъ недурной подборъ космополитическаго кружка: двое американцевъ, одна итальянка, одинъ французъ... Были еще представители другихъ народовъ?

-- Представители опять-таки Франціи или, вѣрнѣе, Парижа и Австріи. Иныхъ народовъ не было. Отъ Парижа -- супруги Шези. Жену ты знаешь: Ивонна... Для тебя это звукъ пустой?... Урожденная мадемуазель Бресюиръ...

-- Та, на которой твоя сестра хотѣла меня женить, которая декольтировалась до поясницы и въ шестнадцать лѣтъ размалевывала мордочку? Кто ея любовникъ?

-- Да она самая честная женщина въ мірѣ!-- возразилъ Хотфейль.

-- Стало-быть, очень плохая представительница Парижа,-- сказалъ Оливье.-- Перейдемъ къ Австріи...

-- Австрія...-- началъ Пьеръ.

Онъ съ секунду колебался. Хотфейль зналъ, что рано или поздно ему придется выговорить дорогое имя при Дю-Пратѣ, и о поѣздкѣ на яхтѣ онъ заговорилъ для того, чтобы выговорить имя баронессы при первой же бесѣдѣ. И вдругъ ему стало страшно. Какіе комментаріи вызоветъ имя обожаемой женщины со стороны его, надо всѣмъ насмѣхающагося друга. Вотъ отчего голосъ Пьера слегка вздрогнулъ, когда онъ повторилъ:

-- Австрія?...-- и продолжалъ:-- Ея представительницей была баронесса де-Карлсбергъ, которую ты встрѣчалъ въ Римѣ. Мы съ нею не разъ говорили о тебѣ.

-- Совершенно вѣрно,-- сказалъ Оливье,-- я видалъ ее въ Римѣ.

Въ свою очередь онъ тоже слегка растерялся. Услыхавши эти фразы, произнесенныя устами друга въ тиши лѣса, подъ нѣжный шепотъ сосенъ, похожій на призывъ какого то далекаго голоса, Дю-Пратъ такъ сильно взволновался, что измѣнился въ лицѣ. Его растерянность, перемѣна въ лицѣ, самый отвѣтъ Оливье должны бы были навести Хотфейля на мысль о какой-то тайнѣ. Но онъ не смѣлъ взглянуть на друга, который быстро справился съ своими нервами и продолжалъ:

-- Да, какъ же, вѣдь, у эрцгерцога есть вилла въ Каннахъ... Развѣ жена теперь съ нимъ живетъ?

-- А она расходилась съ нимъ?-- спросилъ Пьеръ.

-- Легально -- нѣтъ, фактически -- да,-- отвѣтилъ Оливье.

Онъ былъ слишкомъ порядочнымъ человѣкомъ для того, чтобы позволить себѣ малѣйшее злословіе относительно женщины, любовникомъ которой онъ былъ когда-то. Горькая и глубокая непріязнь къ ней, оставшаяся у него на сердцѣ, выразилась въ странномъ изворотѣ: не имѣя возможности, не желая дурно говорить о ней, Оливье принялся восхвалять самаго ненавистнаго ей человѣка, ея мужа.

-- Изъ-за чего они не ладили,-- говорилъ Дю-Пратъ,-- я никогда не могъ узнать, такъ какъ она очень умна, а онъ -- прямо выдающійся человѣкъ. Только три или четыре человѣка, онъ, бразильскій императоръ, князь Монако и баварскій принцъ заняли видныя мѣста въ наукѣ. Повидимому, онъ ученый и настоящій ученый.

-- Онъ можетъ быть самымъ настоящимъ ученымъ,-- возразилъ Хотфейль,-- этого я не отрицаю, но онъ отвратительнѣйшій человѣкъ. Еслибъ ты видѣлъ его, какъ я видѣлъ, въ салонѣ жены продѣлывающимъ сцену, какую онъ ей сдѣлалъ въ присутствіи шести постороннихъ лицъ, ты подивился бы тому, какъ эта женщина выноситъ жизнь съ такимъ чудовищемъ, и ты пожалѣлъ бы ее.

На этотъ разъ онъ говорилъ съ пламеннымъ убѣжденіемъ. При какихъ бы ни было условіяхъ, слишкомъ явно выказавшееся участіе Пьера, всегда очень сдержаннаго, должно было удивить Оливье. И тѣмъ сильнѣе изумилъ и поразилъ его задушевный тонъ друга, что самъ онъ былъ далеко не спокоенъ. Онъ взглянулъ на Хотфейля и подмѣтилъ совершенно новое, незнакомое выраженіе на его лицѣ, всѣ измѣненія котораго онъ зналъ изъ года въ годъ съ дѣтства. Точно въ мелькнувшемъ внезапно яркомъ свѣтѣ, онъ увидалъ не всю правду, но достаточно правды для того, чтобы сильно встревожиться. "Ужъ не любитъ ли онъ ее?..." Этотъ вопросъ сложился въ его умѣ самъ собою, какъ будто чей-то чужой голосъ прошепталъ его, независимо отъ воли Дю-Прата. Вопросъ этотъ былъ такъ неожиданнъ и такъ страшенъ, что за нимъ моментально послѣдовала реакція: "Съ ума я схожу,-- говорилъ себѣ Оливье,-- невозможно это..." И въ то же время онъ чувствовалъ, что у него силъ не хватаетъ распрашивать Пьера о томъ, какъ онъ познакомился съ баронессой де-Карлсбергъ, что это была за экскурсія въ Геную, какую жизнь вела баронесса въ Каннахъ. Иногда находитъ полная неспособность разузнавать, когда дѣло идетъ о предположеніяхъ, затрогивающихъ слишкомъ нѣжныя и наиболѣе уязвимыя стороны сердца. Оливье отвѣтилъ просто:

-- Вѣроятно, ты правъ. Я говорилъ лишь по слухамъ.

И разговоръ продолжался, причемъ имя баронессы Эли не было уже произнесено ни разу. Друзья говорили о путешествіяхъ по Италіи и по Египту. Но разъ наблюдательность насторожилась, она уже не успокоивается подъ вліяніемъ нашей воли. Точно какая-то инстинктивная и не поддающаяся контролю сила совершаетъ свою работу въ насъ, вокругъ насъ, независимо отъ насъ, до тѣхъ поръ, пока не удовлетворитъ она своей жажды узнать правду. Во все продолженіе далекой прогулки, по возвращеніи назадъ, во время обѣда и послѣ обѣда, непроизвольно, непрерывно, болѣзненно, до крайности напряженное вниманіе Оливье не отрывалось отъ Пьера. Это было какое-то полное внутреннее раздвоеніе; Дю-Притъ шутилъ, отвѣчалъ женѣ, отдавалъ приказанія, а всѣ чувства его были насторожѣ, и передъ нимъ десятками раскрывались различные признаки, которыхъ онъ не замѣчалъ вначалѣ, отдавшись радости свиданія съ другомъ, потомъ своимъ воспоминаніямъ и разсказу о собственной жизни.

Начать съ того, что во всей внѣшности Пьера, въ его взглядахъ, въ чертахъ лица, въ движеніяхъ, въ манерѣ держать себя, проскальзывалъ неопредѣленный, но несомнѣнный оттѣнокъ болѣе возмужалой, болѣе окрѣпшей индивидуальности. Прежняя, всего дичащаяся, робость уступила мѣсто гордой сдержанности, которую даетъ молодымъ людямъ, деликатнымъ и романтическимъ, увѣренность въ томъ, что они любимы. Затѣмъ былъ еще важнѣйшій и неотразимѣйшій признакъ тайнаго счастья: искрящійся въ самой глубинѣ глазъ нѣжный восторгъ и безпрерывно набѣгающая потерянность взгляда. Никогда прежде, разговаривая съ другомъ, Оливье не видалъ его такимъ разсѣяннымъ, "гдѣ-то витающимъ", забывающимся. Влюбленные всѣ таковы. Они говорятъ съ вами, вы съ ними говорите, а они ни себя не слышатъ, ни васъ. Ихъ дума уносится куда-то вдаль. И думы Пьера уносили его на палубу корабля, залитую луннымъ свѣтомъ, на широкую лѣстницу стараго итальянскаго палаццо, подъ тѣнь камелій виллы Гельмгольцъ,-- далеко-далеко отъ маленькаго стола въ столовой отеля, отъ мадамъ Дю-Пратъ, которой онъ забывалъ налить стаканъ, отъ Оливье, котораго онъ переставалъ даже видѣть!... Вдобавокъ ко всему, оказывались на-лицо нѣкоторыя мелочи мужскихъ украшеній, ничтожные пустяки, по которымъ распознается милое баловство женщины, желающей, чтобы въ каждомъ движеніи своемъ ея любовникъ находилъ ласку воспоминанія о ней. У Пьера на мизинцѣ было кольцо, котораго его другъ никогда не видалъ у него,-- двѣ золотыхъ перевившихся змѣйки съ изумрудными головками. На часовой цѣпочкѣ Пьера была медалька святого Георгія, которой прежде у него не было. Когда онъ вынималъ платокъ, отъ него пахло такими духами, какихъ онъ не употреблялъ прежде... Оливье достаточно пережилъ лично на своемъ вѣку любовныхъ приключеній для того, чтобы по такимъ признакамъ не распознать тотчасъ же вліянія женщины. Эти признаки дополняли собою остальное: необъяснимую близость Пьера къ Корансецу, его увлеченіе космополитическимъ кружкомъ, внезапную его склонность къ легкомыслію, его видимую симпатію ко всему, что наиболѣе должно было шокировать его въ Каннахъ... Возможно ли было не сопоставить всѣ эти факты и не вывести изъ нихъ заключенія, что Пьеръ влюбленъ? Но въ кого? Горячность его нападенія на эрцгерцога доказывала ли, что онъ влюбленъ въ баронессу Эли? Не такъ же ли горячо защищалъ онъ мадамъ де-Шези, прославлялъ красоту мадамъ Бонакорси и привлекательность миссъ Маршъ?... Въ то время, какъ Оливье съ крайнимъ и почти инстинктивнымъ напряженіемъ нервовъ, воображенія и логическаго мышленія, изучалъ Хотфейля, эти три имени приходили ему на умъ одно за другимъ. О, какъ онъ желалъ, чтобы какое-нибудь еще указаніе, хотя бы единственное, но неопровержимое, дало бы ему возможность отклонить, уничтожить первое предположеніе, мимолетно пронесшееся, но томившее его неотступно, какъ самый тяжелый, самый ужасный кошмаръ!

Около одиннадцати часовъ Пьеръ ушелъ подъ тѣмъ предлогомъ, что надо дать покой путешественникамъ. Тогда-то, простившись съ женой, Оливье почувствовалъ, что физически не въ состояніи выносить такой неизвѣстности. Не рѣдко въ прежніе годы, когда Пьеръ и онъ бывали вмѣстѣ въ деревнѣ, и одинъ изъ нихъ страдалъ безсонницей, то шелъ будить другого, и оба отправлялись бродить ночью, коротать время въ нескончаемыхъ разговорахъ. Оливье подумалъ, что такимъ, именно, способомъ онъ всего вѣрнѣе отдѣлается отъ подозрѣнія, которое вновь начинало наступать на него и которое,-- по непостижимой для него самого причинѣ,-- возмущало его, безсмысленно, жестоко, почти до бѣшенства. Да, ему легче станетъ, если онъ поговоритъ съ Хотфейлемъ,-- рѣшилъ Оливье, самъ не зная, какъ онъ это сдѣлаетъ и что скажетъ Пьеру. Элементарнѣйшая деликатность не допускала съ его стороны ни одного слова, которое могло бы возбудить тревогу Пьера, каковы бы ни были его отношенія къ Эли де-Карлсбергъ. Но мало ли какія случайности возможны при интимныхъ бесѣдахъ! Одна какая-нибудь интонація, одинъ взглядъ, одинъ жестъ можетъ оказаться страстно желаемымъ доказательствомъ, послѣ котораго исчезнетъ безъ слѣда всякая мысль о возможности увлеченія Пьера его бывшею любовницей. Дю-Пратъ былъ уже въ постели, когда все это пришло ему въ голову. Автоматически и не раздумывая больше; онъ всталъ, прошелъ по огромной лѣстницѣ отеля, полутемной и пустынной въ этотъ часъ, и постучалъ въ дверь комнаты Хотфейля. Отвѣта не было. Онъ постучалъ еще разъ,-- то же молчаніе. Ключъ оставался въ замкѣ, Оливье вошелъ. При блескѣ луны, заливавшей черезъ открытое окно яркимъ свѣтомъ всю комнату, онъ увидалъ, что постель не смята. Пьера не было дома.

Почему Оливье почувствовалъ вдругъ, какъ замерло его сердце и охватила его такая невообразимая тоска? Онъ облокотился на окно, окинулъ взглядомъ громадный горизонтъ, ясную прелесть южной ночи, трепетныя звѣзды на нѣжномъ бархатѣ голубого неба, золотистое отраженіе луны въ дрожащей зыби моря, городскіе огни, сверкающіе сквозь темную массу садовъ. Теплый вѣтерокъ приносилъ ароматы лимонныхъ деревьевъ въ цвѣту, нѣжащіе, опьяняющіе до головокруженія. Что за дивная ночь для любовника, спѣшащаго на свиданіе! Что за чудная ночь для влюбленнаго, бродящаго безцѣльно, отдавшись мечтамъ о любимой женщинѣ!... Былъ ли онъ только влюбленнымъ и мечталъ въ эту минуту въ ароматной тиши пустынныхъ тропинокъ?... Не разгадать этого! Оливье припоминалъ видѣнныхъ имъ итальянокъ и американокъ, пытаясь представить себѣ въ идеальныхъ образахъ маркизу Бонакорси и миссъ Флорансу Маршъ. Все было напрасно! Воображеніе его неудержимо и безраздѣльно уносилось къ Эли де-Карлсбергъ,-- къ женщинѣ, красота которой такъ хорошо была ему извѣстна, къ недавней любовницѣ, все еще заставлявшей трепетать его сердце... И съ подавленнымъ вздохомъ въ чистомъ покоѣ ночи пронесся его горькій шепотъ.

-- А! если онъ ее любитъ, какое несчастье! Боже мой, какое несчастье!...

И этотъ вздохъ, и этотъ шепотъ затерялись въ мягкомъ, сладострастномъ вѣяніи ночи, и не донеслись они до того, кто былъ безсознательнымъ ихъ виновникомъ, кто въ эту минуту, пробравшись сквозь чащу парка виллы Гельмгольцъ, какъ разъ уже дѣлалъ это, подходилъ къ двери теплицы. Тамъ ждала его женщина, трепещущая отъ любви и страха... Что наводило на нее ужасъ? Отнюдь не боязнь быть застигнутой на этомъ свиданіи, смѣлость Эли не знала такихъ слабостей. Но Эли извѣстно было, что Оливье пріѣхалъ, что онъ все время былъ съ Пьеромъ, говорилъ съ нимъ; она не сомнѣвалась въ томъ, что ея имя было произнесено въ ихъ разговоръ. Она была убѣждена, что Пьеръ не выдалъ ихъ тайны. Но онъ такъ молодъ, такъ наивенъ, такъ чистъ душою, а тотъ -- слишкомъ проницателенъ и догадливъ!-- И вотъ ей предстоитъ узнать, угадалъ или нѣтъ Оливье его любовь, пытался или нѣтъ этотъ человѣкъ предостеречь Пьера, вооружить противъ нея и тѣмъ отомстить ей... Когда она услыхала осторожные и тихіе шаги Пьера, ея сердце забилось такъ сильно, что ей казалось, будто его удары громко раздаются по теплицѣ!... Пьеръ тутъ, Эли сжимаетъ его руку, чувствуетъ, что онъ отвѣчаетъ такимъ же довѣрчивымъ пожатіемъ. Эли ищетъ его губы, и ихъ уста сливаются въ поцѣлуѣ, въ которомъ она распознаетъ, что онъ ей принадлежитъ, что онъ весь ея, до глубины души своей. Тотъ ничего не сказалъ! И слезы покатились по щекамъ влюбленной женщины, горячія слезы, которыя любимый человѣкъ отиралъ поцѣлуями, говоря нѣжно:

-- Ты плачешь?... Что съ тобой?

-- Я люблю тебя,-- отвѣтила она,-- это слезы радости...

VIII.
Другъ и любовница.

Оливье Дю-Пратъ думалъ, что очень хорошо знаетъ себя. Такова была одна изъ его претензій, и она часто оправдывалась. По своимъ вкусамъ, по маніи вѣчно копаться въ собственной жизни, но жаждѣ волненій и безсилію сдержаться на чемъ-либо одномъ, по безплодной ясности самооцѣнки и чрезмѣрной снисходительности къ дурнымъ, безпокойнымъ и ненасытнымъ наклонностямъ собственной натуры, онъ былъ на самомъ дѣлѣ,-- какъ заявилъ о томъ Хотфейлю,-- настоящимъ сыномъ конца вѣка. Переживаемое нами время, глубоко и трагически тревожное, наложило на него свою роковую печать, несомнѣнный признакъ декаденства цѣлой расы: онъ не умѣлъ выздоравливать. Сила жизни, какъ для тѣла, такъ для духа, какъ для страны, такъ и для одного человѣка, не въ томъ, чтобы ранъ не было,-- она доказывается способностью выздоравливать отъ нанесенныхъ ранъ. Этой способности Оливье былъ абсолютно лишенъ, до такой степени лишенъ, что отдаленнѣйшія непріятности дѣтства, когда онъ вспоминалъ о нихъ черезъ много лѣтъ, представлялись ему такъ живо, что причиняли ему страданія. Напоминая Пьеру, наканунѣ, о ихъ прогулкѣ въ деревнѣ, онъ просто думалъ вслухъ, какъ думалъ онъ про себя постоянно, перебирая и разбирая съ болѣзненною напряженностью воображенія часы и минуты, давнымъ-давно прошедшіе, возстановляя ихъ, оживляя и вновь переживая, истощая въ себѣ самомъ безпрерывными повтореніями былыхъ впечатлѣній всякую впечатлительность къ настоящему. Онъ никогда не давалъ зажить тѣмъ мѣстамъ, которыя въ немъ когда-либо были уязвлены, и самыя старыя его раны постоянно готовы были открыться и болѣть жестоко.

Эта несчастная особенность его характера вызвала бы въ немъ очень сильное волненіе при встрѣчѣ съ баронессой де-Карлсбергъ даже въ томъ случаѣ, еслибъ лучшій другъ его юности нисколько не былъ замѣшанъ въ дѣло, и точно также взволновался бы Оливье, еслибъ узналъ, что этотъ другъ влюбленъ въ какую-нибудь другую женщину. Онъ зналъ крайне нѣжное сердце Пьера, его безпомощную и опасную неопытность! И въ этомъ Дю-Пратъ былъ опять-таки жертвою аномаліи своей ретроспективной чувствительности: дружба, доходящая до такой экзальтаціи, въ какой она проявлялась у Оливье къ Хотфейлю, вполнѣ естественна въ восемнадцать лѣтъ, а уже никакъ не въ тридцать. Только въ ранней юности, когда душа такъ невинна, свѣжа и чиста, возникаютъ, чтобъ исчезнуть очень скоро, товарищескія обожанія, энтузіазмы душевнаго братства, страстныя дружбы, беззавѣтныя, абсолютныя. Впослѣдствіи различіе интересовъ и жизненный опытъ слишкомъ обособляютъ личность для того, чтобы не стала она одинокою. Полное единеніе двухъ душъ возможно только подъ вліяніемъ волшебной силы любви, и сердце перестаетъ довольствоваться дружбой. И отодвигается она, дружба молодости, на второй планъ, въ рядъ съ семейными привязанностями, которыя въ свое время тоже наполняли собою все сердце ребенка и подростка. Бываютъ, однако, люди,-- и къ ихъ числу принадлежалъ Оливье,-- у которыхъ впечатлѣніе, произведенное дружбой въ восемнадцать лѣтъ, оказывается слишкомъ сильнымъ, слишкомъ глубокимъ и, въ особенности, настолько нѣжнымъ, что превращается въ нѣчто незабываемое и, въ буквальномъ смыслѣ слова -- ни съ чѣмъ несравнимое. Этого сорта люди могутъ испытать потомъ самыя жгучія страсти, пережить всевозможные пароксизмы любовной горячки, пройти черезъ самыя отчаянныя приключенія, и все-таки не въ этомъ будетъ заключаться истинный романъ ихъ чувствъ. Онъ разыгрывался въ часы ихъ вступленія въ жизнь, когда они мысленно неслись къ будущему съ товарищемъ по Идеалу, съ братомъ, ими избраннымъ, съ кѣмъ они успѣли осуществить чудную басню Ла-Фонтена,-- полное единеніе умовъ, стремленій, надеждъ:

L'un ne possédait rien qui n'appartînt à l'autre *)...

*) Все, что одинъ имѣлъ, принадлежало и другому.

И это товарищество по Идеалу было скрѣплено священными узами: Оливье и Пьеръ были не только братьями по мечтамъ, они были братьями по оружію. Обоимъ минуло девятнадцать лѣтъ въ 1870 году. При первой вѣсти о страшномъ національномъ крушеніи, оба поступили въ военную службу и вмѣстѣ бились съ врагами. По первому снѣгу, въ зиму этого ужаснаго года, они сражались на Луарѣ, и то было какъ бы героическимъ крещеніемъ двухъ товарищей-школьниковъ, ставшихъ солдатами въ одномъ батальонѣ. Тутъ они научились уважать другъ друга столько же, сколько другъ друга любили, рискуя жизнью бокъ-о-бокъ, просто, смѣло, безвѣстно. У обоихъ воспоминанія юности сохранились нетронутыми и живыми, но у Оливье -- въ большей мѣрѣ. То были единственныя его воспоминанія, къ которымъ не примѣшивалось никакой горечи, ничего грязнаго. До нихъ, оставшись круглымъ сиротой на произволъ дяди-опекуна, страшнаго эгоиста, Оливье видѣлъ въ семьѣ только дурное. Послѣ нихъ, чувственный и ревнивый, подозрительный и деспотичный, онъ извѣдалъ въ любви только озлобленія и непріятности. Нужно ли добавлять еще что-нибудь для объясненія того, до какой степени этотъ непослѣдовательный и страстный, безпокойный и разочарованный человѣкъ долженъ былъ волноваться отъ одной мысли, что какая-нибудь женщина станетъ вдругъ между нимъ и его другомъ, и каково же будетъ ему, если такою женщиной окажется баронесса де-Карлсбергъ, ненавистная ему, презираемая имъ, безповоротно имъ осужденная когда-то?

Въ теченіе ночи, слѣдовавшей за вечеромъ этого перваго подозрѣнія и сполна проведенной въ обсужденіи возможности сердечныхъ отношеній между Эли и Хотфейлемъ, воображенію Оливье представлялись двѣ точно опредѣленныя данныя, за которыя можно было ухватиться: это -- характеръ друга и характеръ бывшей любовницы. Характеръ друга давалъ основаніе всего бояться за него; характеръ баронессы давалъ поводъ всего опасаться отъ нея. По этому пункту чувства его были крайне сложны. Онъ убѣжденъ былъ, что у Эли де-Карлсбергъ былъ любовникъ до него, и Оливье сильно страдалъ отъ этого. Онъ былъ увѣренъ, что она имѣла любовника одновременно съ нимъ, и потому бросилъ ее. И въ томъ, и въ другомъ онъ ошибался, но ошибался искренно, на основаніи проявленій ея кокетства, вполнѣ достаточныхъ для убѣжденія ревнивца. Изъ-за этой двойной увѣренности онъ сохранялъ къ ней презрительную злобу, то неизгладимое чувство горечи, которое побуждаетъ насъ позорить мысленно образъ той, къ кому,-- съ отчаяніемъ въ душѣ, мы сознаемъ это,-- мы не можемъ сдѣлаться совершенно равнодушными. Оливье счелъ бы за большое несчастье для какого бы то ни было мужчины связь съ подобною женщиной, и вотъ ему представляется возможнымъ, что она влюбила въ себя его друга или, по крайней мѣрѣ, что можетъ его влюбить. Относясь къ такого рода женщинамъ съ предвзятымъ недоброжелательствомъ, съ крайнимъ неуваженіемъ, Оливье долженъ былъ также предчувствовать то, что на самомъ дѣлѣ было, но лишь на самое короткое время! Эли злилась на него за то, что онъ ее бросилъ. У нея осталось къ нему такое же враждебное чувство, какое оставалось у него къ ней. Случай свелъ ее съ его лучшимъ другомъ, съ Пьеромъ Хотфейлемъ, про котораго онъ часто говорилъ ей съ восторгомъ. Она должна была желать отомстить, отплатить такою местью, которая была бы такою точно, какова она сама,-- преступною, утонченною и жестоко, безпощадно умною!... Такъ разсуждалъ Дю-Пратъ, и хотя, кромѣ гипотезъ, ничего у него не выходило, возня съ этими мыслями причиняла ему страданія и въ то же время имѣла для него неотразимую привлекательность, которая ужаснула бы его самого, еслибъ онъ былъ въ состояніи дать себѣ въ этомъ подлинный отчетъ. Предполагать, что баронесса де-Карлсбергъ мстила ему, да еще такимъ хитро разсчитаннымъ способомъ, значило предполагать, что она не забыла его. Извороты человѣческаго сердца поразительно странны: такъ, Оливье во все время ихъ связи не переставалъ оскорблять свою любовницу, самъ бросилъ ее, не простившись, женился на основаніи зрѣлыхъ размышленій, съ твердымъ рѣшеніемъ быть вѣрнымъ мужемъ, и все-таки мысль, что прежняя любовница до такой степени занята имъ, щекотала его самолюбіе. Въ такихъ людяхъ, какъ онъ, безъ твердо опредѣленныхъ принциповъ и постоянно выбиваемыхъ изъ колеи толчками повторныхъ впечатлѣній отъ очень далекаго прошлаго, всякій нравственный кризисъ усложняется множествомъ разнородныхъ и противоположныхъ элементовъ. И въ данномъ случаѣ надлежитъ добавить, что Оливье переживалъ одинъ изъ худшихъ моментовъ, выдающихся въ супружеской жизни. Въ бракахъ изъ-за утомленія, подобныхъ тому, въ какомъ сознавался Оливье, тотчасъ же наступаетъ расплата за обусловившій ихъ отвратительный эгоизмъ,-- расплата въ видѣ кары, болѣе тяжелой, чѣмъ самая тяжелая катастрофа: въ видѣ глубокой, неизлѣчимой скуки. Человѣкъ, который въ тридцать лѣтъ вообразитъ, будто навсегда опостылѣли ему страсти, который приметъ такое отвращеніе за умудренность жизнью и вздумаетъ, какъ говорятъ, остепениться, очень скоро узнаетъ, что страсти, опротивѣвшія ему, такъ же необходимы ему, какъ морфинъ морфинисту, у котораго отняли шприцъ Праваца, какъ водка алкоголику, котораго засадили на ключевую воду. Онъ впадаетъ въ тоску о тѣхъ самыхъ нездоровыхъ впечатлѣніяхъ, весь губительный вредъ которыхъ онъ самъ призналъ и осудилъ. Если заимствовать грубое, но очень подходящее сравненіе у новѣйшей патологіи, такой субъектъ становится благопріятнѣйшею почвой для культуры всѣхъ болѣзнетворныхъ зародышей, носящихся въ окружающей его атмосферѣ,-- и у такихъ людей, какъ разъ въ то время, когда все предвѣщаетъ, повидимому, полное умиротвореніе, наступаютъ пертурбаціи, подобныя тѣмъ, что совершались въ Оливье, настолько быстрыя и поражающія, что свидѣтели и жертвы такихъ внезапныхъ взрывовъ болѣзни скорѣе теряются, чѣмъ приходятъ въ отчаяніе.

Итакъ, всю ночь онъ провелъ, обсуждая самъ съ собою все, значительное и ничтожное, подмѣченное имъ въ теченіе дня и вечера съ того момента, какъ увидалъ онъ нежданную короткость Пьера съ Корансецомъ, и до той минуты, когда, войдя въ комнату Хотфейля въ надеждѣ получить объясненія, онъ нашелъ эту комнату пустою. Къ пяти часамъ онъ заснулъ короткимъ и тяжелымъ сномъ, какимъ спится утромъ въ вагонѣ желѣзной дороги. Оливье видѣлъ сонъ, вполнѣ соотвѣтствовавшій думамъ, томившимъ его безсонницей, что было довольно естественно, но, тѣмъ не менѣе, еще болѣе усилило его тревогу нѣкоторымъ подобіемъ предчувствія. Ему снилось, будто онъ съ Эли де-Карлсбергъ въ Римѣ, въ маленькомъ салонѣ дворца, гдѣ она принимала его въ былое время. Вдругъ входитъ въ комнату его жена и ведетъ за руку Хотфейля. Пьеръ останавливается въ ужасѣ, хочетъ закричать и не можетъ: съ нимъ параличъ,-- отнялась нога, лѣвый глазъ вышелъ изъ орбиты, ротъ перекосился, безъ звука, безъ слова... Впечатлѣніе, произведенное этимъ кошмаромъ, было такъ сильно, что Оливье не въ состояніи былъ отъ него избавиться, даже проснувшись. Ему настолько нехорошо было, что онъ захотѣлъ выйти изъ дому, не повидавшись съ женой. Онъ написалъ ей записку, въ которой говорилъ, что у него легкій мигрень, что онъ боится потревожить ея утренній покой, вернется около девяти часовъ къ первому завтраку, а если запоздаетъ, то проситъ его не дожидаться. Дю-Пратъ надѣялся прогулкою пѣшкомъ укрѣпить свои нервы на этотъ день, который,-- онъ чувствовалъ это,-- долженъ былъ разрѣшить всѣ недоумѣнія. Усиленное движеніе было для него лучшимъ лѣкарствомъ въ подобныхъ случаяхъ и на этотъ разъ оказалось бы, вѣроятно, хорошимъ средствомъ, если бы послѣ долгой ходьбы онъ не очутился къ десяти часамъ на углу улицы Антибъ, самомъ бойкомъ и фешенебельномъ мѣстѣ Каннъ. Длинная улица была въ этотъ часъ полна прохлады и тѣни, ее освѣжалъ и какъ бы оживлялъ легкій вѣтерокъ съ моря, приносящій съ собою что-то бодрящее въ жаркій воздухъ провансальскаго утра. Колеса экипажей, казалось, быстрѣе катятся, подковы лошадей ударяютъ торопливѣе по свѣтлой мостовой. Проходили молодые люди, по большей части англичане, дѣлающіе свой моціонъ послѣ breakfast'а и передъ lunch'емъ {Breakfast -- ранній завтракъ, lunch -- второй завтракъ.}. Они сходились съ молодыми женщинами и дѣвушками, съ которыми у нихъ, навѣрное, были условлены наканунѣ эти утреннія встрѣчи. Другіе спѣшно направлялись къ желѣзно-дорожной станціи, чтобы не пропустить поѣзда въ Ниццу и въ Монте-Карло. И всѣ -- мужчины и женщины -- своимъ видомъ, одеждами и манерами производили такое впечатлѣніе, что жизнь ихъ уходитъ на пустяки, но живется имъ весело, что Оливье долженъ былъ чувствовать особенно сильно, такъ какъ самъ онъ жилъ еще недавно такою же точно жизнью. Такія утра рисовались въ его воспоминаніяхъ,-- то было въ Римѣ, ровно два года назадъ. Да, небо было такое же синее, какъ это небо. Въ узкихъ улицахъ коридорами проносилось такое же свѣжее дыханіе вѣтерка подъ знойнымъ солнцемъ. Экипажи и пѣшеходы двигались такъ же бодро, и самъ онъ былъ въ числѣ идущихъ пѣшкомъ. Направлялся онъ на свиданіе съ Эли и на площади Испаніи покупалъ цвѣты, чтобъ ими убрать помѣщеніе, гдѣ они сойдутся... Машинально, увлеченный воспоминаніями, онъ вошелъ въ цвѣточную лавку улицы Антибъ, показавшуюся ему на-одну секунду римскимъ Корсо. Розы, гвоздики, нарцисы, анемоны, мимозы, фіалки ворохами букетовъ лежали на прилавкѣ, какъ чудные дары этого края, представляющаго собою сплошной громадный садъ по берегу моря отъ Гіера до Сенъ-Ремо. Магазинъ былъ полонъ дивнымъ ароматомъ, также напоминавшимъ тотъ, что Оливье вдыхалъ тогда въ минуты поцѣлуевъ. Молодой человѣкъ взялъ первый подвернувшійся подъ руку букетъ пунцовыхъ гвоздикъ и вышелъ изъ лавки. На улицѣ, съ цвѣтами въ рукахъ, онъ подумалъ: "Некому мнѣ принести ихъ теперь"... Въ то же время, какъ бы въ видѣ контраста, ему живо представились Пьеръ Хотфейль и баронесса де-Карлсбергъ, и ко всѣмъ волненіямъ, пережитымъ Дю-Пратомъ за послѣдніе шестнадцать часовъ, присоединилось новое и совершенно неожиданное: чисто-инстинктивная, безсмысленная ревность. Онъ пожалъ плечами и готовъ былъ швырнуть цвѣты на мостовую, но, поддаваясь ироніи въ-одиночку, которою онъ иногда облегчалъ чрезмѣрно давившую его тоску, онъ проговорилъ про себя:

-- Самъ того хотѣлъ, Жоржъ Данденъ! Понесу цвѣты моей супругѣ. Они послужатъ оправданіемъ въ томъ, что я ушелъ, не поздоровавшись съ нею...

Когда онъ вошелъ въ маленькій салонъ ихъ номера въ отелѣ, чтобы заявить столь буржуазнымъ способомъ супружескую любезность, Берта сидѣла за письменнымъ столомъ. Она писала письмо длиннымъ, растянутымъ и безхарактернымъ почеркомъ на раскрытомъ дорожномъ бюварѣ. Вокругъ бювара въ порядкѣ были размѣщены разные мелкіе предметы: столовые часики, портреты въ кожаныхъ рамкахъ, адресная книга, блокъ-ноты, точно мадамъ Дю-Пратъ провела здѣсь не нѣсколько часовъ, а много недѣль. На ней былъ костюмъ для гулянья. Надѣла она его въ ожиданіи, что мужъ скоро вернется за нею и поведетъ показывать ей городъ. Затѣмъ, напрасно его прождавши, она принялась за свою корреспонденцію съ самымъ спокойнымъ видомъ, обманувшимъ Оливье. При его появленіи она ни малѣйшимъ движеніемъ не выразила своего неудовольствія или упрека. Ея вытянутое лицо осталось неизмѣнно холоднымъ и неподвижнымъ. Съ первыхъ же недѣль супружества мужъ и жена стали жить на положеніи нравственнаго отчужденія другъ отъ друга. Изъ всѣхъ видовъ супружескаго сожитія это самый неестественный и необычный для перваго времени. Надо быть очень крѣпко убѣжденнымъ въ неудачности брака для того, чтобы признать обоюдную вѣжливость единственнымъ средствомъ противъ несходства характеровъ. Она устраняетъ, по крайней мѣрѣ, непріятности ежедневной близости, столь же невыносимой при отсутствіи любви, сколько пріятна и необходима она въ счастливомъ супружествѣ. Но очень нерѣдко бываетъ, что, при самыхъ неудачныхъ бракахъ, такая вѣжливость прикрываетъ собою у одного изъ супруговъ всю силу пламенной страсти, затаенной лишь потому, что она не находитъ отклика! Такъ ли это было по отношенію къ Бертѣ Дю-Пратъ, двадцати-двухлѣтней женщинѣ, такъ хорошо владѣвшей собою, что она казалась вполнѣ равнодушною къ мужу? Страдала ли она отъ холодности мужа, ничѣмъ не выказывая этого? Будущее покажетъ, въ настоящемъ же это была свѣтская путешествующая женщина, безукоризненно корректная, спокойно подставившая лобъ для поцѣлуя своему господину и повелителю, безъ малѣйшей жалобы, безъ тѣни удивленія, когда онъ проговорилъ:

-- Я пропустилъ часъ завтрака, надѣюсь вы меня не ждали. Чтобы заслужить прощеніе, я принесъ вамъ эти прекрасные цвѣты.

-- Прелестные, на самомъ дѣлѣ,-- отвѣтила Берта, поднося ихъ къ лицу и вдыхая ихъ ароматъ.

Пунцовый цвѣтъ крупныхъ гвоздикъ своими горячими, яркими тонами дѣлалъ особенно замѣтнымъ холодный цвѣтъ лица блондинки. Въ ея голубыхъ глазахъ свѣтился металлическій отблескъ, какъ будто никогда не омрачавшійся слезой, и, тѣмъ не менѣе, по тому, какъ она вдыхала тонкими вздрагивающими ноздрями пряный ароматъ цвѣтовъ, принесенныхъ ей мужемъ, легко было распознать нервность ея настроенія. Но никакого слѣда ея не было въ интонаціи голоса, которымъ она спросила Оливье:

-- Вы ушли, ничего не поѣвши?... Нездорово это... Прошелъ вашъ мигрень? Вы плохо ночь провели, я слышала, какъ вы ходили.

-- Мнѣ не спалось,-- отвѣтилъ Оливье,-- но это ничего. Чистый воздухъ этого прекраснаго утра подкрѣпилъ меня... Видѣли вы сегодня Хотфейля?-- добавилъ онъ.

-- Нѣтъ,-- сухо отвѣтила Берта.-- Какъ же я могла его видѣть? Я не выходила изъ комнаты...

-- Онъ меня не спрашивалъ?

-- Насколько мнѣ извѣстно, нѣтъ.

-- Быть можетъ и онъ не хорошо себя чувствуетъ,-- продолжалъ Оливье.-- Если позволите, я пройду узнать о его здоровьѣ...

Онъ давно вышелъ изъ комнаты, а молодая женщина все еще сидѣла, склонивши голову на руку, въ той позѣ, въ которой она отвѣтила мужу: "До свиданія..." -- Ея щеки пылали теперь, и если она не плакала, хотя на сердцѣ очень тяжело было, за то дыханіе ея сдѣлалось частымъ и прерывистымъ. Въ отсутствіе Оливье она становилась другою женщиной и уже сполна отдавалась странному чувству, которое она питала къ мужу. Это было чувство любви, оскорбленной, нераздѣляемой, которая не смѣла вылиться ни въ нѣжностяхъ, ни въ упрекахъ, томилась молчаливымъ и постояннымъ раздраженіемъ. При такомъ душевномъ настроеніи, явно пристрастная дружба Оливье къ Пьеру должна была представляться ей очень мало симпатичною, въ особенности же послѣ заѣзда въ Канны, замедлившаго ихъ возвращеніе, когда ей такъ хотѣлось скорѣе увидаться съ своею семьей. Но была и другая причина, побуждавшая молодую женщину враждебно относиться къ этой дружбѣ. Какъ всѣ женщины, вступающія при замужествѣ въ общество, совершенно иное, чѣмъ то, къ которому онѣ принадлежатъ сами, Берта страстно волновалась изъ-за прошлаго своего мужа. По милости одной полу откровенности изъ тѣхъ, что вырываются у самыхъ сдержанныхъ мужчинъ въ первые дни послѣ свадьбы, мадамъ Дю-Пратъ узнала, что за послѣднее время холостой жизни Оливье испыталъ особенно жестокое разочарованіе въ любви. На основаніи другой полуоткровенности она поняла, что произошло это въ Римѣ и героиней была очень знатная иностранка. Оливье давно забылъ про свои неосторожныя фразы, но не забыла ихъ Берта. Она не удовольствовалась тѣмъ, что запомнила признанія мужа, что соединила ихъ одно съ другимъ, а дополнила ихъ мозаичною работой, мастерски удающеюся женщинамъ, вставляющимъ одну подробность тутъ, другую тамъ, подбирая ихъ крохотными кусочками въ самыхъ ничтожныхъ разговорахъ, чтобы подложить къ исторіи, часть которой имъ уже извѣстна. Этимъ способомъ онѣ добираются до такихъ выводовъ, какихъ не получить ни самому ловкому сыщику, ни самому опытному ученому. Оливье не подозрѣвалъ этой темной работы, совершавшейся въ умѣ Берты, и тѣмъ менѣе могло прійти ему въ голову, что его жена узнала имя неизвѣстной ей любовницы, слишкомъ замѣтное своею необыкновенностью. Вотъ какъ это случилось: передъ свадьбой Оливье уничтожилъ много писемъ, много сжегъ сухихъ цвѣтовъ и портретовъ. Потомъ,-- такова всегда участь подобныхъ всесожженій,-- рука у него не поднялась на нѣкоторыя изъ реликвій,-- реликвій молодости, бурной и несчастной, но, все-таки, его молодости. Такимъ образомъ уцѣлѣла у него фотографическая карточка баронессы де-Карлсбергъ, снятой въ профиль. И этотъ профиль былъ такъ хорошъ, такъ чистъ, такъ похожъ на профиль античной медали, что у Дю-Прата не хватило духа сжечь портретъ, и онъ вложилъ его въ конвертъ. Чье-то нежданное посѣщеніе въ эту минуту вынудило его сунуть конвертъ съ фотографіей въ большой портфель, въ который онъ клалъ текущія дѣловыя бумаги. Потомъ онъ забылъ про это и вспомнилъ о портретѣ, когда уже былъ въ Египтѣ съ женой. Хотѣлъ онъ уничтожить его опять и на этотъ разъ не смогъ. Въ космополитическомъ мірѣ, гдѣ, по дипломатической службѣ, ему приходилось постоянно вращаться, вошло въ обыкновеніе, что женщины даютъ свои фотографіи съ собственными надписями добрымъ знакомымъ, иногда -- даже просто случайнымъ знакомымъ, а слѣдовательно имя Эли, написанное подъ портретомъ, не могло ровно ничего доказывать. Берта никогда этого портрета не найдетъ, а еслибъ онъ и попался ей въ руки, то все дѣло кончится тѣмъ, что онъ скажетъ женѣ фамилію госпожи де-Карлсбергъ. Успокоившись на этомъ, онъ положилъ фотографію на прежнее мѣсто, а немного времени спустя случилось то, что онъ считалъ мало вѣроятнымъ, и произошло это очень просто. Оливье ушелъ куда-то изъ отеля. Это было во время ихъ остановки въ Луксорѣ. Берта, не перестававшая и въ путешествіи вести свои счета съ врожденною и укрѣпленною воспитаніемъ мелочною аккуратностью, разыскивала какой-то счетъ, оплаченный мужемъ, и безъ малѣйшаго дурнаго умысла принялась рыться въ портфелѣ. Она нашла фотографію. Только вторая-то часть предположенія Оливье не сбылась,-- жена ни о чемъ его не спросила. Присутствіе этого портрета въ бумагахъ Оливье, поразительная и странная красота изображеннаго на немъ женскаго лица, новость написаннаго на немъ чужеземнаго имени, изящество туалета, самое мѣсто, наконецъ, гдѣ сдѣланъ портретъ,-- Римъ,-- все подсказало Бертѣ, что это-то и есть таинственная соперница, занимавшая такое выдающееся мѣсто въ прошломъ ея мужа. Молодая жена слишкомъ часто вспоминала объ этомъ! Но какъ заговорить о портретѣ съ Оливье, не вызывая подозрѣнія въ томъ, что она умышленно, съ цѣлью шпіонства, рылась въ его бумагахъ? Да и о чемъ ей было спрашивать мужа, когда одну половину она уже знала, а другую угадала? Молодая женщина промолчала, затаивши на сердцѣ боязливое и смертельное любопытство.-- И этого достаточно было для того, чтобы, видя наканунѣ, какъ мужъ уходитъ съ лучшимъ другомъ своей молодости, она сказала себѣ: "Они будутъ говорить о той". Съ кѣмъ же и могъ всѣмъ откровенно дѣлиться Оливье, какъ не съ Пьеромъ Хотфейлемъ? Нужно ли было доискиваться еще иного повода для объясненія жестокой антипатіи Берты? Она видѣла, какимъ взволнованнымъ вернулся Оливье съ прогулки въ обществѣ своего друга. Молодая женщина рѣшила про себя: "Они говорили о той". Ночью она слышала, какъ мужъ вставалъ и ходилъ по комнатѣ, и сказала себѣ: "Онъ думаетъ о той". И вотъ почему, оставшись въ комнатѣ одна, по уходѣ мужа, она продолжала сидѣть неподвижно, склонивши голову на руку, чувствуя, какъ страшно бьется въ ея груди сердце, готовое разорваться, ненавидя глубочайшею ненавистью Хотфейля, знавшаго то, что ей было неизвѣстно, и угадывая силою сосредоточенной мысли часть подлинной правды. Насколько было бы лучше для нея и для Оливье, и для всѣхъ, еслибъ тогда же она узнала всю правду!

