Бурнашев Владимир Петрович
Мое знакомство с Воейковым в 1830 году и его пятничные литературные собрания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

МОЕ ЗНАКОМСТВО СЪ ВОЕЙКОВЫМЪ ВЪ 1830 ГОДУ И ЕГО ПЯТНИЧНЫЯ ЛИТЕРАТУРНЫЯ СОБРАНІЯ*

* Окончаніе. См. Русскій Вѣстникъ NoNo 9, 10.

IX.

   Воейковъ имѣлъ страсть разоблачать псевдонимы, хотя самъ не любилъ когда разоблачали тѣ псевдонимы (Алексѣя Кораблинскаго, Никиты Луговаго и Ѳеоктиста Нагайкина) которыми онъ часто прикрывался. Такъ онъ, когда находился въ немилостивомъ ко мнѣ расположеніи духа, что въ теченіи нашего знакомства случалось не разъ, снималъ тотчасъ завѣсу и съ моего Виктора Басковскаго или Бориса Волжина, которыми я маскировалъ свое настоящее имя, особенно съ того времени какъ, съ 1835 года, сталъ служить въ военномъ министерствѣ, гдѣ въ ту пору сдѣлано было распоряженіе тогдашнимъ министромъ, графомъ (въ послѣдствіи бывшимъ свѣтлѣйшимъ княземъ) А. И. Чернышевымъ, чтобы всѣ находящіеся на службѣ подъ его начальствомъ обязались подпиской, подъ опасеніемъ исключенія изъ службы, ничего не печатать подъ своимъ именемъ безъ предварительнаго разсмотрѣнія и разрѣшенія директоромъ канцеляріи, статсъ-секретаремъ М. М. Брискорномъ. Распоряженіе это послѣдовало по слѣдующему случаю: молодой чиновникъ министерства, только-что вышедшій тогда изъ Царскосельскаго лицея, талантливый стихотворецъ г. Деларю напечаталъ въ одной изъ первыхъ книгъ Библіотеки для Чтенія свое счастливое подражаніе Виктору Гюго въ звучныхъ и хорошихъ стихахъ, которые были, поистинѣ, лучше подлинника. Вотъ эти стихи:
   
   Когда бъ я былъ царемъ всему земному міру,
   Волшебница, тогда бъ повергъ я предъ тобой
   Все, все что власть даетъ народному кумиру:
   Державу, скипетръ, тронъ, корону и порфиру
             За взоръ, за взглядъ единый твой.
   
   И еслибъ Богомъ былъ,-- селеньями святыми
   Клянусь, я отдалъ бы прохладу райскихъ струй
   И сонмы ангеловъ съ ихъ пѣснями живыми,
   Гармонію міровъ и власть мою надъ ними
             За твой единый поцѣлуй. *
   * По поводу этихъ стиховъ нашъ знаменитый баснописецъ И. А. Крыловъ отозвался о нихъ г. Деларю такъ:
   Мой другъ, когда бы былъ ты Богъ,
   Такой бы глупости сказать не могъ.
   (Русская Старина 1869.)
   