-----

Сердце Оливье билось тоже очень сильно, когда онъ постучалъ въ дверь Пьера и услыхалъ въ отвѣтъ: "Войдите",-- сказанное знакомымъ голосомъ, не откликнувшимся ему наканунѣ вечеромъ въ то время, какъ онъ жадно этого ждалъ на томъ же мѣстѣ. Въ одиннадцать часовъ Пьеръ былъ еще въ постели. Онъ сталъ весело оправдываться въ этомъ:

-- Видишь, къ чему югъ насъ пріучаетъ... Я скоро дойду до того, что дѣлаетъ нѣкій Веретьевъ, проживающій здѣсь. На-дняхъ Корансецъ засталъ его въ постели въ пять часовъ дня. "Знаете,-- говоритъ ему Веретьевъ,-- въ Россіи встаютъ не очень раннимъ утромъ..."

-- Это хорошо, что ты заботишься о своемъ здоровьѣ,-- сказалъ Оливье,-- послѣ болѣзни тебѣ надо поправляться.

Онъ проговорилъ эту фразу, чтобы скрыть смущеніе, и не зная, что сказать, и какъ онъ желалъ, чтобы Пьеръ отвѣтилъ ему разсказомъ о своемъ исчезновеніи изъ отеля прошедшею ночью!-- Нѣтъ, ничего онъ не сказалъ, щеки Хотфейля слегка вспыхнули и только. Этого достаточно было для того, чтобы у Оливье не осталось ни малѣйшаго сомнѣнія относительно истинной причины отлучки друга; Изъ двухъ предположеній, промелькнувшихъ въ умѣ Дю-Прата, когда комната оказалась пустою, его мысль окончательно остановилась на одномъ. Ему ясно было до очевидности, что у Пьера есть любовница и что ночью онъ ходилъ на свиданіе съ этою любовницей. Онъ видѣлъ передъ собою лицо друга, оставшееся очень моложавымъ, на которомъ замѣтны были слѣды нѣги и страстнаго утомленія, на его губахъ играла улыбка счастья. Оливье началъ говорить о чемъ попало и въ то же время внимательно вглядывался въ лицо своего друга. Страшную боль, почти физическую, причиняла ему мысль, что ласки, до сихъ поръ еще опьянявшія Пьера, могла расточать ему Эли,-- и точно острый ножъ терзалъ ему грудь до того ужасно, что Оливье готовъ былъ застонать. Съ пламеннымъ инстинктомъ встревоженной дружбы, разбуженной ревности, незабытой любви, лихорадочнаго любопытства, онъ продолжалъ дѣлать свои безпощадныя и молчаливыя заключенія:-- да, у Пьера есть любовница, и она свѣтская женщина, и женщина она не свободная. Доказательства тому -- часъ ихъ свиданій, принимаемыя предосторожности и, въ особенности, какой-то неуловимый блескъ гордости своею дорогою тайной, мелькающій въ самой глубинѣ глазъ Пьера. Чтобы пройти къ этой женщинѣ, необходимо перебраться черезъ изгородь сада: вернувшись, Пьеръ бросилъ на комодъ мягкую фетровую шляпу, въ которой уходилъ ночью, и на ея поляхъ остались мелкіе обломки вѣтокъ, а на отворотѣ крошечная полоска зелени свидѣтельствовала о томъ, что онъ пробирался сквозь кусты, наклонивши голову. Около шляпы лежали вещи Пьера: его часы, ключи, кошелекъ, колечко, привлекавшее еще наканунѣ вниманіе Оливье,-- двѣ перевитыя змѣйки съ изумрудными головками. Оливье всталъ, какъ бы желая пройтись по комнатѣ, на самомъ же дѣлѣ для того, чтобы разсмотрѣть колечко. Оно, неодолимо, болѣзненно, притягивало его къ себѣ. Проходя мимо комода и не переставая разговаривать, онъ взялъ его и съ секунду вертѣлъ въ рукахъ съ равнодушнымъ видомъ. Внутри колечка онъ прочелъ сдѣланную крошечными буквами надпись: Ora е sempre,-- теперь и всегда.-- Слова эти были повторены княземъ Фрегозо въ разговорѣ о безсмертіи греческаго искусства, и на память о поѣздкѣ въ Геную Эли приказала вырѣзать ихъ на вещицѣ, которую подарила своему возлюбленному. Оливье не имѣлъ никакого понятія о значеніи этого нѣжнаго напоминанія о часахъ счастья. Онъ, молча, положилъ кольцо на прежнее мѣсто. Но еслибъ въ его умѣ оставалось какое-либо недоумѣніе относительно того, что происходитъ въ немъ, всякое сомнѣніе исчезло бы передъ сознаніемъ моментально наступившаго облегченія. Внутри кольца не оказалось ничего такого, что могло бы имѣть отношеніе къ баронессѣ де-Карлсбергъ, какъ того ждалъ Оливье, и итальянскія слова навели его на новое предположеніе, что любовницей Пьера могла быть не баронесса Эли, а маркиза Бонакорси. Онъ подумалъ: "Опять я, кажется, сыгралъ роль собаки, гоняющейся за своею тѣнью..." И обращаясь къ другу, щеки котораго вторично вспыхнули румянцемъ, при осмотрѣ кольца, онъ спросилъ:

-- Много здѣсь живетъ итальянцевъ?

-- Я знакомъ только съ маркизой Бонакорси и съ ея братомъ Наварего... Да и тотъ -- скорѣе англичанинъ какой-то, болѣе англійскій, чѣмъ всѣ здѣшніе англичане!...

Произнося имя венеціанки, Хотфейль опять покраснѣлъ. Онъ догадывался, въ силу какой ассоціаціи мыслей Оливье предложилъ ему свой вопросъ тотчасъ же послѣ того, какъ держалъ въ рукѣ кольцо, и прочелъ, конечно, надпись:-- его другъ думалъ, что это подарокъ итальянки и никакой другой, разумѣется, какъ маркизы Андріаны. Другой на мѣстѣ Пьера обрадовался бы подобной ошибкѣ, сразу сбивавшей съ толку быстро возникшую подозрительность дю-Прата, Хотфейль же былъ слишкомъ правдивъ для того, чтобы не стѣсниться нравственно недоразумѣніемъ такого рода, компрометировавшимъ безукоризненную женщину, при свадьбѣ которой самъ же онъ былъ свидѣтелемъ... Его сконфуженность, внезапная краснота, чуть дрогнувшая въ голосѣ нерѣшительность были для Оливье достаточными признаками того, что онъ напалъ на настоящій слѣдъ и онъ уже раскаивался въ томъ, что поддался инстинктивному порыву. Ему казалось, что онъ сдѣлалъ непріятное другу, и съ наслажденіемъ готовъ былъ извиниться. Но подчеркивать свою неделикатность извиненіемъ бываетъ иногда равносильно сугубой неделикатности. Все, что онъ могъ сдѣлать и что онъ сдѣлалъ,-- это сгладить нѣсколько впечатлѣніе, которое должны были произвести на Хотфейля его вчерашніе сарказмы, если тотъ на самомъ дѣлѣ влюбленъ въ венеціанку. Англоманія Наварего послужила для Оливье поводомъ осмѣять въ нѣсколькихъ словахъ одного такого же снобса, котораго онъ встрѣчалъ въ Римѣ. Въ заключеніе онъ сказалъ:

-- Вчера я былъ въ дурномъ настроеніи и долженъ былъ показаться тебѣ нѣсколько устарѣвшимъ брюзгой моими приливами сепіи... Самъ я въ прежнее время довольно-таки увлекался такимъ пестрымъ обществомъ курортовъ и приходилъ въ восторгъ отъ иностранокъ!... Моложе былъ! Помню, что нравилось мнѣ даже Монте-Карло... Не прочь былъ бы заглянуть туда опять. Знаешь, не поѣхать ли намъ туда пообѣдать, хоть сегодня? Это займетъ Берту и думаю, что мнѣ не покажется скучнымъ...

Онъ говорилъ правду. При такихъ страданіяхъ, причиняемыхъ исключительно воображеніемъ, минуты облегченія сопровождаются обыкновенно удивительнымъ чувствомъ довольства, которое выражается порывами веселости, совсѣмъ дѣтской, каковы, по большей части, самые мотивы, вызвавшіе этого рода страданія. Въ теченіе нѣсколькихъ слѣдующихъ часовъ, до той минуты, какъ тронулся въ путь поѣздъ, увозившій ихъ въ Ниццу, Оливье не переставалъ удивлять жену и друга необъяснимою для нихъ перемѣной настроенія и разговора. Ora е sempre перстня и сантиментализмъ такого девиза, все, извѣстное Дю-Прату о простотѣ и естественности любви итальянокъ, характеръ пышной красоты, опредѣленной сравненіемъ Пьера маркизы Бонакорси съ картиной Веронеза,-- все приводило его къ убѣжденію, что его другъ былъ любовникомъ женщины, не требовательной и податливой, страстно-нѣжной и кроткой. Онъ былъ необыкновенно доволенъ такою, воображаемою имъ, счастливою любовью,-- настолько же доволенъ, насколько онъ терзался мыслью о другой любви, и онъ вполнѣ искренно былъ убѣжденъ въ томъ, что всѣ его тревоги вчерашняго дня и этого утра обусловливались единственно его заботливыми опасеніями за Хотфейля, а теперешнее довольство есть только результатъ радостнаго успокоенія за участь друга.

Самый простой случай разбилъ вдребезги все это созданіе иллюзій, вольныхъ и невольныхъ. На станціи залива Жуанъ, когда Хотфейль немного наклонился и выглянулъ въ окно, его окликнулъ чей-то голосъ. Оливье узналъ ничѣмъ неизгладимый акцентъ Корансеца. Дверь вагона отворилась, и въ нее вошла женщина,-- не кто иная, какъ ex-маркиза Бонакорси, въ сопровожденіи провансальца. Увидавши, что Пьеръ не одинъ, Андріана вспыхнула, покраснѣла до корня своихъ великолѣпныхъ бѣлокурыхъ волосъ. Корансецъ, всегда и неизмѣнно ровный, при какихъ бы ни было обстоятельствахъ, сіяющій и торжествующій, знакомилъ свою даму съ Дю-Пратами. Супругъ-обольститель позаботился обо всемъ заранѣе и еще до поѣздки въ Геную устроилъ пріютъ для свиданій, долженствовавшій укрывать тайное счастье ихъ оригинальнаго медового мѣсяца. Андріана нашла средство ускользать изъ-подъ надзора брата и съ перваго же дня являться на свиданія съ мужемъ. Сладость этихъ супружескихъ свиданій начинала уже давать ей ту смѣлость, на которой хитрый малый основывалъ свои разсчеты на окончательный успѣхъ. Но ему не удалось еще пріучить милую женщину хорошо лгать. Едва усѣвшись въ вагонѣ, она сказала Оливье и его женѣ, ни о чемъ не спрашивавшимъ:

-- Я опоздала къ тому поѣзду, мосье де-Корансецъ тоже опоздалъ. Мы и порѣшили, вмѣсто того, чтобы сидѣть на станціи въ Каннахъ, пройти пѣшкомъ сюда къ слѣдующему поѣзду.

Въ то время, какъ она это говорила, Оливье окинулъ взглядомъ ея маленькіе лаковые башмаки и подолъ ея платья, явно обличавшіе невѣрность разсказа. Ни пылинки не было ни на платьѣ, ни на башмакахъ, и ноги мнимаго спутника ея прогулки, судя по надѣтымъ на нихъ гетрамъ, не сдѣлали и пятидесяти шаговъ. Супруги-сообщники подмѣтили оба взглядъ Оливье, что окончательно сконфузило впечатлительную итальянку и чуть не вызвало безумнаго хохота Корансеца, заговорившаго весело:

-- А вы въ Монте-Карло?... Я постараюсь васъ разыскать тамъ!... Вы гдѣ обѣдаете?

-- Рѣшительно не знаю,-- отвѣтилъ Оливье сухо, почти невѣжливо.

И затѣмъ онъ не проговорилъ уже ни одного слова во все время, пока поѣздъ шелъ вдоль берега моря, изъ тоннеля въ тоннель, и пока Корансецъ, ни мало не смущаясь видимымъ дурнымъ расположеніемъ своего бывшаго товарища, велъ съ госпожею Дю-Пратъ разговоръ, которому умудрялся придать оттѣнокъ нѣкоторой короткости.

-- Вы въ первый разъ будете въ игорномъ домѣ? Въ такомъ случаѣ позвольте мнѣ, если я васъ разыщу тамъ, играть одинаковою съ вами игрой... Э! еще тоннель... Знаете, какъ американцы называютъ этотъ участокъ дороги?... Нѣтъ, не знаете? А это восхитительно, они называютъ его "флейтой", потому что вотъ такія отверстія такъ и мелькаютъ... Египетъ вамъ понравился? Говорятъ, будто Александрія похожа на Марсель... "Но у нихъ нѣтъ мистраля!" -- сказалъ бы марселецъ. Хотфейль! ты знаешь моего кучера, "Эне?" Мѣсяца два назадъ, въ Каннахъ всѣ виллы дрожали отъ бури, а онъ мнѣ говоритъ:-- "Нравится вамъ нашъ Югъ, мосьё Марій?" -- Да,-- отвѣчаю я,-- только когда нѣтъ вѣтра...-- "Э! pécheire, вѣтеръ... Отъ Марселя до Ниццы никогда не бываетъ вѣтра!"...-- А это что же такое?-- говорю я, показывая на одну изъ пальмъ Круазеты, чуть не окупавшуюся въ море,-- такъ ее гнуло.-- "Да развѣ же это вѣтеръ, мосьё Марій? Это не вѣтеръ, это -- мистраль, дающій бодрость провансальцу..."

"Вотъ онъ, настоящій-то любовникъ итальянки",-- рѣшилъ Оливье. Ему достаточно было только взглянуть на Хотфейля въ присутствіи Андріаны, чтобы убѣдиться въ томъ, что это не та невѣдомая возлюбленная, съ которою молодой человѣкъ провелъ часть прошедшей ночи. Одновременное съ нею появленіе Корансеца, ихъ видимая короткость, неудачная ложь венеціанки, ея восхищеніе пустомельствомъ южанина, многіе иные признаки не допускали сомнѣнія.-- "Да,-- повторялъ про себя Дю-Пратъ,-- любовникъ этотъ... Они другъ друга стоютъ, эта -- красивая толстуха, которой было бы къ лицу торговать апельсинами на Славонской набережной, и этотъ молодцеватый болтунъ! Какъ правъ былъ тотъ, кто сказалъ про нихъ: "Te tairas-tu, Bouches-du-Rhône?" {"Замолчишь ли ты, Устье-Роны!" -- Непереводимая игра словъ: Bouches-du-Rhône -- департаментъ Устьевъ-Роны, bouches du Rhône -- рты обитателей береговъ Роны, болтливыхъ провансальцевъ.}. И Хотфейль слушаетъ его чуть не съ удовольствіемъ! Хотфейль, повидимому, нисколько не удивляется тому, что эта парочка въ трубы трубитъ о своей незаконной связи по всѣмъ поѣздамъ рядышкомъ съ молодыми новобрачными!... До чего онъ измѣнился!..."

Ясно, что Оливье, со всѣмъ своимъ скептицизмомъ, не могъ отдѣлаться отъ ходячихъ предразсудковъ и непослѣдовательностей. Во все продолженіе своей молодости онъ считалъ вполнѣ естественнымъ укрывать свои интриги за протекціей честныхъ женщинъ, пріятельницъ или родственницъ его любовницъ. Теперь онъ находилъ очень страннымъ, что Пьеръ не скандализируется появленіемъ мадамъ Бонакорси и Корансеца въ томъ отдѣленіи вагона, въ которомъ сидятъ господинъ и госпожа Дю-Пратъ! Въ то же время онъ снова принялся за свою томительную работу наблюденій и выводовъ, прерванную на нѣсколько часовъ, и опять разсуждалъ самъ съ собой: "Нѣтъ, эта толстая итальянка и провансальскій шутъ не могутъ ему нравиться... Если онъ выноситъ ихъ и хорошъ съ ними, то лишь потому, что находитъ ихъ для себя удобными въ качествѣ сообщниковъ или, просто, знакомыхъ его любовницы. А у него она есть! Еслибъ я не зналъ даже, что онъ не ночевалъ дома, если бы не видалъ его въ постели сегодня утромъ, если бы не держалъ въ рукахъ кольца съ нѣжною надписью, мнѣ стоило бы только посмотрѣть на него теперь... Онъ сталъ другимъ человѣкомъ"...

Разсуждая такъ про себя, Оливье снова всматривался въ своего друга съ страстною жадностью, подмѣчающею малѣйшіе жесты, движенія вѣкъ, дыханіе человѣка, подобно тому, какъ дикарь замѣчаетъ, анализируетъ, опредѣляетъ наклонъ травы, отпечатокъ на землѣ, изломъ вѣтки, измятость листьевъ на тропинкѣ, по которой прошелъ бѣглецъ. Этими же наблюденіями удостовѣрялось ослабленіе въ Пьерѣ всего исключительно характернаго и узкофранцузскаго, хорошо знакомаго товарищу его юности. Молодой человѣкъ любилъ Эли не болѣе трехъ мѣсяцевъ, не болѣе трехъ недѣль прошло съ того дня, когда онъ узналъ, что его любитъ Эли, но подъ вліяніемъ постояной думы о ней весь порядокъ его мыслей и представленій измѣнился очень существенно, хотя и незамѣтно. Его разговоръ получилъ нѣкоторый оттѣнокъ экзотичности. Въ немъ проскальзывали сами собой нѣкоторые намеки, напоминающіе объ Италіи и Австріи. Въ былое время Пьеръ удивлялъ Оливье полнымъ отсутствіемъ любопытства; теперь онъ, какъ новичокъ, живо интересовался, повидимому, анекдотами космополитическаго общества, къ которому привязывали его тайныя, но крѣпкія узы. Туда влекли его всѣ думы, привычки, симпатіи, чувства, а въ его письмахъ къ другу ничто не давало возможности догадываться о такой перемѣнѣ. Дю-Пратъ продолжалъ напряженно доискиваться женщины по разговору въ вагонѣ, по выраженію лица Пьера, по ничтожнѣйшимъ фразамъ, которыми обмѣнивались спутники. Берта, едва отвѣтивши на фамильярности Корансеца, казалось, вся отдалась созерцанію чуднаго морского пейзажа. Время близилось уже къ вечеру, тихія воды, голубыя и фіолетовыя, точно дремали въ изгибахъ заливовъ, пѣна взбивалась каймой вокругъ большихъ лѣсистыхъ мысовъ, а дальше, по ту сторону, какъ бы замыкая горизонтъ, надъ скалистыми горами вырѣзывались бѣлыя очертанія снѣговыхъ вершинъ. Но разсѣянность молодой женщины была только притворная, и еслибъ Оливье самъ не взволновался при внезапно произнесенномъ имени, то онъ увидалъ бы, что это имя заставило такъ же точно вздрогнуть его жену.

-- Вы обѣдаете завтра на виллѣ Гельмгольцъ?-- спросила Хотфейля мадамъ Бонакорси.

-- Я буду тамъ вечеромъ,-- отвѣтилъ Пьеръ.

-- А не знаешь, будетъ сегодня баронесса Эли въ Монте-Карло?-- спросилъ Корансецъ.

-- Нѣтъ,-- сказалъ Хотфейль,-- она обѣдаетъ у великой герцогини Каролины-Луизы.

При этой фразѣ, очень простой въ сущности, его голосъ чуть-чуть дрогнулъ. Было бы безцѣльно и недостойно играть въ прятки передъ Оливье, и совершенно естественнымъ оказывалось, что Корансецъ, зная его короткость съ баронессой де-Карлсбергъ, обратился къ Пьеру съ такимъ незначительнымъ вопросомъ. Но чрезмѣрная чуткость, какою, повидимому, одарены влюбленные, подсказывала Хотфейлю, что его другъ смотритъ на него какимъ-то особеннымъ взглядомъ, и,-- что еще страннѣе,-- жена его друга тоже. Сознаніе нѣжной тайны, которую онъ хранилъ въ самой глубинѣ сердца, какъ въ святилищѣ обожанія, сдѣлало для него ихъ взгляды настолько непріятными, что онъ слегка измѣнился въ лицѣ,-- какъ разъ достаточно для того, чтобы каждый изъ двоихъ, наблюдавшихъ за нимъ, нашелъ въ его мгновенномъ смущеніи основаніе для отвѣта на свою собственную мысль.

"Баронесса Эли? Да, вѣдь, это имя, написанное на портретѣ!..." -- соображала Берта и тотчасъ же добавила: -- "Неужели эта женщина въ Каннахъ? Какъ они смущены оба, Оливье и онъ!"

"Онъ знаетъ въ точности все, что она дѣлаетъ,-- разсуждалъ самъ съ собою Оливье.-- И съ какою фамильярностью этотъ Корансецъ спрашиваетъ его про нее!... Такимъ тономъ могутъ говорить подобные люди только о женщинѣ, съ которою ихъ собесѣдникъ въ открытой связи... Въ связи! Неужели это правда?"

Правда ли это? Голосъ, на время замолкшій, успокоенный словами, вырѣзанными на кольцѣ, заговорилъ опять. Онъ настаивалъ на томъ, что связь Эли съ Пьеромъ не только возможна, но и правдоподобна, даже несомнѣнна... Крайне ничтожны были, однако, данныя, подкрѣплявшія ея несомнѣнность! Но къ нимъ должны были присоединиться другіе доводы. Прежде всего явилось сообщеніе самого же Пьера, по порученію Корансеца, замѣтившаго холодность ихъ стараго товарища.

-- Ты былъ недоволенъ тѣмъ, что Корансецъ вошелъ въ нашъ вагонъ. Сознайся въ этомъ,-- сказалъ Хотфейль.

-- Таковы уже нравы здѣшняго побережья,-- отвѣтилъ Оливье.-- Я нахожу, что ему слѣдовало быть менѣе развязнымъ съ моею женой, вотъ и все. Что мадамъ Бонакорси его любовница, тѣмъ лучше для него... А что онъ намъ ее вздумалъ представлять, я нахожу это довольно безцеремоннымъ и только.

-- Она не любовница,-- возразилъ Хотфейль,-- а его жена. Онъ сію минуту просилъ меня сказать тебѣ объ этомъ. Подробности я объясню тебѣ потомъ...

И Пьеръ передалъ Дю-Прату въ короткихъ словахъ, какъ устроился этотъ необыкновенный тайный бракъ, разсказалъ про тиранію Наварего надъ сестрою, про ея окончательное рѣшеніе, про ихъ отъѣздъ, всѣхъ вмѣстѣ, на яхтѣ, про вѣнчаніе въ старомъ генуэзскомъ палаццо. Для своего повѣствованія Хотфейль выбралъ тотъ моментъ, когда, при входѣ въ ресторанъ, Берта снимала свой плащъ и вуаль, а они отдавали слугѣ свои пальто. То была первая минута, въ которую молодая женщина оставила ихъ на-единѣ послѣ выхода изъ вагона.

-- И за всею этою возней ты такъ и не видалъ Геную?-- спросилъ Оливье, видя, что его жена подходитъ къ нимъ.

-- Нѣтъ, видѣлъ! Море было очень непокойно, и мы вернулись лишь на другой день.

"Они провели тамъ ночь!" -- сказалъ себѣ Оливье. Впрочемъ, еслибъ эту ночь они провели на яхтѣ, его заключеніе осталось бы все такимъ же. И,-- точно судьба хотѣла во что бы то ни стало разсѣять послѣднія сомнѣнія,-- въ то время, какъ они шли по ресторану, разыскивая свободный столъ, Хотфейль остановился. Онъ здоровался съ компаніей изъ четырехъ лицъ, сидѣвшихъ за столомъ, сервированнымъ болѣе изящно, чѣмъ другіе, и изукрашеннымъ рѣдкими цвѣтами.

-- Ты не узналъ даму, съ которой бывало усердно танцовалъ котильоны?-- обратился Пьеръ къ Оливье, возвращаясь къ Дю-Пратамъ.

-- Ивонна де-Шези? Она совсѣмъ не измѣнилась... Какъ она молода!-- отозвался Оливье.

Передъ нимъ было широкое зеркало, въ которомъ отражалась вся живописная суэта моднаго ресторана, ряды столовъ, занятыхъ свѣтскими женщинами и женщинами полусвѣта, въ щегольскихъ нарядахъ и шляпахъ, и сопровождающими ихъ мужчинами, знакомыми съ тѣми и другими представительницами различныхъ слоевъ общества. Въ томъ положеніи, какое занялъ Дю-Пратъ, ему видѣнъ былъ беззаботный профиль Ивонны. Противъ нея сидѣлъ ея мужъ,-- но уже не тотъ легкомысленный и самодовольный Шези, который красовался на яхтѣ американца, а нервный, безпокойный, разсѣянный господинъ, настоящій типъ обчищеннаго игрока, задумывающагося въ блестяще-роскошной обстановкѣ о томъ, чтобъ уйти изъ комнаты и пустить себѣ пулю въ лобъ. Между этимъ собесѣдникомъ, видимо чувствующимъ себя очень плохо, и молодою женщиной, по-прежнему очень веселой и ничего не подозрѣвающей, сидѣлъ человѣкъ подлѣйшаго вида, съ выдающеюся челюстью, проницательными глазами, жесткими и грубыми, съ плотояднымъ выраженіемъ лица, съ орденскою ленточкой въ петлицѣ. Онъ не стѣсняясь ухаживалъ за своею сосѣдкой. Между Ивонной и Шези сидѣла еще одна дама. Сначала Оливье видѣлъ въ зеркало только ея затылокъ. Потомъ Дю-Пратъ замѣтилъ, что она обернулась разъ, два раза, три, четыре раза, чтобы посмотрѣть въ ихъ сторону... Въ манерахъ этой незнакомки было что-то очень странное: неспокойное вниманіе, которое она обращала на группу, состоящую изъ супруговъ Дю-Пратъ и Хотфейля, нисколько не соотвѣтствовало всей ея внѣшности и скромному выраженію лица, такъ что въ умѣ Оливье блеснулъ новый лучъ надежды. Что если эта женщина, хорошенькая и изящная, очень милая и интересная, была та неизвѣстная возлюбленная Пьера, которую жадно разыскивалъ его другъ? Дю-Пратъ, какъ бы мимоходомъ, спросилъ:

-- Съ кѣмъ обѣдаютъ Шези? Что это за господинъ съ орденомъ?

-- Это Бріонъ, финансистъ,-- сказалъ Хотфейль,-- а сидящая противъ него милая женщина его жена.

Оливье посмотрѣлъ опять въ зеркало и на этотъ разъ увидалъ, что глаза мадамъ Бріонъ устремлены именно на него. Его память, безусловно точная относительно всего, пережитаго имъ въ Римѣ, очень явственно подсказала ему, что имя это было произнесено передъ нимъ навсегда незабвеннымъ голосомъ. Онъ снова видѣлъ себя въ аллеѣ виллы Целимонтанской, разсказывалъ Эли о своей дружбѣ съ Пьеромъ, пустился въ горячій споръ, какъ это часто бывало. Оливье настаивалъ на томъ, что дружба,-- это чистое и гордое чувство, соединеніе истиннаго уваженія съ нѣжною любовью, полнаго довѣрія, основаннаго на симпатіи,-- возможна только между мужчинами. Эли увѣряла, что у нея тоже есть другъ, такой же вѣрный и надежный, какимъ могъ быть Хотфейль, и она назвала Луизу Бріонъ. Эта любимая подруга Эли обѣдала теперь въ нѣсколькихъ шагахъ отъ ихъ стола, и если эта женщина смотрѣла на него съ такимъ страннымъ выраженіемъ лица, стало-быть она знаетъ... Но что она знаетъ?... Что онъ былъ любовникомъ баронессы де-Карлсбергъ?-- Это несомнѣнно. Что теперь она любовница Пьера?...

На этотъ разъ неотвязная мысль сдѣлалась настолько угнетающею, невыносимою, что Оливье понялъ всю невозможность выдерживать долѣе. А тутъ же, подъ руками, у него было и средство тотчасъ же узнать всю правду. Корансецъ говорилъ, что конецъ вечера проведетъ въ игорномъ домѣ. Всю зиму онъ видался съ Хотфейлемъ и съ баронессой де-Карлсбергъ и, конечно, знаетъ всю подноготную. Оливье рѣшилъ: "Спрошу его прямо и категорично. Скажетъ онъ или нѣтъ, все равно, по его глазамъ узнаю!... Болтунъ легкомысленный!" Но въ ту же минуту Дю-Пратъ устыдился своей затѣи, какъ ужаснѣйшей неделикатности по отношенію къ другу. "Вотъ до чего можетъ довести женщина, когда замѣшается между двумя честными людьми! Сейчасъ же они падаютъ нравственно!... Нѣтъ, ни о чемъ я не стану распрашивать Корансеца... Хотя впрочемъ!..." Корансецъ -- легкомысленный болтунъ? Нельзя было болѣе полно ошибиться въ опредѣленіи характера пронырливаго южанина, но, къ несчастью, ему случалось иногда и перехитрить, и въ настоящемъ дѣлѣ его чрезмѣрное лукавство повело къ непоправимому промаху, окончательно открывшему все Дю-Прату, такъ какъ вся его порядочность не устояла передъ искушеніемъ. Послѣ того, что онъ сказалъ себѣ, и несмотря на то, что онъ такъ ясно сознавалъ, онъ, все-таки, поддался роковому желанію узнать все доподлинно, какъ только онъ встрѣтилъ Корансеца около десяти часовъ вечера въ одной изъ залъ Казино. Оливье спросилъ его въ упоръ:

-- Баронесса Эли, про которую вы говорили въ вагонѣ, та самая мадамъ де-Карсбергъ, которую я зналъ въ Римѣ?... Жена австрійскаго эрцгерцога?

-- Она самая!-- отвѣтилъ Корансецъ и подумалъ:-- "Ишь! Хотфейль не проболтался... Дю-Пратъ зналъ ее въ Римѣ? Какъ бы этотъ не вздумалъ болтать и не наплелъ бы чего Пьеру!..." -- и вслухъ онъ добавилъ:-- Зачѣмъ это ты спросилъ?

-- Да такъ, ни за чѣмъ,-- сказалъ Оливье и, помолчавши немного, продолжалъ:-- А что, мой милѣйшій Хотфейль не влюбленъ въ нее?

"Вотъ оно что!-- раздумывалъ южанинъ.-- Рано или поздно онъ узнаетъ это, такъ пусть же лучше теперь, чтобы не вышло какой чепухи..." -- и онъ отвѣтилъ:

-- Влюбленъ ли? Вся исторія на моихъ глазахъ происходила... Онъ, просто, обожаетъ ее!

-- А она?-- спросилъ Оливье.

-- Она? Влюблена до безумія!-- заявилъ Корансецъ.

И, очень довольный своею проницательностью и ловкостью, онъ говорилъ себѣ: "Теперь я, по крайней мѣрѣ, спокоенъ: Дю-Пратъ не попадетъ въ просакъ!..."

Весельчакъ-провансалецъ ни чуть не подозрѣвалъ всей необычайной забавности своихъ разсужденій и оказывался не менѣе наивнымъ, чѣмъ его секретная супруга, образцово-простенькая Андріана, сошедшаяся съ Бертою Дю-Пратъ передъ однимъ изъ столовъ рулетки и отвѣчавшая на распросы молодой женщины, не замѣчая ея волненія.

-- Въ вагонѣ вы говорили о какой-то баронессѣ Эли... Что за странное имя!

-- Это уменьшительное -- Елизаветы, довольно обычное въ Австріи.

-- А она австріячка?

-- Какъ! Вы не знаете ее? Это мадамъ де-Карлсбергъ, морганатическая супруга эрцгерцога Генриха-Франциска... Вы, навѣрное, встрѣтитесь съ нею въ Каннахъ и увидите, какая она красавица, какъ добра и симпатична!

-- Не жила ли она въ Римѣ когда-нибудь?-- продолжала спрашивать Берта.

И какъ билось ея сердце, когда она осмѣлилась выговорить эту фразу! Венеціанка отвѣтила совершенно спокойнымъ тономъ:

-- Жила двѣ зимы. У нея были тогда нелады съ мужемъ, и они жили врознь. Теперь это сгладилось нѣсколько, хотя...

И добрѣйшая женщина замолчала изъ скромности!

IX.
Другъ и любовница.

Очень недолговременна была радость, охватившая Эли, когда ночное свиданіе съ Пьеромъ убѣдило ее въ томъ, что Оливье ничего не сказалъ про нее своему другу. Она слишкомъ хорошо знала Дю-Прата и понимала, что это не болѣе какъ отсрочка грозы, готовой разразиться каждую минуту. Баронессѣ извѣстно было, какого онъ мнѣнія о ней и на что онъ способенъ въ минуты настроенія, представляющаго ему все въ самомъ мрачномъ видѣ. Не могъ онъ относиться къ ней теперь иначе, чѣмъ во время ихъ любви, когда ее такъ возмущали безобразно-рѣзкія проявленія его неуваженія. Эли знала, какъ онъ любитъ Хотфейля, насколько подозрительна и ревнива его дружба. Нѣтъ, не уступитъ онъ ей безъ борьбы своего дорогого друга, хотя бы изъ-за того, чтобы спасти его отъ любви женщины, о которой онъ былъ такого дурного мнѣнія. А затѣмъ женское чутье бывшей любовницы вѣрно подсказывало ей, что въ человѣкѣ, вѣчно томимомъ жестокою чувственностью, поднимутся самые низменные, самые безпощадные инстинкты ревности, какъ только онъ узнаетъ правду. Сама же она разсчитывала на это вначалѣ, когда придумывала проектъ мести, которой стыдилась теперь. Всѣ эти мысли нахлынули на нее сразу, какъ только она разсталась съ Хотфейлемъ. Какъ въ первый разъ, она прошла съ нимъ до выхода изъ теплицы, держа его за руку, ведя его въ темнотѣ между мебелью гостиной, восхищенная и гордая тѣмъ, что не чувствуетъ трепета руки молодого человѣка, равнодушнаго къ опасности. Эли вздрогнула, охваченная свѣжестью ночного воздуха. Послѣднее объятіе, послѣдній жадный поцѣлуй, прощальный поцѣлуй, всегда мучительный для тѣхъ, кто беззавѣтно любитъ,-- судьба такъ измѣнчива и насылаетъ несчастье такъ нежданно!...-- нѣсколько минутъ ожиданія, чтобы прислушаться къ его шагамъ по пустынной дорожкѣ сада,-- и молодая женщина вернулась въ свою комнату. Тамъ, въ одиночествѣ, подъ впечатлѣніемъ томительной разлуки, Эли сразу отрезвилась отъ сладкаго самозабвенія, отъ очарованія послѣднихъ часовъ, къ ней вернулось полное сознаніе дѣйствительности, и ей стало невообразимо страшно.

Страхъ этотъ, какъ ни былъ онъ силенъ, исчезъ, однако, очень скоро. Въ жилахъ Эли текла кровь людей, испытанныхъ въ бояхъ. Въ своихъ дѣйствіяхъ она была способна на самые смѣлые поступки, а въ мысляхъ умѣла энергически опредѣлить истинное положеніе дѣла. Такія души, сильныя и ясныя, не отдаются лихорадочнымъ припадкамъ болѣзненнаго воображенія, доводящаго слабыхъ до настоящаго безумія. Она вполнѣ сознавала приближеніе опасности. Такъ, въ самый разгаръ страстной любви къ Хотфейлю, Эли предвидѣла, почти съ увѣренностью, столкновеніе между ея любовью къ Пьеру и дружбою съ нимъ Оливье, что она тогда же высказала въ задушевной бесѣдѣ съ Луизой Бріонъ. Но тотъ же неустрашимый реализмъ ведетъ къ тому, что, разъ ставши лицомъ къ лицу съ опасностью, подобные характеры умѣютъ ее вѣрно оцѣнить. Они точно опредѣляютъ всѣ данныя переживаемаго ими кризиса и имѣютъ еще силу смѣть надѣяться, зная, на какомъ основаніи, въ минуты, повидимому, самаго безповоротнаго отчаянія. Послѣ ухода Хотфейля, томясь безсонницей, Эли де-Карлсбергъ испытывала жестокіе приступы тревоги; за то на слѣдующее утро Эли опять смотрѣла на будущее съ бодрою увѣренностью. Она надѣялась.

Она надѣялась и имѣла къ тому основанія, которыя видѣла такъ же ясно и опредѣленно, какъ ея отецъ видалъ расположенія войскъ на полѣ сраженія. И прежде всего она надѣялась на любовь Оливье Дю-Прата къ женѣ. На себѣ она испытала, какъ молодѣетъ сердце отъ волненій любви къ существу юному, чистому, не тронутому жизнью, какъ собственная наша душа нравственно обновляется, вновь оживаетъ и пересоздается общеніемъ съ вѣрою въ добро, съ возвышенностью чувствъ, съ благородствомъ незлобивости, какъ сами мы очищаемся отъ позорнаго ненавистничества, отъ низменныхъ побужденій и всяческой житейской грязи. Оливье женился на молоденькой дѣвушкѣ, имъ самимъ выбранной, которая любитъ его, конечно, и которую онъ полюбилъ. Не могъ онъ, съ своей стороны, не испытать тоже благодѣтельнаго вліянія юности и чистоты. И въ такомъ случаѣ откуда же возьметъ онъ силы дѣлать зло женщинѣ, причинившей ему быть-можетъ когда-то страданія, къ которой самъ онъ относился жестко и несправедливо, но теперешней искренности которой онъ долженъ будетъ повѣрить?-- Эли надѣялась еще и на это,-- на несомнѣнную правдивость своей любви къ Пьеру, на очевидность для Оливье счастья его друга. Она такъ разсуждала сама съ собою: "Разъ улягутся первые приступы недовѣрія, Оливье одумается, наведетъ справки, убѣдится въ томъ, что по отношенію къ Пьеру я нисколько не виновата въ томъ, что онъ считалъ преступнымъ съ моей стороны,-- ни въ гордости, ни въ легкомысліи, ни въ кокетствѣ"... Въ настоящей своей любви она была такъ проста, такъ прямодушна, такъ правдива! Подобно всѣмъ, отдавшимся всецѣло своимъ чувствамъ, она думала, что уже никто не можетъ усомниться въ ея задушевной искренности. А затѣмъ она полагалась на благородство ихъ обоихъ,-- на благородство Пьера, который не только не выдастъ ее,-- въ этомъ она была убѣждена,-- но употребитъ всѣ силы на то, чтобы не могъ ни о чемъ догадаться даже лучшій другъ его,-- и на благородство Оливье: она знала, насколько онъ щекотливо относится къ вопросамъ деликатности, насколько остороженъ въ рѣчахъ, насколько онъ джентльменъ! Онъ тоже никогда не позволитъ себѣ ни одного слова. Произнести имя бывшей любовницы, связь съ которою началась и окончилась при извѣстныхъ условіяхъ полной тайны, это все равно, что измѣнить договору, заключенному на честное слово, опозорить себя въ своихъ собственныхъ глазахъ. Оливье достаточно уважалъ себя для того, чтобы не сдѣлать подобной гадости, если только не обезумѣетъ отъ припадка бѣшеной страсти. А такого припадка не будетъ и быть не можетъ въ томъ положеніи, въ какомъ онъ вернулся изъ путешествія,-- женатымъ и счастливымъ, по прошествіи многихъ мѣсяцевъ, почти двухъ лѣтъ! Нѣтъ, такой припадокъ невозможенъ, и Дю-Пратъ не захочетъ довести своего друга до отчаянія... И, наконецъ, послѣдній доводъ, на которомъ основывалась надежда Эли, самый неотразимый, доказывалъ, какъ хорошо, какъ глубоко она знала Оливье: заговорить о ней съ Пьеромъ значило бы поставить женщину между двумя друзьями, значило бы омрачить идеальную ясность ихъ взаимной привязанности, никогда не затѣненной ни малѣйшимъ облачкомъ. Еслибъ

Оливье себя не уважалъ, то этого онъ уважать не перестанетъ.-- Такими мыслями жила несчастная женщина весь день, слѣдовавшій за днемъ пріѣзда Оливье въ Канны,-- какъ разъ тотъ самый день, когда подозрѣнія Дю-Прата становились все опредѣленнѣе, когда вокругъ него накоплялись различные признаки, превращавшіе подозрѣніе въ увѣренность, закрѣпленную словами Корансеца, сказанными съ добрымъ намѣреніемъ, но совершенно непоправимыми.

Основанія для своей надежды Эли де-Карлсбергъ установила вполнѣ разумно. Столь же разумно ей пришлось отбросить ихъ одно за другимъ въ первую же недѣлю по пріѣздѣ Оливье, ни разу не встрѣтившись съ нимъ самимъ. Ничто ее такъ не страшило, какъ встрѣча съ Дю-Пратомъ, и, тѣмъ не менѣе, баронесса предпочла бы объясненіе съ нимъ, хотя бы самое рѣзкое, такому отчужденію, очевидно, преднамѣренному со стороны молодого человѣка, такъ какъ оно было даже и не совсѣмъ корректно!-- Эли оставалось одно средство узнать правду: разговоры съ Хотфейлемъ... Можно себѣ представить, какъ тяжело это ей было въ ея невыносимо-тягостномъ положеніи! Только отъ Хотфейля она слышала объ Оливье въ теченіе цѣлой недѣли, только черезъ Хотфейля слѣдила она за внутреннею драмой, разыгрывавшейся въ душѣ прежняго любовника. Пьеру казалось совершенно естественнымъ дѣлиться съ любимою женщиной безпокойствомъ за судьбу друга, и онъ не могъ подозрѣвать, что малѣйшія подробности, сообщаемыя имъ, получаютъ въ ея глазахъ ужасающее значеніе. Каждый изъ ихъ разговоровъ въ продолженіе этихъ восьми дней все болѣе и болѣе раскрывалъ передъ нею опасную глубину мыслей Оливье и указывалъ сначала возможность, потомъ вѣроятную близость катастрофы и, наконецъ, на ея неотвратимость. Первый ударъ былъ нанесенъ баронессѣ на другой же день послѣ извѣстнаго обѣда въ Монте-Карло, когда она увидалась съ Пьеромъ не тайкомъ ночью, а у себя въ домѣ на большомъ вечерѣ, о которомъ говорено было въ вагонѣ. Хотфейль явился поздно, около одиннадцати часовъ, когда комнаты были уже полны гостей.

-- Мой другъ Оливье настоятельно удерживалъ меня,-- говорилъ онъ баронессѣ де-Карлсбергъ въ свое оправданіе,-- я началъ уже бояться, что онъ совсѣмъ меня не выпуститъ.

-- Онъ хотѣлъ бы одинъ завладѣть вами,-- отвѣтила хозяйка дома,-- такъ долго онъ не видалъ васъ!...

Потомъ, съ сильно бьющимся сердцемъ отъ ожиданія узнать, быть-можетъ, что Дю-Пратъ высказалъ какъ-нибудь недовольство тѣмъ, что Хотфейль идетъ къ ней, баронесса Эли сказала:

-- Надо щадить впечатлительность стараго друга.

-- Онъ не впечатлителенъ,-- отвѣтилъ Пьеръ,-- и знаетъ, какъ сильно я ему преданъ... Задержалъ онъ меня разговорами о себѣ и о своей семейной жизни...

И Хотфейль добавилъ печально:

-- Онъ такъ несчастливъ! Его жена -- неподходящая для него подруга жизни. Она не понимаетъ его! Онъ ее совсѣмъ не любитъ, и она не любитъ его!... А! это ужасно!

Итакъ, обновленіе сердца Оливье юною любовью, оживленіе его новымъ чистымъ чувствомъ, на которое сильно разсчитывала бывшая любовница, оказывалось только созданіемъ ея собственной фантазіи. Дю-Пратъ былъ несчастливъ даже въ супружествѣ, которое представлялось ей вѣрнымъ ручательствомъ забвенія, уничтоженіемъ какихъ бы ни было воспоминаній объ ихъ общемъ прошломъ. Это сообщеніе казалось ей настолько важнымъ для будущности ея личнаго счастья, что Эли пожелала узнать все обстоятельнѣе и довольно долго задержалась въ углу маленькой гостиной, распрашивая Пьера о его другѣ. Они стояли близъ внутренней лѣстницы, которая вела въ комнату баронессы. Этотъ маленькій салонъ, черезъ который они проходили въ опасныя минуты, въ потемкахъ и рука въ руку,-- свидѣтель ихъ тайныхъ свиданій и жгучихъ сладкихъ тревогъ,-- былъ теперь полонъ свѣта и движенія, и толпа, тѣснившаяся въ немъ и въ другихъ комнатахъ, какъ на всѣхъ праздникахъ Ривьеры, производила впечатлѣніе "сборной" аристократіи, если можно такъ выразиться. Маленькая гостиная служила проходною комнатой между ярко освѣщенною теплицей и остальнымъ помѣщеніемъ нижняго этажа, украшеннаго растеніями и цвѣтами, переполненнаго приглашенными. Тутъ были самыя красивыя женщины англійской и американской колоніи, выставлявшія напоказъ безумное великолѣпіе драгоцѣнностей, говорившія и смѣявшіяся громко, чередуясь съ итальянками, русскими, австріачками, совершенно одинаковыми на первый взглядъ, совершенно различными на второй. Богатство изящныхъ туалетовъ, по большей части очень яркихъ цвѣтовъ, обличало преобладаніе иноземной роскоши. Вокругъ этихъ женщинъ сновали черные фраки всѣхъ наличныхъ въ городѣ доподлинно титулованныхъ людей и знаменитостей, попавшихъ въ моду. Въ ихъ числѣ были представители всѣхъ разновидностей этого рода: спортсменъ, прославившійся стрѣльбой безъ промаха на голубиной садкѣ, стоялъ рядомъ съ изслѣдователемъ, пріѣхавшимъ въ Провансъ отдохнуть послѣ пяти лѣтъ, проведенныхъ въ глубинахъ "темнаго материка Африки", и оба они разговаривали съ парижскимъ романистомъ очаровательнѣйшаго таланта, нормандскимъ богатыремъ съ лицомъ фавна, съ счастливою улыбкой, съ насмѣшливымъ взглядомъ. Нѣсколько зимъ спустя ему суждено было въ этомъ самомъ городѣ заживо умереть худшею изъ смертей -- полнымъ крушеніемъ его блестящихъ умственныхъ способностей. А въ этотъ вечеръ особеннымъ весельемъ оживлены были салоны виллы Гельмгольцъ, освѣщенные безчисленными электрическими лампами, обвѣваемые теплымъ дыханіемъ наступающей весны. Пройдетъ еще немного дней, и все это общество разлетится въ разныя стороны обоихъ континентовъ. И не потому ли праздникъ этотъ отличался необыкновеннымъ оживленіемъ, что всѣ уже чувствовали приближеніе конца сезона, наступленіе времени прощаній? Какъ бы ни было, общее радостное настроеніе какъ будто повліяло даже на хозяина дома, на самого эрцгерцога Генриха-Франциска. Онъ въ первый разъ появлялся въ аппартаментахъ своей жены со времени той безобразной сцены, когда онъ прибѣжалъ за своимъ помощникомъ Вердье и почти силой увелъ его въ лабораторію. Присутствовавшіе при тогдашней дикой выходкѣ принца и бывшіе гостями на этомъ вечерѣ,-- мадамъ де-Шези, маркиза Бонакорси, Луиза Бріонъ, пріѣхавшая на два дня изъ Монте-Карло, Хотфейль,-- были, навѣрное, поражены происшедшею въ немъ перемѣной. На свирѣпаго деспота нашелъ необычайно добрый стихъ самаго милаго настроенія, очарованію котораго не было возможно не поддаться. Эрцгерцогъ переходилъ отъ одной группы къ другой, разсыпая любезности мужчинамъ и дамамъ. Въ качествѣ родственника императора и человѣка, который самъ едва не сдѣлался государемъ, онъ обладалъ исключительнымъ даромъ, свойственнымъ принцамъ,-- необыкновенною памятью на имена и лица. Это давало ему возможность называть по имени каждаго, кто хотя бы одинъ разъ былъ ему представленъ. Къ этому присоединялась у него способность, обличающая высоко-даровитаго человѣка,-- удивительное умѣнье вести съ каждымъ разговоръ наиболѣе интересный для собесѣдника. Съ русскимъ генераломъ, прославившимся замѣчательно смѣлою постройкой рельсоваго пути среди азіатскихъ пустынь, онъ говорилъ о закаспійскихъ степяхъ какъ настоящій спеціалистъ-инженеръ и геологъ. Парижскому романисту онъ цитировалъ строфу изъ первой выпущенной имъ книжки, сборника стиховъ, очень мало извѣстнаго. Съ дипломатомъ, долго пребывавшимъ въ Соединенныхъ Штатахъ, онъ обсуждалъ вопросъ о таможенныхъ пошлинахъ и тотчасъ же рекомендовалъ профессіональному охотнику ружье новой системы, выказывая знаніе дѣла настоящаго оружейника; маркизѣ Бонакорси говорилъ о ея венеціанскихъ родныхъ, какъ истинный архивистъ -- знатокъ библіотеки святого Марка; мадамъ де-Шези занималъ разговоромъ о туалетахъ, какъ постоянный посѣтитель Оперы; обратился даже съ особенною любезностью къ мадамъ Бріонъ, вспоминая о банкирскомъ домѣ Родье и его участіи въ одномъ крупномъ австрійскомъ займѣ. Диковинная гибкость и разносторонность ума, при громадной памяти, дѣлала эрцгерцога обворожительнымъ человѣкомъ, когда онъ удостоивалъ желать нравиться. Такъ, среди общаго восхищенія, онъ дошелъ до послѣдняго салона, гдѣ увидалъ свою жену, разговаривающую съ Хотфейлемъ. Увидавши ихъ, онъ точно еще болѣе доволенъ остался тѣмъ, что засталъ Эли полууединившеюся съ молодымъ человѣкомъ: его голубые глаза, ярко блестѣвшіе на багровомъ лицѣ, сверкнули еще сильнѣе и, подходя къ нимъ, смолкнувшимъ при его приближеніи, онъ обратился къ баронессѣ съ вопросомъ, очень естественнымъ, но добродушіе тона только подчеркнуло иронію фразы:

-- Я не видалъ на вечерѣ вашего друга, мадемуазель Маршъ. Развѣ нѣтъ ея здѣсь?

-- Она обѣщала пріѣхать,-- отвѣтила мадамъ де-Карлсбергъ,-- вѣроятно, не совсѣмъ здорова...

-- Такъ вы ее не видали сегодня?-- спросилъ эрцгерцогъ.

-- Видѣла утромъ... Ваше высочество соблаговолитъ объяснить, почему вы предлагаете мнѣ эти вопросы?

-- Да потому,-- сказалъ эрцгерцогъ,-- что я особенно интересуюсь всѣми лицами, которыя васъ интересуютъ...

При этихъ словахъ, насмѣшливо дерзкихъ, глаза этого страшнаго человѣка сверкнули на Хотфейля такимъ дикимъ взглядомъ, что тотъ дрогнулъ точно отъ электрическаго толчка. Длилось это не дольше мгновенія, и принцъ былъ уже въ другой группѣ, говорилъ о лошадяхъ и о послѣднихъ скачкахъ съ англоманомъ Наварего, не обращая никакого вниманія на жену и ея любовника, разошедшихся въ разныя стороны черезъ нѣсколько мгновеній томительнаго недоумѣнія.

-- Мнѣ надо пойти поговорить съ Аидріаной -- сказала мадамъ де-Карлсбергъ.-- Я слишкомъ хорошо знаю принца и убѣждена, что за его хорошимъ расположеніемъ духа кроется какая-нибудь жестокая месть. Онъ, вѣроятно, нашелъ средство поссорить Флорансу съ Вердье... До свиданія... И не очень сокрушайтесь о семейныхъ непріятностяхъ вашего друга. Клянусь вамъ, бываютъ и болѣе горькія...

Говоря это, она слегка помахивала большимъ вѣеромъ изъ бѣлыхъ перьевъ, разносившихъ тонкій ароматъ ея любимыхъ духовъ. Эли наклонила голову въ знакъ прощанія, и ея темные глаза нѣжнымъ взглядомъ какъ бы посылали невидимый поцѣлуй любимому человѣку. Но въ эту минуту Пьеръ не въ состояніи былъ чувствовать ихъ милой ласки. Въ присутствіи эрцгерцога онъ снова испытывалъ мучительное чувство, являющееся одною изъ ужасныхъ расплатъ за любовь замужней женщины: онъ видѣлъ, какъ съ его возлюбленною грубо обращается мужчина, имѣющій право держать себя съ нею дерзко потому, что онъ ея мужъ, а влюбленный не смѣетъ за нее заступиться. Хотфейль слѣдилъ глазами за баронессой, удалявшейся походкою царицы, обворожительно прекрасной, изящной и гордой въ платьѣ изъ розоваго муара, отдѣланномъ серебромъ. На ея лицѣ, обращенномъ въ профиль, когда она проходила по гостиной, онъ видѣлъ отраженіе глубокой грусти и на этотъ разъ опять съ тоскою въ сердцѣ жалѣлъ несчастную женщину. Пьеръ ничуть не подозрѣвалъ, что въ эту минуту мадамъ де-Карлсбергъ относится съ полнѣйшимъ равнодушіемъ къ злобной ироніи эрцгерцога и что любовь миссъ Маршъ и Вердье далеко не настолько занимаетъ ее, чтобы грозящая имъ опасность могла ее такъ опечалить. Нѣтъ, не то удручало молодую женщину среди веселаго праздника, не то давило ее страшною тяжестью среди оживленной толпы, а одна неотвязная мысль: -- "Оливье женился неудачно, онъ несчастливъ. Та мягкость сердца, которую дала бы ему любовь, если бы онъ любилъ жену, невѣдома ему... Онъ остался такимъ же, какимъ былъ... И, слѣдовательно, ненавидитъ меня по-прежнему... Достаточно было ему узнать, что Пьеръ собирается провести вечеръ здѣсь, и онъ старался не пустить его. Онъ ничего не знаетъ, однако... А когда онъ узнаетъ?..." -- И опять, упорно отстаивая свою надежду, она продолжала увѣрять себя, повторяла: -- "Ну, и что-жъ? Когда узнаетъ, онъ пойметъ, что я люблю искренно, что никогда я не причиняла и никогда не причиню страданія его другу"...

Эту вторую иллюзію, будто Оливье будетъ растроганъ искренностью, благородствомъ ея любви, опять-таки разсѣялъ самъ же Пьеръ. Три дня прошло послѣ вечера у баронессы, и молодой человѣкъ не видался съ своею возлюбленной. Какъ ни тяжела была имъ такая разлука, Эли нашла болѣе благоразумнымъ продолжить ее на все время пребыванія Дю-Прата. За то баронесса разсчитывала провести въ Каннахъ съ Хотфейлемъ чудныя недѣли апрѣля и мая, мѣсяцевъ тепла и цвѣтовъ, среди покинутыхъ садовъ на этомъ берегу, въ то время пустынномъ. Мечтала она также о поѣздкѣ въ Италію, гдѣ они, какъ въ Генуѣ, будутъ наслаждаться всѣми красотами природы и искусства. И перспектива несомнѣннаго блаженства,-- если удастся избѣжать опасности теперь,-- давала баронессѣ Эли силы переносить невыносимое: разлуку при возможности видаться, при постоянной близости, при страстной любви!-- Но это было единственное средство, по ея мнѣнію, предупредить всякія подозрѣнія Дю-Прата. Послѣ трехъ дней томительной тоски, она кончила тѣмъ, что назначила Пьеру свиданіе на виллѣ Эленъ-Рокъ, которая напоминала имъ обоимъ дивные часы. Въ то время, когда карета увозила ее къ мысу Антибъ, Эли видѣла, какъ трепещетъ по стѣнамъ уже загустѣвшая листва вьющихся розъ, давшихъ длинные побѣги, свѣшивавшихся тяжелыми вѣтвями и дававшихъ болѣе плотную тѣнь. Яркимъ огнемъ горѣли безчисленныя полураспустившіяся розы. То были видимые признаки, что въ эти три недѣли зима окончательно уступила мѣсто веснѣ, и молодая женщина слегка вздрогнула отъ набѣжавшей грусти, точно почувствовавши, какъ бѣжитъ время и какъ съ нимъ убѣгаетъ ея счастье. И хотя небо сіяло болѣе нѣжною и ласкающею лазурью, а море синѣло внизу, хотя тихій воздухъ былъ насыщенъ тонкими ароматами и цѣлая феерія цвѣтовъ разстилалась у ея ногъ, Эли шла по дорожкѣ, все такъ же окаймленной цинераріями, анемонами и анютиными глазками, но на душѣ у нея далеко не было такъ свѣтло, какъ при томъ свиданіи. Она увидала Хотфейля подъ большою зонточною сосной, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ они тогда сидѣли, и тотчасъ Эли замѣтила, что и онъ уже не тотъ влюбленный, что былъ въ тотъ разъ, весь сіяющій радостью, восторженный, ни о чемъ не думающій. Казалось, будто тѣнь какая-то легла на его глаза и на его душу. И не то, чтобы онъ имѣлъ что-нибудь противъ любимой женщины,-- нѣтъ, онъ такъ же былъ нѣженъ, такъ же довѣрчивъ... Оливье тщательно хранилъ страшный секретъ, и все-таки не спокоенъ былъ Пьеръ по милости Оливье. Въ этомъ онъ сейчасъ же сознался, безъ какихъ-либо разспросовъ со стороны Эли. Онъ говорилъ:

-- Я не знаю, что происходитъ между нами, но я испытываю очень странное впечатлѣніе, будто нѣкоторыя мои дѣйствія раздражаютъ его, волнуютъ, не нравятся ему. Онъ злится на меня изъ-за такихъ пустяковъ, на которые прежде не обратилъ бы никакого вниманія. Напримѣръ, вчера онъ укорялъ меня, какъ дурнымъ поступкомъ, тѣмъ, что я согласился быть при вѣнчаніи въ Генуѣ... И все это но тому поводу, что мы опять встрѣтились въ поѣздѣ съ милѣйшимъ Маріемъ и его женой на станціи Заливъ-Жуанъ! "Вонъ тамъ наше гнѣздышко" -- сказалъ мнѣ Корансецъ и потомъ прибавилъ, по своей всегдашней манерѣ, что бомба скоро лопнетъ. Нашъ другъ Андріана сама хочетъ теперь сказать все брату... Я передаю эту исторію Оливье, чтобы позабавить его, а онъ злится, доходитъ до того, что начинаетъ толковать о шантажѣ,-- о шантажѣ противъ Наварего, этого мерзкаго эксплуататора родной сестры!... Я возражаю ему, онъ отвѣчаетъ... Вы не повѣрите, какимъ тономъ и въ какихъ выраженіяхъ онъ говорилъ со мной о мнѣ самомъ, объ опасности для меня здѣшняго общества, о тревогѣ, которую вызываетъ въ немъ перемѣна въ моихъ вкусахъ и мнѣніяхъ... Еслибъ Канны были населены мошенниками и они заманивали бы меня въ свою шайку, Оливье не могъ бы накинуться на меня болѣе рѣзко. Необъяснимо это, но вѣрно вполнѣ, что онъ изъ себя выходитъ отъ того, что мнѣ хорошо здѣсь, что я счастливъ!... Понимаете вы подобное безуміе?... И это другъ, котораго я такъ люблю и который меня любитъ!...

-- Вотъ поэтому-то и не слѣдуетъ на него обижаться,-- отвѣтила Эли,-- Кто страдаетъ, тотъ становится несправедливымъ, а онъ страдаетъ отъ неудачной женитьбы. Тяжело, когда и въ этомъ измѣнило счастье!...

Говорила она такъ -- по своему врожденному великодушію. Эта женщина, страстная и своенравная, но гордая и благородная, сочла бы недостойнымъ себя пускаться въ тайные происки и, подобно другимъ женамъ и любовницамъ, съ удивительною и преступною ловкостью отравлять добрыя дружескія отношенія мужей или любовниковъ, когда дружба мужчинъ не по душѣ ихъ подругамъ. Но про себя Эли подумала:

"Оливье догадался, что Пьеръ любитъ кого-то. Подозрѣваетъ ли онъ, что Пьеръ меня любитъ?..."

Въ утвердительномъ отвѣтѣ на этотъ вопросъ не могло быть сомнѣнія. Эли очень часто видала въ Римѣ доказательства проницательности Оливье, почти безошибочно угадывавшаго тайныя любовныя интриги, завязывавшіяся вокругъ нихъ. Хотя она, несмотря ни на что, продолжала полагаться на его честь порядочнаго человѣка, все же баронесса ждала съ болѣзненно-возрастающею каждый день тревогой того опаснаго момента, когда она удостовѣрится въ томъ, что Дю-Пратъ знаетъ. Такимъ образомъ, при безсознательномъ посредничествѣ Хотфейля, эти два существа сближались, разбирали и оцѣнивали другъ друга прежде, чѣмъ неизбѣжный толчокъ двинулъ ихъ другъ противъ друга. Пьеръ же принесъ своей несчастной возлюбленной и послѣднее доказательство, котораго она такъ жаждала и, вмѣстѣ съ тѣмъ, такъ боялась... Въ эту ночь, счетомъ седьмую съ пріѣзда Оливье, она ждала Пьера въ половинѣ двѣнадцатаго за отворенною дверью теплицы. Днемъ Эли видѣла его лишь на одну минуту, чтобы назначить ему это ночное свиданіе, ожиданіе котораго жгло ее сладкою лихорадкой. Съ полудня стали набѣгать тяжелыя, грозовыя тучи; къ ночи онѣ заволокли все небо своею темною массой, не пропускавшей ни малѣйшаго луча лупы или звѣздъ. Отъ времени до времени громадная молнія вспыхивала на краю горизонта, освѣщала весь садъ передъ глазами молодой женщины, жадно всматривавшейся во мракъ ночи. Бѣлыя дорожки, окаймленныя голубоватыми агавами, газоны съ раскиданными на нихъ клумбами цвѣтовъ, зеленые стволы бамбуковъ, группа зонточныхъ сосенъ съ красными стволами и темными шапками появлялись на мигъ ярко освѣщенными ослѣпительнымъ блескомъ и моментально исчезали въ еще болѣе черномъ, непроницаемомъ мракѣ. Поднимался сильный, знойный вѣтеръ, предвѣстникъ урагана... Было ли то вліяніе на нервы приближающейся грозы, или раскаяніе въ томъ, что, по ея милости, любимый человѣкъ подвергнется на обратномъ пути всѣмъ неистовствамъ непогоды, но Эли трепетала всѣмъ тѣломъ въ волненіи и страхѣ. Когда же, при холодномъ и голубоватомъ блескѣ молніи, она увидала Хотфейля, крадущагося вдоль заросли бамбука, сердце Эли замерло отъ тревожнаго ожиданія.

-- Боже мой!-- говорила она.-- Тебѣ не слѣдовало приходить въ такую ночь... Слышишь...

Крупныя капли дождя начали падать на стеклянныя рамы теплицы, два удара грома пронеслись вдали. Капли дождя стали падать все чаще и чаще, и надъ головами любовниковъ, защищенныхъ стеклянною крышей, понесся такой сплошной и гулкій шумъ, что они едва могли слышать другъ друга.

-- Видишь, добрый геній покровительствуетъ намъ,-- говорилъ молодой человѣкъ, страстно сжимая Эли въ объятіяхъ,-- такъ какъ я добрался во-время... Къ тому же я и подъ такою грозой прошелъ бы, не почувствовавши ее... Мнѣ такъ невыносимо тяжело было сегодня вечеромъ! Мнѣ необходимо было твое присутствіе, чтобъ оправиться, чтобъ опять хорошо себя чувствовать...

-- Ты на самомъ дѣлѣ очень взволнованъ,-- сказала она и, проводя нѣжными, ласкающими руками по его лицу, добавила дрогнувшимъ голосъ:-- У тебя горятъ щеки, на глазахъ слезы... Что случилось?

-- Разскажу сейчасъ,-- отвѣтилъ Пьеръ,-- какъ только въ себя приду около тебя... О, какъ я люблю тебя, какъ я люблю!-- повторялъ онъ съ экзальтаціей, изъ-за которой Эли слышалось страданіе.

Потомъ, когда они были въ тиши ея комнаты, Пьеръ говорилъ:

-- Оливье съ ума сходитъ, кажется. Всѣ эти дни онъ ведетъ себя необыкновенно странно... Сегодня вечеромъ онъ смотрѣлъ на меня такимъ упорнымъ, пронизывающимъ взглядомъ, что мнѣ почти неловко становилось. Ни въ какія откровенности я съ нимъ не пускался, а впечатлѣніе получалось такое, будто онъ насквозь видитъ во мнѣ все... не твое имя,-- о, къ счастью этого онъ не можетъ видѣть!... но какъ это объяснить тебѣ?-- Ему ясны мои желанія, моя страсть, мое счастье, всѣ мои чувства, и эти чувства, видимо, ненавистны ему... Почему? Откуда такая несправедливость? Развѣ хотя что-нибудь отнялъ я отъ моей дружбы съ нимъ, чтобъ отдать моей любви къ тебѣ? Наконецъ, мнѣ стало невыносимо. Въ десять часовъ я распрощался съ нимъ и съ его женой... Четверть часа спустя стучатся въ дверь моей комнаты. Входитъ Оливье... спрашиваетъ: "Хочешь идти прогуляться со мной? Я чувствую, что буду спать дурно, если не пройдусь". Я отвѣтилъ, что не могу идти, что мнѣ нужно написать нѣсколько писемъ. Надо же было найти какой-нибудь предлогъ для отказа. Онъ опять посмотрѣлъ на меня такимъ же взглядомъ, какимъ смотрѣлъ во время обѣда, и вдругъ началъ смѣяться. Я передать тебѣ не могу, что это былъ за смѣхъ,-- какой-то жестокій, ужасный, оскорбительный до невозможности. Онъ не сказалъ мнѣ ни слова, но я зналъ, что онъ хохочетъ такъ надъ моею любовью. Я остановилъ его, чувствуя, что у меня у самого бѣшенство подступаетъ къ горлу. Я спросилъ: "Ты это надъ чѣмъ смѣешься?..." Онъ отвѣтилъ: "Вспомнилъ одну исторію..." Лицо его страшно поблѣднѣло, онъ пересталъ смѣяться такъ же сразу, какъ началъ. Я видѣлъ, что онъ готовъ расплакаться, и прежде, чѣмъ я успѣлъ спросить его о чемъ-либо, онъ простился и вышелъ изъ комнаты...

-----

Въ естественномъ и логическомъ развитіи извѣстныхъ положеній наступаетъ иногда необходимость конфликта, настолько неизбѣжная, что даже тѣ, кому грозитъ гибель, принимаютъ этотъ конфликтъ, когда наступило для него время, не пытаясь отклонить его. Такъ въ жизни политической народы принимаютъ войну, въ жизни частной люди принимаютъ вызовъ на дуэль, съ фаталистическою пассивностью, идущею иногда наперекоръ всей ихъ жизни и ихъ убѣжденіямъ. Они признаютъ себя захваченными въ орбиту дѣйствія такихъ силъ, которыя могущественнѣе всякой человѣческой воли. Когда Пьеръ Хотфейль покинулъ этою ночью виллу Гельмгольцъ, Эли де-Карлсбергъ жестоко почувствовала полную неизбѣжность отчаяннаго боя,-- боя не съ однимъ человѣкомъ только, но съ судьбою! До тѣхъ поръ, пока любимый человѣкъ былъ съ нею, напряженные нервы давали ей возможность владѣть собою. Какъ только онъ ушелъ, она сразу ослабѣла и, не имѣя силъ добраться до постели, опустилась, почти упала въ кресло, принялась плакать долго, непрерывно, какъ жалкое существо, какимъ она себя чувствовала, преслѣдуемое, загнанное, безпомощно побѣжденное! Рушилось ея послѣднее основаніе надѣяться. Послѣ сцены, разсказанной Пьеромъ, Эли не могла сомнѣваться въ томъ, что Оливье знаетъ все. Да, онъ все знаетъ, это доказываетъ его нервность, вспышки злости, его смѣхъ, и ни съ чѣмъ не мирится, теперь всѣ страсти его разыграются съ необузданною силой. Что же предприметъ онъ въ своемъ неистовствѣ? Прежде всего, разумѣется, постарается увидать ее. Въ этомъ Эли была убѣждена такъ несомнѣнно, будто онъ уже стоялъ передъ нею и смѣялся тѣмъ злобнымъ смѣхомъ, который возмутилъ Хотфейля. Черезъ нѣсколько дней, черезъ нѣсколько часовъ, быть можетъ, она очутится лицомъ къ лицу съ своимъ смертельнымъ врагомъ, и не только съ самимъ человѣкомъ, но и съ его любовью. Онъ явится сюда, она увидитъ его, услышитъ его слова, дыханіе, всѣ движенія. При этой мысли дрожь ужаса пробѣжала по всему ея тѣлу. Вспоминая о томъ, чѣмъ она была для этого человѣка, Эли испытывала какое-то острое, чисто-физическое страданіе, отъ котораго переставало биться ея сердце. Воспоминаніе о поцѣлуяхъ и обоюдныхъ ласкахъ поднимало въ ней жестокое отвращеніе и давило ее томительнымъ стыдомъ. Никогда не чувствовала она такъ полно, какъ въ эту минуту, насколько искренняя, глубокая любовь сдѣлала ее совершенно другою женщиной, существомъ обновленнымъ, просвѣтленнымъ и прощеннымъ... Но пусть, пусть такъ и будетъ! Она приметъ, она перенесетъ отвратительное присутствіе своего бывшаго любовника. Это будетъ ей карою за то, что не дождалась она теперешней истинной любви въ совершенной чистотѣ,-- за то, что не думала она о возможности встрѣтить человѣка достойнаго любви, какъ Хотфейль, и не сохранила себя достойною его любви. И эта разсудочная женщина, нигилистка и атеистка, доходила до суевѣрія, до мистицизма въ отношеніи собственнаго счастья, что такъ естественно для истинно влюбленной женщины, и считала богохульствомъ, святотатствомъ, нечестіемъ всѣ волненія чувствъ, предметомъ которыхъ не былъ любимый человѣкъ. И вотъ теперь она искупитъ эти волненія, вынесши присутствіе Оливье... Но, вѣдь, Оливье не ограничится тѣмъ, что подвергнетъ ее пыткѣ своимъ присутствіемъ, онъ говорить будетъ. Что онъ скажетъ? Чего онъ потребуетъ? Что ему нужно?... На этотъ счетъ она ни секунды не ошибалась: ни одно изъ чувствъ этого человѣка къ ней не измѣнилось, изъ-за разсказа Хотфейля ей опять слышался злой смѣхъ, безпощадный и оскорбительный, столь хорошо знакомый ей, и, за одно съ этимъ смѣхомъ, волною поднималось отчетливое представленіе о ненавистной чувственности, позорившей ее до невозможности когда-либо смыть весь ея срамъ. Ей ясною становилась вещь совершенно чудовищная, невозможная со стороны кого-либо другого, что Оливье,-- послѣ безконечныхъ оскорбленій, униженій, бросивши ее, порвавши съ нею все безповоротно разлукой и женитьбой,-- все еще любитъ ее!... Любитъ, если можно называть любовью къ женщинѣ омерзительную смѣсь страсти и злобы, вспыхивающей безпрерывно въ дикихъ порывахъ и въ звѣрствѣ наслажденій. Да, онъ любитъ. Его поведеніе было бы необъяснимо безъ аномаліи этого отвратительнаго чувства, сохранившагося въ немъ послѣ всего и несмотря ни на что! И въ то же время съ величайшею нѣжностью онъ привязанъ къ товарищу дѣтства странною дружбой, ревнивою, подозрительною, страстною, которая въ данную минуту должна терзать его мучительными и невообразимыми волненіями. До чего способна довести его нестерпимая жгучесть такихъ страданій, болѣе страшныхъ, чѣмъ всякая пытка, вызываемыхъ прежнею любовью и теперешнею любовью къ бывшей любовницѣ,-- гадкою, мрачною любовью,-- и сознаніемъ, что эта женщина находится въ любовной связи съ его лучшимъ другомъ, съ братомъ, по выбору сердца, болѣе дорогимъ и близкимъ, чѣмъ родной братъ? Такъ же явственно, какъ видѣла баронесса Эли розовый блескъ зари, просвѣчивавшей изъ-за драпировокъ въ концѣ ночи, полной ужасающихъ думъ, видѣла молодая женщина проявленіе въ дѣйствіяхъ всѣхъ этихъ чувствъ Дю-Прата.-- "Кто вѣтра хочетъ, тотъ бури жди", говоритъ пословица ея родины. Когда баронесса Эли желала встрѣтить Хотфейля и влюбить его въ себя, она хотѣла нанести ударъ Дю-Прату въ самое^: чувствительное мѣсто его сердца, поразить его въ святой для него дружбѣ, измучить и отомстить ему. Достигнуть этого ей слишкомъ хорошо удалось. Какимъ ударомъ отплатитъ ей Оливье въ бѣшенствѣ отъ нанесенной ему раны? И сама-то она, настолько измѣнившаяся съ той минуты, когда обдумывала свою жестокую месть, какъ станетъ она защищаться, что станетъ она дѣлать? Просить пощады, умолять, разжалобить этого человѣка?... Или пуститься на хитрости, сбить его, ловкими увертками заставить усомниться въ ея связи съ Хотфейлемъ,-- вѣдь, доказательствъ въ сущности никакихъ нѣтъ у него?... Или же будетъ лучше не робѣть передъ нимъ и, когда онъ явится, просто выгнать его,-- правъ онъ никакихъ не имѣетъ на нее?... Противъ перваго изъ этихъ средствъ возмущалась ея гордость, противъ второго -- ея честность, противъ третьяго -- ея умъ. Въ рѣшительныя минуты кризиса, какія переживала несчастная женщина, всякое существо инстинктивно обращается къ глубочайшимъ основамъ своей натуры, какъ бы собирается со всѣми силами, сосредоточивая ихъ къ одному центру, къ интимнымъ особенностямъ своей личности. Среди общества, утонченнаго до уродливости и сложнаго до вычурности, Эли отличалась желаніемъ и энергіей правдивости. Какъ говорила она своей подругѣ въ саду виллы Бріона недавнею, но уже столь далекою, ночью,-- правдивость души Хотфейля привлекла ее, очаровала, заворожила. И, ради того, чтобы жить правдивою жизнью, испытывать правдивыя чувства, она отдалась этой любви, напередъ зная всѣ опасности своего увлеченія. Перебравши мысленно и обсудивши двадцать проектовъ, Эли порѣшила сама съ собою на томъ, что въ предстоящей страшной сценѣ она опять будетъ искать опору только въ одной правдѣ, и сказала себѣ:

"Я раскрою передъ нимъ мое сердце такимъ, каково оно есть, а потомъ пусть онъ растопчетъ его, если у него хватитъ силы..."

-----

Такого образа дѣйствія порѣшила держаться въ исходѣ тревожной безсонницы эта женщина, способная на многія заблужденія, но неспособная на низкій разсчетъ, на сердечную мелочность. Въ своемъ рѣшеніи она нашла не забвеніе слишкомъ серьезной опасности, а извѣстное спокойствіе неустрашимости, какое даетъ всякому человѣку сознаніе абсолютной и полной логичности того, что онъ чувствуетъ, чему онъ вѣритъ, чего онъ хочетъ. А потому и не такъ сильно взволновалась она, какъ того ожидала, когда около десяти часовъ утра получила записку, показавшую ей, насколько вѣрно она угадывала. Немного фразъ было въ запискѣ, но какою угрозой являлись онѣ для женщины, читавшей ихъ въ томъ самомъ маленькомъ салонѣ, гдѣ она пришла къ рѣшенію,-- увы, не осуществленному,-- не видаться съ Пьеромъ Хотфейлемъ изъ боязни той самой катастрофы, которую предвѣщали эти строки!

"Мадамъ!

"Я буду имѣть честь явиться къ вамъ сегодня въ два часа. Могу ли надѣяться, что вы соблаговолите принять меня, или, если найдете этотъ часъ неудобнымъ, назначьте иное время, принявши увѣреніе въ томъ, что малѣйшія желанія ваши будутъ для меня всегда приказаніями.

"Почтительно преданный вамъ
"Оливье Дю-Пратъ".

-- Скажите, что я буду дома,-- отвѣтила баронесса де-Карлсбергъ.

Ей не подъ силу было отвѣчать письменно на это письмо, въ сущности очень банальное, но, очевидно, сочиненное Дю-Пратомъ въ минуты необыкновеннаго волненія и рѣшимости въ то же время. Эли, хорошо знавшая его почеркъ, безъ труда замѣтила, что буквы выведены не твердымъ перомъ, на которое слишкомъ сильно налегала рука. Баронесса сказала себѣ: "Война объявлена. Тѣмъ лучше! Черезъ нѣсколько часовъ я буду знать, что мнѣ дѣлать..." -- Но, несмотря на ея врожденную энергію, несмотря на силу сопротивленія, которую ей давала ея страсть, часы эти показались ей убійственно долгими. Въ болѣзненно-напряженномъ нервномъ состояніи она отсчитывала минуту за минутой. Баронесса распорядилась никого не принимать, кромѣ ожидаемаго ею страшнаго гостя. Въ ожиданіи поединка, отъ котораго зависѣла вся будущность ея счастья, ей необходимо было собраться съ силами, овладѣть собою въ полномъ уединеніи. И очень непріятно была она удивлена, не скрыла даже своего неудовольствія, когда около половины второго въ ея гостиную вошла Ивонна де-Шези, ворвавшаяся силой. Эли достаточно было взглянуть на лицо хорошенькой и легкомысленной парижанки, чтобы понять, что и въ этой жизни, катившейся вѣчнымъ праздникомъ, тоже разыгрывается драма. На дѣтскомъ личикѣ молоденькой виконтессы застыло выраженіе горя и удивленія. Въ ея глазахъ, всегда беззаботно веселыхъ, виднѣлся недоумѣвающій ужасъ передъ чѣмъ-то невообразимо страшнымъ, явившимся передъ нею совершенно внезапно, а ея нервныя движенія поразительно не соотвѣтствовали ея обычному шаловливому порханію. Эли вдругъ вспомнила откровенности Марша на яхтѣ, и ей представилось ясно, что Бріонъ уже началъ продѣлывать съ бѣдною бабеночкой свой амурный шантажъ. Баронесса мысленно упрекнула себя за вспышку недовольства и, при всей своей тревогѣ, сумѣла тотчасъ же выразить все свое милое радушіе несчастной, лепетавшей извиненія.

-- Вы хорошо сдѣлали,-- говорила хозяйка,-- что вошли силой. Вы знаете, что для васъ я всегда дома... Вы такъ разстроены. Что случилось?

-- Случилось то, что я погибла,-- отвѣтила Ивонна,-- погибла, если кто-нибудь не поможетъ мнѣ, не спасетъ меня... А!-- продолжала она, прикладывая руки ко лбу, какъ бы силясь отогнать кошмаръ,-- какъ подумаю о томъ, что со мной дѣлается со вчерашняго дня, то мнѣ кажется, будто все это я во снѣ вижу... Случилось то, что мы разорены, во-первыхъ, окончательно, безнадежно разорены. Я узнала объ этомъ лишь вчера утромъ... Милый, добрый Гонтранъ все дѣлалъ, чтобы скрыть это отъ меня до самого конца. А я-то еще упрекала его за то, что онъ игралъ въ Монте-Карло! Бѣдный, милый Гонтранъ! Онъ надѣялся, что ему повезетъ, что онъ выиграетъ сто-двѣсти тысячъ франковъ, первый необходимый фондъ, чтобы опять нажить состояніе... такъ какъ онъ станетъ работать. Онъ рѣшился взяться за что бы то ни было. Еслибы вы знали, какъ онъ добръ и хорошъ!... Вѣдь, это онъ изъ-за меня страдаетъ. Ради меня, чтобы предоставить мнѣ немного роскоши, онъ пустился въ рискованныя предпріятія. Онъ не подозрѣваетъ даже, насколько я равнодушна ко всему этому... Но я, я сказала ему это! Мнѣ такъ немного нужно, я проживу на пустяки: какая-нибудь маленькая портниха будетъ мнѣ шить платья, по моимъ указаніямъ, мы наймемъ маленькую квартирку въ Пасси, въ одномъ изъ хорошенькихъ англійскихъ домиковъ, для визитовъ и для театра мнѣ достаточно компанейской кареты или клубнаго купе, и я буду счастливѣйшею изъ женщинъ. По утрамъ я сама буду ходить на рынокъ, и я увѣрена, что за ничто у насъ столъ будетъ лучше, чѣмъ теперь. И знаю я, что вполнѣ буду довольна такою жизнью. Въ сущности, я рождена вовсе не для того, чтобы быть богатой. И съ очень малымъ буду счастлива!...

Свою программу, которую она считала очень скромной и которая могла осуществиться лишь, по меньшей мѣрѣ, при пятидесяти тысячахъ франковъ годового дохода, Ивонна выкладывала съ такою смѣсью ребячества и самоувѣренности, что у баронессы де-Карлсбергъ сердце сжималось. Она взяла гостью за руку, привлекла къ себѣ и поцѣловала, говоря:

-- Я знаю, какая вы милая, Ивонна... И надѣюсь, что все поправится. У васъ есть друзья, добрые друзья, начать хотя бы съ меня... Въ первую минуту невольно теряешься, а потомъ и окажется, что разореніе далеко не было такимъ уже полнымъ...

-- Наше, повидимому, полное!-- отвѣтила молодая женщина, качая головой.-- Но я знаю, что вы мой другъ, потому и явилась къ вамъ сегодня же утромъ. На вечерѣ у васъ эрцгерцогъ говорилъ при моемъ мужѣ о томъ, какъ ему трудно найти честнаго человѣка для наблюденія за его имѣніями въ Трансильваніи... Принцъ былъ такъ хорошъ съ нами въ тотъ вечеръ, что мы думали...

-- Будто Шези можетъ сдѣлаться его управляющимъ?-- перебила ее Эли, не въ силахъ будучи подавить улыбку передъ такою наивностью.-- Не пожелаю я этого моему злѣйшему врагу. Если вы на самомъ дѣлѣ въ такомъ положеніи, что вашъ мужъ вынужденъ искать мѣсто, то доставить его можетъ вамъ только одинъ человѣкъ...

Говоря это, она видѣла, какъ дѣтское личико Ивонны, на минуту прояснившееся отъ ея ласки, снова затуманилось и въ ея глазахъ опять появилось выраженіе испуга.

-- Да,-- настаивала баронесса,-- только одинъ, а именно Дики Маршъ.

-- Командоръ?-- воскликнула мадамъ де-Шези съ видимымъ недоумѣніемъ.

Потомъ она опять покачала головой и, горько усмѣхнувшись, заговорила:

-- Нѣтъ, теперь я уже хорошо знаю, что значитъ дружба мужчинъ и какую плату они хотятъ получить за свои услуги. Прошло не особенно много времени съ той поры, какъ я разорена, а уже нашелся...-- она поколебалась съ секунду,-- да, нашелся нѣкто, предложившій мнѣ денегъ... а, милая Эли!-- Ивонна закрыла глаза руками,-- если я соглашусь быть его любовницей! Вы не знаете, не можете знать, что испытываетъ женщина, когда ей вдругъ становится яснымъ, что въ продолженіе нѣсколькихъ, многихъ мѣсяцевъ ее, какъ звѣря на охотѣ, подстерегалъ мужчина, котораго она считала своимъ другомъ... Всѣ фамильярности, которыя она допускала, не придавая имъ никакого значенія, такъ какъ не подозрѣвала ничего дурного, маленькое кокетство, которое она позволяла себѣ совершенно невинно, короткости, которыхъ она не думала остерегаться, все припоминается сразу, и стыдно становится, невыносимо стыдно. Подлыхъ замысловъ, прикрытыхъ такою комедіей, она не видала и вдругъ видитъ ихъ. Ничего дурного она не сдѣлала, и ей кажется, будто она дѣлала что-то очень гадкое. Снова подвергаться такому же оскорбленію,-- нѣтъ, ни за что и никогда! Маршъ начнетъ предлагать то же самое, что тотъ... О, срамъ какой!...

Ничьего имени она не произнесла. Но, по трепету оскорбленной стыдливости, мадамъ де-Карлсбергъ угадала сцену, которая разыгралась, вѣроятно, тѣмъ же утромъ между неосторожною, но честною Ивонной и негодяемъ Бріономъ. Баронесса еще разъ убѣдилась въ томъ, насколько легкомысленная парижанка на самомъ дѣлѣ не виновата и поражена внезапно раскрывшеюся передъ ней грубою дѣйствительностью. Было что-то трогательное до умилительности въ недоумѣніи, въ раскаяніи и сокрушеніи этой наивной женщины, не вѣдающей житейскихъ реальностей! И хотя ей самой грозила иная грубость другого мужчины, Эли съ задушевнымъ сочувствіемъ отнеслась къ горю несчастной молоденькой гостьи. Она готовилась разсказать ей про Марша, передать свой разговоръ съ нимъ на яхтѣ, обѣщаніе американца, когда услыхала съ обостренною чуткостью чрезмѣрно напряженныхъ нервовъ, что отворилась дверь большой гостиной. "Это Оливье!-- подумала баронесса и въ то же время, поддаваясь инстинктивному суевѣрію, взглянула на растерянную Ивонну, мысленно добавила: -- Я помогу ей. Это доброе дѣло принесетъ мнѣ счастье"...

-- Успокойтесь,-- сказала она вслухъ.-- Я не могу теперь продолжать разговоръ съ вами, жду одного человѣка. Пріѣзжайте завтра послѣ полудня, и я даю слово, что найду то, чего вы ищете для Гонтрана. Это уже предоставьте мнѣ... Не теряйте бодрости! Въ особенности постарайтесь, чтобы никто ничего не заподозрилъ. Никому не слѣдуетъ показывать, что мы страдаемъ...

Себѣ самой адресовала она этотъ совѣтъ свѣтскаго героизма и подкрѣпляла его собственнымъ примѣромъ, такъ какъ слуга отворилъ дверь въ эту минуту и доложилъ: "Мосьё Оливье Дю-Пратъ". И мадамъ де-Шези, видя Эли улыбающеюся и привѣтливою, никогда не угадала бы, что значило для возлюбленной Хотфейля появленіе въ маленькомъ салонѣ новаго гостя, не менѣе корректнаго, не менѣе выдержаннаго, чѣмъ обѣ женщины, извиняющагося въ томъ, что не явился ранѣе засвидѣтельствовать имъ свое уваженіе.

-- Вы прощены, и извиняться нечего,-- сказала Ивонна, вставшая съ мѣста при его входѣ и не садившаяся опять.-- Еслибы приходилось исполнять всѣ свѣтскіе обычаи во время свадебнаго путешествія, то медовыхъ мѣсяцевъ совсѣмъ бы не существовало... Не сокращайте же вашего! Это совѣтъ вашей дамы прежнихъ котильоновъ. И не взыщите, что исчезаю такъ быстро, Гонтранъ долженъ встрѣтить меня на дорогѣ, и я не хочу пропустить его...

Потомъ, прощаясь съ Эли и цѣлуя ее, она прошептала:

-- Довольны мною?

И милая женщина удалилась съ беззаботнымъ лицомъ, тогда какъ у Эли едва хватило силъ отвѣтить ей улыбкой. Выдержать первый взглядъ Оливье было для госпожи де-Карлсбергъ слишкомъ тяжелымъ испытаніемъ. Въ немъ она ясно видѣла наглость физическаго воспоминанія, настолько нестерпимаго для женщинъ послѣ разрыва, что многія предпочитаютъ скандалъ открытой ссоры встрѣчѣ съ человѣкомъ, глаза котораго такъ и говорятъ: "Разыгрывайте комедію, красавица, пусть васъ превозносятъ, окружаютъ уваженіемъ, обожаютъ! А мнѣ вы принадлежали, и ничѣмъ, понимаете вы, ничѣмъ уничтожить это нельзя"... Для Эли, безумно влюбленной, еще трепещущей отъ поцѣлуевъ Хотфейля, это впечатлѣніе было настолько мучительно, что она готова была бы кричать, еслибы смѣла. Въ головѣ у нея была лишь одна мысль: сократить это свиданіе,-- она чувствовала, что не выдержитъ до конца, если продолжится такое состояніе. Но, взволнованная до пытки, охваченная ужасомъ до агоніи, она оставалась, все-таки, знатною свѣтскою дамой, полупринцессой, умѣющею сохранить свое достоинство при какихъ бы то ни было объясненіяхъ, и нашла надлежащій тонъ королевы, чтобы заговорить съ человѣкомъ, который былъ ея любовникомъ и со стороны котораго она всего опасалась:

-- Вы хотѣли меня видѣть. Я могла васъ не принять, быть-можетъ, имѣла право такъ поступить. Я не сдѣлала этого... Прошу васъ помнить, говоря со мной, что разговоръ этотъ мнѣ крайне тягостенъ. Что бы вы ни желали мнѣ сказать, говорите безъ такихъ словъ, которыя усилили бы это непріятное чувство, если только можете... Видите, нѣтъ во мнѣ ни враждебности, ни злобы, ни недовѣрія. Такъ избавьте же меня отъ эпиграммъ, намековъ и рѣзкостей... Это моя единственная просьба и, думаю, она справедлива.

Она проговорила это просто и съ достоинствомъ, къ удивленію Оливье, не встрѣтившаго того заносчиваго вызова, который такъ часто выводилъ его изъ себя въ былое время. Да и вообще, войдя въ маленькую гостиную, онъ былъ пораженъ перемѣной въ характерѣ красоты баронессы Эли. Лицо было то же самое, прекрасное и благородное, тѣ же черты, гордыя и, вмѣстѣ съ тѣмъ, нѣжныя, и тѣ же глаза, глубокіе, чарующіе таинственною лаской. Не было только прежняго тревожнаго и измѣнчиваго выраженія неудовлетворенности и любопытства. Но впечатлѣніе это не ясно промелькнуло въ сознаніи Дю-Прата и не тронуло его сердца. Работа его преобладающей мысли была слишкомъ напряженною въ эти восемь дней, и въ его отвѣтѣ звучала едва сдерживаемая злоба.

-- Постараюсь вамъ повиноваться. Для того, однако, чтобы разговоръ, о которомъ я позволилъ себѣ просить васъ, имѣлъ какой-либо смыслъ, я вынужденъ буду произнести слова, которыя вы, конечно, предпочитали бы не слыхать...

-- Произносите ихъ,-- перебила его Эли.-- Я хотѣла просить васъ только не прибавлять къ нимъ ничего ненужнаго.

-- Буду говорить коротко,-- отвѣтилъ Оливье.

Потомъ, послѣ недолгаго молчанія, онъ продолжалъ еще болѣе раздраженнымъ тономъ:

-- Помните ли вы одинъ вечеръ въ Римѣ, два года назадъ, въ палаццо Саворелли,-- видите, я точенъ,-- когда вы пожелали, чтобы вамъ былъ представленъ молодой человѣкъ, не думавшій о васъ, съ которымъ вы... какъ бы мнѣ выразиться, чтобы не показалось вамъ оскорбительнымъ?...

-- Говорите: кокетничала,-- перебила она опять,-- хотѣла влюбить въ себя. Это правда.

-- У васъ хорошая память,-- продолжалъ Оливье,-- слѣдовательно, вы помните, что кокетство зашло далеко, очень далеко, и что молодой человѣкъ сдѣлался вашимъ любовникомъ...

А! какъ болѣзненно дрогнули вѣки Эли, когда онъ подчеркнулъ эту фразу съ умышленною рѣзкостью, отъ которой молодая женщина просила ее избавить; а онъ говорилъ:

-- Вы помните также, что любовь эта принесла только несчастье. Молодой человѣкъ былъ впечатлителенъ, подозрителенъ, ревнивъ. Онъ уже много пережилъ страданій. Женщина, которая любила бы его на самомъ дѣлѣ, всѣ заботы положила бы на то, чтобы не разбудить въ немъ ужаснаго недуга подозрительности. Вы же дѣлали совершенно обратное... Закройте глаза и мысленно взгляните на одинъ балъ у графини Стено, на этого человѣка въ углу залы, когда вы танцовали и съ кѣмъ танцевали!

Это указаніе на забытый эпизодъ самой печальной для нихъ эпохи вызвалъ яркую вспышку румянца на щекахъ Эли. Она увидѣла себя,-- какъ того хотѣлъ ея суровый собесѣдникъ,-- допускающею ухаживаніе одного изъ князей Пьетрапетроза, того изъ воображаемыхъ соперниковъ, котораго Оливье наиболѣе ненавидѣлъ. Эли отвѣтила:

-- И это правда. Я поступала дурно.

-- Вы признаете это,-- продолжалъ Дю-Пратъ,-- и признаете также, что молодой человѣкъ, которымъ вы играли, имѣлъ право такъ судить о васъ, какъ онъ судилъ, и бѣжать отъ васъ, какъ онъ бѣжалъ, потому что, оставаясь съ вами, онъ чувствовалъ, что поднимаются всѣ худшіе его инстинкты, потому что вы дѣлали его злымъ, жестокимъ силою тѣхъ страданій, которыя причиняли ему. Правда это, скажите, правда?... А правда ли еще, что ваша женская гордость была оскорблена его отъѣздомъ и что вы хотѣли отомстить ему?... Станете ли вы отрицать, что, годъ спустя, встрѣтивши лучшаго и самаго дорогого друга этого человѣка, предметъ его глубокой, единственной привязанности въ жизни, вы задумали ужасное дѣло: влюбить въ себя этого друга, въ надеждѣ, въ увѣренности, что тотъ, другой, узнаетъ объ этомъ рано или поздно и будемъ жестоко страдать отъ того, что бывшая его любовница сдѣлалась любовницей самаго близкаго, самаго дорогого ему человѣка. Будете вы отрицать это?

-- Я этого не отрицаю,-- отвѣтила она.

На этотъ разъ лицо баронессы де-Карлсбергъ покрылось мертвенною блѣдностью. Эта блѣдность, положеніе головы, склоненной какъ бы подъ тяжестью наносимыхъ ударовъ, пристальный взглядъ, полуоткрытый ротъ, которому не хватаетъ воздуха для дыханія, смиренные отвѣты, доказывавшіе всю ея искренность и твердую рѣшимость не защищаться,-- все должно бы было обезоружить Оливье. Но когда онъ проговорилъ слова: "любовница его друга",-- ему живо представилось то, что его терзало съ минуты возникновенія подозрѣнія: лицо Хотфейля близъ этого обворожительнаго лица женщины, его глаза, смотрящіе въ эти глаза, его губы, цѣлующія эти губы. Признанія Эли придавали только еще болѣе неотразимую реальность такому представленію и приводили въ бѣшенство Дю-Прата, не подозрѣвавшаго даже, что никогда онъ такъ пламенно, такъ безумно не любилъ эту женщину, жестоко имъ оскорбляемую, и что страсть къ ней снова овладѣла всѣмъ его существомъ. Онъ говорилъ:

-- И вы сознаетесь въ этомъ спокойно, невозмутимо, и не видите, какъ гадка, отвратительна, чудовищна эта месть: встрѣтить такое сердце, какъ у него, чистое, юное, нѣжное, не знающее подозрѣній, простое и наивное, и влюбить его въ себя, рискуя разбить его, искалѣчить навсегда, и это ради удовлетворенія... чего?... Дряннаго озлобленія кокетки, разгнѣванной тѣмъ, что ее бросили! И вы не задумались передъ свѣжестью и передъ благородствомъ такой души? Вы не сказали себѣ: "Обмануть это беззащитное существо - безчестно!" Вы не соображали того, что у него отнимаете? Вы знали про его дружбу со мной, и еслибы въ вашемъ сердцѣ было хоть какое-нибудь чувство,-- я уже не говорю возвышенное, а просто гуманное,-- развѣ не остановились бы вы передъ такимъ преступленіемъ и рѣшились бы загрязнить, отнять у него эту благородную, святую привязанность и дать взамѣнъ любовную интрижку на нѣсколько дней, пока вамъ угодно будетъ забавляться мерзостью вашего каприза!... Онъ-то, вѣдь, ничего вамъ не сдѣлалъ, онъ-то не бросилъ васъ, не женился... О! какая подлая месть! Такъ, по крайней мѣрѣ, я крикну вамъ въ лицо, что это подло, подло, подло!...

Эли встала, выслушивая страшныя оскорбленія этого безпощаднаго человѣка, и подняла голову. Теперь ея глаза выдерживали взглядъ Оливье, и въ нихъ не было ни искры гнѣва или возмущенія. Взоръ былъ ясенъ,-- такая въ немъ свѣтилась искренность. Она сдѣлала нѣсколько шаговъ, приблизилась къ молодому человѣку, положила руку на его руку, угрожавшую ей, и сдѣлала это такъ кротко и твердо въ то же время, что Оливье смолкъ. И она стала отвѣчать ему голосомъ, совершенно ему незнакомымъ,-- настолько просто было его выраженіе, настолько гуманно, что не было возможности усомниться въ правдивости словъ, сказанныхъ такимъ голосомъ. На самомъ дѣлѣ, вся душа выливалась въ немъ, и звучавшая въ немъ скорбь трогала слушавшаго Эли необыкновенно глубоко. Онъ любилъ эту женщину неизмѣримо болѣе, чѣмъ это казалось ему самому, и въ этой женщинѣ, которую онъ боготворилъ за красоту, онъ тщетно искалъ когда-то, не умѣя вызвать и создать, то именно существо, которое теперь являлось передъ нимъ. Эту душу, свѣтившуюся въ нѣжномъ и грустномъ взглядѣ прекрасныхъ глазъ,-- душу страстную, буйную, пламенную, способную любить полно и беззавѣтно,-- онъ угадывалъ ее, чувствовалъ, жадно искалъ и никогда не могъ открыть ее, завладѣть ею никакими ласками, никакими насиліями, никакими звѣрствами ревности, и вотъ она была передъ нимъ раскрытая и вызванная другимъ... и кѣмъ же другимъ!... И Оливье слушалъ Эли.

-- Вы несправедливы, Оливье,-- говорила она,-- вы очень, очень несправедливы. Но вы не знаете, не можете вы знать... Вы видѣли, я не пыталась возражать вамъ, спорить съ вами. Я не выказала той гордости, съ которою вы такъ боролись когда-то... Нѣтъ больше этой гордости! Откуда мнѣ взять ее, когда, слушая васъ, я нахожу доказательства того, чѣмъ я была, чѣмъ осталась бы до сихъ поръ, еслибы не встрѣтила Пьера и не узнала бы любви, вошедшей въ меня лучомъ дивнаго свѣта!... Сказавши вамъ, что я хотѣла влюбить его въ себя, чтобы отомстить вамъ, я говорила правду, и вы должны повѣрить мнѣ,-- когда я говорю, что теперь это представляется мнѣ не менѣе ужаснымъ, чѣмъ вамъ самимъ... Когда я узнала его, когда почувствовала всю красоту, всю чистоту его души, всю прелесть его, о которой вы говорили, я поняла тотчасъ же, какое отвратительное дѣло я готова была совершить. Вы правы: я была бы чудовищемъ, еслибы хватило у меня духа играть такимъ юнымъ, милымъ, очаровательнымъ сердцемъ! Нѣтъ, не было этого, не сдѣлалась я чудовищемъ... Двухъ разъ не говорила я съ Пьеромъ, и уже отказалась отъ этого ужаснаго мщенія, и завладѣлъ онъ мною, завладѣлъ всею. Я полюбила его! Я люблю его!... И вотъ то, что вы мнѣ говорили,-- неужели вы думаете, что не говорила я сама себѣ, что не говорю этого каждый день, каждый часъ съ той минуты, какъ поняла ясно свое чувство? Я люблю его, а онъ -- вашъ другъ, вашъ братъ, и я была вашею любовницей, и я знала, что настанетъ день, когда онъ увидится съ вами, заговоритъ обо мнѣ, настанетъ минуту, когда онъ, быть-можетъ, все узнаетъ, и такая еще минута, когда я увижусь съ вами, и вы заговорите со мною такъ, какъ сейчасъ говорили... О, горько какъ! стыдно какъ!...

И, выпустивши руку Оливье, Эли поднесла къ глазамъ сжатые кулаки движеніемъ чисто-физической агоніи. Несчастная страдала всѣмъ существомъ своимъ и всѣмъ тѣломъ, принадлежавшимъ когда-то человѣку, который былъ передъ нею, слушалъ ее.

-- Простите,-- продолжала она.-- Дѣло теперь не обо мнѣ и не о томъ, какъ я страдаю, а о немъ... Что люблю я его всѣмъ моимъ сердцемъ, всѣмъ, что есть во мнѣ честнаго, добраго, правдиваго, въ этомъ вы уже не можете сомнѣваться. Что онъ меня любитъ своею чудною душой, которую вы знаете, это вы поняли. Всю это недѣлю, когда онъ говорилъ со мною, изъ-за его словъ я видѣла васъ, съ невообразимымъ страхомъ видѣла, какъ раскрываете вы нашу тайну часъ за часомъ. Теперь вы все знаете: Пьеръ любитъ меня, какъ я его люблю, любовью страстной, единственной, безграничной... А затѣмъ, если хотите, пойдите и объявите ему, что я была вашею любовницей. Защищаться я не стану такъ же точно, какъ не защищалась передъ вами. Лгать я больше не въ силахъ. И если онъ когда-нибудь спроситъ меня: "Правда ли, что Оливье былъ вашимъ любовникомъ?" -- я отвѣчу: "Да". Но ударъ вы нанесете не мнѣ одной...

Она замолчала, опустилась въ кресло и откинула голову къ его спинкѣ, истомленная усиліемъ, употребленнымъ на то, чтобы высказать всѣ свои мысли, переплетавшіяся со многими обстоятельствами, печальными и горькими. Она ждала отвѣта Оливье въ такомъ сильномъ волненіи, что готова была упасть въ обморокъ, и закрыла глаза. Съ логикой женщины, истинно и глубоко любящей, она поставила человѣка, пришедшаго угрожать ей и оскорблять ее, въ необходимость выбирать одинъ изъ двухъ выходовъ, возможныхъ въ ихъ трагическомъ положеніи: или все сказать Хотфейлю и предоставить ему самому рѣшить, достаточно ли сильно онъ любитъ Эли для того, чтобы по-прежнему относиться къ ней, зная, что она была любовницей его друга, или же пощадить его, избавить отъ такого испытанія, оставить ему его невѣдѣніе и его счастье, и въ такомъ случаѣ надо было, чтобъ Оливье уѣхалъ, чтобъ онъ пересталъ терзать себя и мучить свою бывшую любовницу тревогами, которыя сами по себѣ были достаточны для того, чтобы раскрыть ихъ общее прошедшее. Къ какому рѣшенію онъ придетъ? Онъ молчалъ. Изъ-за едва поднимающихся рѣсницъ Эли видѣла, что онъ смотритъ на нее страннымъ и страстнымъ взоромъ. Въ немъ происходила борьба. Какая борьба? Эли предстояло черезъ нѣсколько минутъ узнать это, а равно и то, какія чувства возбудило ея отчаянное обращеніе въ его сердцѣ, не могшемъ никогда вполнѣ оторваться отъ нея.

-- Вы любите его?-- проговорилъ онъ, наконецъ.-- Любите?... Да, несомнѣнно. Я это чувствую, я это вижу. Только этимъ и объясняется ваше умѣнье найти такой тонъ, такія слова, такую искренность... А!-- продолжалъ онъ жостко,-- еслибы въ Римѣ, хоть разъ одинъ, вы были такою, какою видѣлъ я васъ сію минуту,-- хоть одинъ только разъ,-- и я бы почувствовалъ, что есть въ васъ чувство!... Но вы меня не любили, а его вы любите!-- и онъ повторилъ:-- Его любите! Я думалъ, что мы другъ другу причинили уже всѣ мученія, какія способны причинять и выносить люди, я думалъ, что не испытаю, по вашей милости, большихъ страданій, чѣмъ какія испыталъ тамъ, какія пережилъ за эти дни, когда догадывался, что вы его любовница... То было ничто въ сравненіи съ настоящимъ, когда вы его любите!... Да и могли ли вы не любить его? Какъ не понялъ я тотчасъ же, что его прелесть, его скромность, его молодость,-- все, что дѣлаетъ его такимъ, каковъ онъ, должно было тронуть васъ, заворожить, измѣнить душу вашу?... А! теперь я вижу васъ такою, какою мечталъ увидать васъ, и отчаялся увидать тогда, и какою вы стали отъ него и для него...

И, какъ раненый звѣрь, онъ простоналъ:

-- Нѣтъ, этого я не могу вынести,-- слишкомъ мнѣ больно, слишкомъ больно, страшно больно!

И слова жестокихъ страданій въ его устахъ перемѣшивались съ фразами гнѣва и любви. Жестоко, дико онъ говорилъ:

-- Если вы такъ ненавидѣли меня, что могли подумать только отплатить мнѣ ужасною местью, заставивши меня ревновать васъ къ нему, такъ наслаждайтесь вашею местью, любуйтесь, упивайтесь ею!... Вы отомстили!...

-- Заклинаю васъ, не говорите такъ со мной,-- отвѣтила Эли.

Этотъ внезапный и поразительно сильный взрывъ заставилъ Эли вздрогнуть, несмотря на ея собственную тревогу. Охваченная ужасомъ и жалостью, молодая женщина разгадывала еще одну тайну въ сердцѣ безумствовавшаго человѣка, который въ продолженіе смертельнаго полчаса сначала оскорблялъ ее, унижалъ, позорилъ, потомъ понялъ, узналъ, оправдалъ, а теперь проклиналъ. По откровеннымъ разсказамъ Пьера она уже подозрѣвала, что въ ея бывшемъ любовникѣ клокочетъ новый приливъ злобной чувственности. Теперь она видѣла, что подъ этою чувственностью и злобой всегда жива была и не угасала настоящая любовь. Но любовь эта никогда не могла развиться, окрѣпнуть, расцвѣсти потому, что сама она, Эли, не была для Оливье такою женщиной, какую онъ искалъ, желалъ, предчувствовалъ въ ней. И такою женщиной она была теперь, благодаря чудодѣйственной силѣ любви къ другому. Какая новая пытка для несчастнаго! О Эли говорила ему, забывая собственный страхъ, поддаваясь чувству состраданія:

-- Я-то радуюсь вашему горю? Я-то думаю еще мстить вамъ? Не почувствовали вы, стало-быть, насколько я искренна была сейчасъ и какъ стыжусь я того, что такая преступная мысль могла придти мнѣ въ голову! Не разобрали вы и того, какъ раскаиваюсь я въ моемъ кокетствѣ въ Римѣ! Неужели вы не видите, что ваши страданія надрываютъ мнѣ сердце?...

-- Благодарю за то, что пожалѣли,-- прервалъ ее Оливье.

Его голосъ сдѣлался вдругъ отрывистымъ и сухимъ. Вернулось ли къ нему сознаніе собственнаго достоинства? Задѣла ли его самолюбіе жалость женщины, столь унизительная для того, кто любитъ? Испугался ли онъ того, что, въ случаѣ продолженія разговора, быть можетъ скажетъ что-нибудь лишнее? Оливье продолжалъ:

-- Прошу прощенія въ томъ, что не осилилъ справиться съ своими нервами... Намъ говорить больше не о чемъ. Обѣщаю вамъ одно: я сдѣлаю все, отъ меня зависящее, для того, чтобы Пьеръ никогда ничего не узналъ. Не благодарите. Я поступилъ бы такъ во всякомъ случаѣ, ради него, ради себя, ради спасенія нашей дружбы, которая была и остается мнѣ неизмѣнно дорога. Я пришелъ не съ тѣмъ, чтобы угрожать вамъ моимъ разсказомъ Пьеру. Я пришелъ просить васъ молчать, не доводить до конца того, что я считалъ вашею местью... А теперь, въ минуту моего прощанія съ вами навсегда, я прошу васъ еще вотъ о чемъ: вы любите Пьера, онъ васъ любитъ; обѣщайте же мнѣ никогда не пользоваться этою любовью въ ущербъ нашей дружбы, щадить это чувство въ его сердцѣ.

Въ голосѣ Оливье слышалась теперь нѣжная мольба. Все благоговѣніе къ этой дружбѣ, хорошо знакомое Эли, трепетно прозвучало въ его просьбѣ и такъ грустно, почти торжественно! И съ такою же своего рода торжественностью отвѣтила Эли:

-- Обѣщаю вамъ.

-- Еще разъ благодарю,-- сказалъ онъ,-- и прощайте.

-- Прощайте,-- проговорила она.

Оливье сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по направленію къ двери, потомъ обернулся и приблизился къ баронессѣ. На этотъ разъ она прочла въ его глазахъ все самозабвеніе, все безуміе любви и желанія. Молодую женщину охватилъ такой страхъ, что у нея не хватило силы пошевельнуться. Подойдя къ креслу, Оливье захватилъ ея голову руками и страстно припалъ къ ней, цѣлуя волосы, лобъ, глаза, ища губы, въ такомъ изступленіи, что къ ней вернулась вся ея энергія. Эли оттолкнула его съ силой, удвоенной негодованіемъ, встала и отбѣжала въ глубину комнаты, крикнувши три раза, какъ будто звала она на помощь единственное существо, имѣющее право защитить ее:

-- Пьеръ!... Пьеръ!... Пьеръ!...

Едва услыхавши это имя, Оливье оперся обѣими руками о спинку кресла, точно онъ готовъ былъ упасть. Потомъ, не взглянувши на Эли, прислонившуюся къ стѣнѣ, едва державшуюся на ногахъ, онъ, не говоря ни слова, не прощаясь вторично, не выражая раскаянія, вышелъ изъ маленькой гостиной. Баронесса слышала, какъ онъ удалялся черезъ большой салонъ, какъ затворилась вторая дверь. Дю-Пратъ уходилъ торопливымъ шагомъ человѣка, едва не поддавшагося искушенію совершить преступленіе, человѣка, бѣгущаго отъ себя самого и отъ страшнаго соблазна. Онъ прошелъ сѣни, не замѣтивши двухъ слугъ, которые вынуждены были вернуть его, чтобы отдать ему его пальто и трость. За тѣмъ онъ направился далѣе по дорожкѣ сада, такъ же точно, ничего не видя. Самозабвеніе, заставившее его броситься къ своей прежней любовницѣ, сдѣлавшейся возлюбленною его друга, разрѣшилось припадкомъ страшнаго раскаянія, и настолько былъ онъ взволнованъ поцѣлуями, ощущеніемъ того, какъ она уклонялась отъ нихъ, съ какимъ ужасомъ и отвращеніемъ вырвалась изъ его объятій, что ему казалось, будто онъ готовъ сойти съ ума. И вдругъ, выйдя за ворота виллы, онъ увидалъ, что кто-то поджидаетъ его, сидя въ экипажѣ. Эта встрѣча навела на него ужасъ, равный тому, какой онъ могъ бы испытать передъ призракомъ человѣка, при немъ умершаго и похороненнаго. То былъ мститель, котораго звала на помощь Эли,-- Пьеръ Хотфейль, проговорившій просто:

-- Оливье!

По его голосу, по его блѣдности, по глазамъ, въ которыхъ видно было отраженіе мучительныхъ страданій, Дю-Пратъ понялъ, что его другъ знаетъ все.

X.
Клятва.

Въ самыхъ необыкновенныхъ событіяхъ все происходитъ очень просто, такъ же точно самыя неожиданныя случайности всегда являются вполнѣ логически. По большей части не много требуется разсудительности для того, чтобы предупредить одни и предвидѣть другія. Но одна изъ особенностей страсти состоитъ въ томъ, что она вся сосредоточивается на своемъ объектѣ. Она знать не хочетъ того, что, помимо ея, существуютъ другія страсти, столь же пылкія и необузданныя, какъ она, и что съ ними неизбѣжны столкновенія. Такъ поѣздъ мчится на всѣхъ парахъ по рельсамъ, не будучи предупрежденъ никакимъ сигналомъ о томъ, что на встрѣчу ему приближается другой поѣздъ, бѣгущій по тому же пути. Захваченный и уносимый въ теченіе этой смертельной недѣли вихремъ страданій, Оливье не замѣчалъ того, что бокъ-о-бокъ съ нимъ живетъ, волнуется, страдаетъ другое существо. Такого рода эгоизмъ и непредусмотрительность свойственны всѣмъ людямъ, занятымъ одною преобладающею мыслью, и Дю-Пратъ не видалъ совершающагося въ умѣ его жены, не угадалъ возможности того, что Берта, измученная подозрѣніями, обратится за помощью къ другу, къ повѣренному тайнъ своего мужа, къ Хотфейлю. Она сдѣлала это, и непосредственный результатъ ихъ разговора очень легко было предвидѣть: ревность молодой супруги разомъ сорвала повязку, закрывавшую глаза ослѣпленнаго друга. Въ одну минуту Пьеръ узналъ все.

Трагедія эта,-- а разговоръ ихъ былъ на самомъ дѣлѣ трагедіей, идущей къ страшной развязкѣ,-- была вызвана послѣднею и безумною неосторожностью Оливье. Наканунѣ свиданія съ баронессой де-Карлсбергъ онъ волновался болѣе лихорадочно, чѣмъ обыкновенно, и это не ускользнуло отъ вниманія его жены. Почти всю ночь онъ ходилъ по своей комнатѣ, присаживаясь отъ времени до времени къ столу и пытаясь написать письмо, которое онъ хотѣлъ послать Эли слѣдующимъ утромъ. Берта не спала и чутко прислушивалась. Сквозь тонкую перегородку номера она слышала, какъ мужъ садился, вставалъ, садился опять, мялъ и рвалъ бумагу, принимался опять ходить и снова мялъ и рвалъ бумагу. Берта соображала: "Онъ пишетъ ей"... О, какъ хотѣлось бы молодой женѣ Дю-Прата тоже встать съ постели, отворить дверь, не запертую даже, войти къ мужу и узнать навѣрное, основательны ли ея постоянныя тревоги этихъ послѣднихъ дней, дѣйствительно ли Оливье нашелъ любовницу, съ которою жилъ въ Римѣ, эта ли женщина заставляетъ его переживать видимо тяжелый для него кризисъ, и, наконецъ, правда или нѣтъ, что эта бывшая любовница -- та самая баронесса Эли, которую Берта надѣялась увидать въ одномъ изъ салоновъ Каннъ. Но Оливье, какимъ-то непонятнымъ для нея образомъ, умѣлъ такъ устроить, что они каждый день были въ разъѣздахъ, что онъ ни у кого не былъ съ визитомъ, и ни разу они не обѣдали у кого-либо изъ знакомыхъ. Она была достаточно смѣтлива и понимала, что Оливье сторонится отъ общества Каннъ и не хочетъ уѣхать изъ города. Почему? Найдись еще одно указаніе, и Берта разгадала бы тайну, но его-то и не хватало. Но что тутъ была тайна, это съ несомнѣнною достовѣрностью подсказывалъ ей инстинктъ законной супруги. Путемъ размышленій и наблюденій она пришла къ такимъ выводамъ: "Женщина эта здѣсь. Онъ тоскуетъ о ней и боится ея. Изъ-за его тоски мы не уѣзжаемъ, и онъ такъ страдаетъ... Онъ ея боится и потому не даетъ мнѣ бывать въ обществѣ". И сколько разъ въ теченіе этой недѣли она готова была крикнуть ему, что такое положеніе крайне унижаетъ ее, чтобы выбиралъ онъ изъ двухъ одно: жить для жены или для прежней любовницы, что она хочетъ уѣхать, вернуться въ Парижъ, къ себѣ, къ своимъ роднымъ! Къ тому же Хотфейль былъ постоянно тутъ, третьимъ лицомъ между ними, ему-то, навѣрное, извѣстно все доподлинно. За это она ненавидѣла его все сильнѣе, по мѣрѣ того, какъ больше мучила ее неизвѣстность. Когда же Берта оставалась наединѣ съ Оливье, на нее нападала неодолимая робость, являлись стыдъ и боязнь признаться въ томъ, какъ узнала она имя Эли, увидавши ея портретъ, точно предательски подсмотрѣвши въ портфелѣ мужа. Ее страшило, какъ бы непоправимо-рѣзкое слово не сорвалось при подобномъ объясненіи, и приводило въ трепетъ незнаніе ею характера мужа. Берта часто слыхала разсказы о супругахъ, расходившихся въ первомъ же году послѣ брака. Что если, въ припадкѣ раздраженія, Оливье броситъ ее и вернется къ той? При такой мысли замирало и холодѣло сердце бѣдняжки... Она любила Оливье. Да еслибъ и не любила, то не могла она, такая уравновѣшенная, разсудительная, буржуазно-чинная и строгая, допустить мысль о скандальной разлукѣ съ мужемъ. И въ эту ночь, прислушиваясь къ безпокойнымъ движеніямъ мужа, жалкая, покинутая, ревнующая, она все затаивала въ себѣ. При каждомъ новомъ шумѣ въ сосѣдней комнатѣ она принималась молиться, прося силы побороть искушеніе рѣзко напасть на мужа. Много разъ пыталась она прочесть умиротворяющую молитву: "Отче нашъ"... и, дойдя до словъ: "яко же и мы оставляемъ должникомъ нашимъ"... она обрывалась и чуть не вскрикивала:

"Простить этой женщинѣ -- никогда, никогда. Не могу ей простить"...

Одно ничтожное обстоятельство,-- но бываетъ ли что-либо ничтожно въ подобныхъ положеніяхъ?-- довело до крайней степени ея нервное раздраженіе. Около девяти часовъ утра мужъ вошелъ въ ея комнату, одѣтый для прогулки. Въ рукѣ онъ держалъ письмо между шляпой и перчатками. Берта не могла прочесть адресъ на конвертѣ, но она разсмотрѣла, что на письмѣ нѣтъ почтовой марки, и сказала мужу, замирая въ ожиданіи его отвѣта на слѣдующій простой вопросъ:

-- Вамъ нужна марка?... Вы найдете въ моемъ бюварѣ тамъ, на столѣ.

-- Марка не нужна,-- сказалъ Оливье.-- Эту записку надо передать здѣсь въ городѣ, я самъ занесу.

И онъ ушелъ, добавивши, что вернется къ завтраку. Дю-Пратъ никакъ не предполагалъ, что, едва оставшись одна, его жена горько зарыдаетъ. Она не сомнѣвалась уже въ томъ, что онъ несъ письмо къ баронессѣ Эли. Берта рѣшила: "Оливье къ ней пошелъ"... и ею овладѣло настоящее бѣшенство безсильной страсти. Потомъ, какъ всѣ ревнивыя женщины, она отдалась неодолимому, дикому желанію произвести фактическое разслѣдованіе, никого не успокаивающее, никого не удовлетворяющее. Находка доказательства, подтверждающаго наши подозрѣнія, ничуть не ослабляетъ мученій ревности, вызванной подозрѣніями. Берта вошла въ комнату мужа и тамъ въ корзинѣ для брошенныхъ бумагъ увидала смятые и изорванные лихорадочною рукой молодого человѣка клочки нѣсколькихъ, быть можетъ, двадцати листковъ,-- черновики писемъ, которыя онъ комкалъ и рвалъ безсонною ночью. Дрожащими руками, съ пылающимъ лицомъ, задыхаясь отъ того, что она осмѣливалась дѣлать, Берта принялась собирать и складывать обрывки. Такимъ образомъ она возстановила начала двухъ десятковъ записокъ, ничего незначащихъ для того, чья догадливость не изощрена оскорбленною любовью. Для Берты эти строки были полны страшно опредѣленнаго смысла. Во всѣхъ нихъ Оливье обращался къ женщинѣ, и ясно сказывалась растерянность его мысли. Жена прочитывала по очереди -- то церемонное: "Мадамъ, позвольте страннику, который не имѣлъ чести вамъ"...-- то ироническое: "Вы не удивитесь, конечно, мадамъ, что я не хотѣлъ уѣхать изъ Каннъ"...-- или фамильярное: "Укоряю себя въ томъ, chère madame, что не явился до сихъ поръ"... Сколько колебаній обнаруживало это пріисканіе формулы для такой простой вещи, какъ просьба позволить явиться съ визитомъ! И одно это было уже несомнѣннымъ доказательствомъ какой-то тайны, а собранные клочки другой записки обнаруживали и ея сущность: "Есть мщенія безчестныя, милая Эли, и придуманное вами"... Эту фразу Оливье написалъ въ самую тяжелую минуту своей безсонницы. Накипѣвшая на сердцѣ горечь искала выхода въ дерзости обращенія къ женщинѣ и въ оскорбительномъ напоминаніи о неизгладимомъ прошломъ. Потомъ онъ разорвалъ листокъ въ бѣшенствѣ, вызванномъ недостойною мелочностью подобнаго пріема. Разъ подобравши и прочитавши эту фразу, Берта Дю-Пратъ ничего уже не видала, кромѣ нея. Все, о чемъ она догадывалась только чутьемъ, вполнѣ подтверждалось: баронесса Эли де-Карлсбергъ, о которой Корансецъ говорилъ съ Хотфейлемъ въ вагонѣ, была несомнѣнно любовницей ея мужа! Въ Каннахъ онъ хотѣлъ быть потому, что зналъ о ея пребываніи здѣсь и что хотѣлъ видѣться съ нею! Сумашествовалъ онъ цѣлую недѣлю только изъ-за нея! Письмо, которое онъ держалъ въ рукѣ, написано ей! Онъ къ ней его понесъ!... Передъ этою неотразимою и ошеломляющею увѣренностью молодою женщиной овладѣла конвульсивная дрожь, усиливавшаяся по мѣрѣ того, какъ приближался часъ завтрака. Тщетно говорила себѣ Берта: "Мнѣ необходимо быть спокойною для объясненія съ мужемъ"... На этотъ разъ она рѣшилась заговорить съ нимъ, прямо сказать, что не желаетъ оставаться долѣе въ такомъ невыносимомъ положеніи... И что же сталось съ нею, когда около двѣнадцати часовъ она получила карточку Оливье, на которой тѣмъ же самымъ почеркомъ было нацарапано, что онъ отправляется завтракать съ случайно встрѣтившимся пріятелемъ и проситъ ее кушать, не дожидаясь его.

"Онъ у нея! Она опять имъ завладѣла!"

Когда эта мысль опредѣленно сложилась въ ея умѣ съ мучительною увѣренностью, которая терзаетъ сердце, какъ холодная сталь ножа, Берта почувствовала, что физически не въ состояніи выносить это. Съ автоматизмомъ, почти безсознательнымъ въ подобныя минуты, она взяла шляпку, вуалетку, перчатки. Потомъ, когда она была совсѣмъ одѣта и хотѣла уже идти, послѣдній проблескъ разсудка указалъ ей на совершенную несодѣянность того, что она задумала: идти самой къ соперницѣ, застать у нея Оливье и покончить все разомъ. Покончить!... Въ зеркало она увидала свое мертвенно-блѣдное лицо; зубы ея стучали, какъ въ лихорадкѣ, все тѣло дрожало. Берта поняла, что было бы безуміемъ въ ея состояніи отправляться къ такой женщинѣ. Но если сама она не могла сдѣлать это, другой могъ за нее, другой могъ пойти и сказать Оливье: "Твоя жена все знаетъ. Ей очень плохо... Иди къ ней"... И вспомнивши о томъ, кого она считала повѣреннымъ всѣхъ тайнъ своего мужа, несчастная женщина съ тою же болѣзненною автоматичностью позвала свою горничную.

-- Попросите господина Хотфейля придти ко мнѣ, если онъ дома,-- сказала Берта, во всю жизнь свою ни разу не говорившая съ глазу на глазъ съ молодымъ человѣкомъ.

Но въ эту минуту ей уже было не до соблюденій какихъ-либо приличій! Ея волненіе дошло до такой степени, что она принуждена была сѣсть, когда горничная вернулась съ отвѣтомъ, что мосьё Хотфейль сейчасъ придетъ. Она уже не въ силахъ была держаться на ногахъ. Пять минутъ спустя, Пьеръ вошелъ въ комнату, и Берта не дала ему времени ни поздороваться, ни спросить ее,-- она кинулась на него, какъ звѣрь на добычу, схватила его руку конвульсивнымъ движеніемъ и заговорила безсвязно, точно помѣшанная, занятая только своею мыслью и не видящая того, къ кому она обращается:

-- А, вы пришли... Вы поняли, что я догадывалась кое о чемъ... Такъ идите же къ нему, окажите, что я все знаю, слышите?-- все... и приведите его сюда. Да идите же, идите... Если онъ не вернется, я чувствую, что сойду съ ума... Мосьё Хотфейль, вы благородный, вы добрый человѣкъ. Вы должны находить очень, очень дурнымъ, что черезъ полгода послѣ свадьбы онъ опять отправляется туда, куда онъ пошелъ... Умоляю васъ, идите и верните его, скажите, что я прощаю, что говорить ни о чемъ не буду. Я не умѣю выказать ему, что люблю его... Но я люблю, клянусь вамъ, люблю его... А, я совсѣмъ теряю голову!

-- Но позвольте,-- возражалъ Пьеръ,-- что случилось? Куда я долженъ идти за Оливье? Что вы знаете? Что скрывалъ онъ отъ васъ? Куда онъ опять отправился?... Я рѣшительно ничего не понимаю.

-- А, вы опять мнѣ лжете!-- воскликнула Берта въ еще большемъ изступленіи.-- Вы щадите меня... Но, вѣдь, я же говорю вамъ, что знаю все... Нужны доказательства? Извольте: я скажу вамъ, о чемъ вы говорили съ нимъ, какъ только свидѣлись и оставили меня одну въ отелѣ, въ день нашего пріѣзда,-- о чемъ говорите всякій разъ, когда меня нѣтъ съ вами... Вы говорили о той женщинѣ, которая была его любовницей въ Римѣ, о которой онъ не перестаетъ думать... Только что женившись, въ наше свадебное путешествіе онъ взялъ съ собой ея портретъ! Я видѣла этотъ портретъ, говорю вамъ, своими глазами видѣла и имя узнала, на немъ ея подпись: "Эли"... Убѣждены вы теперь? Неужели вы думаете, что я не видала, какъ вы оба смутились, когда при мнѣ было произнесено имя этой женщины во время нашей поѣздки въ Монте-Карло? И потомъ вы воображали, что я ничего не замѣчала, ничего не подозрѣвала... Я знаю, слышите, знаю, что она здѣсь, скажу, гдѣ она живетъ: на виллѣ Гельмгольцъ... Я знаю, что онъ пріѣхалъ въ Канны лишь за тѣмъ, чтобъ увидаться съ этою женщиной. И теперь онъ у нея, я убѣждена въ этомъ... Онъ у нея. Не пытайтесь разувѣрять меня! У меня въ рукахъ черновики писемъ, которыя онъ писалъ ей сегодня ночью, въ которыхъ просилъ у нея свиданія.

И дрожащими руками, не имѣвшими силы поднять даже листъ бумаги, на которомъ она разложила терпѣливо подобранные клочки разорванныхъ черновиковъ, молодая женщина показывала Пьеру начала записокъ, между которыми находились неотразимыя строки, полныя для Хотфейля совершенно особаго, исключительнаго значенія. Онъ самъ дрожалъ такъ сильно, лицо его было такъ растерянно, что Берта приняла его смущеніе за сознаніе въ сообщничествѣ. Это новое доказательство, подтверждавшее всѣ ея догадки, надорвало послѣдній остатокъ силъ бѣдной женщины, и съ нею тутъ же, въ присутствіи Пьера, сдѣлался настоящій нервный припадокъ. Она знаками показала, что у нея захватываетъ дыханіе, схватилась рукою за сердце, едва слышнымъ, сдавленнымъ голосомъ прошептала: "О, Боже мой"... и упала безъ чувствъ на коверъ, готовая, казалось, умереть каждую секунду. Страхъ передъ такою агоніей, необходимость скорѣе оказать помощь несчастной, заботы о томъ, чтобы позвать горничную, послать за докторомъ, выждать его діагнозъ, спасли, быть можетъ, Хотфейля. Все это поддержало его, по крайней мѣрѣ, на первые полчаса, по прошествіи котораго человѣкъ переживаетъ всякія потрясенія, какъ бы сильны они ни были.

Къ молодому человѣку вернулось сознаніе собственнаго несчастья лишь по уходѣ доктора, успокоившаго его относительно состоянія больной. Врачъ прописалъ лѣкарство и обѣщалъ зайти вечеромъ. Хотя большихъ опасеній онъ не высказалъ, но нашелъ положеніе больной серьезнымъ и требующимъ присутствія мужа. Хотфейль проговорилъ:

-- Я пойду за Дю-Пратомъ...-- и отправился по дорогѣ, ведущей къ виллѣ Гельмгольцъ. И тутъ-то, въ экипажѣ, катившемся по дорогѣ, которою такъ часто ходилъ Пьеръ, испыталъ онъ первые приступы настоящаго отчаянія. Раскрывшееся передъ нимъ было такъ ошеломляюще-неожиданно, такъ поразительно и мучительно въ то же время, что впечатлѣніе получалось такое, будто все это -- тяжелый сонъ... Вотъ разсѣется этотъ кошмаръ, и будетъ все такъ, какъ было утромъ... Нѣтъ,-- вспоминались отчетливо слова, сказанныя Бертой, передъ глазами появлялись сложенные клочки бумаги, исписанные съ дѣтства знакомымъ почеркомъ, а на нихъ фраза: "Есть мщенія безчестныя, милая Эли, и придуманное вами"... Освѣщенное этою ужасною фразой поведеніе Оливье со времени его пріѣзда въ Канны становилось до очевидности яснымъ; многое, на что Пьеръ не обращалъ вниманія,-- взгляды и умалчиванія его друга, полу-откровенности и намеки безпорядочно воскресали въ его памяти и укрѣпляли увѣренность въ его сознаніи. Безысходное горе затуманивало его голову, опьяняло его, точно пары отравленнаго алкоголя. Въ то время, когда лошадь его фіакра шагомъ поднималась на пригорокъ, встрѣтилась Ивонна де-Шези. Хотфейль не узналъ ее и не слыхалъ, какъ она окликнула его. Она сдѣлала знакъ кучеру остановиться и, неизмѣнно веселая даже въ своемъ отчаяніи, сказала Пьеру:

-- Я хочу спросить васъ, не видали ли вы моего мужа? Онъ хотѣлъ выдти мнѣ на встрѣчу. Но вы не замѣтили бы, кажется, и стада слоновъ, еслибъ оно прошло мимо васъ... Вы къ Эли? У нея вы найдете вашего друга Дю-Прата. Наконецъ-то онъ удостоилъ узнать меня...

Хотя Пьеръ Хотфейль нисколько не сомнѣвался въ томъ, что Оливье у баронессы Карлсбергъ, все же это новое, случайное, свидѣтельство больно отозвалось въ его сердцѣ. Нѣсколько минутъ спустя онъ увидалъ крыши и террасы виллы, потомъ садъ. Когда показалась изгородь, сквозь которую онъ проходилъ минувшею ночью, такой довѣрчивый, такой любящій, пламенный, его умъ помутился окончательно. Хотфейль почувствовалъ, что въ подобномъ настроеніи, близкомъ къ помѣшательству, онъ умретъ отъ горя, если встрѣтитъ стоящими лицомъ къ лицу любимую женщину и своего друга... Вотъ почему Оливье нашелъ его поджидающимъ на поворотѣ дороги, смертельно блѣднаго, съ искаженнымъ лицомъ, съ безумнымъ взглядомъ. Положеніе обоихъ друзей было настолько трагическимъ, вызывало необходимость такого тяжелаго разговора, что оба они поняли всю невозможность, всю неумѣстность немедленнаго объясненія. Оливье, сохраняя видимое спокойствіе, сѣлъ въ экипажъ на свободное мѣсто. Почувствовавши прикосновеніе друга, Пьеръ вздрогнулъ, но тотчасъ же овладѣлъ собой и сказалъ кучеру:

-- Въ отель и скорѣе.

Потомъ, обращаясь къ Дю-Прату, онъ продолжалъ:

-- Я пріѣхалъ за тобой потому, что твоя жена очень заболѣла...

-- Берта?-- воскликнулъ Оливье.-- Но, когда я утромъ ушелъ отъ нея, она была, повидимому, весела и совсѣмъ здорова!

-- Она мнѣ сказала, гдѣ я найду тебя,-- продолжалъ Хотфейль, уклоняясь отъ прямого отвѣта.-- Она случайно нашла въ твоихъ бумагахъ фотографическій портретъ, сдѣланный въ Римѣ и подписанный именемъ... очень рѣдкимъ именемъ. Отъ кого-то она услыхала здѣсь это имя и догадалась, что особа, живущая въ Каннахъ и написавшая свое имя на портретѣ, одно и то же лицо. Потомъ ей попались въ руки клочки черновыхъ писемъ съ именемъ той же особы, у которой ты просилъ свиданія. Ну, вотъ, она все знаетъ...

-- И ты?-- спросилъ Оливье, помолчавъ немного.

-- И я,-- отвѣтилъ Пьеръ.

Друзья не обмѣнялись больше ни однимъ словомъ въ теченіе четверти часа, пока они ѣхали до отеля Пальмъ. Да и могли ли они въ эти минуты сказать другъ другу что-либо, способное усилить или ослабить душившее ихъ обоихъ нервное волненіе? Выйдя изъ экипажа, Оливье направился прямо къ женѣ, не спросивши у Пьера и не выжидая вопроса Пьера о томъ, когда они увидятся. Такъ молчатъ люди у изголовья только что умершаго, когда душа заледенѣла подъ первымъ впечатлѣніемъ невозвратимаго, какъ бы подавленная сознаніемъ, что все кончено!... нервная реакція, неизмѣнно слѣдующая за подобными потрясеніями, наступила для Оливье, какъ только онъ переступилъ порогъ комнаты Берты. При самомъ входѣ, Дю-Пратъ почувствовалъ сильный запахъ эѳира и увидалъ на подушкѣ постели блѣдное лицо жены, смотрѣвшей на него глазами полными слезъ,-- измученное лицо молоденькой женщины, довѣрившейся ему, отдавшей ему свою жизнь, всю юность, всѣ свои надежды. Не вина ли его черствости въ отношеніи этой бѣдной и неловкой женщины, если она, такъ любя его, никогда не осмѣливалась выказать ему свою любовь? И на этотъ разъ онъ не нашелъ, что сказать ей. Онъ сѣлъ около ея постели и, опершись на руку, долго смотрѣлъ на больную. Его сердце надрывалось отъ сознанія того горькаго положенія, въ которомъ были они всѣ четверо -- Берта, Пьеръ, Эли и онъ самъ. Берта любила его и знала, что онъ ее не любитъ. Пьеръ любилъ Эли, но его любовь навсегда была отравлена тѣмъ, что онъ узналъ. Что касается его, Оливье, то онъ оказывался опять страстно влюбленнымъ въ прежнюю любовницу, которую онъ подозрѣвалъ, оскорблялъ, бросилъ и которая теперь душою и тѣломъ принадлежала самому лучшему, самому дорогому его другу! Какъ человѣкъ, упавшій съ парохода въ открытомъ морѣ и плывущій среди зыби, видитъ поднимающіяся огромныя волны, готовыя поглотить его, такъ и Дю-Пратъ чувствовалъ поднимающіяся и растущія въ немъ самомъ и вокругъ него непреодолимыя силы любви, которую онъ такъ жаждалъ узнать и, которая теперь уносила его, опрокидывала, ужасала. Сидя у постели жены, прислушиваясь къ прерывистому дыханію молодой женщины, онъ переживалъ минуты полной растерянности ума и чувствъ, какія испытываютъ самыя слабыя души при видѣ роковыхъ и могучихъ силъ природы, неумолимо распоряжающихся нашею судьбой. И затѣмъ, подобно пловцу, который, несмотря на громадность валовъ океана, все-таки напрягаетъ свои крохотныя силы на борьбу съ необъятною силой прежде, чѣмъ погибнуть, Оливье пытался тоже что-нибудь сдѣлать. Онъ рѣшился заговорить съ Бертой, стараясь ослабить ея горе, насколько это казалось ему возможнымъ.

-- Вы очень сердитесь на меня?-- началъ Оливье.-- Но, вы видите, я пришелъ, какъ только узналъ, что вы нездоровы... Когда вы оправитесь, я объясню вамъ, что тутъ произошло. Вы поймете, что дѣло было не совсѣмъ такъ, какъ вамъ казалось... И самой себѣ, и намъ вы не надѣлали бы столько горя, еслибъ въ эти дни раскрыли мнѣ вашу душу!

-- Я васъ не обвиняю,-- отвѣтила молодая женщина,-- я не требую отъ васъ никакихъ объясненій... Я васъ люблю, а вы меня не любите, вотъ что я знаю. Это не ваша вина, и ничѣмъ этого не поправить... Вы были добры ко мнѣ,-- добавила она,-- и я благодарю васъ за это... Я такъ вся разбита! Мнѣ бы хотѣлось заснуть.

"Вотъ оно -- начало конца,-- думалъ Оливье, исполняя желаніе Берты и уходя въ пріемную комнату.-- Во что обратится теперь наша жизнь? Если мнѣ не удастся взять себя опять въ руки и исцѣлить ея сердце, намъ придется разойтись очень скоро, и начнется для меня снова жизнь безъ смысла... Исцѣлить ея сердце, когда у меня у самого оно настолько больное! Бѣдная крошка! Куда я завелъ ее?..."

При всей спутанности своихъ чувствъ, Оливье сохранилъ вполнѣ ясное сознаніе долга честнаго человѣка, и отвѣтъ на этотъ вопросъ вызвалъ въ немъ трепетъ раскаянія. Но,-- кому не извѣстно это по опыту?-- ни раскаяніе, ни жалость, эти высшія способности человѣческой души, никогда не осиливали въ томъ, кто любитъ, безумнаго господства страсти: мысли Оливье быстро оторвались отъ несчастной Берты и направились въ совершенно иную сторону. Жаръ поцѣлуевъ, которыми онъ осыпалъ блѣдное, искаженное страхомъ лицо Эли, снова разжигалъ кровь въ его жилахъ. Въ то же время образъ друга,-- любовника, которому принадлежала теперь эта женщина,-- всталъ передъ нимъ, какъ живой, и эти двѣ сердечныя раны раскрылись съ такою болью, что онъ все забылъ, кромѣ Пьера и Эли, Эли и Пьера. Что дѣлалъ, что думалъ другъ, братъ, которому онъ отдалъ все лучшее, бывшее въ немъ самомъ? Что сталось съ ихъ дружбой въ эту минуту и что уцѣлѣетъ отъ нея завтра? Передъ возможностью разрыва съ Хотфейлемъ Оливье почувствовалъ, что для него это будетъ верхомъ несчастья, послѣднимъ ударомъ, котораго онъ уже не перенесетъ. Крушеніе семейной жизни было такою бѣдой, къ которой онъ готовился. Отчаянная вспышка страсти къ Эли де-Карлсбергъ являлась жестокимъ испытаніемъ, и это испытаніе онъ выдержитъ. Но утрата святой дружбы, этой единственной братской привязанности, въ которой онъ всегда находилъ поддержку, утѣшеніе, основу для самоуваженія и для вѣры въ добро,-- представлялась послѣднимъ пораженіемъ, послѣ котораго не оставалось для него въ жизни ничего, чѣмъ стоило бы дорожить, и никого, съ кѣмъ жить и для кого жить,-- впереди было холодное, мрачное, полное одиночество! Вся будущность ихъ дружбы зависѣла, быть можетъ, отъ настоящей минуты, а Дю-Пратъ не двигался съ мѣста, пропускалъ невозвратимое время. Въ экипажѣ, возвращаясь въ отель, онъ не могъ сказать Пьеру ни одного слова. Теперь, во что бы то ни стало, необходимо было говорить, отстаивать дорогое и возвышенное чувство, принять активное участіе въ борьбѣ, происходящей въ сердцѣ друга, которому нанесенъ жестокій ударъ. но какъ приметъ его этотъ другъ? Что станутъ они говорить? Оливье не задумывался надъ этимъ. Инстинктъ, заставившій его выйти изъ номера и отправиться къ Хотфейлю, былъ такимъ же безсознательнымъ, какъ побужденіе, вызвавшее обращеніе его жены къ тому же Хотфейлю,-- обращеніе, погубившее все. Менѣе ли гибельна будетъ бесѣда Оливье съ Пьеромъ?...

Переступивши порогъ комнаты, Оливье увидалъ Пьера сидящимъ за столомъ и захватившимъ голову обѣими руками. Передъ нимъ лежалъ чистый листъ бумаги, свидѣтельствовавшій о томъ, что, возвратясь къ себѣ, Хотфейль сѣлъ тутъ, чтобы писать письмо,-- и не могъ даже начать его. Перо выпало изъ его рукъ и лежало на бумагѣ. За этою живою статуей отчаянія видно было въ окно чудное вечернее небо, сверкавшее мягкими тонами, начинавшими переходить изъ лазурныхъ въ фіолетовые. Букеты цвѣтущихъ мимозъ въ вазахъ наполняли тонкимъ ароматомъ келью влюбленнаго, въ которой молодой человѣкъ за время спокойной зимы наслаждался часами романтическихъ мечтаній, и гдѣ теперь онъ испивалъ до дна чашу горечи, подносимой вѣчно очаровательною Далилой своимъ невиннымъ жертвамъ! Въ теченіе этого трагическаго дня Оливье пережилъ много удручающихъ впечатлѣній, и не испыталъ онъ болѣе тяжелаго, чѣмъ при видѣ этого молчаливаго, простого, неизлѣчимаго горя. Въ душѣ Дю-Прата всколыхнулась вся его преданность другу, и его собственное горе растворилось въ безконечной нѣжности къ товарищу дѣтства и юности, погибавшему тутъ передъ его глазами. Оливье положилъ ему руку на плечо, тихо, едва дотрогиваясь, какъ бы угадывая, что прикосновеніе это должно вызвать чувство отвращенія, почти ужаса въ душѣ ревнующаго любимую женщину.

-- Это я, Пьеръ,-- заговорилъ онъ,-- это Оливье... Ты самъ понимаешь, конечно, что не можемъ мы затаить въ себѣ то, что у насъ обоихъ на сердцѣ. Это тяжесть, которая душитъ тебя, какъ меня душитъ. Ты несчастенъ, я несчастенъ тоже. Намъ легче будетъ переносить это вмѣстѣ, опираясь другъ на друга... Я обязанъ многое объяснить тебѣ, затѣмъ я и пришелъ. Ты можешь меня выслушать и отвѣчать мнѣ. Между нами нѣтъ болѣе тайнъ. Мадамъ де-Карлсбергъ все мнѣ сказала.

Хотфейль какъ будто не слыхалъ первыхъ словъ своего друга. При имени баронессы Эли онъ быстро поднялъ голову. Лицо его, страшно искаженное, обличало такую силу страданія, когда человѣкъ уже не можетъ плакать. Пьеръ отвѣтилъ отрывистымъ голосомъ, въ которомъ звучало все его нравственное возмущеніе:

-- Объясненіе между нами? Какое объясненіе? Что я могу тебѣ сказать? Что можешь ты сказать мнѣ? Что ты былъ любовникомъ этой женщины въ прошломъ году, а я въ нынѣшнемъ?...

Потомъ, какъ бы раздражаясь грубостью своихъ словъ, онъ продолжалъ:

-- Если тебѣ желательно повторить мнѣ то, что ты говорилъ про нее, когда я не зналъ, о комъ идетъ рѣчь, то это безполезно: я ничего не забылъ... ни исторіи о первомъ любовникѣ, ни исторіи о томъ, изъ-за котораго ты ее бросилъ... Она -- чудовище лжи и притворства. Это я знаю, ты уже доказалъ мнѣ. Для меня она умерла сегодня и не существуетъ болѣе...

-- Ты слишкомъ жестокъ къ ней,-- возразилъ Оливье,-- и ты-то, именно, на это не имѣешь права.

Цинизмъ оскорбленій, которыми Пьеръ осыпалъ Эли, былъ невыносимъ Дю-Прату. Раздраженіе Хотфейля, позорившаго любовницу, которую онъ боготворилъ наканунѣ, обличало его чрезмѣрное страданіе. Къ тому же въ ушахъ Оливье звучалъ еще правдивый и страстный тонъ, которымъ эта женщина говорила о своей любви, и неодолимый порывъ великодушія заставилъ Оливье вступиться за нее. Онъ повторилъ:

-- Нѣтъ, ты не имѣешь права на это. Съ тобою она не была ни лгуньей, ни притворщицей! Тебя она любила, любитъ глубоко, страстно... будь же справедливъ: могла ли она сказать тебѣ про то, что ты знаешь теперь? Если она лгала тебѣ, то лишь ради того, чтобы тебя не лишиться, такъ какъ любовь къ тебѣ была ея первою, единственною любовью въ жизни...

-- Не правда это,-- прервалъ его Хотфейль,-- безъ полной искренности нѣтъ любви... Но я все простилъ бы ей, все ея прошлое, еслибъ узналъ отъ нея!... А кромѣ того, былъ для нея, для меня первый день, первый часъ, и я не забылъ, я хорошо помню и этотъ день, и этотъ часъ. Мы тогда же говорили о тебѣ. Я не скрывалъ отъ нея, какъ я люблю тебя. Она отъ тебя знала, насколько ты меня любишь... Какъ же просто было не видаться со мною, не увлекать меня! На свѣтѣ много другихъ мужчинъ, для которыхъ ея прошлое было бы только прошлымъ... Нѣтъ, она хотѣла отомстить, безсовѣстно отомстить! Ты бросилъ ее, ты женился, и она схватилась за меня, какъ убійца поднимаетъ валяющійся ножъ, чтобы тебя ударить въ сердце... Посмѣй сказать, что не такъ это! Вѣдь, я своими глазами прочелъ, что ты знаешь это, ты написалъ это своею рукой! Да или нѣтъ, писалъ ты это?

-- Писалъ,-- отвѣтилъ Оливье,-- и былъ неправъ. Думалъ это и ошибался. А!-- продолжалъ онъ съ неподдѣльнымъ выраженіемъ отчаянія,-- мнѣ же теперь приходится защищать ее передъ тобой! Но еслибъ я не былъ увѣренъ въ томъ, что она любитъ тебя, развѣ теперь не сказалъ бы я первый тебѣ: -- "Она негодница!..." Да, правда, я думалъ, что она завладѣла тобой, чтобы мнѣ отомстить, я думалъ такъ со дня моего пріѣзда, съ того времени, какъ мы съ тобой гуляли подъ соснами, и ты произнесъ ея имя. Я тогда же увидалъ, что ты любишь ее, и какъ я страдалъ!

-- А, ты сознаешься въ этомъ!-- воскликнулъ Пьеръ.

Онъ вскочилъ съ мѣста, схватилъ Дю-Прата за плечи, повторяя въ бѣшенствѣ:

-- Ты сознаешься, сознаешься!... Ты угадалъ, что я люблю ее, и ничего не сказалъ мнѣ. Цѣлую недѣлю ты пробылъ со мною, видѣлъ, что душу мою, все, что есть во мнѣ хорошаго, добраго, нѣжнаго, я отдаю бывшей твоей любовницѣ, и ты молчалъ!... Еслибъ я не узналъ всего отъ твоей жены, такъ бы ты и оставилъ меня погрязать каждый день все глубже и глубже въ моей страсти къ особѣ, которую ты презираешь!... Не теперь, а тогда, въ первый часъ, въ первую минуту, надо бы сказать мнѣ: -- "Она негодница"!...

-- Могъ ли я?-- остановилъ его Оливье.-- Честь запрещала мнѣ это сдѣлать, ты самъ хорошо это знаешь...

-- А честь не запрещала тебѣ писать ей, когда ты зналъ, что я люблю ее, не запрещала тебѣ просить свиданія, тайкомъ отъ меня, идти къ ней, когда меня тамъ нѣтъ!...

И, смотря на Оливье въ упоръ взглядомъ, въ которомъ тотъ видѣлъ вспышки ненависти, Хотфейль продолжалъ:

-- О, теперь мнѣ все ясно. Оба вы дурачили меня... Ты хотѣлъ воспользоваться тѣмъ, что узналъ, чтобы снова сблизиться съ нею. А, Іуда, ты меня тоже предалъ!... Ты предатель! предатель! предатель!

И со стономъ раненаго звѣря онъ упалъ въ кресло, разразился рыданіями, сквозь которыя прорывались слова:

-- Дружба, любовь, любовь и дружба -- все умерло, все я потерялъ, все обмануло меня, все лгало мнѣ... О, какъ я несчастенъ!...

Передъ этими безумными криками Дю-Пратъ поблѣднѣлъ и отшатнулся назадъ. Очень глубока была печаль, причиненная ему оскорбительными словами друга, но къ ней не примѣшивалось ни гнѣва, ни обиды. Страшная несправедливость человѣка, отъ природы столь добраго, деликатнаго и нѣжнаго, только усиливала жалость Оливье. Въ то же время сознаніе того, какъ непоправимо можетъ отозваться это на ихъ взаимной привязанности, если на томъ покончится разговоръ, вернуло ему нѣкоторое самообладаніе, которое Пьеръ совершенно утратилъ, и серьезнымъ, хотя взволнованнымъ голосомъ Дю-Пратъ отвѣтилъ:

-- Да, ты очень несчастенъ, мой Пьеръ, если такъ заговорилъ со мной, твоимъ неизмѣннымъ товарищемъ, твоимъ другомъ, твоимъ братомъ!... Я-то Іуда! Я-то предатель! Да взгляни ты на меня. Ты меня оскорбилъ, грозилъ мнѣ, почти ударилъ... и ты видишь, нѣтъ у меня на сердцѣ ничего, кромѣ дружбы къ тебѣ, такой же полной, такой же прочной, какою она была вчера, третьяго дня, десять лѣтъ и двадцать лѣтъ назадъ! Я-то дурачилъ тебя и обманывалъ? Нѣтъ, ты не можешь вѣрить этому и не вѣришь... Наша дружба! Ты очень хорошо знаешь, что не умерла она, что никогда она не умретъ! И все это,-- въ голосѣ Оливье зазвучали рѣзкія и горькія ноты,-- изъ-за женщины!... Женщина прошла между нами, и ты все забылъ, всѣмъ пренебрегъ. Опомнись Пьеръ, умоляю тебя, скажи мнѣ, что все это ты говорилъ въ самозабвеніи, что ты не переставалъ любить меня и вѣрить въ мою любовь къ тебѣ. Прошу тебя объ этомъ во имя дѣтства нашего, тѣхъ чистыхъ дней, когда мы привязались другъ къ другу, печалясь о томъ, что мы не родные братья. Найдется ли у тебя какое-либо воспоминаніе изъ того времени, хотя бы одно, въ которомъ я не былъ бы участникомъ?... Вѣдь, если бы я вычеркнулъ тебя изъ моей жизни, я уничтожилъ бы сразу все мое прошедшее, все, чѣмъ я горжусь, къ чему возвращаюсь каждый разъ, когда чувствую потребность смыть съ себя всю гадость настоящаго!... Опомнись, Пьеръ, прошу во имя нашей юности, но имя всего, что было въ ней прекраснаго, возвышеннаго и чистаго. Въ 70 году, на другой день Седана, когда ты хотѣлъ поступить въ армію, ты побѣжалъ ко мнѣ... помнишь это?-- и встрѣтилъ меня идущимъ къ тебѣ. И помнишь, какъ мы обнялись? А! еслибъ кто-нибудь сказалъ намъ тогда, что наступитъ день, въ который ты назовешь меня предателемъ и Іудой,-- меня, съ кѣмъ ты готовъ былъ идти на смерть! Съ какою увѣренностью отвѣтили бы мы: -- "Этого не будетъ!" Помнишь снѣжную ночь въ лѣсу Сажей, когда мы узнали, что все погибло, что армія переходитъ въ Швейцарію и завтра намъ предстоитъ сдать оружіе? А нашу клятву помнишь, если когда-нибудь придется опять драться, обоимъ снова стать бокъ о-бокъ въ одномъ ряду?... Если настанетъ часъ исполнить эту клятву, что будешь ты безъ меня дѣлать?... А, ты смотришь на меня, понимаешь меня, возвращаешься ко мнѣ... Обнимемся же, мой Пьеръ, какъ 3 сентября! Болѣе десяти лѣтъ прошло, а будто вчера было. Все въ жизни можетъ измѣнить намъ, только не это, повѣрь мнѣ, не наша дружба... Остальное -- это страсть, чувственность, безумство, а тутъ -- сердце наше!...

Въ то время, какъ Оливье говорилъ, настроеніе Пьера начало измѣняться на самомъ дѣлѣ. Рыданія его прекратились и прояснились глаза, все еще залитые слезами. Въ голосѣ его друга слышалась такая за душу хватающая мольба, образы вызванные истинно-братскими словами, напомнили несчастному столько прекрасныхъ волненій, общихъ чувствъ, порою нѣжныхъ, порою смѣлыхъ до героизма! Послѣ жестокихъ потрясеній, призывъ стараго товарища по оружію разбудилъ въ Хотфейлѣ энергію мужчины. Онъ всталъ, поколебался съ секунду, потомъ бросился на шею Оливье. Они сжали другъ друга въ братскихъ объятіяхъ, осушающихъ слезы на щекахъ, бодрящихъ упавшихъ духомъ, возстановляющихъ силы для великодушныхъ поступковъ. Потомъ, коротко и просто, заговорилъ Пьеръ:

-- Прости меня, Оливье! Ты лучше меня. Ударъ былъ такъ жестокъ, такъ неожиданъ... Этой женщинѣ я глубоко, безгранично вѣрилъ, и все узналъ въ какія-нибудь пять минутъ, и какъ узналъ!... Ни о чемъ я не догадывался, ничего не подозрѣвалъ, и вдругъ эти двѣ строки, написанныя твоею рукой, затѣмъ слова твоей жены, потомъ твое признаніе! Вѣдь, это все равно, что корабль, перерѣзанный пополамъ въ открытомъ морѣ и идущій ко дну, какъ камень. Голову теряешь въ такія минуты... Но оставимъ это. Ты правъ, дружбу нашу спасти надо отъ крушенія...

Онъ закрылъ глаза рукой, какъ бы въ защиту отъ другого образа, вновь подступавшаго къ нему.

-- Слушай, Оливье,-- продолжалъ Хотфейль,-- ты упрекнешь меня еще разъ въ слабости, но ты долженъ сказать мнѣ всю правду: видался ты съ баронессой де-Карлсбергъ послѣ отъѣзда изъ Рима?

-- Не видался ни разу,-- сказалъ Оливье.

-- Ты послалъ ей сегодня утромъ письмо... не то, начало котораго я видѣлъ, а все равно какое письмо. О чемъ ты просилъ ее?

-- Просилъ принять меня и ни о чемъ больше.

-- А она отвѣтила тебѣ?

-- Не письмомъ. Приказала сказать, что ждетъ.

-- Для чего просилъ ты свиданія? Что говорили вы другъ другу?

-- Я высказалъ ей то, что считалъ тогда правдой. Я возмущенъ былъ мыслью, что она вздумала мстить мнѣ черезъ тебя, и я не могъ не крикнуть ей, насколько это гадко. Она отвѣчала мнѣ, доказала мнѣ, что любитъ тебя...

И онъ добавилъ:

-- Ни о чемъ больше не спрашивай...

Пьеръ пристально взглянулъ на него. Допросъ этотъ снова разжигалъ его сердце, а на языкѣ вертѣлся, готовъ былъ сорваться съ губъ еще одинъ вопросъ: "Говорили ли вы о вашемъ прошломъ, о вашей любви?..." Но врожденное благородство души возстало въ немъ противъ унизительности подобнаго инквизиторскаго выпытыванія. Онъ смолкъ и началъ ходить по комнатѣ, поглощенный внутреннею борьбой, за которою другъ его слѣдилъ съ смертельною тревогой. Вопросы, разъ за разомъ заданные Хотфейлемъ, вызвали передъ нимъ опять образъ любимой женщины, расшевелили чувства, только-что стихшія было подъ вліяніемъ дружескаго пламеннаго призыва Оливье. Любовь, обманутая, униженная, опозоренная,-- но, все-таки, любовь,-- боролась съ дружбой въ растерянной душѣ Пьера. Вдругъ онъ остановился, топнулъ ногой, отчаянно махнулъ рукой. Изъ его груди вырвался стонъ протеста, отвращенія и облегченія. И, въ упоръ смотря въ глаза друга, Хотфейль сказалъ:

-- Оливье, дай мнѣ честное слово въ томъ, что никогда ты не увидишься съ этою женщиной, что не примешь ее, если она придетъ къ тебѣ, не станешь отвѣчать, если она вздумаетъ писать тебѣ, что никогда не будешь справляться о ней, что бы не случилось, никогда, никогда!

-- Даю въ томъ мое честное слово,-- отвѣтилъ Оливье.

-- Такъ и я,-- продолжалъ Хотфейль съ глубокимъ вздохомъ отчаянія и облегченія,-- даю тебѣ мое честное слово въ томъ, что буду поступать такъ же точно, никогда съ нею не увижусь, никогда ей не напишу... Въ этотъ мигъ я почувствовалъ, понялъ, что въ моемъ сердцѣ нѣтъ мѣста для тебя и для нея одновременно. Въ немъ я оставляю тебя.

-- Благодарю,-- сказалъ Оливье, сжимая руку друга.

Его охватило неизобразимое волненіе, складывавшееся изъ чувствъ радости, благодарности и страха,-- радости тому, что спасена ихъ дружба, благодарности за нѣжную предупредительность, съ которою Пьеръ избавлялъ его отъ неизбѣжныхъ мученій ревности, страха передъ жестокимъ страданіемъ, отразившимся на лицѣ молодого человѣка, дававшаго обѣтъ самопожертвованія. Хотфейль, какъ бы торопясь покинуть комнату, гдѣ разыгралась эта тяжелая сцена, отворилъ дверь и сказалъ:

-- У тебя больная тамъ наверху. Ты долженъ быть съ нею. Необходимо хлопотать о ея скорѣйшемъ выздоровленіи, чтобы намъ можно было уѣхать завтра же, самое позднее послѣ завтра. Я иду съ тобой, подожду тебя въ гостиной.

Только-что выйдя въ коридоръ, друзья встрѣтили слугу отеля, несшаго на подносѣ письмо. Подавая его Пьеру, слуга проговорилъ:

-- Тамъ ждутъ отвѣта, мосьё Хотфейль.

Хотфейль взялъ письмо, взглянулъ на адресъ и, не разрывая конверта, подалъ его Дю-Прату. Оливье узналъ красивый, прямой почеркъ Эли и возвратилъ письмо Пьеру.

-- Что же намѣренъ ты дѣлать?-- спросилъ онъ.

-- То, что обѣщалъ,-- отвѣтилъ Хотфейль.

И, вернувшись въ комнату, онъ вложилъ нераспечатанное письмо въ конвертъ, написалъ на немъ адресъ баронессы де-Карлсбергъ и, выйдя опять въ коридоръ, сказалъ слугѣ:

-- Передайте, вотъ отвѣтъ.

Когда Пьеръ взялъ подъ руку своего друга, то почувствовалъ, что тотъ дрожитъ сильнѣе, чѣмъ онъ самъ.

XI.
Между двумя драмами.

Эли ждала отвѣта Пьера на свое письмо безъ всякаго опасенія. Она написала ему тотчасъ же по уходѣ Оливье подъ вліяніемъ инстинктивной, неодолимой потребности согрѣться, очиститься его простою, задушевною нѣжностью послѣ жестокой сцены, которая разбила, унизила, загрязнила ее. Ни на одну минуту не пришло ей въ голову оскорбительное для Оливье подозрѣніе, что могъ онъ поддаться бѣшенству ненавистной страсти и затронуть то представленіе, какое имѣлъ Пьеръ о любимой женщинѣ, тотъ образъ, который совершенно не походилъ на нее въ прошломъ и былъ такъ правдивъ теперь, такъ тождественъ съ тѣмъ, чѣмъ была она въ настоящее время. Въ этомъ письмѣ она не говорила своему милому ничего такого, чего не повторяла бы ему уже двадцать разъ, начала письмо тѣмъ, что любитъ его, потомъ писала, что любитъ, и кончила тѣмъ, что любитъ. Она была увѣрена, что и онъ, съ своей стороны, отвѣтитъ ей фразами любви, читанными и перечитанными множество разъ, но въ которыхъ каждое слово будетъ такимъ новымъ и очаровательнымъ, какъ неизвѣданное счастье. Взявши конвертъ, на которомъ Пьеръ написалъ ея адресъ, Эли по дѣтски взвѣсила его въ рукѣ и подумала: "Прислалъ длинное письмо, какой онъ милый!" -- и она разорвала конвертъ съ восторгомъ, превратившимся тотчасъ же въ ужасъ. Она взглянула на свое нераспечатанное письмо, потомъ на конвертъ, надписанный на ея имя. Неужели такое оскорбленіе наносилъ ей на самомъ дѣлѣ ея "дивный" другъ, какъ называла она своего любовника съ нѣжною лаской, обычной всѣмъ влюбленнымъ,-- неужели сдѣлалъ это Пьеръ, который прошедшею ночью сжималъ ее въ своихъ объятіяхъ съ безграничнымъ обожаніемъ, съ благоговѣйною страстью! Никакого сомнѣнія въ томъ не могло быть,-- адресъ былъ записанъ рукой Хотфейля. Вслѣдъ за удручающимъ, только что происходившимъ объясненіемъ съ Оливье, эта присылка обратно нераспечатаннаго письма означала разрывъ, и поводъ къ тому представлялся Эли съ поразительною ясностью. Молодая женщина никакого понятія не могла имѣть объ истинной причинѣ,-- о ревности Берты Дю-Пратъ, возбужденной столькими соображеніями, и о внутренней драмѣ, вынудившей жену Оливье обратиться къ повѣренному всѣхъ тайнъ мужа съ отчаяннымъ требованіемъ объясненій, раскрывшихъ все. То былъ послѣдовательный рядъ случайностей, угадать которыя нельзя было, тогда какъ умышленная нескромность Оливье передъ его другомъ представлялась весьма правдоподобною, весьма обыкновенною низостью тяжело оскорбленнаго мужского самолюбія! Эли придумать не могла и не искала другой причины ошеломляющей перемѣны, совершившейся въ душѣ Пьера и неотразимо, до очевидности, доказанной лучше, чѣмъ какими бы то ни было доводами, тѣмъ, что въ данную минуту было передъ ея глазами. Всѣ подробности катастрофы возстановлялись въ ея умѣ очень просто и вполнѣ логически: Оливье ушелъ въ совершенномъ бѣшенствѣ отъ злости, ревности и униженія, и въ припадкѣ полубезумія сдѣлалъ подлость, не выдержалъ, заговорилъ. Что же онъ сказалъ? Разумѣется, все...

При одной этой мысли, вся кровь застыла въ жилахъ несчастной женщины. Съ той минуты, какъ на набережной Генуи Хотфейль показалъ ей телеграмму, сообщавшую о возвращеніи Оливье, баронесса Эли пережила столько мучительныхъ часовъ, что могла бы, казалось, освоиться мысленно съ надвигающеюся опасностью,-- предвидѣть, по крайней мѣрѣ, возможность того, что произошло. Но сердце человѣческое, когда оно любитъ, такъ энергично продолжаетъ надѣяться, такъ упорно держится за свои иллюзіи, что бѣда, постигшая Эли, застала ее такою же неподготовленною, ничего неожидающею, ничему непокорившеюся, какими всѣхъ насъ застаетъ смерть... А, еслибъ Эли могла увидать Пьера тотчасъ же, одинъ-на-одинъ, поговорить съ нимъ въ свою очередь, оправдаться передъ нимъ, объяснить ему, какою была она прежде и почему, и какою она стала, и тоже почему, разсказать ему про борьбу, пережитую ею, про удручавшую ее необходимость самой, первой, во всемъ ему признаться, про свое молчаніе изъ боязни лишиться его, изъ страха причинить ему страданія, и только изъ любви, единственно изъ любви къ нему!... Увидать его? Но гдѣ? Когда? Какъ?... Въ его отелѣ? Онъ не приметъ ее. Тамъ Оливье съ нимъ, не допуститъ этого, караулитъ его... У нея? Пьеръ не пойдетъ къ ней. Назначить свиданіе? Невозможно и это, онъ не распечатаетъ ея письма... Эта женщина, столь первобытная въ глубинѣ существа своего, чувствовала, какъ передъ опутывавшими ее препятствіями дико поднимается въ ней буйный духъ ея предковъ черногорцевъ. Какъ ни была она удручена горемъ, ее охватилъ порывъ страстной потребности биться до конца. Безсильное возмущеніе выразилось въ томъ, въ чемъ оно могло выразиться, въ письмѣ къ Оливье, къ безчестному предателю. Въ эту минуту Эли презирала его со всею силою прежней вѣры своей въ его благородство и со всею пламенностью своей любви къ Пьеру. Письмо это, ненужное и безцѣльное, нисколько не согласовалось съ чувствомъ ея собственнаго достоинства. Но, давая полную свободу своему бѣшенству противъ Оливье, она какъ бы отстаивала свою любовь къ Хотфейлю. А затѣмъ, затрогивая нашу душу въ самыхъ глубокихъ тайникахъ ея, горе вызываетъ изъ нихъ новый приливъ надежды, не покидающей насъ, несмотря ни на какое отчаяніе,-- и кто знаетъ, не раскается ли Оливье, когда его прямо уличатъ въ безчестномъ поступкѣ, не пойдетъ ли онъ и не скажетъ ли своему другу: "Я не правду говорилъ. Я солгалъ. Я не былъ любовникомъ этой женщины"... Весь этотъ ураганъ сумасбродныхъ мыслей, тщетныхъ негодованій и еще болѣе безумныхъ гипотезъ долженъ былъ обратиться въ ничто передъ новымъ фактомъ, столь же рѣзкимъ, какъ предшествовавшій. Эли послала письмо къ Оливье съ однимъ изъ своихъ слугъ около семи часовъ вечера. Полчаса спустя, въ то время, какъ она въ лихорадочномъ ожиданіи заканчивала свой вечерній туалетъ, ея человѣкъ принесъ отвѣтъ,-- большой заклеенный конвертъ съ адресомъ, написаннымъ рукою Оливье, а въ конвертѣ ея нераспечатанное письмо!

Ясно было, что друзья сговорились нанести ей одинаковыя оскорбленія въ одинаковой формѣ! Она какъ бы видѣла ихъ протягивающими другъ другу руки и заключающими союзъ противъ нея во имя ихъ дружбы. И въ первый разъ въ жизни душа баронессы Эли, никогда не знавшая обычной женской мелочности, почувствовала къ дружбѣ мужчинъ ту неразумную ненависть, съ какою заурядныя любовницы относятся даже къ простымъ товарищескимъ привязанностямъ своихъ любовниковъ. Эли испытывала приливъ инстинктивной антипатіи женщины къ этому исключительно мужскому чувству, недоступность котораго для себя самой она угадываетъ. Въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ, слѣдовавшихъ за двойнымъ оскорбленіемъ, Эли была не только влюбленною и отвергнутою женщиной, теряющею, вмѣстѣ съ любимымъ человѣкомъ, всѣ радости жизни и умирающею отъ того, но и женщиной, томимою всѣми мученіями самой странной ревности. Она ревновала Пьера, ревновала за его чувства къ другу, за привязанность къ нему Дю-Прата. Въ отчаяніи, вызванномъ въ ней безпощадностью разрыва съ любимымъ человѣкомъ, она переносила еще лишнія пытки отъ сознанія, что эти два человѣка счастливы торжествомъ ихъ братской нѣжности, что они живутъ вмѣстѣ, неразлучны, уважаютъ, любятъ другъ друга. Всѣ ощущенія этого рода отнюдь не согласовались съ врожденными ей благородствомъ и великодушіемъ. Но чрезмѣрнымъ страданіямъ присуща та общая черта, что они извращаютъ наше сердце. Существо самое деликатное они дѣлаютъ грубымъ, самое довѣрчивое, подъ ихъ вліяніемъ, теряетъ свою ясность душевную, самое привѣтливое -- впадаетъ въ мизантропію. Величайшая ошибка принимать на вѣру мысль, выраженную въ знаменитомъ стихѣ:

"L'homme est un apprenti, la douleur est son maître".

"Человѣкъ -- ученикъ, страданіе -- его учитель".-- Да, пожалуй, учитель, только научающій эгоизму и развращающій ученика. Чтобы страданіе не развратило, необходимо принимать испытанія за возмездіе и за средство искупленія. А въ такомъ случаѣ улучшаетъ насъ уже не страданіе, а вѣра. Конечно, если бы несчастная Эли не была тою разочарованною нигилисткой, которая думала и энергично говорила, "что ничего нѣтъ внѣ этого міра", вся удручавшая ее роковая тьма озарилась бы яркимъ свѣтомъ. Молодая женщина увидала бы таинственное правосудіе, болѣе могущественное, чѣмъ всѣ наши усилія, болѣе непогрѣшимое, чѣмъ всѣ наши разсчеты, справедливо карающее виновныхъ и сообщниковъ. Но въ постигшемъ ее ударѣ она видѣла только низкую месть своего прежняго любовника, и такое страданіе могло лишь унизить ее. Она чувствовала, какъ исчезаетъ все доброе, чистое и свѣтлое, что въ ея сердцѣ было разбужено внезапною восторженною любовью, и какъ на смѣну этому возвращаются ея худшіе инстинкты, вмѣстѣ съ сознаніемъ, что ее сообща презираютъ эти два человѣка, которымъ она принадлежала и изъ которыхъ одного безумно любила...

Вся эта горечь разрѣшилась припадкомъ слезъ и криками, которыми она звала возлюбленнаго. Звала напрасно! Тотъ, къ кому обращались ея страстные стоны, не пошелъ бы на эти призывы, если бы даже могъ слышать ихъ!

Какой страшный вечеръ и какую ужасную ночь провела несчастная, запершись одна въ своей комнатѣ! И сколько силы воли понадобилось ей на то, чтобы на весь слѣдующій день не остаться такою же одинокой, въ потемкахъ съ закрытыми ставнями и съ опущенными драпировками, погруженною въ тишину и во мракъ, точно заживо зарытою въ могилу!... Но Эли была дочерью офицера и женою принца, въ ней крѣпко вкоренилась черта вдвойнѣ военнаго воспитанія -- неуклонная точность въ исполненіи обѣщаннаго, заставляющая дисциплинированное въ этомъ направленіи сознаніе въ опредѣленный часъ, при какихъ бы ни было обстоятельствахъ, быть исправно на указанномъ посту. Эли обѣщала наканунѣ похлопотать у Дики Марша за мужа Ивонны и сообщить послѣ полудня о результатѣ переговоровъ. Она до того утомлена была утромъ, что готова была написать госпожѣ де-Шези отсрочить время отвѣта и, съ тѣмъ вмѣстѣ, отложить необходимый визитъ американцу на его яхтѣ. Потомъ баронесса де-Карлсбергъ сказала себѣ: -- "Нѣтъ, это трусость"...-- и въ одиннадцать часовъ утра, съ лицомъ закрытымъ бѣлымъ газовымъ вуалемъ, скрывавшимъ красноту ея глазъ, она вышла изъ кареты на маленькой набережной, у которой стояла Женни. Когда Эли подъ блѣднымъ отъ жары небомъ увидала снасти яхты и ея бѣлый корпусъ, она вспомнила свой пріѣздъ на тѣ же залитые солнцемъ камни маленькой набережной, въ той же каретѣ и почти въ тотъ же часъ, двѣ недѣли назадъ,-- вспомнила свою радость, при видѣ Пьера, тревожно ожидавшаго ее на палубѣ яхты. И этихъ двухъ недѣль достаточно было для того, чтобъ ея романтическая идиллія превратилась въ мрачную трагедію. Гдѣ былъ влюбленный въ нее въ день отъѣзда въ Геную? Гдѣ скрывалъ онъ тяжелое горе, которое постигло его изъ-за нея, въ которомъ она не могла даже утѣшить его? Не уѣхалъ ли онъ изъ Каннъ? Съ вечера предшествовавшаго дня мысль, что Пьеръ, быть можетъ, покинулъ ее навсегда, безпрерывно томила ея сердце. Эли глазъ не могла оторвать отъ яхты, гдѣ она была такъ счастлива, и считала иллюминаторы, рядъ которыхъ какъ разъ выдавался надъ бортомъ военнаго бота, стоявшаго рядомъ съ Женни. Седьмой былъ тотъ самый, что освѣщалъ ихъ каюту, пріютъ первыхъ восторговъ ихъ любви. Рядомъ съ иллюминаторомъ сидѣлъ матросъ на подвѣшанной, качающейся на веревкахъ доскѣ и мылъ наружную сторону яхты шваброй, которую окуналъ въ висѣвшую тутъ же бадью. Прозаичность такой черной работы, исполняемой въ эту минуту и на этомъ мѣстѣ, еще болѣе подчеркивала контрастъ между этимъ и прежнимъ посѣщеніемъ яхты и заставила болѣзненно сжаться сердце молодой женщины. И она чуть не задыхалась отъ сдерживаемаго волненія, переходя по мостку, положенному между набережной и яхтой. Волненіе Эли было такъ замѣтно, что даже Маршъ позволилъ себѣ спросить о его причинѣ, измѣнивши на этотъ разъ основному правилу англо-саксонцевъ избѣгать всякихъ personal remarks.

-- Со мною ничего не случилось,-- отвѣтила баронесса,-- или, по крайней мѣрѣ, ничего, касающагося меня лично.

И пользуясь вопросомъ американца, она тотчасъ же заговорила о дѣлѣ:

-- Вы видите меня взволнованною тѣмъ, что я узнала объ Ивоннѣ...

-- Вамъ не угодно ли будетъ пройти въ курильную?-- сказалъ Маршъ, котораго имя мадамъ де-Шези заставило вздрогнуть.-- Тамъ удобнѣе будетъ поговорить...

На самомъ дѣлѣ, Эли ввели въ контору, въ office, гдѣ американецъ сидѣлъ, по своему обыкновенію. Прерывистое постукиваніе пишущей машины не прекратилось и не замедлилось ни на секунду, при появленіи посѣтительницы, въ то время, какъ другой секретарь продолжалъ телефонировать депешу въ телеграфную контору, а третій -- разбирать бумаги. Интенсивность такого труда ясно доказывала важность и спѣшность дѣла. Но хозяинъ прекратилъ диктовку и оставилъ свои счета, какъ ребенокъ бросаетъ свои игрушки, чтобы съ лихорадочною торопливостью распросить гостью про Ивонну.

-- Такъ разразилась бѣда? Они разорены?-- заговорилъ Маршъ, какъ только очутился наединѣ съ баронессой де-Карлсбергъ.

И, послѣ ея утвердительнаго отвѣта, онъ продолжалъ:

-- Не правъ ли я былъ? Эти дни я не видалъ виконтессу и не искалъ случая ее видѣть. Я зналъ, что тутъ путается Бріонъ, и былъ увѣренъ въ томъ, что вы позовете меня, когда будетъ нужно, если только... Да нѣтъ, быть не могло никакого "только"... Я былъ убѣжденъ, что это милое дитя по достоинству оцѣнитъ негодяя и выгонитъ его вонъ, при первомъ словѣ, которое онъ позволитъ себѣ...

-- Она пріѣхала ко мнѣ,-- сказала Эли,-- вся трепещущая, возмущенная мерзкими предложеніями этого наглеца...

-- А! его стоило бы поучить настоящимъ манеромъ,-- прервалъ ее Маршъ, дѣлая рукой энергическое движеніе, дополняющее сказанную фразу.-- И вы сказали ей, что она можетъ ко мнѣ обратиться? Ея мужъ хочетъ ли, наконецъ, взяться за дѣло?

-- Она въ такомъ положеніи, что просила у меня для Гонтрана мѣста управляющаго въ имѣніяхъ эрцгерцога,-- отвѣтила Эли.

-- У меня есть дѣло для Шези!-- живо заговорилъ Дики Маршъ.-- Очень хорошее дѣло, для меня даже болѣе хорошее, чѣмъ для него... Я держусь такого принципа: всякая услуга должна, прежде всего, принести пользу тому, кто ее оказываетъ. Такимъ образомъ, если обяжешь неблагодарнаго, то свое-то, все-таки, возьмешь... Такъ вотъ, мы работали съ поѣздки въ Геную, основали въ Маріонвилѣ вчетверомъ,-- "четыре кряжистыхъ", какъ насъ зовутъ,-- общество для эксплуатаціи двухъ десятковъ разоренныхъ ранчей, которыя мы скупили въ Сѣверной Дакотѣ. У насъ тамъ на многія мили тянутся луга, и на нихъ мы намѣрены разводить не рогатый скотъ, а лошадей... Почему лошадей? Тоже вопросъ. Въ Штатахъ лошади ничего не стоятъ. Мои соотечественники уничтожили глупость и тщеславіе ѣзды на лошадяхъ, обходятся вполнѣ желѣзными дорогами, электрическими трамваями и канатными омнибусами. У васъ, въ Европѣ, при вашихъ постоянныхъ арміяхъ, совсѣмъ иное дѣло. Черезъ пять лѣтъ вы не будете знать, откуда добыть лошадей для вашей кавалеріи. Смотрите же, что выйдетъ. Мы скупаемъ тамъ у себя лошадей тысячами, по дешевымъ цѣнамъ, поправляемъ ихъ на нашихъ лугахъ, скрещиваемъ съ сирійскими заводчиками... Я уже купилъ по телеграфу пятьсотъ штукъ у султана...

Онъ пересталъ говорить "мы" и перешелъ на "я", увлеченный грандіозными перспективами своего предпріятія:

-- Я создамъ новую породу, превосходную для службы легкой кавалеріи. Посажу на своихъ лошадей всѣхъ гусаръ, всѣхъ уланъ и драгунъ Европы. Я разсчелъ и могу поставлять лошадей въ Парижъ, въ Берлинъ, въ Римъ и въ Вѣну на двадцать пять процентовъ дешевле, чѣмъ государство платитъ за нихъ во Франціи, въ Германіи, въ Италіи и у васъ... Но мнѣ нуженъ хорошо знающій и вѣрный человѣкъ для наблюденія надъ моими заводами. Это мѣсто я приберегъ для Шези. Я ему дамъ пятнадцать тысячъ долларовъ въ годъ, разъѣзды на мой счетъ и, кромѣ того, долю въ чистыхъ прибыляхъ. Вы мнѣ скажете: "Кто хочетъ обогатиться плугомъ, тому приходится пахать". Это вѣрно. Но, при посредствѣ телеграфа, я всегда у дѣла, лишь бы мой молодецъ меня не обкрадывалъ... Шези честный человѣкъ, въ лошадяхъ знаетъ толкъ не хуже барышника. Мнѣ онъ дастъ въ чистую прибыль все то, что стащилъ бы у меня мошенникъ и что нагадилъ бы неспособный. Черезъ десять лѣтъ онъ вернется въ Европу болѣе богатымъ, чѣмъ былъ до совѣтовъ Бріона, и ничѣмъ мнѣ обязанъ не будетъ... Только согласится ли?

-- Въ этомъ сомнѣнія нѣтъ,-- отвѣтила Эли.-- Я увижусь съ Ивонной послѣ полудня. Она вамъ напишетъ...

-- Въ такомъ случаѣ,-- продолжалъ Маршъ,-- я телеграфирую, чтобы поторопились приготовить для нихъ помѣщенія въ Маріонвилѣ и въ Сильверъ-Сити. У нихъ будетъ два дома на счетъ общества. Водворить ихъ на мѣсто я самъ отправлюсь. Въ іюнѣ они могутъ уже быть тамъ... Если они согласны, то не возьмете ли на себя трудъ сказать виконтессѣ, что послѣ завтра мы уходимъ на Женни въ Бейрутъ? Я ихъ беру съ собой. Шези примется тотчасъ же за свое дѣло, не дастъ бедуинамъ всучить намъ, при покупкѣ, какихъ-нибудь клячъ. Я, впрочемъ, напишу ему, чтобы переговорить обо всемъ основательно...

Помолчавши немного, американецъ сказалъ:

-- Есть еще одинъ человѣкъ, котораго я желалъ бы увезти вмѣстѣ съ ними...

-- Кто?-- спросила Эли.

Слишкомъ великъ былъ контрастъ между душевною растерянностью, отчаяніемъ молодой женщины и доходящей почти до безпорядочности энергіей дѣльца-янки. На Эли, при ея угнетенномъ состояніи, это производило такое ошеломляющее впечатлѣніе, что она забыла о планахъ Марша относительно замужства его племянницы Флорансы.

-- Вердье, конечно!-- воскликнулъ американецъ.-- У меня есть тоже и своя полиція,-- продолжалъ онъ, еще болѣе оживляясь: восторгъ и жадность такъ рвались наружу въ то время, какъ Маршъ восхвалялъ лаборанта эрцгерцога и его изобрѣтенія.-- Я знаю, что онъ разрѣшилъ, наконецъ, свою задачу... Они вамъ не говорили объ этомъ? Такъ я вамъ скажу, это дивное дѣло! Вы сейчасъ поймете... Вамъ извѣстно, что алюминій единственный металлъ по своей легкости. У него одинъ недостатокъ: онъ слишкомъ дорогъ. Вердье началъ съ того, что нашелъ способъ добывать его прямо электролизомъ, безъ химической обработки, за ничтожную цѣну, и, пользуясь этимъ алюминіемъ, онъ создалъ новый типъ электрическаго аккумулятора, въ пятнадцать разъ болѣе сильнаго, при одинаковомъ вѣсѣ съ теперешними... Электрическій двигатель для желѣзныхъ дорогъ найденъ! Онъ въ рукахъ. Я увожу Вердье въ Штаты. Его изобрѣтеніемъ мы сразу опрокидываемъ всѣ общества трамваевъ въ Маріонвилѣ, въ Кливелэндѣ и въ Буффало. Э-ге! вѣдь, это гробъ Джемъ Дэвису, конецъ, провалъ, банкротство!... Да, вы не знаете Дэвиса. Это -- мой врагъ... У васъ, конечно, есть какой-нибудь врагъ на свѣтѣ, кто-нибудь, съ кѣмъ вы бьетесь на смерть десять лѣтъ, пятнадцать лѣтъ, съ тѣхъ поръ, какъ вы себя помните... Вотъ что такое для меня этотъ Джемъ.... Всѣ его дѣла идутъ плохо въ настоящую минуту. Съ изобрѣтеніемъ Вердье въ рукахъ я его прикончу, а съ нимъ вмѣстѣ и всю республиканскую партію въ Огіо...

-- Не могу же я, однако, пойти въ лабораторію и заставить отдать мнѣ эти аппараты!-- прервала его мадамъ де-Карлсбергъ.

Несмотря на свое горе, она не могла сдержать улыбку передъ откровенностями Марша, полуполитическими, полукоммерческими. А онъ, съ обычною ему смѣсью холодности и возбужденности, не терялъ изъ вида своихъ практическихъ разсчетовъ. Онъ только-что оказалъ услугу баронессѣ де-Карлсбергъ и, твердо помня, что долгъ красенъ платежомъ, просилъ въ замѣну ея услуги.

-- Нѣтъ,-- отвѣтилъ онъ,-- но вы можете узнать, что этотъ молодой человѣкъ имѣетъ противъ Флоси. Дѣло въ томъ, что я рѣшилъ поженить ихъ. Дѣвочка не говорила вамъ объ этомъ? Такъ я вамъ говорю. Бракъ этотъ -- великолѣпнѣйшая вещь: молодцу -- состояніе, дѣвочкѣ -- счастье, мнѣ -- орудіе!... Да еще какое орудіе, когда этотъ геніальный человѣкъ будетъ въ такихъ вотъ рукахъ!...-- и онъ сдѣлалъ движеніе рабочаго, схватывающаго рукоятку инструмента, который готовъ пустить въ дѣло.-- Все шло отлично, и вдругъ летитъ въ дребезги... Дней пять-шесть назадъ вижу я, моя дѣвочка задумчива, почти печальна. Я спрашиваю: "Вы дали ему слово, Флоранса?" -- "Нѣтъ, дядя, и никогда не дамъ"... Начинаю выспрашивать, не много, но достаточно, чтобы добраться до какой-то размолвки влюбленныхъ. Еслибъ вы разспросили ее, баронесса, то узнали бы точнѣе и подробнѣе, чѣмъ я, и могли бы поговорить съ Вердье... Посудите сами, есть ли какой смыслъ тянуть дѣло, когда они любятъ другъ друга? А любятъ, это вѣрно... Я, напримѣръ, познакомился съ мистрисъ Маршъ,-- я хочу сказать, съ миссъ Потъ,-- въ четвергъ, а въ собботу я былъ женихомъ, она моею невѣстой. Время, знаете,-- время такая штука, что изъ него не слѣдуетъ терять ни одного дня, ни одного часа, ни минуты. Слишкомъ много потеряемъ мы его въ могилѣ!

-- Вы хотите, чтобъ я узнала отъ Флорансы причину ея нечали и ихъ ссоры? Я узнаю. А затѣмъ, чтобъ я опять все наладила? Попытаюсь...

-- Вотъ именно, баронесса,-- сказалъ Маршъ и добавилъ наивно:-- А! еслибы моя племянница была такая, какъ вы!... Я бы взялъ васъ въ товарищи по всѣмъ моимъ дѣламъ. Вы легко, быстро все понимаете и, не задумываясь, дѣлаете, когда что нужно!... Флорансу найдете въ ея комнатѣ. Что же касается Шези, то дѣло рѣшенное. Если позволите, я сейчасъ телеграфирую о нихъ...

-- Распоряжайтесь!-- сказала Эли и направилась одна къ каютѣ миссъ Маршъ.

Чтобы добраться до нея, баронесса де-Карлсбергъ должна была пройти каюту, которую сама она занимала во время незабвенной поѣздки въ Геную. Съ необыкновенно тоскливымъ чувствомъ Эди пріотворила дверь. Маленькая комнатка, никѣмъ не занятая въ эту минуту, имѣла видъ зауряднаго помѣщенія, готоваго принять другую случайную гостью, пріютить иныя радости или иныя печали, иныя мечты и иныя горести! Возможно ли было, однако, чтобы совершенно безъ слѣда и навсегда исчезло все, что здѣсь пережито съ такимъ волненіемъ? Потому ли, что рѣчи Марша повліяли на молодую женщину бодрящимъ образомъ, потому ли, что, при извѣстной степени душевной угнетенности, наступаетъ инстинктивно реакція,-- Эли отвѣтила сама себѣ на этотъ вопросъ: "Нѣтъ". На порогѣ маленькой кельи, бывшей для нея такъ недавно настоящимъ раемъ, она дала себѣ клятву не сдаваться, биться за свое счастье и вернуть его. И минутнаго подъема достаточно было для того, чтобы любопытству миссъ Флорансы, болѣе догадливой, чѣмъ Маршъ, баронесса не показала лица, слишкомъ рѣзко выражающаго горе. Молодая американка была занята писаніемъ картины,-- срисовывала съ натуры великолѣпный букетъ гвоздикъ и розъ, гвоздикъ желтыхъ, точно облитыхъ сѣрой, почти золотистыхъ, розъ темно-пурпурныхъ, почти черныхъ. Любительница рѣзкихъ колеровъ, она увлеклась такимъ сочетаніемъ пурпурнаго и желтаго цвѣтовъ. Неопытною кистью она накладывала на полотно яркія пятна и упорно, старательно отдѣлывала ихъ съ энергіей терпѣнія, равной энергіи дяди въ веденіи промышленныхъ предпріятій. И все-таки, изъ-за напускной твердости и рѣшительности, въ ней видна была женщина, и ее выдавало слишкомъ замѣтное волненіе при появленіи Эли: Флоранса угадывала, что баронесса, свиданій съ которою она избѣгала уже нѣсколько дней, начнетъ говорить съ ней о Вердье. Дѣвушка не стала, впрочемъ, хитрить съ гостьей и на первый же намекъ отвѣтила:

-- Это дядя прислалъ васъ переговорить со мной. Онъ хорошо сдѣлалъ. То, чего я не хотѣла и не могла сказать ему, я скажу вамъ. Я поссорилась съ Вердье, это правда, поссорилась изъ-за того, что кто-то гадко наклеветалъ на меня, а онъ повѣрилъ клеветѣ. Вотъ и все...

-- "Кто-то" -- это эрцгерцогъ, не такъ ли?-- спросила мадамъ де-Карлсбергъ, помолчавши немного.

-- По виду, все было противъ меня,-- продолжала американка, не отвѣчая на вопросъ баронессы,-- но когда вѣришь человѣку, то видимости ничего не значатъ... Не одного ли вы со мною мнѣнія?

-- Я того мнѣнія, что Вердье любитъ васъ,-- отвѣтила Эли,-- и что въ каждомъ влюбленномъ сидитъ ревнивецъ... Но что же случилось?

-- Нельзя любить того, кого не уважаешь,-- живо возразила молодая дѣвушка,-- и нельзя уважать женщину, когда считаешь ее виновной въ извѣстнаго рода пособничествѣ... Вы знаете,-- продолжала она съ возрастающимъ раздраженіемъ, ясно доказывавшимъ, какъ глубоко почувствовала она оскорбленіе,-- что Андріана и ея мужъ наняли виллу у залива Жуана. Я ѣздила туда съ Андріаной. Мосьё Вердье узналъ объ этомъ. А что онъ узналъ, это меня не особенно удивляетъ. Разъ или два, когда мы ѣздили пить тамъ чай, мнѣ показалось, что я видѣла не вдалекѣ фигуру господина де-Лаубаха. И знаете ли, что мосьё Вердье осмѣлился подумать про меня, американку, и въ чемъ онъ упрекнулъ меня?... Что я прикрываю интригу между Андріаной и Корансецомъ, такую нехорошую вещь, что вы называете связью...

-- Но вамъ такъ легко оправдаться!-- перебила ее Эли.

-- Я не могла выдать Андріану,-- отвѣтила Флоранса,-- я обѣщала сохранять ея тайну и не хотѣла просить разрѣшенія кому бы то ни было открыть ее, не хотѣла, во-первыхъ, потому, что не считала себя въ правѣ на это, а затѣмъ...-- лицо дѣвушки выражало всю гордость затронутаго самолюбія.-- А затѣмъ, противъ подобныхъ подозрѣній не защищаются. Я сказала господину Вердье, что онъ ошибается, онъ мнѣ не повѣрилъ... Между нами все кончено...

-- Такъ что вы,-- сказала Эли,-- останавливаетесь на рѣшеніи не выходить за него замужъ изъ гордости, изъ-за того, что разсержены и не хотите дать ему самаго простого объясненія вашего поступка?... А если онъ самъ придетъ сюда, на яхту вашего дяди, будетъ умолять простить его въ томъ, что онъ подумалъ, или, вѣрнѣе, въ томъ, что ему казалось, будто онъ подумалъ!... Если онъ лучше еще сдѣлаетъ, будетъ просить вашей руки, будетъ просить васъ стать его женой, отвѣтите ли вы отказомъ и заявленіемъ, что между вами все кончено?

-- Онъ не придетъ,-- отвѣтила Флоранса.-- Въ цѣлую недѣлю онъ могъ бы хоть написать мнѣ, хоть чѣмъ-нибудь выразить желаніе видѣть меня. Зачѣмъ вы говорите мнѣ все это? Вы только отнимаете у меня бодрость, а она мнѣ такъ нужна теперь...

-- Настоящее вы дитя, Флоси!-- сказала Эли, цѣлуя молодую дѣвушку.-- Когда-нибудь вы узнаете, что никакой бодрости нѣтъ, когда любишь человѣка и когда онъ васъ любитъ. Предоставьте лучше мнѣ дѣйствовать и будете вы невѣстой до наступленія вечера...

Она проговорила эти слова утѣшенія и надежды съ такимъ горькимъ выраженіемъ, какого Флоранса никогда прежде не слыхала. Выслушивая разсказъ молодой дѣвушки о ничтожномъ недоразумѣніи, разлучившимъ ее съ Вердье, баронесса де-Карлсбергъ еще живѣе почувствовала собственное несчастье. Разладъ между двумя влюбленными былъ не болѣе какъ ссорой дитяти,-- какъ она назвала миссъ Маршъ,-- съ другимъ ребенкомъ, и въ умѣ Эли невольно возникло сравненіе, являлась мысль о ея разрывѣ съ Пьеромъ, горькомъ, загрязненномъ, непоправимомъ. Передъ милою гордостью американки, невиновной и оклеветанной, она сознавала, насколько тяжело быть справедливо обвиненною и поставленною въ необходимость или лгать, или сознаться въ своемъ позорѣ и умолять о пощадѣ! Въ то же время она глубоко возмущена была недостойнымъ шпіонствомъ, которымъ пользовался эрцгерцогъ для того, чтобъ удержать у себя Вердье. Тутъ передъ нею было опять то же самое, что со вчерашняго дня поднимало всю ея ненависть къ Оливье, а именно -- привязанность мужчины къ мужчинѣ, мужская дружба, ревнующая любовь, враждебная женщинѣ, преслѣдующая и травящая женщину всѣми средствами ради того, чтобъ оградить отъ нея друга. Правда, привязанность принца къ его сотруднику была не совсѣмъ тождественна съ привязанностью Оливье къ Пьеру и Пьера къ Оливье. То было глубокое расположеніе ученаго къ товарищу по лабораторіи, учителя къ ученику, почти -- отца къ сыну. Но и такая привязанность, не сердечная, а чистоинтеллектуальная, была, тѣмъ не менѣе, въ своемъ родѣ тоже страстною дружбой. Разставшись съ Флорансой и принимаясь тотчасъ же за разрушеніе этой дружбы, баронесса де-Карлсбергъ находила въ этомъ какъ бы удовлетвореніе своей жажды отплатить за себя лично. Столь ничтожная отплата была слишкомъ слабымъ утѣшеніемъ въ тоскѣ молодой женщины о потерянномъ счастьи въ то время, какъ она пускалась хлопотать объ устройствѣ счастья племянницы Марша... Эли начала съ того, что отправилась на виллу, гдѣ жила Андріана, на противоположномъ концѣ Каннъ. Баронессѣ ни о чемъ не пришлось просить добродушную итальянку. Едва узнавши о недоразумѣніи, ставшемъ причиной размолвки между Вердье и миссъ Маршъ, она воскликнула:

-- Да почему же она не сказала ему? Бѣдная, милая дѣвочка! Я эти дни замѣчала, что съ ней что-то дѣлается. Такъ вотъ причина!... Я сейчасъ же отправлюсь къ вамъ, увижусь съ Вердье, увижусь съ принцемъ, скажу имъ всю правду. Тогда они, поневолѣ, признаютъ, что въ поступкѣ Флорансы не было ничего нехорошаго... Къ тому же, мнѣ и самой достаточто наскучило постоянно скрываться, безпрерывно лгать. Я хочу объявить о своемъ замужствѣ и сегодня же. Я ждала только случая, чтобъ уговорить Корансеца сдѣлать это. Случай на-лицо...

-- А вашъ братъ?-- спросила Эли.

-- А, да... Мой братъ?... Мой братъ?...-- повторила венеціанка.

При этомъ напоминаніи, по ея красивому лицу, сіявшему свѣжестью прозрачныхъ тоновъ кожи, разлился яркій румянецъ, смѣнившійся тотчасъ же блѣдностью испуга. Было очевидно, что въ ея долго-порабощенной душѣ происходитъ послѣдняя борьба между привычнымъ страхомъ и возвращающеюся нравственною силой. У нея было два могучихъ побужденія становиться смѣлой: ея любовь, экзальтированная счастьемъ и сладострастіемъ, и только-что мелькнувшая надежда сдѣлаться матерью. Объ этомъ она сама тутъ же объявила баронессѣ съ великолѣпнымъ отсутствіемъ стыдливости, почти съ гордостью супруги, влюбленной въ своего мужа.

-- Дѣло въ томъ,-- добавила она,-- что мнѣ скоро не будетъ уже и выбора: я думаю, что я беременна... Пошлемте сейчасъ за Корансецомъ. Что вы ему посовѣтуете, онъ то и сдѣлаетъ. Вы только настаивайте... Я не понимаю причины его нерѣшительности. Еслибъ я не такъ безусловно вѣрила ему, я подумала бы, пожалуй, что онъ уже раскаивается въ томъ, что женился...

Вопреки опасеніямъ, высказаннымъ сантиментальною Андріаной, провансалецъ не подумалъ возражать баронессѣ де-Карлсбергъ, когда она попросила его открыть эрцгерцогу и его лаборанту всю тайну,-- или всю комедію,-- matrimonio segreto. Отецъ южанина лишній разъ имѣлъ бы случай полюбоваться ловкостью своего Марія, еслибъ могъ видѣть снисходительную готовность, съ которою было дано согласіе на то, чѣмъ осуществлялись всѣ завѣтныя желанія плѣнительнаго интриганта. Въ такихъ южанахъ окрестностей Марсели грекъ смѣшивается съ тосканцемъ, и у всѣхъ у нихъ точно выгравирована въ глубинѣ сердца пословица, резюмирующая собою всю философію итальянцевъ и левантинцевъ: Chi ha pazienza, ha gloria... {Имѣющій терпѣніе имѣетъ славу.}. Корансецъ предполагалъ объявить о своемъ бракѣ, какъ только явится надежда на рожденіе ребенка. Но дать согласіе на такое объявленіе, по просьбѣ баронессы де-Карлсбергъ и ради блага оклеветанной молодой дѣвушки, представляло собой отличный случай практическому малому блеснуть великодушіемъ! И вся сложность этой личности, изворотливой и лукавой, отразилась на слѣдующей рѣчи, сказанной Корансецомъ двумъ женщинамъ искреннимъ или почти искреннимъ тономъ:.

-- Надо идти куда судьба ведетъ, Андріана. Таково мое основное правило, какъ вамъ извѣстно. Исторія миссъ Маршъ и Вердье есть для насъ прямое указаніе... Мы должны объявить о нашемъ бракѣ, къ чему бы это ни повело... Мнѣ такъ хотѣлось бы подольше сохранить нашу тайну. Такъ хорошо, такъ чудно намъ живется! Я -- прежде всего романтикъ, человѣкъ старинной школы, трубадуръ. Быть съ нею, боготворить ее,-- онъ указалъ на Андріану, краснѣющую отъ восторга,-- наслаждаться счастьемъ безъ другихъ свидѣтелей, кромѣ такихъ друзей, какъ вы,-- онъ обратился къ Эли,-- какъ Пьеръ, какъ миссъ Маршъ, это было осуществленіемъ идеала... Такъ же идеально будетъ, но по иному идеально, гордо объявить всѣмъ: "Я ея избранникъ!..." Но,-- онъ помолчалъ немного, чтобы оттѣнить важность своего совѣта,-- если Корансецъ трубадуръ, то онъ трубадуръ, претендующій на умѣнье перебирать струны. И, пока не будетъ доказано противное, я держусь того мнѣнія, что не совсѣмъ благоразумно было бы Андріанѣ или мнѣ лично объявлять принцу о нашемъ бракѣ. Вы позволите мнѣ высказаться вполнѣ откровенно, баронесса? Я, впрочемъ, никогда не умѣлъ быть льстецомъ... Принцъ... какъ бы это выразить? Ну, словомъ, онъ -- слишкомъ принцъ: не особенно любитъ онъ, чтобы дѣлалось что-нибудь не по его, а любовь Вердье къ миссъ Маршъ очень ему не нравится... Про ихъ ссору онъ, конечно, знаетъ. Быть-можетъ даже, что онъ рѣзко осуждалъ молодую дѣвушку въ разговорѣ съ своимъ лаборантомъ. Онъ желаетъ удержать при себѣ такого помощника, что весьма понятно: Вердье замѣчательно талантливый человѣкъ! Короче сказать, ничего пріятнаго для принца въ томъ не будетъ, если придутъ къ нему добрые люди и скажутъ: "На миссъ Маршъ неправду наговорили. Она была доброю подругой самой честной, самой безукоризненной женщины, вступившей въ законный бракъ легальнѣйшимъ образомъ". И разумѣется, принцу досадно будетъ сознаться въ своей ошибкѣ такого рода при постороннихъ свидѣтеляхъ!... Короче, мнѣ кажется, было бы проще и полезнѣе для окончательнаго примиренія, еслибы принцъ узналъ обо всемъ отъ васъ, дорогая баронесса, и только отъ васъ одной... Андріана напишетъ вамъ письмо здѣсь же, подъ мою диктовку, и будетъ васъ просить сообщить его высочеству о нашемъ бракѣ, а тамъ уже все само собою сдѣлается, пока мы будемъ улаживаться, какъ можемъ, съ милѣйшимъ Альвизомъ...

Такимъ образомъ самыя разнородныя вліянія приводили къ тому, чтобы создать новый конфликтъ между баронессой де-Карлсбергъ и ея мужемъ въ ту минуту, когда она переживала мучительныя потрясенія, дѣлавшія ее неспособной предусматривать и защищаться, ни даже просто наблюдать внимательно. Позднѣе ей часто приходилось вспоминать это утро и подхватившій ее сначала, а за нею и двоихъ молодыхъ людей, настоящій вихрь событій, въ которыхъ, повидимому, ни Пьеръ, ни Оливье, ни она сама никогда не могли принимать участія. Шези по-дурацки разорился, играя на биржѣ, а Бріонъ вздумалъ воспользоваться этимъ для того, чтобы сбить съ пути бѣдную Ивонну;-- поразительное сходство этой послѣдней съ умершею дочерью Марша и странное увлеченіе этимъ сходствомъ американскаго милліонера, побудившее его оказать самое романическое и очень выгодное для него благодѣяніе;-- важное въ промышленномъ отношеніи изобрѣтеніе Вердье и стремленіе того же Марша воспользоваться для своихъ выгодъ этимъ открытіемъ наивѣрнѣйшимъ способомъ, отдачей племянницы замужъ за молодого физика;-- желаніе Андріаны и Корансеца подкараулить наиболѣе подходящій моментъ для объявленія о ихъ бракѣ,-- все это были исторіи, не имѣвшія ничего общаго съ жизнью баронессы Эли, могущія, казалось, интересовать ее очень мало. И, тѣмъ не менѣе, каждая изъ этихъ исторій,-- точно въ силу какого-то заранѣе придуманнаго сочетанія,-- оказывала свою долю вліянія на то, что предполагала предпринять Эли, по совѣту Корансеца, а исполненіе ею предпринятаго подготовляло, въ свою очередь, самую неожиданную и страшную развязку нравственной трагедіи, въ которой молодая женщина очутилась, не видя никакого выхода. Сколько разъ задумывалась Эли надъ вопросомъ, каково было бы будущее ея любви, даже послѣ объясненія Оливье съ Пьеромъ, еслибы не поѣхала она въ этотъ день къ Маршу, чтобы помочь Ивоннѣ, еслибъ американецъ не просилъ еще помирить Вердье съ Флорансой, еслибы, наконецъ, сообщеніе эрцгерцогу о замужствѣ Андріаны и Корансеца не получило характера бравады, доведшей принца до полнаго бѣшенства! Все это -- тщетныя предположенія, дающія только сильнѣе чувствовать пускающимся на ребяческій трудъ мысленной перестройки за-ново своей жизни всю неизбѣжность предначертаннаго для нихъ судьбой!

Направляясь на виллу Гельмгольцъ съ письмомъ Андріаны, Эли отнюдь не предполагала, насколько грозно самое ближайшее готовящееся ей будущее. Не радостно было у нея на душѣ, разумѣется,-- разлука съ Пьеромъ отняла у нея всѣ радости,-- но баронесса испытывала горькое удовлетвореніе мщеніемъ, за которое пришлось ей потомъ поплатиться слишкомъ дорого. Только что вернувшись къ себѣ, она послала спросить эрцгерцога, никогда уже не завтракавшаго съ ней, не можетъ ли онъ удѣлить немного времени на разговоръ съ ней, и была приглашена въ лабораторію, гдѣ до этого не побывала и трехъ разъ. Тамъ, въ рабочей обстановкѣ ученаго, окутанный большимъ фартукомъ, съ ермолкой на головѣ, наслѣдникъ императоровъ, стоя передъ кузнечнымъ горномъ, держалъ въ изожженныхъ рукахъ желѣзный прутъ и самолично накаливалъ его на огнѣ. Немного поодаль Вердье, одѣтый одинаково съ своимъ патрономъ, настраивалъ электрическіе элементы. Вся очень большая комната, освѣщенная сверху, была заставлена сложными машинами, таинственными инструментами, аппаратами непонятнаго вида для посѣтителя, незнакомаго съ дѣломъ. У обоихъ физиковъ, застигнутыхъ за профессіональною работой, были сосредоточенныя и терпѣливо неподвижныя выраженія лицъ, которыя экспериментальная наука даетъ въ концѣ-концовъ своимъ адептамъ. На ихъ лицахъ отражается покорность дѣлу, терпѣніе, налагаемое необходимою продолжительностью опытовъ, увѣренность въ ожиданіи результата, высокое интелектуальное спокойствіе, обусловленное постояннымъ общеніемъ съ непреложными законами. И, все-таки, сквозь невозмутимость рабочаго-ученаго, проглядывала озабоченность, томившая лаборанта. Принцъ, напротивъ, казался помолодѣвшимъ отъ веселости,-- но отъ нехорошей и злобной веселости, получившей еще болѣе жестокій оттѣнокъ съ приходомъ его жены. Онъ встрѣтилъ Эли такими фразами, полными враждебныхъ недомолвокъ:

-- Чему обязаны мы честью, которую вы дѣлаете намъ, моя милая, посѣщая насъ въ нашемъ пандемоніумѣ?... На первый взглядъ, здѣсь покажется не особенно весело. За то живется здѣсь счастливѣе, чѣмъ гдѣ-либо... Естественныя науки даютъ намъ то, чего жизнь никогда не даетъ, сознаніе истины. Ни лжи, ни разочарованія не можетъ быть въ хорошо произведенномъ опытѣ. Не такъ ли, Вердье?

-- Я счастлива, ваше высочество, что слышу отъ васъ такія слова,-- возразила молодая женщина, отвѣчая ироніей на иронію супруга.-- А такъ какъ вы настолько любите правду, то я надѣюсь, вы поможете мнѣ возстановить истину относительно одной особы, которую здѣсь жестоко оклеветали, быть-можетъ, передъ вами и, навѣрное, передъ господиномъ Вердье.

-- Я не понимаю,-- сказалъ эрцгерцогъ, лицо котораго вдругъ омрачилось.-- Мы люди не свѣтскіе, я и господинъ Вердье, и не допускаемъ, чтобы передъ нами могли оклеветать кого бы то ни было. Если мы чему-либо и о комъ-нибудь вѣримъ, то значитъ имѣемъ неотразимыя доказательства. Не такъ ли, Вердье?

Онъ обратился къ лаборанту, не отвѣтившему на это ни слова. Для обоихъ мужчинъ сказанное баронессой Эли было такъ же ясно, какъ еслибъ она назвала миссъ Маршъ, и взглядъ Вердье не оставлялъ сомнѣнія въ томъ, какъ онъ сильно любитъ американку и какъ страдаетъ отъ того, что утратилъ къ ней уваженіе. Это новое проявленіе чувства, ненавистнаго эрцгерцогу, раздражило принца до крайности, и онъ повелительнымъ, почти грубымъ, тономъ проговорилъ:

-- Намъ, сударыня, время дорого. Опыты не ждутъ, и вы обяжете меня, если перестанете говорить загадками.

-- Исполняю волю вашего высочества,-- отвѣтила мадамъ де-Карлсбергъ,-- и говорить буду кратко: я узнала отъ моей пріятельницы, миссъ Маршъ...

-- Если вы пришли за тѣмъ, чтобы говорить съ нами объ этой интриганткѣ,-- рѣзко оборвалъ ее эрцгерцогъ,-- то это совершенно безполезно...

-- Ваше высочество...-- отозвался Вердье, подходя ближе.

Оскорбленіе, брошенное эрцгерцогомъ по адресу Флорансы, заставило его вздрогнуть всѣмъ тѣломъ.

-- Ну, что?-- обратился принцъ къ своему лаборанту:-- Правда или нѣтъ, что у насъ есть доказательства того, какъ мадамъ Бонакорси отправляется на свиданія въ маленькій домикъ около залива Жуана? Правда или нѣтъ, что мы сами видѣли, какъ она входила въ этотъ домикъ? Правда или нѣтъ, что мы знаемъ, кѣмъ нанятъ домикъ и кто любовникъ, съ которымъ она тамъ встрѣчается? Правда или нѣтъ, что миссъ Маршъ сопровождала ее туда? Еслибъ у васъ былъ братъ, другъ, допустили ли бы вы его жениться на дѣвицѣ, про которую вы знали бы, что она принимаетъ участіе въ похожденіяхъ такого рода?

-- Ни въ какихъ похожденіяхъ миссъ Маршъ не принимаетъ участія,-- вступилась Эли съ негодованіемъ, котораго уже не скрывала.-- У мадамъ Бонакорси нѣтъ любовника!...Такъ какъ вамъ угодно знать правду, то позвольте же мнѣ выяснить все до конца. Четырнадцатаго числа этого мѣсяца,-- слышите ли, четырнадцатаго,-- я, самолично, присутствовала при вѣнчаніи Андріаны Бонакорси съ де-Корансецемъ въ Генуѣ, въ капеллѣ дворца Фрегозо... Основательно ли, нѣтъ ли, но они желали, чтобы бракъ ихъ оставался въ тайнѣ. На то у нихъ были свои причины. Теперь обстоятельства измѣнились, и вотъ письмо, которымъ Андріана проситъ меня открыто сообщить вашему высочеству о ея замужствѣ... Какъ видите,-- обратилась баронесса Эли къ Вердье,-- Флоранса никогда не переставала быть самою честною, самою правдивою, самою безукоризненною дѣвушкой, и я совершенно права была, говоря, что ее оклеветали жестоко и недостойно...

Эрцгерцогъ взялъ письмо Андріаны, прочелъ его и возвратилъ женѣ, не говоря ни слова. Онъ пристально посмотрѣлъ на баронессу проницательнымъ и гордымъ взглядомъ, добирающимся до сокровенныхъ помысловъ человѣка, и увидалъ, что она не лгала. Потомъ онъ перевелъ на Вердье взоръ, въ которомъ гнѣвъ смѣнился глубокою грустью, и, не обращая ни малѣйшаго вниманія на Эли, точно ея совсѣмъ не было въ комнатѣ, заговорилъ съ молодымъ человѣкомъ, употребляя мѣстоименіе "ты", допускаемое разницею лѣтъ и положеній ихъ, чего, однако, принцъ никогда не позволялъ себѣ съ своимъ помощникомъ при постороннихъ людяхъ.

-- Другъ,-- началъ онъ, и его обычно рѣзкій, металлическій голосъ зазвучалъ нѣжно,-- скажи всю правду: ты раскаиваешься въ своемъ рѣшеніи?

-- Я раскаиваюсь въ своей несправедливости,-- отвѣтилъ Вердье, волнуясь не менѣе, чѣмъ его патронъ,-- это правда, ваше высочество, и желалъ бы выпросить прощеніе у особы, оскорбленной мною...

-- Прощеніе ты успѣешь получить,-- продолжалъ эрцгерцогъ,-- въ этомъ можешь быть увѣренъ. Сюда явились по ея желанію... Вѣрно это?-- спросилъ онъ у Эли.

-- Вѣрно,-- отвѣтила она.

-- Вотъ видишь,-- сказалъ принцъ.-- А теперь,-- продолжалъ онъ тономъ, въ которомъ жалость сливалась съ досадой,-- загляни въ свое сердце, у тебя цѣлая недѣля была на то, чтобы разобраться въ своихъ чувствахъ: ты все еще любишь ее?

-- Люблю,-- отвѣтилъ Вердье послѣ короткаго молчанія.

-- Еще одинъ человѣкъ въ отбросъ,-- воскликнулъ принцъ, пожимая плечами въ то время, какъ вздохъ смягчалъ грубость выраженія,-- Итакъ, несчастный, жизнь, которую мы вели вмѣстѣ, такая полная, возвышенная, свободная, уже не удовлетворяетъ тебя? Наскучили тебѣ радости, благородные восторги открытій, которые мы переживали здѣсь съ тобою за-одно? Ты хочешь вернуться въ то гнусное общество, цѣнить которое я училъ тебя во столько, чего оно на самомъ дѣлѣ стоитъ, ты хочешь жениться, покинуть это тихое убѣжище, покинуть науку, бросить своего учителя, друга!...

-- Но, ваше высочество,-- прервалъ его Вердье,-- развѣ не могу я быть женатымъ и продолжать работать съ вами?

-- Съ такою-то женой? Никогда,-- отвѣтилъ эрцгерцогъ тономъ страстной энергіи и съ возрастающею злобой повторилъ:-- никогда! Разстанемся, разъ это неизбѣжно, но разстанемся безъ фальши, безъ лжи, такъ, чтобы достойно это было того, чѣмъ мы были другъ для друга... Ты самъ хорошо знаешь, что первымъ условіемъ твоей женитьбы на этой дѣвицѣ поставлена выдача тобою ея разбойнику дядѣ вотъ этого секрета,-- и онъ ударилъ рукой по одному изъ аккумуляторовъ, стоявшихъ на столѣ.-- Не говори мнѣ, что откажешь ему потому, что изобрѣтеніе принадлежитъ намъ обоимъ: я уступаю тебѣ мою часть, слышишь?-- дарю ее тебѣ! Безъ этого ты дошелъ бы до того, что измѣнилъ бы мнѣ изъ слабости, изъ-за этой подлой любви, которую я вижу въ твоемъ сердцѣ... Теперь совѣсть тебя не будетъ упрекать. Женись, продавай наше изобрѣтеніе дѣльцу-грабителю... Продавай ему науку, разрѣшаю тебѣ это. Но уже никогда не увижусь я съ тобой... не увижусь потому, что ты продашь науку! Дѣлай это, но знай, что ты дѣлаешь, и знай также, что, дѣлая это, ты становишься участникомъ во всей мерзости нынѣшняго времени, въ томъ коллективномъ преступленіи, которое глупцы называютъ цивилизаціей. Изъ твоего изобрѣтенія, изъ твоихъ изобрѣтеній,-- такъ какъ ты не перестанешь работать и не утратишь генія,-- твой новый хозяинъ надѣлаетъ милліоны франковъ, много милліоновъ, которые произведутъ безумную роскошь и отвратительные пороки вверху, а внизу -- грязь нищеты и человѣческаго рабства... А! какъ я съ перваго взгляда разгадалъ эту дѣвицу! Вотъ ея дѣло. Явилась она, и ты не устоялъ, передъ чѣмъ? Передъ улыбками и взглядами, которыми она стала бы обольщать другихъ, еслибъ тебя не было тутъ, перваго встрѣчнаго болвана съ здоровыми плечами и красивыми усами! Не устоялъ, въ особенности, передъ нарядами и передъ роскошью!... Дай мнѣ кончить! Черезъ часъ ты будешь у нея и, съ нею вмѣстѣ, будешь потѣшаться, какъ тебѣ угодно, надъ твоимъ старымъ учителемъ, надъ твоимъ другомъ! Что значитъ такой другъ, какъ я, и такой человѣкъ, который любитъ тебя, какъ я любилъ, ты не знаешь этого! Но когда-нибудь ты это поймешь, какъ только узнаешь и оцѣнишь разницу между тѣмъ, что покидаешь, между этимъ общеніемъ мыслей благородною общностью труда, и тѣмъ, что ты предпочелъ, уходя въ жизнь, обезличивающую, унижающую, растлѣвающую... Прощай, Вердье,-- и въ голосѣ страннаго человѣка дрожали ноты горечи и безконечной грусти.-- Ты женишься на этой дѣвушкѣ, я вижу по твоимъ глазамъ. Если такъ, то уходи, я предпочитаю никогда не видать тебя. Наживай богатство тѣмъ, чему ты у меня научился. Тому же научился бы ты и въ иномъ мѣстѣ, мы расквитались: по твоей милости, я пережилъ лучшіе часы за много лѣтъ моей жизни. И за это я все тебѣ прощаю. Но повторяю тебѣ, на глаза мнѣ не показывайся никогда. Между нами все покончено... А вамъ, сударыня,-- продолжалъ онъ, окидывая Эли взглядомъ непримиримой ненависти,-- вамъ я даю слово въ томъ, что доберусь до васъ...

XII.
Развязка.

Эта угроза, произнесенная голосомъ, въ которомъ слышалось совершенно опредѣленное рѣшеніе, не заставила молодую женщину опустить глаза. Изъ этой сцены, крайне опасной для нея, такъ какъ ею Эли окончательно возбудила противъ себя ненависть злопамятнѣйшаго и несправедливѣйшаго изъ людей, баронесса вынесла, вернувшись въ свои комнаты, лишь одно впечатлѣніе, неимѣвшее никакого отношенія къ ея личной безопасности. Слушая, какъ у эрцгерцога вырывались крики оскорбленной дружбы, Эли очень ясно представляла себѣ, каково было объясненіе двухъ другихъ друзей, Оливье и Пьера. Она съ полною отчетливостью поняла чувство, соединявшее ихъ противъ нея,-- этотъ протестъ несчастнаго человѣка противъ женщины и противъ любви и стремленіе укрыться въ братствѣ мужчинъ, какъ въ единственномъ надежномъ убѣжищѣ, куда женщина не можетъ проникнуть слѣдомъ за нимъ. Она видѣла настоящій бой любви съ дружбой. Въ сердцѣ Вердье побѣдила любовь: къ принцу онъ питалъ только привязанность ученика къ учителю, облагодѣтельствованнаго къ покровителю,-- чувства почтенія и признательности,-- и, кромѣ того, Вердье уважалъ ту женщину, которую любилъ. Насколько инымъ было бы его поведеніе, если бы онъ дружбой отвѣчалъ на дружбу патрона и въ особенности, еслибы про Флорансу Маршъ онъ зналъ то, что зналъ Пьеръ про свою любовницу! Такая аналогія и такой контрастъ представились Эли, по уходѣ ея изъ лабораторіи, съ такою поразительною отчетливостью, что окончательно подорвали въ ней остатокъ физической энергіи. Необходимость дѣйствовать для другихъ ее уже не поддерживала. Когда она осталась одна, организмъ ея не выдержалъ, какъ то всегда бываетъ послѣ слишкомъ сильныхъ волненій, смѣнившихся слишкомъ энергическими усиліями. Едва войдя къ себѣ, она почувствовала приступъ мигрени, близкой къ агоніи. Да, подобные кризисы можно назвать настоящею агоніей нервной системы, въ конецъ надорванной усиліями воли и требующей пощады. Эли не пыталась бороться, она легла, какъ больная, въ часъ дня, пославши телеграмму единственному существу, чье присутствіе она могла еще выносить, на чью поддержку могла разсчитывать: къ Луизѣ Бріонъ, вѣрной подругѣ, остававшейся въ пренебреженіи за послѣднія недѣли.

-- Она мнѣ другъ,-- говорила себѣ Эли,-- и наша самоотверженная преданность стоитъ ихъ дружбы, слагающейся только изъ ненавистничества...

Итакъ, доведенная до послѣдней крайности, Эли обращалась тоже къ дружбѣ. Баронесса де-Карлсбергъ ошибалась, думая, что Луиза предана ей сильнѣе, чѣмъ Оливье Пьеру или эрцгерцогъ своему лаборанту. Но не было съ ея стороны ошибки въ предположеніи, что это совершенно иная преданность. На самомъ дѣлѣ, дружба между женщинами и дружба между мужчинами отличаются одна отъ другой, прежде всего, тѣмъ, что послѣдняя является почти всегда непримиримымъ врагомъ любви, тогда какъ первая всего чаще оказывается ея благосклонною союзницей. Мужчина рѣдко относится съ добрымъ расположеніемъ къ любовницѣ своего друга, тогда какъ самая безупречная женщина питаетъ естественную симпатію къ любовнику своей пріятельницы, лишь бы ея пріятельница была съ нимъ счастлива. Тутъ все дѣло въ томъ, что большинство женщинъ обожаетъ любовь, всякую любовь, чужую не менѣе, чѣмъ свою собственную. А мужчина, наоборотъ, по инстинкту, въ которомъ сказывается дикій деспотизмъ первобытнаго самца, благодушно относится лишь къ такой любви, которую самъ испытываетъ или которую онъ внушаетъ. Какъ извѣстно уже, Луиза Бріонъ чувствовала большое расположеніе и безконечную жалость къ Хотфейлю еще въ ту минуту, когда, выслушивая признанія Эли въ саду своей виллы, умоляла пріятельницу отказаться отъ ея опасной любви. Съ этого вечера мадамъ Бріонъ не переставала интересоваться молодымъ человѣкомъ, его тревогами, его чувствами, и въ то же время пускала въ ходъ все краснорѣчіе нѣжной заботливости, чтобъ убѣдить подругу никогда не видаться съ Пьеромъ! Потомъ, когда Эли совсѣмъ отдалась своей любви, Луиза отстранилась, стушевалась, изъ нравственной мнительности, чтобы не быть свидѣтельницей того, что ея совѣсть признавала очень преступнымъ,-- изъ скромности и чтобы не стѣснять влюбленныхъ своею интимною близостью,-- изъ стыдливости честной женщины, встревоженной и пугающейся запрещенныхъ увлеченій.-- Но, отстранившись и стушевавшись, она ни на минуту не ощутила ни малѣйшей враждебности къ Пьеру. Ея нѣжно настроенное женское воображеніе не переставало, вопреки ея воли, дѣлать ее въ душѣ участницей страстнаго романа подруги, и Луиза Бріонъ продолжала мысленно переживать все испытанное Эли болѣе чутко, чѣмъ свои собственныя тихія впечатлѣнія. Въ особенности же, со времени пріѣзда Оливье, такое отождествленіе ея сердца съ сердцемъ любимой подруги сдѣлалось совершенно полнымъ. Обѣдъ въ Монте-Карло, гдѣ они сидѣли почти рядомъ съ Дю-Пратами, взволновалъ, разстроилъ ее до настоящей лихорадки, и съ той минуты она ждала дружескаго призыва Эли, приглашенія раздѣлить съ нею всѣ страхи, всѣ сомнѣнія, всѣ страданія любви, радостей которой Луиза, совершенно искренно, не хотѣла знать. А потому ее не удивила и не ввела въ заблужденіе телеграмма Эли, извѣщавшей только о легкомъ нездоровьѣ. Мадамъ Бріонъ сразу угадала, въ чемъ дѣло, и передъ вечеромъ сидѣла уже у изголовья несчастной, выслушивая, поощряя, вызывая всѣ признанія, безъ тѣни осужденія. И, чтобъ осушить слезы, катившіяся по милому ей лицу, чтобъ утишить жаръ маленькой ручки, сжимавшей ея руку, она готова была на всякія слабости, на всякія снисхожденія, на всякія пособничества!

И о такомъ пособничествѣ, первомъ и самомъ невинномъ, Эли попросила ее черезъ день, такъ какъ въ теченіе тридцати шести часовъ мигрень не давалъ ей опомниться. Подобно всѣмъ физически крѣпкимъ людямъ, Эли никогда не была больна или здорова на-половину. Когда она уснула, наконецъ, тяжелымъ сномъ, слѣдующимъ за такими потрясеніями, то встала опять бодрою по-прежнему, столь же энергичною и своенравною, какою была наканунѣ удара, отнявшаго у нея счастье, но она не знала, къ чему приложить вернувшуюся энергію, и снова задала она себѣ вопросъ, отвѣтомъ на который опредѣлится ея послѣдующій образъ дѣйствія: "Въ Каннахъ ли еще Пьеръ?" Баронесса надѣялась, что послѣ полудня ее посѣтитъ кто-нибудь, могущій сообщить ей объ этомъ. Но никто изъ побывавшихъ у нея не произнесъ даже имени Хотфейля, у нея же самой не хватило смѣлости говорить о молодомъ человѣкѣ. Ей казалось, что, при первыхъ же словахъ о немъ, лицо ея вспыхнетъ яркимъ румянцемъ и непреодолимое волненіе выдастъ ее передо всѣми присутствующими. Въ этотъ день были у нея, однако, только искренніе друзья. Первою явилась Флоранса Маршъ, въ глазахъ которой сіяла глубокая и спокойная радость.

-- Я пріѣхала поблагодарить васъ, дорогая баронесса: я дала слово мосьё Вердье. Я знаю все, чѣмъ мы вамъ обязаны, и никогда этого не забуду... Дядя поручилъ мнѣ извиниться за него. У него минуты нѣтъ свободной, такъ какъ мы завтра же уходимъ на Женни... Мой женихъ отправляется съ нами.

Имѣла ли право Эли омрачать, хотя бы однимъ вздохомъ, тѣснившимъ ея грудь, такую радость, чистота которой давила ея сердце? Могла ли она, такъ же точно, дать заподозрить свое горе доброй Андріанѣ, вошедшей съ блаженнымъ лицомъ, сіяющимъ отъ того, что слуга доложилъ о ней: "Госпожа виконтесса де-Корансецъ?"...

-- Представьте,-- заговорила венеціанка,-- Альвизъ былъ очень милъ! Какое ребячество было трусить! Мы избѣжали бы всѣхъ хлопотъ и тревогъ, еслибъ я все сказала ему съ перваго же дня... Но,-- добавила она,-- я не жалѣю о такой глупости, у насъ останется сладкое воспоминаніе!... А я такъ напугала Марія, что онъ никакъ не можетъ успокоиться. Ну, скажите на-милость, что же теперь-то могутъ намъ сдѣлать?

Потомъ наступила очередь супруговъ Шези. Она явилась вся трепещущая вернувшеюся веселостью, онъ вошелъ уже поражающимъ своимъ аристократическимъ нахальствомъ въ роли будущаго коннозаводчика Западныхъ Штатовъ.

-- Когда дѣло идетъ о лошадяхъ, у моего бѣдняги Марша самыя дѣтскія понятія,-- говорилъ де-Шези,-- но счастье такъ и валитъ ему! Только что задумалъ онъ свою спекуляцію съ коневодствомъ, какъ сейчасъ же натолкнулся на меня...

-- Наконецъ, я увижу американокъ у нихъ на родинѣ!-- болтала Ивонна.-- Я далеко не прочь дать имъ нѣсколько уроковъ настоящаго шика...

Эли предоставила милой парочкѣ беззаботныхъ парижскихъ птичекъ полную свободу продолжать ихъ обезоруживающее щебетанье, очень довольная тѣмъ, что они не касаются даже больного мѣста ея сердца. Они толковали о предстоящей имъ экспедиціи въ Америку съ такою необыкновенною легкостью, что еще разъ получалось такое впечатлѣніе, будто они не живутъ на самомъ дѣлѣ, а лишь играютъ въ жизнь,-- когда оба они только что вынесли страшное испытаніе, не научившее ихъ ничему! Эли завидовала ихъ способности забывать, начинать съ начала, увлекаться иллюзіями. Не такова ли, впрочемъ, была судьба и всѣхъ ихъ: Марша, Вердье, Корансеца? Не было ли передъ ними полнаго, громаднаго простора ничѣмъ не стѣсненнаго будущаго, какъ передъ барками, плывущими по теченію широкой рѣки, уносящей ихъ къ вольнымъ морямъ? Ея же судьба, наоборотъ, была тождественна съ судьбою лодки, попавшей въ тѣсный протокъ, перегороженный плотиною, за которою лежатъ водовороты, водопады и пропасть. Сравненіе это было вызвано въ умѣ Эли фразою Ивонны о томъ, съ какимъ удовольствіемъ она поѣдетъ посмотрѣть Ніагару. Сравненіе это показалось баронессѣ совершенно точнымъ и правдивымъ изображеніемъ ея безпомощнаго душевнаго одиночества, и во все время этихъ визитовъ она безпрерывно обращала взоры къ Луизѣ, какъ бы стараясь убѣдиться въ томъ, что и близъ нея есть свидѣтель ея волненій, есть сердце, способное понять ее, пожалѣть ее, помочь ей. Въ особенности, помочь! Выслушивая фразы гостей и отвѣчая на нихъ, Эли занята была одною неотступною мыслью: узнать, уѣхалъ ли Пьеръ. И этотъ вопросъ, естественно, сорвался съ ея губъ, какъ только она осталась наединѣ съ мадамъ Бріонъ.

-- Ты слышала,-- сказала баронесса,-- что они говорили?... А знаю я не болѣе, чѣмъ до нихъ знала... Здѣсь ли еще Пьеръ? И если здѣсь, то когда уѣзжаетъ?... А! Луиза!...

Эли не договорила. Услуга, о которой она хотѣла просить подругу, имѣла характеръ довольно щекотливый. Баронессѣ самой стыдно было высказать вслухъ свое желаніе. Но нѣжное существо, къ которому она обращалась, поняло ее и оцѣнило ея нерѣшительность.

-- Почему не высказываешь ты мнѣ всего, что думаешь?-- сказала Луиза,-- Тебѣ хотѣлось бы, чтобъ я попыталась разузнать о немъ.

-- Но какъ же ты это сдѣлаешь?-- спросила Эли, ничуть не удивляясь легкости, съ которою ея добродушная пріятельница готова была взяться за порученіе, столь неподходящее къ ея характеру, къ ея принципамъ, а также къ ея взглядамъ на увлеченіе подруги.

Къ какому результату могли привести справки о томъ, здѣсь ли Пьеръ и долго ли пробудетъ еще? Не удобный ли представлялся Луизѣ случай начать опять и съ еще большею силой убѣждать Эли отказаться отъ несчастной любви? Теперь уже ничего другого не оставалось баронессѣ де-Карлсбергъ и Хотфейлю, какъ молчать и стараться забыть прошлое: свидѣться -- значило для обоихъ обречь себя на самое безцѣльное и на самое мучительное объясненіе, вновь сойтись -- было бы настоящимъ адомъ. Все это отлично понимала Луиза Бріонъ, но въ то же время она знала, что, исполнивши желаніе Эли, она увидитъ въ милыхъ печальныхъ глазахъ хотя какой-нибудь проблескъ радости, и въ отвѣтъ на предложенный вопросъ поднялась съ мѣста, говоря:

-- Какъ я сдѣлаю? Очень просто. Черезъ полчаса я разузнаю все, что тебѣ желательно. Есть у тебя списокъ пріѣзжихъ?

-- Онъ долженъ быть на четвертой страницѣ одной изъ этихъ газетъ,-- сказала Эли.-- На что онъ нуженъ тебѣ?

-- Чтобы разыскать имя кого-нибудь изъ знакомыхъ, кто бы жилъ въ отелѣ Пальмъ... Нашла, мадамъ Ньёль... Жди меня и не очень волнуйся.

-- Ну, вотъ!-- говорила мадамъ Бріонъ, входя въ гостиную полчаса спустя, какъ обѣщала.-- Оба они здѣсь и могутъ уѣхать лишь черезъ нѣсколько дней. Мадамъ Дю-Пратъ больна... Не особенно легко мнѣ далось это,-- добавила она съ улыбкой, въ которой не исчезло еще смущеніе.-- Пріѣхала я туда, спросила, тамъ ли остановилась мадамъ Ньёль и оставила ей карточку. Потомъ я посмотрѣла на доску съ именами пріѣзжихъ и заговорила съ секретаремъ самымъ равнодушнымъ тономъ. Я сказала ему: "Я думала, что мосьё и мадамъ Дю-Пратъ уже уѣхали... Долго они еще пробудутъ?..." Этою маленькою фразой я все разузнала...

-- И ты для меня сдѣлала это!-- отвѣтила Эли, лаская руку Луизы.-- Какъ я люблю тебя. Смотри, я оживаю... Я увижу его. Ты поможешь мнѣ увидать его... Обѣщаешь мнѣ это... А! мнѣ надо, необходимо, еще разъ говорить съ нимъ, одинъ только разъ! Я хочу сказать ему всю правду, чтобы зналъ онъ, по крайней мѣрѣ, что я любила его искренно, страстно, глубоко любила! Такъ невыносимо не знать даже, что онъ думаетъ обо мнѣ!

-----

Да. Что думалъ Хотфейль о любимой женщинѣ, любимой до обожанія нѣсколько дней назадъ, превознесенной имъ на такую высоту и вдругъ уличенной предъ нимъ въ страшномъ позорѣ?... Увы! зналъ ли несчастный самъ, что онъ думаетъ? Былъ ли онъ въ состояніи разобраться во всей путаницѣ противорѣчивыхъ мыслей и впечатлѣній, толпившихся, сталкивавшихся, смѣнявшихся въ его умѣ? Быть-можетъ, еслибъ онъ тотчасъ же уѣхалъ изъ Каннъ, его душевная сумятица не была бы такъ сильна. Послѣ обоюдно данной клятвы, данной имъ и Оливье, имъ оставалось сдѣлать одно: уѣхать скорѣе, поставить пространство, время, событія между ними и женщиной, которую оба они любили и которую поклялись принести въ жертву своей дружбѣ. Но, какъ бы ни была сильна воля человѣка, можетъ ли она повліять на воображеніе, на сердце, на всю глубину разнородныхъ чувствъ? Властны мы только надъ тѣмъ, что мы дѣлаемъ, и совершенно безсильны передъ мечтами, передъ сожалѣніями, передъ желаніями. Они пробуждаются въ насъ, помимо нашей воли, трепещутъ и растутъ, вызываютъ съ поразительною отчетливостью дорогіе взгляды, улыбки, цѣлые образы, и снова прежній лихорадочный жаръ пробѣгаетъ по нашимъ нервамъ... Покинутая любовница опять зоветъ насъ, влечетъ къ себѣ, готова овладѣть нами. И если мы находимся въ одномъ съ нею городѣ, если достаточно четверти часа ходьбы, чтобъ увидаться съ нею, требуется огромное самообладаніе для сопротивленія такому искушенію!... Оливье и Пьеръ хорошо сознавали необходимость спасительнаго для нихъ отъѣзда и твердо порѣшили не откладывать его. Непредвидѣнная случайность вынудила ихъ остаться въ Каннахъ. Какъ сообщилъ секретарь отеля Луизѣ Бріонъ, мадамъ Дю-Пратъ была серьезно больна. Она вынесла очень сильное потрясеніе и все еще не могла оправиться. Ея нервность настолько была велика, что, при попыткѣ подняться съ постели, при малѣйшемъ движеніи, съ Бертой дѣлались жестокія сердцебіенія, отъ которыхъ она задыхалась, чуть не умирала. Врачъ продолжалъ посѣщать ее и рѣшительно высказался противъ путешествія, по крайней мѣрѣ, на нѣсколько дней. Въ такомъ положеніи дѣла Хотфейлю слѣдовало уѣхать одному. Этого онъ не сдѣлалъ,-- выше силъ его было оставить Дю-Прата безъ себя въ Каннахъ. Передъ самимъ собою онъ выставлялъ къ тому поводомъ обязанность не покидать друга въ тяжелую для него минуту. Но, еслибъ онъ пристально заглянулъ внутрь себя, до той глубины, гдѣ прячутся мысли, которыхъ мы стыдимся, разсчеты, въ которыхъ не хотимъ сознаться, темныя эгоистическія побужденія, которыхъ мы совѣстимся, онъ увидалъ бы иные, менѣе благородные мотивы, вынуждавшіе его оставаться въ городѣ. Слову Оливье онъ вѣрилъ вполнѣ, и все же ненавистна была ему мысль, что тотъ безъ него останется въ одномъ городѣ съ Эли де-Карлсбергъ. Несмотря на ихъ героическія усилія сохранить дорогую имъ дружбу, несмотря на взаимное уваженіе, нѣжность, жалость одного къ другому, несмотря на святость воспоминаній, между ними стояла женщина и, съ нею вмѣстѣ, все то, что такъ быстро прокрадывается подъ ея вліяніемъ: инстинктивныя вспышки ревности, припадки мнительности и мрачнаго недовольства. Друзьямъ предстояло обоимъ скоро испытать это и узнать, насколько глубоко проникла въ ихъ души губительная отрава. Имъ предстояло также убѣдиться въ томъ странномъ, чудовищномъ, повидимому, но совершенно естественномъ фактѣ, что любовь, которую они поклялись убить, ради ихъ дружбы, оказалась теперь связанною неразрывными узами съ этою дружбой. Ни тотъ, ни другой не могли ни подумать другъ о другѣ, ни сойтись, ни заговорить, безъ того, чтобы не представилась обоимъ женщина, бывшая любовницей обоихъ. Они были настолько въ ея власти, что въ теченіе нѣсколькихъ дней, проведенныхъ вдвоемъ, пережили настоящій кризисъ "общаго помѣшательства", тѣмъ болѣе мучительнаго, что, оставаясь вѣрными данному обѣщанію, оба избѣгали произносить имя этой женщины. Имъ и надобности не было говорить, они и безъ того знали, что одна она въ мысляхъ у обоихъ!

Какъ томительны были эти дни и, хотя немного ихъ прошло, какими они казались долгими, безконечными!... Друзья сходились утромъ, около десяти часовъ, въ салонѣ Оливье. Кто подсмотрѣлъ бы, подслушалъ, какъ они здоровались, какъ Пьеръ спрашивалъ о здоровьѣ Берты, а Оливье отвѣчалъ ему, какъ оба говорили о прочитанномъ въ газетахъ, о погодѣ, о лучшемъ распредѣленіи дня, тотъ никогда не заподозрилъ бы, что эта первая встрѣча была равно мучительна для обоихъ. Пьеръ чувствовалъ, что другъ подозрительно слѣдитъ за нимъ въ то время, какъ самъ онъ такъ же точно слѣдилъ за своимъ другомъ. Каждый изъ нихъ какъ будто жаждалъ узнать, одинаковыя ли мысли,-- вѣрнѣе, та ли же самая мысль,-- занимали другого, пока они были врознь. Эту мысль они читали другъ у друга въ глазахъ такъ же ясно, какъ еслибъ она написана была четко на бумагѣ, подобно ужасной фразѣ, открывшей все Пьеру. Между ними проносился невидимый призракъ, и оба они умолкали... А за раскрытымъ окномъ передъ ними чудная весна Юга сіяла яркою лазурью на безоблачномъ небѣ, осыпала дороги цвѣтами, наполняла воздухъ опьяняющими ароматами. Одинъ изъ друзей предлагалъ товарищу идти прогуляться въ тщетной надеждѣ, что радостный блескъ дивной природы оживитъ, хоть немного, ихъ души. Бывало, они такъ любили ходить вмѣстѣ, думать вслухъ, на одинъ ладъ настраивая мысли. Выходили они и теперь, но черезъ десять минутъ имъ говорить было не о чемъ. Инстинктивно, не условливаясь заранѣе, они избѣгали тѣхъ кварталовъ города, гдѣ могли повстрѣчать баронессу Эли, или кого-нибудь изъ общества. Не показывались они ни въ улицѣ Антибъ, ни на Круазетѣ, ни на набережной, не бывали даже въ сосновомъ лѣсу около Валори, гдѣ въ первый разъ заговорили объ Эли въ день пріѣзда Оливье. Друзья не ходили и въ сторону Ури, чтобы не видать виллы Гельмгольцъ, бѣлѣющей между группами пальмъ. За холмами, прилегающими къ Калифорніи, они разыскали тихую долинку, пустынную потому, что она была открыта съ сѣвера, и въ этой долинкѣ задичалый паркъ, уже много лѣтъ распродававшійся участками. Тамъ, въ этой заросшей западинѣ безъ горизонта, стали они бывать почти исключительно, какъ два раненыхъ звѣря, укрывающихся въ одномъ логовѣ. Узенькія тропинки лишали ихъ возможности идти рядомъ, за то давали поводъ прекращать всякую бесѣду. Вѣтки хлестали ихъ по лицамъ, кусты царапали ихъ руки, и такимъ образомъ старые товарищи доходили до ручья, журчавшаго въ глубокомъ руслѣ. Тутъ они присаживались на камняхъ, и дикость этого уголка, совершенно пустыннаго вблизи моднаго города, успокоивала на нѣсколько минутъ ихъ страданія. Влажная свѣжесть разросшихся въ тѣни деревьевъ напоминала имъ такіе же овраги въ лѣсахъ Шамеана, и друзья могли опять говорить, вспоминать о далекомъ дѣтствѣ, о лучшихъ дняхъ нѣжной привязанности. Но выходило это такъ, будто они, чувствуя, какъ изсякаетъ дружба, пытаются отчаянно разрыть то мѣсто, гдѣ былъ ея родникъ, и тѣмъ вновь оживить источникъ. Отъ дѣтства они переходили къ ранней юности, къ годамъ школьной жизни, къ впечатлѣніямъ войны. Но въ этихъ возвратахъ къ прошлому было что-то насильственное, придуманное и дѣланное, сразу подрывавшее задушевность бесѣды. По сравненію съ прежними разговорами такого же рода, они отлично понимали, что теперь не хватаетъ имъ чего-то, не достаетъ увлеченія безъ задней мысли, естественности, придававшей чарующую прелесть самымъ ничтожнымъ словамъ былого времени. Любили ли они другъ друга меньше, чѣмъ тогда? Неужели ихъ взаимная привязанность никогда уже не дастъ имъ прежняго счастья, никогда не освободится отъ ужаснаго осадка отравляющей ее горечи?...

Во время прогулокъ утромъ и передъ вечеромъ они были одни, не было, по крайней мѣрѣ, лишняго свидѣтеля ихъ волненій. Если они не всегда высказывали другъ другу свои мысли, то имъ не было надобности и лгать, играть комедію. Не то бывало за столомъ, когда они кушали. Завтракали и обѣдали они въ салонѣ, чтобы не оставлять Берту въ одиночествѣ. Такого рода немедленное возстановленіе обычной короткости, послѣ сценъ, происходившихъ между двумя друзьями и молодою женщиной, кажется на первый взглядъ невозможнымъ. Въ дѣйствительности же это дѣлается очень просто и легко. Чуть ли не вся семейная жизнь такъ складывается. Изъ деликатности передъ хозяйкой Оливье и Пьеръ старались говорить весело и много. Подобное насиліе надъ собой было само по себѣ уже тягостно. А затѣмъ, какъ бы осторожны ни были собесѣдники, въ разговорѣ всегда возможны разныя случайности. Одной фразы, одного слова достаточно бывало для того, чтобы каждый изъ нихъ задумался опять о связи Эли съ его товарищемъ. Вспоминалъ ли Оливье про Италію, и воображеніе уносило Пьера въ Римъ, представляло ему Эли,-- его Эли площадки, засыпанной цвѣтами бѣлыхъ и красныхъ камелій, его Эли сада Эленъ Ронъ, его Эли яхты, несущейся по морю. Но Эли шла не къ нему, она къ Оливье спѣшила. Не ему раскрывала она свои объятія, а Оливье, и Оливье прижимала къ своей груди. И Пьеръ переживалъ настоящую пытку ретроспективной ревности. Приходилось ли ему самому сдѣлать совершенно безобидный намекъ на красоту какого-нибудь мѣстечка въ окрестностяхъ Каннъ,-- и онъ видѣлъ, какъ глаза его друга затуманиваются страданіемъ, въ которомъ онъ узнавалъ свое собственное страданіе. Оливье мысленно видѣлъ его, идущимъ къ Эли, сжимающимъ ее въ объятіяхъ, цѣлующимъ ее въ губы. Эта своего рода общность мученій, невыносимо тяжелыхъ для обоихъ, въ то же время манила ихъ нездоровою привлекательностью. Безумно хотѣлось имъ въ такія минуты выспросить другъ друга о самыхъ интимныхъ тайнахъ ихъ двойного романа, все узнать, все понять, душу истерзать мельчайшими подробностями! Когда они бывали вдвоемъ, послѣдній остатокъ нравственной порядочности мѣшалъ имъ пуститься въ такія постыдныя откровенности, а за столомъ, въ присутствіи Берты, они тотчасъ же мѣняли разговоръ, чтобы устранить поводъ къ лишнему волненію молодой женщины. Они слышали, насколько неровнымъ и прерывистымъ становится ея дыханіе, обличающее, что сердце ея не въ порядкѣ. И эти несомнѣнные, видимые ими, признаки серьезной болѣзни смущали ихъ окончательно, вызывали раскаяніе Оливье, жалость Пьера, подрывали въ обоихъ способность къ реакціи.

Такъ проходило каждое утро, то же было днемъ, то же повторялось вечеромъ, и оба они съ нетерпѣніемъ и со страхомъ ждали минуты отъѣзда,-- съ нетерпѣніемъ потому, что уединеніе предоставитъ свободу сполна отдаться своимъ чувствамъ,-- со страхомъ вслѣдствіе сознанія обоими, что клятвою, которою они обмѣнялись, отнюдь не разрѣшается конфликтъ между ихъ любовью и ихъ дружбой. Въ заповѣди сказано: "Не прелюбодѣйствуй",-- Писаніе добавляетъ: "Всякій, смотрящій на женщину съ похотѣніемъ, прелюбодѣйствуетъ"...-- Слова дивной глубины, ими ясно установляется тождество, въ нравственномъ значеніи, помышленія и дѣянія, вожделѣнія и беззаконія! Оба друга были людьми, достаточно чуткими нравственно, для того, чтобы со стыдомъ признать, что всѣ ихъ затаенныя мысли были не чѣмъ инымъ, какъ непрерывнымъ и страстнымъ нарушеніемъ ихъ клятвы... Едва проводивши Пьера, Оливье принимался ходить изъ своей комнаты въ комнату жены, разговаривать съ Бертой, стараясь сказать ей наиболѣе привѣтливыя фразы, пытаясь бороться съ призраками въ полной увѣренности, что онъ, все-таки, сдѣлается ихъ жертвой. Потомъ онъ запирался у себя, и его охватывало, опутывало, побѣждало то, что онъ называлъ "своимъ искушеніемъ". Подступали всѣ воспоминанія о Римѣ, появлялась Эли,-- не тогдашняя, гордая и кокетливая, любимая и ненавистная ему недоступностью ея сердца,-- а Эли теперешняя, нѣжная, страстная, искренняя, какою онъ здѣсь видѣлъ ее, съ душою столь же прекрасною, какъ лицо ея. И всѣмъ существомъ своимъ Оливье уносился къ этой женщинѣ въ порывѣ бреда и любви. Онъ громко говорилъ съ нею, умолялъ ее, точно безумный. Звукъ собственнаго голоса приводилъ его въ себя, и Дю-Пратъ съ ужасомъ сознавалъ всю безсмысленность такого ребячества и всю преступность своихъ вожделѣній. Онъ живо представлялъ себѣ Пьера и говорилъ:-- "Если бы онъ зналъ это!..." Оливье готовъ былъ просить прощенія у него въ томъ, что не можетъ разлюбить Эли, и въ томъ еще, что онъ взялъ съ друга такое честное слово, какого никогда брать не слѣдовало. Дю-Пратъ зналъ, что въ эту самую минуту Пьеръ страдаетъ отъ того же и такъ же, какъ онъ, а это было совершенно несправедливо! И всякій разъ, среди такихъ его терзаній, одна мысль подступала къ уму и сердцу Оливье: пойти къ Пьеру и сказать ему:-- "Ты любишь ее, она тебя любитъ... Оставайся съ нею, а обо мнѣ забудь"... Увы! передъ такимъ проектомъ великодушнаго самоотреченія Оливье чувствовалъ съ одинаковою силой, что Пьеръ отвѣтитъ ему "нѣтъ", и чти самъ онъ, говоря такъ, не можетъ быть искреннимъ. Онъ понималъ съ двоякимъ чувствомъ ужаса и стыда, что, несмотря ни на что, для него было радостью,-- дикою отвратительно, но все же радостью,-- сохранять увѣренность въ одномъ:-- если Эли не его любовница, то никогда уже не будетъ она и любовницей его друга!

Не менѣе тяжело было то, что переживалъ Пьеръ съ своей стороны. Едва оставшись въ одиночествѣ, онъ гналъ прочь отъ себя мысль объ Эли, и, стараясь отогнать ее, уже думалъ о любимой женщинѣ. Чтобы исчезъ ея образъ, Пьеръ противопоставлялъ ему образъ своего друга, а въ этомъ-то и заключалась причина его терзаній: -- онъ говорилъ себѣ, что Оливье былъ любовникомъ этой женщины, и этотъ фактъ, доказанный, неоспоримый, достовѣрный, захватывалъ его мозгъ, точно огромная рука, изъ которой нѣтъ возможности вырваться. Въ то время, какъ Оливье представлялъ себѣ свою бывшую любовницу облагороженною, возвышенною любовью, которую внушилъ ей Пьеръ, самъ-то Пьеръ видѣлъ изъ-за кроткой и нѣжной Эли, какою онъ зналъ ее, ту женщину, которую описывалъ ему Оливье, не называя по имени. И она представлялась ему безсердечною и развращенною кокеткой съ тѣмъ самымъ лицомъ, которому онъ такъ безгранично вѣрилъ! Онъ говорилъ себѣ, что у нея было еще два другихъ любовника: одинъ, когда она была въ связи съ Оливье, другой -- прежде. Оливье, Пьеръ, эти двое,-- стало быть уже четверо, и еще были, конечно, про которыхъ онъ не зналъ! Мысль, что женщина, убѣдившая его въ томъ, будто она отдала ему дѣвственную душу, переходила изъ рукъ въ руки и до него дошла загрязненная многими приключеніями, доводила его до настоящаго помѣшательства. Всѣ эпизоды его очаровательнаго романа, его восхитительной идилліи тускнѣли и получали гадкій оттѣнокъ въ его глазахъ. Во всемъ онъ видѣлъ только мерзкій разсчетъ оскорбленной знатной дамы, безсовѣстно завлекавшей его изъ западни въ западню. Тогда Пьеръ выдвигалъ ящикъ стола, гдѣ онъ хранилъ реликвіи своего былого счастья, вынималъ портсигаръ, купленный въ Монте-Карло. Видъ этой славянской вещицы надрывалъ ему душу, напоминая фразу, сказанную его другомъ въ лѣсу Валори:-- "У нея были до меня любовники, былъ одинъ, по крайней мѣрѣ, русскій, убитый подъ Плевной..." -- Этотъ любовникъ, вѣроятно, подарилъ Эли портсигаръ, передъ которымъ умилялся Пьеръ и благоговѣйно волновался! Иронія выходила настолько унизительною, что молодой человѣкъ вздрагивалъ отъ негодованія. А далѣе, въ другомъ углу ящика, онъ видѣлъ ея письма, уничтожить которыя не хватило у него силы. И ему вспоминались другія фразы Оливье, увѣрявшаго, каявшагося въ томъ, что съ нимъ, Пьеромъ, она была правдива, что его она любила искренно, и всѣ подробности ея нѣжныхъ отношеній къ Пьеру неопровержимо подтверждали, что Оливье былъ правъ. Мыслимо ли, чтобы съ ея стороны было ложью все, происходившее на яхтѣ, въ Генуѣ, въ дивные часы ихъ свиданій?... Пьеромъ овладѣла страстная потребность увидать ее опять. Ему казалось, будто онъ успокоится, какъ только поговоритъ съ нею, разспроситъ ее, пойметъ, и онъ придумывалъ вопросы, которые предложитъ ей, воображеніемъ слышалъ ея голосъ, отвѣчающій на его вопросы... Вся его энергія тонула въ смертельно разслабляющемъ желаніи, въ желаніи унизительномъ, чувственность котораго обострялась презрѣніемъ! Тогда молодой человѣкъ возмущался противъ самого себя, вспоминалъ свою клятву, обязанности, налагаемыя на него самоуваженіемъ и его отношеніями къ другу. Въ моментъ жертвы онъ высказалъ сущую правду. Эту правду онъ чувствовалъ: если онъ увидится съ любимою женщиной, ему невозможно будетъ видаться съ Оливье. Пьера уже охватывало смутное сознаніе, что ихъ обоихъ онъ ненавидитъ. Онъ такъ невыносимо страдалъ отъ него изъ-за нея и отъ нея изъ-за него!... Въ концѣ-концовъ, чувство чести брало верхъ, молодой человѣкъ осиливалъ себя самого, упорно стоялъ на своемъ рѣшеніи, говорилъ себѣ:-- "Испытаніе страшно тяжело. Но время свое возьметъ... Не скоро, можетъ быть, а я все же исцѣлюсь..."

-----

Пять дней длились эти странныя отношенія, когда произошли два событія, одно за другимъ вызванныя и оказавшія рѣшающее вліяніе на трагическую развязку такого трагическаго положенія. Первымъ событіемъ, котораго Пьеръ долженъ былъ ожидать, оказалось посѣщеніе его веселымъ и хитрымъ Корансецомъ. Чтобъ отклонить всякія попытки къ сближенію, Хотфейль абсолютно запретилъ принимать кого бы то ни было. Но Корансецъ принадлежалъ къ тому разряду людей, которые одарены способностью врываться куда угодно, несмотря ни на какіе запреты. На шестой день утромъ, такимъ же яркимъ, какъ то утро, когда они отправлялись вдвоемъ съ визитомъ на яхту Марша, въ комнату Хотфейля вошелъ Корансецъ съ неизмѣннымъ букетомъ фіалокъ въ петлицѣ, съ улыбкой на губахъ, съ румянцемъ здоровья на щекахъ, съ блескомъ веселья въ глазахъ. Пятно засохшаго коллодіума на вискѣ свидѣтельствовало о томъ, что наканунѣ или за день провансалецъ получилъ довольно сильный ушибъ. Фіолетовый цвѣтъ опухоли еще не исчезъ. На превосходное расположеніе духа Корансеца это не оказывало, говидимому, никакого вліянія.

-- Тутъ немножко "бобо!" -- началъ онъ, развязно извинившись въ своемъ насильственномъ вторженіи.-- Хочешь знать причину этого маленькаго "бобо?" Изволь! Это одно изъ доказательствъ, въ ряду множества другихъ, что удачи не измѣняютъ Корансецу. Это разъ!... А затѣмъ свидѣтельство, что, вопреки хвалебнымъ рѣчамъ аббата Лагумина, французъ ловчѣе итальянца... Вотъ тебѣ два!... А въ сущности это просто слѣдъ маленькаго покушеньица на жизнь моей скромной особы со стороны моего добрѣйшаго шурина,-- добавилъ онъ, съ своимъ обычнымъ беззаботнымъ смѣхомъ.

-- Да ты это серьезно говоришь?-- сказалъ Хотфейль.

-- Какъ нельзя серьезнѣе!-- отвѣтилъ Корансецъ.-- Но мнѣ на роду написано потѣшаться и надъ убійствомъ. Для драмы я человѣкъ неподходящій, должно быть... Надо тебѣ сказать, первымъ дѣломъ, что о моей женитьбѣ объявлено пять дней назадъ. По этой самой причинѣ ты и не видалъ меня за послѣднее время. Мнѣ пришлось дѣлать визиты всѣмъ, имѣющимся въ Каннахъ высочествамъ и лордамъ... Со всѣхъ сторонъ симпатіи и удивленія:-- Обвѣнчались тайно!... Но почему?... Я посовѣтовалъ Андріанѣ объяснить это давнишнимъ обѣтомъ...-- "Ахъ, какъ оригинально!... Ахъ, какъ восхитительно!..." -- Успѣхъ полный, даже слишкомъ полный, въ особенности у Альвиза. Онъ упрекалъ насъ только въ одномъ, зачѣмъ мы отъ него скрыли и подумали, будто онъ когда-нибудь могъ помѣшать счастью сестры. На каждомъ шагу только и слышно:-- "Милый братъ", "дорогой братъ". Но мы, провансальцы, смѣкаемъ кое-что по части мщеній, когда имѣемъ дѣло съ корсиканцами, съ сардинцами или съ итальянцами, и я задавалъ себѣ лишь одинъ вопросъ:-- "Въ которомъ часу пырнутъ меня ножемъ?..."

-- Съ его стороны очень неосторожно было такъ торопиться!-- прервалъ его Пьеръ.

-- Ты, стало быть, не знаешь знаменитой фразы,-- возразилъ Корансецъ,-- Не припомню, кто именно, сказалъ, увидавши, что какого-то бѣднягу ведутъ на висѣлицу:-- "Молодецъ плохо разсчиталъ..." На этомъ-то и попадаются убійцы, а въ данномъ случаѣ и разсчитано было не плохо! Могло ли прійти кому въ голову подозрѣніе, что графъ Альвизъ Наварего прикончилъ мужа родной сестры, своего задушевнаго друга?... Я говорилъ тебѣ, что это человѣкъ временъ Маккіавели, вылощенный на новѣйшій ладъ. Вотъ самъ посуди. Я смотрѣлъ въ оба, не показывая ему ни малѣйшаго вида... Два дня назадъ, приблизительно, въ этотъ самый часъ, добрый родственникъ предлагаетъ мнѣ прогулку на велосипедахъ... Можешь ты себѣ представить Борджію, отмахивающаго педалями по большой дорогѣ рядышкомъ съ своею будущею жертвой? Я имѣлъ удовольствіе видѣть это своими глазами... Катимъ мы со скоростью вѣтра по гребню Валори, вдоль обрыва, срѣзаннаго, какъ столъ, вдругъ я чувствую, что съ моею машиной произошелъ какой-то казусъ, и лечу метровъ на двадцать впередъ, къ счастью, въ хорошую сторону, не въ пропасть... Вотъ гдѣ я заполучилъ эту шишку... Отъ смерти отдѣлался, даже настолько удачно отдѣлался, что ясно разсмотрѣлъ на лицѣ моего спутника нѣчто, наводившее меня на мысль, будто случай этотъ сильно отзывается XVl-мъ вѣкомъ, несмотря на прозаичность способа. Наварего отправился за экипажемъ, чтобы свезти меня домой. Оставшись одинъ, я дотащился до обломковъ велосипеда, валявшихся на дорогѣ, и разсмотрѣлъ, что въ двухъ мѣстахъ мой инструментъ тщательно подпиленъ очень искусною рукой. Я покажу тебѣ эти штуки,-- превосходная работа, отлично разсчитанная на то, чтобы, послѣ усиленной получасовой ѣзды, все полетѣло вдребезги, а я -- въ пропасть...

-- И ты не распорядился арестовать этого разбойника?-- спросилъ Хотфейль.

-- Знаешь, я противникъ скандаловъ въ своей семьѣ,-- отвѣтилъ Корансецъ, продолжая "отдѣлывать" свои эффекты,-- Къ тому же мой молодецъ сталъ бы увѣрять, что онъ тутъ не при чемъ... А гдѣ доказательства? Я сталъ только присматривать за нимъ еще болѣе зорко, въ полномъ убѣжденіи, что онъ не отложитъ на-долго новой попытки. И вотъ, вчера передъ обѣдомъ, захожу я къ женѣ. Братецъ тамъ, глаза у него блестятъ, лицо сіяющее!... Я соображаю:-- "Сегодня вечеромъ..." -- Почему мнѣ пришли на память папа Александръ VI и отравленное вино, отъ котораго онъ умеръ,-- этого я не объясню. Просто носомъ учуялъ, какъ охотничья собака. Ты знаешь, а можетъ быть и не знаешь, что Андріана не пьетъ ничего, кромѣ воды, нашъ англоманъ-братецъ -- ничего, кромѣ содовой воды и виски. Когда мы сѣли за столъ и мнѣ предложили вина, я сказалъ: -- "Послѣдую вашему примѣру, Альвизъ. Одолжите мнѣ вашего виски".-- "All right!" -- отвѣтилъ онъ. Быть отравленнымъ венеціанцемъ, подъ англійскій говоръ, штука тоже не совсѣмъ заурядная! Видя его совершенно невозмутимымъ, при моемъ отказѣ пить вино, я начинаю думать, что я ошибся. Но расхваливаніе нѣкоего портвейна, полученнаго имъ въ подарокъ отъ лорда Герберта, опять наводитъ меня на мысль, что, именно, этого-то напитка и слѣдуетъ остерегаться. Братецъ угощаетъ, я даю ему налить мнѣ стаканъ, нюхаю вино и преспокойно говорю: -- "Какой странный запахъ: въ винѣ, я убѣжденъ, есть что-нибудь..." -- "Вѣроятно, плохая бутылка попалась,-- отзывается Наварего,-- надо ее выбросить".-- Его голосъ, лицо, взглядъ... Такъ и есть, я угадалъ. Сижу, молчу, но въ ту минуту, какъ метръ-д'отель подошелъ взять со стола вино, я кладу руку на мой стаканъ и приказываю принести маленькую бутылку, объясняю очень просто: -- "Я хочу отнести вино для изслѣдованія аптекарю. Говорятъ, будто англичанамъ продаютъ портвейнъ, въ которомъ нѣтъ ни капли винограднаго сока. Любопытно удостовѣриться".-- Приносятъ бутылочку, я прехладнокровно выливаю въ нее мое вино, закупориваю и кладу въ карманъ. Посмотрѣлъ бы ты на рожу моего милаго шурина... Послѣ обѣда мы имѣли съ нимъ маленькое объясненьице, закончившееся дружественнымъ рѣшеніемъ, что въ судъ я его не потяну, но что онъ тѣмъ же вечеромъ отправится въ Венецію. Ему предоставлено пользоваться тамошнимъ палаццо, назначена приличная пенсія, и я могу поручиться въ томъ, что такихъ штукъ онъ дѣлать уже не будетъ. А на всякій случай я предупредилъ его, что прикажу вино изслѣдовать,-- замѣчу въ скобкахъ, онъ закатилъ въ него здоровую дозу стрихнина,-- и что результатъ анализа будетъ переданъ мною въ надежныя руки. Удостовѣреніе этого анализа у меня въ двухъ экземплярахъ. Одинъ я передалъ баронессѣ де-Карлсбергъ, вотъ другой. Не согласишься ли ты сохранить его у себя?

-- Конечно, согласенъ,-- отвѣтилъ Пьеръ и взялъ бумагу, поданную ему провансальцемъ.

Эгоизмъ страстной любви такъ силенъ, что, въ повѣствованіи о необычайномъ приключеніи, вскользь произнесенное имя Эли взволновало Пьера болѣе, чѣмъ все переданное южаниномъ. Хотфейлю показалось, будто его собесѣдникъ, заговоривши о баронессѣ де-Карлсбергъ, посмотрѣлъ на него какъ-то особенно пристально. Пьеръ подумалъ: "Не она ли прислала его съ порученіемъ ко мнѣ?..." Съ порученіемъ? Нѣтъ. Эли не такая была женщина, чтобы давать порученія Корансецу. За то Корансецъ былъ какъ разъ такой человѣкъ, который самъ по себѣ готовъ былъ взяться за миссію примирителя. Наканунѣ вечеромъ онъ былъ у баронессы, чтобы преподнести ей свой разсказъ совершенно свѣженькимъ и просить ее о сохраненіи документа. Съ нею онъ, естественно, заговорилъ о Хотфейлѣ и учуялъ размолвку. Этотъ странный человѣкъ на самомъ дѣлѣ искренно, почти до обожанія, любилъ Пьера и не переставалъ быть глубоко, умиленно благодарнымъ баронессѣ Эли: забывая собственную исторію, которою онъ, однако, весьма гордился, Корансецъ забралъ себѣ въ голову тотчасъ же помирить влюбленныхъ. При всей своей проницательности, онъ не догадывался объ истинномъ значеніи разыгрывавшейся между ними драмы. Онъ видѣлъ ихъ влюбленными, необыкновенно счастливыми и воображалъ, будто извѣстіе о томъ, что Эли огорчена, вернетъ къ ней Пьера немедленно.

-- Давно ли ты видѣлъ мадамъ де-Карлсбергъ?-- спросилъ Корансецъ послѣ нѣсколькихъ довольно скромныхъ комментаріевъ къ своему разсказу: на своемъ торжествѣ онъ настаивалъ умѣренно и любезно.

-- Нѣсколько дней назадъ,-- отвѣтилъ Хотфейль съ замираніемъ сердца отъ такого вопроса.

Чтобы сдержать во всей точности честное слово, данное имъ Дю-Прату, Пьеру слѣдовало придержать слишкомъ любопытнаго товарища и не давать ему пускаться въ дальнѣйшіе разговоры о баронессѣ. Вмѣсто того, Пьеръ не выдержалъ и прибавилъ:

-- Ты почему спрашиваешь?

-- Просто такъ спросилъ,-- сказалъ Корансецъ.-- Хотѣлъ узнать твое мнѣніе о ней: меня безпокоитъ немного ея здоровье. Со мною она была очень мила, какъ всегда, но показалась мнѣ разстроенною и грустною. Я опасаюсь, что ея плохая семейная жизнь пошла еще хуже и что дикое животное-супругъ тиранитъ ее еще больше за то, что она уговорила Вердье жениться на миссъ Маршъ... Да ты ничего не знаешь? Дики, нашъ американскій пріятель, отправился на Востокъ и забралъ съ собой на яхтѣ супруговъ Шези, племянницу и Вердье въ качествѣ ея объявленнаго жениха. Можешь себѣ представить бѣшенство эрцгерцога!

-- И ты думаешь, что онъ опять мучаетъ ее?-- спросилъ Пьеръ.

-- Не думаю, а убѣжденъ въ этомъ. Побывай у нея, ей все-таки легче будетъ. Она на самомъ дѣлѣ расположена къ тебѣ, ручаюсь въ томъ, и увѣренъ, что о тебѣ думала, когда говорила мнѣ, что друзья покидаютъ ее...

Итакъ, она страдаетъ! Изъ-за фразъ Корансеца Пьеру послышался отзвукъ ея вздоха, несшагося къ нему изъ безгранично-любимыхъ устъ, мелькнулъ измученный, тоскливый взглядъ осужденной и покинутой любящей женщины... И это случайное и мимолетное напоминаніе о ней еще сильнѣе взволновало его,-- настолько сильно, что Оливье замѣтилъ его разрастающуюся тревогу и, заподозривши причину, заговорилъ съ нимъ:

-- Я встрѣтилъ Корансеца, онъ выходилъ изъ отеля. Ты видѣлся съ нимъ?

-- Онъ былъ у меня и просидѣлъ довольно долго,-- отвѣтилъ Пьеръ.

И онъ передалъ подробности двухъ покушеній венеціанца на жизнь мужа Андріаны.

-- По дѣломъ, такъ ему и слѣдовало,-- сказалъ Оливье,-- Ты знаешь мое мнѣніе о немъ и о его женитьбѣ... А еще онъ ни о чемъ не говорилъ?

И, помолчавши немного, онъ добавилъ:

-- Не говорилъ... ты знаешь о комъ?

-- Говорилъ,-- отвѣтилъ Пьеръ.

-- И это разстроило тебя до боли?-- спросилъ Оливье.

-- Разстроило до боли.

Они пристально взглянули другъ на друга. За эти шесть дней они въ первый разъ заговорили опредѣленно о томъ, что неотступно занимало ихъ мысли. Оливье видимо колебался, точно слова, которыя онъ готовился сказать, были ему не по силамъ. Наконецъ, онъ заговорилъ глухимъ голосомъ:

-- Слушай, мой Пьеръ, ты слишкомъ удрученъ несчастьемъ. Длиться это не можетъ... Я уѣзжаю послѣ завтра. Берта почти совсѣмъ оправилась, докторъ разрѣшаетъ, совѣтуетъ даже вернуться въ Парижъ. Потерпи еще сорокъ восемь часовъ... Когда меня здѣсь не будетъ, возвращайся къ ней. Я отдаю тебѣ назадъ твое слово... Ничего я не буду видѣть, ничего не буду знать. Что прошло, того не вернуть. Ты любишь ее больше, чѣмъ меня... Слѣдуй же до конца влеченію этого чувства...

-- Ошибаешься, Оливье,-- возразилъ Пьеръ.-- Я страдаю, правда, и не отрицаю этого, но не отъ того, что я рѣшилъ и обѣщалъ. Объ этомъ я не жалѣлъ ни секунды. Нѣтъ... Я страдаю отъ того, что я узналъ. Но, вѣдь, узналъ я это уже навсегда... Вернуться къ ней теперь -- значило бы сознательно попасть въ адъ. Нѣтъ, я далъ тебѣ слово и сдержу его. Что же касается вопроса, будто я люблю ее больше, чѣмъ тебя... то смотри на меня!...

На глазахъ Пьера были слезы, крупныя, тяжелыя слезы, скатывавшіяся по его щекамъ. Такія же слезы брызнули изъ глазъ, изъ сердца Оливье. Нѣсколько минутъ они не говорили ни слова, и общее горе, послѣ долгой сдержанности, вновь сблизило ихъ души. Одинъ и тотъ же порывъ жалости побудилъ Оливье вернуть Пьеру его слово, а Пьера -- отказаться взять его назадъ, и жалость вызывала на ихъ глаза слезы. Каждый изъ нихъ жалѣлъ друга и чувствовалъ, что другъ его жалѣетъ. Оба сознавали полный возвратъ всего прежняго, и дружба охватывала обоихъ такъ властно, что еще разъ была побѣждена любовь. Пьеръ отеръ слезы и тѣмъ же рѣшительнымъ тономъ, которымъ давалъ обѣщаніе, проговорилъ:

-- Я уѣзжаю съ тобой послѣ завтра, и для этого не потребуется съ моей стороны никакого усилія. Оставаться я не могу. То, что я предложилъ тебѣ, я предложилъ совершенно искренно. Но слишкомъ тяжело мнѣ было... Я, кажется, умеръ бы отъ того...

Послѣ этого разговора они провели остатокъ дня и весь вечеръ необыкновенно спокойно, почти счастливые. При болѣзняхъ души бываютъ часы такого же сладкаго облегченія, какъ при болѣзняхъ тѣла,-- часы тихой нѣги, когда намъ кажется, будто мы вновь оживаемъ, оставаясь еще слабыми, изнеможенными недугомъ,-- Это впечатлѣніе возврата къ хорошему былому, неустойчивое и еще болѣзненное, усиливалось для обоихъ друзей наступившимъ улучшеніемъ въ здоровьѣ Берты. При помощи какой благотворной лжи успѣлъ Оливье успокоить ее и исцѣлить? Какъ бы ни было, молодая женщина была на ногахъ, хлопотала надъ приготовленіями къ скорому отъѣзду и, видимо, такъ была довольна близостью отъѣзда, что становилась даже менѣе натянутою. Къ тому же, за это время и она не мало выстрадала, и этихъ нѣсколькихъ дней было достаточно для того, чтобы проснулись въ ней чуткіе инстинкты женщины, дремавшіе до сихъ поръ. Она порѣшила заставить мужа полюбить ее, заслужить его любовь. Подобныя усилія всегда способны растрогать мужчину, умѣющаго понять и оцѣнить, какою преданностью и какимъ смиреніемъ они обусловлены! Крайне тяжело молодой женщинѣ, совершенно противно ея инстинктамъ сантиментальной гордости, вымаливать чувство, добиваться его, стараться быть любимою потому, что она любитъ, а не потому, что ее любятъ! Оливье былъ человѣкъ слишкомъ деликатный нравственно для того, чтобы не уловить такихъ оттѣнковъ. Онъ отдавался тѣмъ своеобразнымъ ощущеніямъ, которыя испытываетъ мужчина, пострадавшій отъ женщины и находящій задушевныя ласки другой женщины, цѣнить которыя научила его несчастная любовь. Онъ улыбался Бертѣ такъ привѣтливо, какъ никогда не улыбался, и даже Пьеръ поддавался этой возвращающейся веселости друга. Не было ли это его дѣломъ, платою за жертву, подтвержденную его новымъ обѣщаніемъ? Словомъ, то былъ одинъ изъ такихъ моментовъ, какіе наступаютъ нерѣдко наканунѣ рѣшительнаго кризиса и обманчивая ясность которыхъ вспоминается потомъ, чтобы поразить насъ и привести въ содраганіе. И это является самымъ убѣдительнымъ доказательствомъ мысли, что жизнь человѣка есть сонъ, игра невѣдомыхъ силъ, толкающихъ насъ туда, куда онѣ направляютъ насъ, не имѣющихъ возможности предвидѣть сегодня ожидающаго насъ завтра. Опасность приближается, она уже подступила. Люди, рѣшающіе нашу судьбу, рядомъ съ нами, живутъ своею жизнью и тоже не подозрѣваютъ того, что имъ предстоитъ сдѣлать. Случай, Рокъ, Провидѣніе? Какое имя дать загадочному фактору неизбѣжнаго?

-----

Корансецъ былъ у Хотфейля въ пятницу. Оливье и Пьеръ рѣшили уѣхать изъ Каннъ въ воскресенье. Въ субботу утромъ Хотфейль былъ одинъ въ комнатѣ, укладывалъ свои вещи, когда стукъ въ дверь заставилъ его вздрогнуть. Несмотря на безповоротно принятое рѣшеніе сдержать данное слово, онъ не могъ отдѣлаться отъ ожиданія чего-то. И самъ онъ не сумѣлъ бы объяснить, чего онъ, въ сущности, ждалъ. Но какой-то внутренній голосъ, безсознательный и незаглушимый, шепталъ ему, что Эли не дастъ ему уѣхать, не попытавшись увидать его. Со времени возвращенія письма она ничѣмъ не дала знать о себѣ, никого не присылала къ нему. Корансецъ являлся по своей собственной иниціативѣ. И, все-таки, Пьеръ былъ въ той нервной тревогѣ, которая ждетъ, угадываетъ приближеніе событія, идущаго на насъ, и голосъ молодого человѣка дрогнулъ, когда онъ словомъ "Войдите", отозвался на стукъ неизвѣстнаго посѣтителя. Пьеръ зналъ, что этотъ посѣтитель, кто бы онъ ни былъ, присланъ баронессою Эли. На самомъ же дѣлѣ это былъ слуга отеля, державшій въ рукѣ письмо безъ марки, принесенное посыльнымъ, которому не было приказано ждать отвѣта. Хотфейль осмотрѣлъ конвертъ, не распечатывая его. Читать ли это письмо, когда Пьеръ знаетъ, что оно тоже прислано отъ госпожи де-Карлсбергъ?... Адресъ былъ написанъ, однако, не ея рукой. Пьеръ старался припомнить, гдѣ онъ видѣлъ этотъ почеркъ, нервный, неровный, точно испуганный. И вдругъ онъ вспомнилъ анонимную записку, полученную имъ послѣ вечера въ Монте-Карло. Онъ показалъ ее баронессѣ, и Эли сказала: "Это писала Луиза!..." И теперь передъ нимъ было письмо госпожи Бріонъ. Онъ уже сомнѣваться не могъ въ томъ, что вскрыть конвертъ -- значило войти въ сношенія съ Эли, искать извѣстій о ней, не сдержать слова, измѣнить другу. Пьеръ сознавалъ все это и, оттолкнувши соблазнительное письмо, просидѣлъ долгія минуты, склонивши голову на руку. Надо, впрочемъ, отдать ему справедливость въ томъ, что онъ не пытался оправдываться софизмами передъ самимъ собой. Онъ говорилъ себѣ: "Я не долженъ читать это письмо, не долженъ..." -- и, минуту спустя, заперъ дверь, точно воръ, собирающійся приняться за нехорошее дѣло, весь багровый отъ стыда, дрожащими руками разорвалъ пакетъ. Изъ него выпало сначала письмо, потомъ другой конвертъ, заклеенный и ненадписанный... Еслибъ у Пьера хоть малѣйшее сомнѣніе было относительно заключающагося въ этомъ другомъ конвертѣ, оно исчезло бы по прочтеніи письма мадамъ Бріонъ. Вотъ что она писала:

"Нѣсколько недѣль назадъ вы получили письмо, которымъ васъ умоляли покинуть Канны и избавить отъ несомнѣннаго несчастья одну особу, жизнь которой и безъ того горька и которая заслуживала, чтобъ ее пожалѣли. Вы не послушали совѣта, даннаго вамъ въ томъ письмѣ неизвѣстнымъ вамъ другомъ. Теперь, когда несчастье уже случилось, тотъ же другъ умоляетъ васъ не отвергнуть этой вторичной просьбы, какъ вы сдѣлали тогда. Особа, въ жизни которой вы заняли такое мѣсто, не надѣется вернуть отнятое у нея счастье. Она проситъ васъ только не осуждать ее, не выслушавши, и если вы заглянете въ душу свою, то признаетесь, что на это она имѣетъ право. Она написала вамъ письмо, которое при семъ приложено. Не отсылайте его назадъ ей, какъ вы тотъ разъ сдѣлали, съ жестокостью, не свойственною вамъ. Если вы не должны читать ея письма, то уничтожьте его. Но сами передъ собой сознайтесь въ томъ, что вы поступаете жестоко въ отношеніи сердца, отдавшаго вамъ все, что было въ немъ искренняго, благороднаго, нѣжнаго, наиболѣе правдиваго".

Пьеръ прочелъ и перечитывалъ эти фразы, наивныя, нескладныя, но для него краснорѣчивыя. За ними онъ угадывалъ страстную нѣжность Луизы Бріонъ къ Эли, и это глубоко трогало его, какъ всякаго несчастнаго влюбленнаго трогаютъ доказательства преданности къ любимой имъ женщинѣ. Любящему человѣку такъ дорого, такъ сладко знать, что къ ней хороши, что ласкаютъ и охраняютъ ее въ то самое время, когда онъ безжалостно проклинаетъ ее, готовъ на всякія неистовства въ своемъ безумномъ раздраженіи!... И на самомъ дѣлѣ, какова же была преданность Луизы, этой безукоризненно честной, благочестивой женщины, дошедшей изъ любви къ подругѣ до передачи письма Эли Хотфейлю! Мадамъ Бріонъ хотѣла сама пріѣхать въ отель Пальмъ, вызвать Пьера, говорить съ нимъ, отдать письмо изъ рукъ въ руки и не посмѣла. Лично она, быть-можетъ, потерпѣла бы неудачу, тогда какъ письмомъ своимъ она побѣдила всѣ колебанія молодого человѣка. Волненіе, вызванное ея простыми, безыскусственными строками, совершенно обезоружило его передъ слишкомъ нѣжными воспоминаніями: онъ разорвалъ второй конвертъ и прочелъ:

"Пьеръ,

"Я не знаю даже, прочтете ли вы эти слова и не напрасно ли я пишу ихъ, какъ столько слезъ напрасно пролито мною въ думахъ о васъ съ того ужаснаго дня. Я не знаю, согласитесь ли вы меня выслушать, когда я еще разъ скажу вамъ, что люблю васъ, что никого въ мірѣ не любила, кромѣ васъ, и что никогда никого не полюблю, кромѣ васъ. Но сказать вамъ это я должна въ надеждѣ, что, все-таки, дойдетъ до васъ мой стонъ, стонъ сердца, которое собственнымъ страданіемъ менѣе измучено, чѣмъ причиненнымъ вамъ страданіемъ. Когда я получила то письмо, распечатать которое вы не захотѣли, сердце это разрывалось отъ мысли: какъ же страшно онъ страдаетъ, если такъ безжалостенъ ко мнѣ! И я уже ничего не сознавала, кромѣ вашихъ терзаній...

"Нѣтъ, милый мой, любимый, не могу я говорить съ тобой иначе, чѣмъ говорила въ тотъ часъ, когда позвала тебя, чтобы просить тебя уѣхать, и обхватила тебя своими объятіями. Я пробовала бороться съ собой. Мнѣ слишкомъ больно не раскрыть передъ тобой всего моего сердца. Если ты не прочтешь этихъ строкъ, то не поставишь мнѣ въ вину словъ любви, которыя я говорю тебѣ: ты не узнаешь о нихъ. Если же прочтешь!... А, если прочтешь, ты вспомнишь наши часы, тѣ часы, что такъ быстро проносились на берегу моря, подъ красивыми соснами Антибъ, потомъ на палубѣ яхты, потомъ въ Генуѣ, когда не постигъ еще тебя страшный ударъ, когда я видѣла тебя счастливымъ, могла дѣлать тебя счастливымъ!... Хорошій мой, ты не знаешь себя и не понимаешь, что значитъ для женщины создавать тебѣ счастье! Если я не сказала тебѣ тотчасъ же того, что ты знаешь теперь, то вся моя вина произошла отъ одного, отъ увѣренности, что не увижу я никогда потомъ твоихъ глазъ, твоихъ обожаемыхъ глазъ, такими, какими я видѣла ихъ, сіяющими яснымъ свѣтомъ, исходившимъ изъ твоей чудной души, охваченной восторгомъ.

"Пойми меня, милый, и не думай, что я хочу оправдаться въ моемъ преступленіи передъ тобой. Правда, я не стоила тебя. Ты былъ красота, молодость, чистота,-- все, что есть хорошаго, добраго, очаровательнаго въ мірѣ. Я утратила право на любовь такого существа, какъ ты. Я должна была сказать тебѣ это, а затѣмъ, еслибъ ты захотѣлъ, ты взялъ бы меня и покинулъ бы, какъ существо принадлежащее тебѣ, бѣдное существо, созданное для того, чтобы нравиться тебѣ нѣкоторое время, развлечь тебя и благодарить тебя за это... Знай, милый мой, я думала объ этомъ и очень дорого поплатилась за то, что поддалась не гордости, а моей любви: я испугалась твоего презрѣнія!.... Къ тому же, женщина, которую ты создалъ во мнѣ, такъ не похожа на ту, какою я была прежде, чѣмъ тебя узнала. Я говорила себѣ: "Ему я не лгу". И я не лгала, я любила тебя совершенно измѣнившимся сердцемъ... А какъ я любила тебя, какъ любила! Этого ты никогда не узнаешь, ни ты, ни даже я сама, кажется: это было что-то болѣе глубокое, чѣмъ мое сердце, и такое томительно горестное, когда я думала, что могло бы быть, еслибъ я тебя ждала!...

"Пьеръ, ты видишь, я говорю о себѣ, какъ о посторонней, какъ о мертвой. Не пугайся, однако. Я не думаю покончить разсчетъ съ жизнью. Я причинила тебѣ слишкомъ много горя и не усилю его укорами совѣсти. Я живу и буду жить, если только можно называть жизнью существованіе послѣ того, какъ я знала тебя, любила тебя, тобою была любима и утратила тебя!... Я знаю, что ты уѣзжаешь изъ Каннъ, уѣзжаешь завтра. Мнѣ кажется, ты не захочешь покинуть меня навсегда, не давши мнѣ возможности поговорить съ тобой. Рука дрожитъ, когда я пишу это, и не нахожу я словъ, чтобы высказать мои мысли. Но было бы безпощадно жестоко покинуть меня, не выслушавши объясненій, почему я была такою прежде. Еслибъ я провела съ тобою одинъ часъ, всего одинъ часъ еще, ты уѣхалъ бы потомъ, но судить меня сталъ бы иначе. Что было, того быть уже не можетъ. Но я хотѣла бы въ одиночествѣ, на которое я обрекаю себя, имѣть одно утѣшеніе, что ты видишь меня такою, какова я на самомъ дѣлѣ, что не считаешь меня способною на то, чего я не дѣлала. Любимый мой, часы мои сочтены. Ты уѣзжаешь завтра. Когда ты будешь читать это письмо, если захочешь прочесть его, намъ останется менѣе сутокъ пробыть въ одномъ городѣ. Если же ты прочтешь мое бѣдное письмо, если тронетъ оно тебя, если ты найдешь справедливымъ то, о чемъ я прошу тебя, приходи въ тотъ часъ, въ какой ты приходилъ ко мнѣ. Послѣ одиннадцати часовъ я буду ждать тебя въ теплицѣ. Если ты осудилъ меня окончательно, безповоротно, если откажешь мнѣ въ послѣднемъ свиданіи, тогда -- прощай, прощай, прощай, и ни одинъ упрекъ тебѣ не сорвется съ моихъ губъ, не сложится въ моемъ сердцѣ, и всегда, всегда я буду повторять: благодарю тебя, возлюбленный, за то, что ты заставилъ меня любить тебя".

"Не пойду".-- проговорилъ молодой человѣкъ, кончивши чтеніе страницъ, полныхъ страстныхъ призывовъ любви.-- "Не пойду",-- повторялъ онъ. Но онъ зналъ, что самого себя обманываетъ, что не устоитъ передъ болѣзненными стонами, сдастся на голосъ женщины, все очарованіе котораго вылилось въ словахъ письма мольбой, обожаніемъ, сердечною лаской, грустною и сладкою смертельно. Сознаніе подлости, которую онъ могъ сдѣлать, которую непремѣнно сдѣлаетъ, было такъ ясно въ немъ, что Пьеръ уже не въ состояніи былъ выдерживать взглядъ друга, когда они сошлись за завтракомъ,-- не въ состояніи былъ разговаривать съ Оливье, слышать его голосъ, оставаться въ одной комнатѣ съ нимъ. Къ вечеру Хотфейль не пытался даже говорить: "Не пойду". Лихорадочное безуміе, которое испытываютъ влюбленные передъ несомнѣнностью свиданія, овладѣвало имъ, захватывало всего, влекло его неудержимо, а въ одиннадцать часовъ, надвинувши шляпу на глаза, крадучись вдоль стѣнъ, какъ преступникъ, съ пересохшимъ отъ волненія горломъ, задыхаясь отъ стыда и желанія, онъ вышелъ изъ отеля и направился по дорогѣ, ведущей къ виллѣ Гельмгольцъ. Женщина побѣдила. Измѣна совершилась...

-----

Была одна изъ тѣхъ весеннихъ провансальскихъ ночей, когда вся природа пьянѣетъ и дышетъ сладострастіемъ. Ароматы цвѣтовъ неслись на встрѣчу Пьеру изъ-за изгородей садовъ. Лѣнивый вѣтерокъ едва шевелилъ темную листву деревьевъ какъ разъ настолько, чтобы придать пейзажу видъ очарованной жизни, объятой дремотой. Небо трепетало звѣздами. Тонкій серпъ луны прорѣзывалъ мракъ, не имѣя силъ разогнать его. Кругомъ вѣяло безграничною таинственностью. Каково идти въ такую ночь къ любимой женщинѣ, когда сердце замираетъ отъ восхищенія, уста жаждутъ поцѣлуевъ, кровь горитъ отъ предвкушенія восторговъ! Пьеръ, однако, по мѣрѣ приближенія къ мѣсту свиданія, испытывалъ все увеличивавшуюся неизъяснимую тоску. То, что онъ дѣлалъ, представлялось ему настолько дурнымъ, что онъ подавленъ былъ сознаніемъ совершаемаго преступленія. И все таки совершалъ его, шелъ впередъ. Отрава, влитая въ его жилы фразами письма, властно дѣйствовала на его ослабѣвшую волю. Онъ шелъ, но огромна была разница между тѣмъ, какъ онъ теперь воровски прокрадывался къ женщинѣ, которую презиралъ, презирая и себя въ то же время за любовь къ ней, и прежними его приходами на туже виллу, этою же дорогой, когда онъ былъ полонъ чувствомъ нѣжнаго благоговѣнія!

"А Оливье?... Что, еслибъ Оливье увидалъ его теперь, когда онъ такъ мерзко измѣняетъ ему!"... И такъ сильно было напряженіе всѣхъ чувствъ его, охваченныхъ тревогами любви и раскаянія, что малѣйшій звукъ волновалъ его; тѣни и очертанія предметовъ принимали въ его глазахъ угрожающія, фантастическія формы. Сердце его билось, нервы дрожали, страхъ нападалъ на него. Пьеру казалось, будто чьи-то шаги раздаются за нимъ слѣдомъ, онъ останавливался и прислушивался. Въ ту же минуту, когда онъ уже готовъ былъ перебраться черезъ откосъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ онъ обыкновенно проходилъ въ садъ Эли, впечатлѣніе Хотфейля, что за нимъ слѣдятъ, разрослось до такой степени, что онъ вернулся назадъ, всматриваясь въ дорогу, заглядывая за кусты и кучи камней, избѣгая, точно воръ, длинной полосы свѣта отъ электрическаго фонаря, поставленнаго на воротахъ виллы. Поиски не открыли ничего подозрительнаго. Но страхъ, закравшійся въ душу, былъ такъ великъ, что Пьеръ не посмѣлъ идти обычнымъ путемъ, слишкомъ легко доступнымъ и открытымъ. Молодой человѣкъ пустился бѣжать, точно за нимъ гнались на самомъ дѣлѣ, и обогнулъ маленькій паркъ, тянувшійся въ гору за садомъ виллы. Значительная часть парка была обнесена стѣной. Хотфейль перелѣзъ черезъ нее, хватаясь за вѣтви дуба, росшаго съ наружной стороны. Съ секунду, привалившись къ кирпичному гребню стѣны, онъ прислушался еще разъ. Кругомъ лишь вѣтерокъ шелестѣлъ, перебирая ближнюю листву, да въ тиши ночи, гдѣ-то далеко, раздавался лай собаки у какого-то одинокаго дома. "Мнѣ почудилось",-- прошепталъ Пьеръ и, придерживаясь руками, спустился со стѣны, потомъ упалъ.

Стѣнка оказалась вышиною болѣе трехъ метровъ. На его счастье, взрытая въ этомъ мѣстѣ земля ослабила толчокъ, и Хотфейль направился къ теплицѣ. Еще нѣсколько минутъ, и онъ былъ около нея, осторожно толкнулъ дверь. Рука Эли схватила его руку... Что сталось бы съ нимъ, еслибъ могъ онъ знать, что страхъ его не былъ напраснымъ, что за нимъ на самомъ дѣлѣ слѣдили шагъ за шагомъ съ ухода его изъ отеля и что свидѣтель, присутствіе котораго онѣ чувствовалъ во мракѣ ночи до того момента, когда пустился бѣжать, былъ не кто иной, какъ Оливье?

Домъ оставался молчаливымъ, выдѣляясь въ сумракѣ ночи таинственною массой, мѣстами совершенно черною, мѣстами бѣлою, гдѣ падалъ свѣтъ электричества. Кругомъ царила та же невозмутимая тишина, изрѣдка нарушаемая далекимъ лаемъ собаки, такъ же мягко шелестили листья и лили ароматы цвѣты, и звѣзды дрожали въ необъятномъ пространствѣ, а Оливье стоялъ неподвижно у откоса сада, тамъ, куда онъ спрятался, чтобы не быть замѣченнымъ другомъ. Горе его въ эту минуту перешло тотъ предѣлъ, за которымъ человѣкъ утрачиваетъ способность дѣйствовать и бороться,-- За завтракомъ, какъ только увидалъ онъ Пьера, то по взволнованному лицу, блестящимъ глазамъ, вздрагивающимъ губамъ, по всему, угадалъ, что происходитъ нѣчто новое. Оливье до изнеможенія былъ утомленъ безпрерывною борьбой, истомленъ постояннымъ возникновеніемъ въ его сердцѣ и въ сердцѣ его друга удручающихъ осложненій! А затѣмъ, о чемъ могъ онъ спрашивать Пьера, послѣ ихъ вчерашняго разговора? И Оливье промолчалъ... Смысла не было дольше мучить другъ друга. Скоро, однако, передъ возрастающимъ безпокойствомъ Хотфейля опять пробудилась подозрительность Дю-Прата. Онъ подумалъ: "Она писала ему, свиданіе назначила..." -- Нѣтъ! Быть этого не можетъ. Въ тѣхъ взаимныхъ отношеніяхъ, въ какихъ они были теперь, получить письмо Эли, прочесть его и не сказать объ этомъ было бы со стороны Пьера такимъ преступленіемъ противъ дружбы, какого онъ никогда не совершитъ. Оливье упорно отстаивалъ доказательства безсмысленности такого подозрѣнія. Потомъ видимая лихорадка друга начала и имъ овладѣвать. При прощаніи на ночь, по рукопожатію Пьера, онъ почувствовалъ, что измѣна близка, неизбѣжна, достовѣрна. Почему Дю-Пратъ ничего не сказалъ въ эту послѣднюю минуту? Крайнія разочарованія доводятъ нерѣдко до безучастной покорности: передъ нѣкоторыми ударами, слишкомъ неожиданными, прекращается всякая борьба, смолкаютъ всякія жалобы. Если Пьеръ на самомъ дѣлѣ задумалъ и рѣшилъ измѣнить состоявшемуся между ними договору, съ какими упреками обращаться къ нему и для чего? Для чего?... Облокотившись у открытаго окна и призывая на помощь всю силу сознанія собственнаго достоинства, чтобы не пойти слѣдомъ за Пьеромъ въ его комнату, Оливье долго твердилъ себѣ: "Это невозможно",-- повторялъ до той секунды, когда ему показалось, будто фигура Пьера промелькнула въ саду отеля. На этотъ разъ Оливье не выдержалъ, сошелъ внизъ, разспросилъ швейцара, узналъ, что Пьеръ дѣйствительно только что вышелъ. Нѣсколько секундъ спустя, и самъ онъ чуть не бѣжалъ по направленію къ виллѣ Гельмгольцъ. Онъ узналъ своего друга, послѣдовалъ за нимъ, видѣлъ, какъ тотъ останавливался, прислушивался, шелъ дальше... Когда Пьеръ готовъ былъ войти въ садъ, Оливье не осилилъ превозмочь себя и сдѣлалъ шагъ впередъ. Пьеръ разслышалъ это. Оливье скрылся въ тѣни, а тотъ прошелъ очень близко отъ него, чуть не задѣлъ, и пустился бѣжать,-- вѣроятно, къ другому входу, извѣстному ему. Оливье остался на мѣстѣ.

Онъ сѣлъ на землю и всецѣло отдался отчаянію, въ которомъ слилось все горькое, пережитое въ эти двѣ недѣли. Онъ зналъ, что въ эту минуту, въ безмолвномъ домѣ, такъ близко отъ него, Эли и Пьеръ были вмѣстѣ. Онъ зналъ, что они примирились, любятъ другъ друга, и мысль эта причиняла ему нестерпимую боль, парализовала его на мѣстѣ. Страстная любовь къ этой женщинѣ, сознаніе, что другъ, лучшій, единственный его другъ, растопталъ его, чтобы къ ней пройти, смертельная ревность и горечь измѣны -- всѣ эти разнородныя чувства доводили его до потери сознанія. Оливье кончилъ тѣмъ, что легъ на холодную землю,-- на землю, которая въ свое время всѣхъ насъ прикроетъ и своею тяжестью задавитъ насъ, а съ нами вмѣстѣ -- всѣ тревоги сердца! И онъ лежалъ недвижимый, какъ трупъ, и хотѣлъ умереть на самомъ дѣлѣ, исчезнуть, не любить болѣе эту женщину, не видать никогда своего друга, не сознавать ничего, заснуть безъ сновидѣній, безъ воспоминаній, такимъ сномъ, будто Эли и Пьера, и его самого никогда не было!

Оливье не могъ опредѣлить, сколько времени провелъ онъ такъ, совершенно разбитый безысходнымъ горемъ, доводящимъ душу до полнаго изнеможенія. Звукъ голосовъ, послышавшійся изъ-за изгороди сада, заставилъ Дю-Прата очнуться отъ полузабытья, въ которомъ онъ находился. Тамъ ходили люди безъ огня осторожно размѣренными шагами и говорили, понижая голоса. Они такъ близко подошли къ Оливье, что онъ могъ бы дотронуться до нихъ рукой, еслибы поднялся на ноги.

-- Вотъ здѣсь онъ входилъ и уходилъ прежними ночами, ваше высочество,-- говорилъ одинъ голосъ едва слышнымъ, вкрадчивымъ, шепотомъ,-- мы можемъ быть увѣрены, что онъ не ускользнетъ отъ насъ...

-- А убѣждены ли вы въ томъ, что ни одинъ изъ вашихъ людей не подозрѣваетъ правды?-- отозвался другой, едва сдерживаемый, голосъ.

-- Ни одинъ, ваше высочество, они думаютъ, что будутъ стрѣлять въ вора.

-- Мосьё де-Лаубахъ,-- вмѣшался третій голосъ, очевидно, подчиненнаго,-- садовникъ пришелъ доложить, что отворена дверь теплицы...

-- Я самъ посмотрю,-- отвѣтилъ первый голосъ, тогда какъ болѣе повелительный чуть не крикнулъ:-- Verfluchter Esel! {Оселъ проклятый.}

Это ругательство обличало ясно, насколько подобная тщательность наблюденій была не по душѣ распорядителю засады... Противъ кого?... Зная, въ чемъ дѣло, Оливье ни на минуту не усомнился въ томъ, что эрцгерцогъ провѣдалъ о свиданіи жены съ мужчиной и подготовлялъ свою месть. Вопросъ, заданный имъ адъютанту, потомъ раздраженіе противъ "проклятаго осла", заявившаго о двери теплицы, свидѣтельствовали о желаніи принца скрыть мотивы мщенія. Требовалось, чтобы любовникъ былъ убитъ, какъ заурядный грабитель,-- "дабы охранить честь Эли",-- подумалъ Оливье, поднимаясь на ноги и прислушиваясь къ удаляющимся голосамъ. Эрцгерцогъ и адъютантъ заканчивали, конечно, устройство облавы. Пьеру нѣтъ спасенья!...

Пьеръ погибъ!... Оливье совсѣмъ выпрямился. Передъ нимъ мелькнула возможность спасти друга, котораго онъ такъ горячо любилъ. Что, если онъ, Оливье, проберется въ садъ, прокрадется до двери теплицы, о которой говорилъ одинъ изъ сторожившихъ и изъ которой долженъ выйти тотъ, кого собирались убить!... Если потомъ Оливье бросится бѣжать, дѣлая видъ, будто хочетъ ускользнуть изъ виллы.... Мысль замѣнить друга и собою пожертвовать за него овладѣла съ непреодолимою силой несчастнымъ, которому такъ хотѣлось умереть. Онъ пошелъ сначала вдоль откоса, потомъ края стѣны, черезъ которую перебрался въ свою очередь невдалекѣ отъ того мѣста, гдѣ перелѣзалъ Хотфейль, и направился прямо къ виллѣ... Она виднѣлась въ сумракѣ, все такою же молчаливою, мирно спящею, безъ единаго луча свѣта, проскальзывающаго сквозь закрытыя наглухо окна. Какъ желалъ бы Оливье проникнуть въ эти стѣны, войти въ нихъ невидимкой, явиться передъ тѣмъ, за кого онъ рисковалъ жизнью!... Устоялъ ли бы онъ въ рѣшеніи спасти друга цѣною своей жизни, если бы въ дѣйствительности увидалъ комнату Эли такою, какова она была въ эту минуту, при слабомъ свѣтѣ прикрытой лампы? Прекрасная обнаженная рука молодой женщины обвивалась вокругъ шеи Пьера, Эли тихо говорила ему:

-- Если бы ты не пришелъ, мнѣ кажется, я умерла бы нынѣшнею ночью отъ отчаянія и любви... Но я чувствовала, что ты придешь, что все простишь... Когда я дотронулась до твоей руки, все горе я забыла, а ты былъ очень жестокъ ко мнѣ сначала! Какія ужасныя слова ты говорилъ мнѣ... и какъ мнѣ больно это было! Но все забыто! Скажи, скажи мнѣ, что все забыто, такъ какъ опять ты взялъ меня въ свои объятія, опять знаешь, какъ я люблю тебя, дозволяешь мнѣ опять любить тебя... Говори мнѣ, что любишь меня! Повтори, что любишь по-прежнему, какъ любилъ на яхтѣ, когда мы слушали вздохи моря! Ты помнишь это?...

И Эли старалась заглянуть въ глаза возлюбленнаго, желала увидать въ нихъ то, о чемъ говорила въ своемъ письмѣ,-- чарующую ясность счастья, которая уже не свѣтилась въ нихъ. Въ глубинѣ ихъ лежала неотступно печальная мысль, скоро смѣнившаяся ужасающею мыслью. Въ ту минуту, когда еще болѣе нѣжныя, болѣе ласкающія, болѣе влюбленныя губы Эли сжимали вѣки молодого человѣка, пытаясь отогнать отъ нихъ печаль, въ саду грянулъ выстрѣлъ, за нимъ -- второй, потомъ -- третій, разъ за разомъ, и въ воздухѣ пронесся крикъ человѣка...

Затѣмъ все смолкло. Наступила страшная тишина. Эли и Пьеръ взглянули другъ на друга, у обоихъ мелькнула одна и та же мысль.

-- Спрячься въ драпировкѣ,-- сказала Эли,-- я сейчасъ узнаю...

Она накинула на плечи пеньюаръ и скрыла молодого человѣка, спустивши занавѣсъ алькова. Потомъ съ лампою въ рукѣ она подошла къ окну, раскрыла его и громко крикнула:

-- Кто тамъ? Что случилось?

-- Не тревожьтесь, мой милый другъ,-- отвѣтилъ голосъ, безпощадная иронія котораго заставила вздрогнуть молодую женщину.-- Воръ хотѣлъ пробраться на виллу. Ему влетѣло двѣ или три пули. Мы разыскиваемъ его. Будьте покойны, больше не придетъ: Лаубахъ стрѣлялъ въ упоръ...

Эли закрыла окно. Обернувшись, она увидала, что Пьеръ уже почти одѣтъ. Онъ былъ очень блѣденъ, его руки дрожали.

-- Нельзя тебѣ уходить!-- сказала она,-- Садъ полонъ народа.

-- Я долженъ идти,-- отвѣтилъ Пьеръ.-- Они стрѣляли въ Оливье...

-- Въ него?-- воскликнула Эли.-- Да ты съ ума сходишь!

-- Въ него стрѣляли,-- повторялъ онъ съ странною энергіей,-- стрѣляли потому, что за меня приняли... Онъ видѣлъ, какъ я ушелъ, за мною слѣдовалъ... Я слышалъ его шаги...

-- Нѣтъ, я не пущу тебя,-- сказала она, становясь въ дверяхъ,-- заклинаю тебя подожди. Не онъ былъ тамъ, не могъ онъ тамъ быть. Они убьютъ тебя. Умоляю тебя, милый, дорогой мой, не выходи, не покидай меня!

Пьеръ былъ совсѣмъ одѣтъ. Онъ почти грубо отстранилъ ее, повторяя:

-- Пустите меня, пустите, безъ возраженій, безъ прощаній.

Онъ былъ уже внизу лѣстницы, въ теплицѣ, въ саду, а Эли все еще не имѣла силъ двинуться съ мѣста. Она стояла, прислонившись къ стѣнѣ, къ которой онъ оттолкнулъ ее, низко опустила голову и прислушивалась со страхомъ, близкимъ къ помѣшательству... Въ саду было совершенно тихо. Пьеръ не встрѣтилъ ни эрцгерцога, ни его людей, занятыхъ розысками перваго бѣглеца.

"А!-- простонала Эли,-- онъ спасенъ!... Лишь бы только спасся и тотъ!"...

Итакъ, ужасъ Пьера захватилъ и ее. Да, неизвѣстный, въ котораго стрѣляли, могъ быть Оливье Дю-Пратъ. Значеніе словъ и тона эрцгерцога было для нея достаточно ясно. Дѣло шло вовсе не о ворѣ. Ея мужъ узналъ, что она принимаетъ у себя любовника, и устроилъ на него облаву. Кто же могъ попасться, вмѣсто Пьера... Въ первый разъ за много лѣтъ эта женщина, не вѣрующая, глубоко проникнутая фатализмомъ и нигилизмомъ, отдалась влеченію просить помощи свыше. Ужасъ передъ тѣмъ, что представлялось ей,-- если на самомъ дѣлѣ она и Пьеръ дали поводъ къ убійству человѣка, бывшаго ея любовникомъ и единственнымъ другомъ Пьера,-- настолько ошеломилъ ее, что она упала на колѣни и стала молиться объ избавленіи всѣхъ троихъ отъ такой страшной кары... Тщетныя мольбы, столь же тщетныя, какъ поиски ея сообщника, то безумно бѣжавшаго по дорогѣ, то останавливавшагося чтобы кричать: "Оливье!"... Никто не откликался на его призывъ. Хотфейль добѣжалъ, наконецъ, до отеля. Тутъ онъ узнаетъ, навѣрное, не было ли все это игрой разстроеннаго воображенія. И что же сталось съ Пьеромъ, когда ночной швейцаръ отвѣтилъ на его вопросъ:

-- Мосьё Дю-Пратъ? Да онъ вышелъ почти тотчасъ послѣ васъ.

-- И спрашивалъ, ушелъ ли я?

-- Да, мосьё. Я удивляюсь, что вы не встрѣтили его, онъ пошелъ слѣдомъ за вами въ томъ же направленіи...

Такимъ образомъ, ни одно изъ предчувствій не обмануло Хотфейля. Слѣдилъ за нимъ, на самомъ дѣлѣ, Оливье, и ясно, что въ саду стрѣляли въ Оливье. Убитъ ли онъ? Раненъ ли? Гдѣ искать его? Всю ночь Пьеръ бродилъ по дорогѣ, осматривая канавы, кучи камней, ощупывая руками рытвины и кусты. Утромъ, когда онъ, буквально обезумѣвши, возвращался съ безплодныхъ поисковъ, онъ встрѣтилъ совсѣмъ на другой дорогѣ, ведущей къ отелю, двухъ садовниковъ, которые везли телѣжку, а въ этой телѣжкѣ трупъ человѣка. Пьеръ подошелъ и узналъ своего друга. Грудь Оливье была пробита двумя пулями; на лицѣ, испачканномъ пескомъ, застыло выраженіе безконечной грусти. Судя по мѣсту, гдѣ нашли его садовники, онъ раненый прошелъ еще съ четверть часа. Потомъ силы измѣнили ему, онъ упалъ и умеръ, не приходя въ сознаніе.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Куда отходятъ умершіе? Гдѣ тѣ, кого мы любили и кто насъ любилъ, съ кѣмъ мы хороши были и нѣжны,-- и тѣ, передъ кѣмъ мы виноваты, покинувшіе насъ въ неизвѣстности, простили ли они насъ? Навсегда ли мы разлучены съ ними? Или же они продолжаютъ существовать вокругъ насъ особою жизнью, недоступною нашимъ плотскимъ чувствамъ, таинственною и смущающею насъ жизнью неуловимыхъ призраковъ? Мы не можемъ ни понимать какой-либо связи, ни допускать полнаго разрыва между нашимъ міромъ и тѣмъ, другимъ, намъ невѣдомымъ. За мечту ли принимать, или за дѣйствительность невидимую жизнь умершихъ,-- несомнѣнно одно, что съ этой страшной ночи Эли не могла уже видаться съ Пьеромъ, ни писать ему. Всякій разъ, когда она хотѣла взяться за перо, чтобъ еще разъ сблизиться съ любимымъ человѣкомъ, что-то удерживало ее, и что-то всегда останавливало Пьера, когда онъ хотѣлъ подать ей только вѣсть о себѣ. Умершій остается между двумя живыми, и никогда, никогда онъ не исчезнетъ.

М. Р.

"Русская Мысль", кн. I--V, 1896

Оставить комментарий Бурже Поль (перевод: Митрофан Ремезов) (yes@lib.ru) Год: 1896 Обновлено: 07/06/2026. 717k. Статистика. Роман: Проза, Переводы Романы	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Космополитические нравы. Une idylle tragique (Mœurs cosmopolites). Перевод Митрофана Ремезова. Текст издания: журнал "Русская Мысль", кн. I--V, 1896.

Бурже Поль Трагическая идиллия

ТРАГИЧЕСКАЯ ИДИЛЛІЯ.

I."Вся Европа".

II.Вопль души.

III.Опасенія.

IV.Сила характера влюбленныхъ.

V.Въ морѣ.

VI.Il matrimonio segreto.

VII.Оливье Дю-Пратъ.

VIII.Другъ и любовница.

IX.Другъ и любовница.

X.Клятва.

XI.Между двумя драмами.

XII.Развязка.

Бурже Поль
Трагическая идиллия

I.
"Вся Европа".

II.
Вопль души.

III.
Опасенія.

IV.
Сила характера влюбленныхъ.

V.
Въ морѣ.

VI.
Il matrimonio segreto.

VII.
Оливье Дю-Пратъ.

VIII.
Другъ и любовница.

IX.
Другъ и любовница.

X.
Клятва.

XI.
Между двумя драмами.

XII.
Развязка.