   Въ нынѣшнее время, то-есть почти 47 лѣтъ спустя послѣ этого случая, вѣроятно, никто не обратилъ бы на нихъ въ цензурномъ отношеніи вниманія. Да и тогда, при довольно стѣснительной цензурѣ, цензоръ пропустилъ ихъ безпрепятственно. Но въ стихахъ этихъ тогдашній митрополитъ Серафимъ, не понятно какимъ образомъ ихъ читавшій, усмотрѣлъ что-то не православное и вошелъ объ этомъ обстоятельствѣ со всеподданнѣйшимъ докладомъ. Государь императоръ Николай Павловичъ прогнѣвался и приказалъ разузнать о переводчикѣ этихъ стиховъ, которые, однако, какъ тогда слышно было, по благозвучію своему самому государю понравились. Со всѣмъ тѣмъ молодой стихотворецъ г. Деларю, помнится, былъ посаженъ на гауптвахту и лишился службы подъ начальствомъ военнаго министра, который нашелъ нужнымъ, въ огражденіе себя на будущее время отъ подобныхъ непріятныхъ случайностей, сдѣлать то распоряженіе о которомъ я сейчасъ упомянулъ. Послѣ этого можно себѣ представить какъ непріятна была каждому служащему молодому писакѣ страсть г. Воейкова къ разоблаченію псевдонимовъ, которою онъ умѣлъ донимать даже Сенковскаго, печатая безпрестанно: Баронъ Брамбеусъ (Сенковскій); Морозовъ (Сенковскій); А. Бѣлкинъ (Сенковскій); Тютюнджи-Оглу (Сенковскій) и пр. Но забавно было то что онъ, Воейковъ, никакъ не хотѣлъ считать рецензента Телескопа и Молвы настоящимъ Виссаріономъ Бѣлинскимъ, а не вымышленнымъ псевдонимомъ. При этомъ не лишнее сказать что Воейковъ къ Бѣлинскому, тогда уже проявлявшему зачатки своего замѣчательнаго таланта, питалъ ненависть, е.Жели можно, еще сильнѣйшую чѣмъ къ Полевому, Булгарину и Сенковскому и не могъ о критикахъ и разборахъ его говорить иначе какъ со свойственнымъ ему Желчнымъ остервененіемъ, заходившимъ за предѣлы не только умѣренности и приличій, но даже здраваго смысла. Въ этотъ вечеръ какъ нарочно шелъ между гостями Воейкова довольно оживленный разговоръ о Бѣлинскомъ и его партизанскихъ литературныхъ "наскокахъ", какъ иные называли рѣзкій способъ рецензированія, какой въ тѣ патріархально-идиллическія времена начиналъ вводиться, съ легкой руки Полеваго, въ особенности Бѣлинскимъ и тою молодою дружиной, въ Москвѣ его окружавшею, которая нанесла окончательный ударъ педантизму и схоластикѣ въ нашей, еще тогда столь молодой литературѣ. Воейковъ долго, долго слушалъ эти разговоры, въ которыхъ одни рьяно нападали на новые литературные взгляды и порядки, другіе, нехотя и съ осторожностью, старались выставлять хорошія стороны этого новаго литературнаго строя. Воейковъ все время грызъ набалдашникъ своей клюки и потомъ, схвативъ грифельную доску, началъ на ней что-то строчить и объявилъ что, не принимавъ участія въ разговорѣ, онъ становится на сторону противниковъ вредныхъ нововведеній.
   -- У меня, господа, завопилъ Воейковъ,-- есть эпиграмма о томъ какимъ тономъ извощичьяго ухарства хочетъ, повидимому, блистать современная quasi-критика. Прошу позволенія моихъ любезныхъ гостей прочесть ее.
   Разумѣется посылались просьбы: "Сдѣлайте одолженіе!" "Пожалуста!" "Ради Бога!" и пр. Воейковъ не заставилъ себя Ждать и съ аспидной доски прочелъ слѣдующее, какъ бы возглашаемое самимъ Бѣлинскимъ и consorts:
   
   Прочь съ презрѣнною толпою,
   Цыцъ, схоластики, молчать!
   Вамъ ли черствою душою
   Жаръ поэзіи понять?
   Дико, бѣшено стремленье,
   Чѣмъ поэтъ одушевленъ:
   Тамъ въ безумномъ упоеньи
   Богъ поэтовъ, Аполлонъ
   Съ Марсіаса содралъ кожу!
   Берегись его дѣтей:
   Эпиграммой хлопнутъ въ рожу,
   Риѳмой бѣшеной своей
   Въ поэтическія плети
   Пріударятъ дураковъ,
   И позоръ вашъ, мрака дѣти,
   Отдадутъ на свистъ вѣковъ.
   
   Эта эпиграмма, правду сказать, довольно бойкая, произвела впечатлѣніе на слушателей, такъ что партизаны вредныхъ (какъ говорили противники ихъ) стремленій новой критики, особенно критики Бѣлинскаго, будто маленько пріуныли. Это пріятно пощекотало самолюбіе старика-сатирика. {Впрочемъ хотя Воейковъ въ то время и прочелъ стихи эти какъ свои собственные, они ему не принадлежали, а вышли, какъ слышно, изъ подъ пера одного изъ даровитѣйшихъ нашихъ писателей, чуть ли не князя П. А. Вяземскаго. Воейковъ частенько выдавалъ чужіе стихи за свои, и въ Біографіи профессоровъ Московскаго университета сохранилась одна интересная подробность, а именно что Воейковъ часто съ Мерзляковымъ игрывалъ въ карты на стихи, забирая у него переводомъ строфъ Делилевыхъ Садовъ вмѣсто проигранныхъ имъ денегъ.} Онъ, по-своему, хрипло засмѣялся и, усмотрѣвъ появленіе слуги и мальчика-казачка съ закуской и водкой, пригласилъ весело и радушно гостей ужинать, чѣмъ Богъ послалъ. Всѣ встали и пошли въ столовую, гдѣ оказалось что Богъ послалъ цѣлое блюдище жареныхъ рябчиковъ, съ двумя или тремя салатниками съ огурцами, пикулями и салатами разнаго рода, кромѣ полсотни тонкихъ ломтей холоднаго ростбифа съ шампиньйонами, при нѣсколькихъ бутылкахъ довольно порядочнаго вина. Началось, разумѣется, съ того что всѣ старались, по возможности и съ соблюденіемъ нѣкоторыхъ приличій, себя угостить вслѣдствіе хозяйскаго приглашенія; а потомъ опять завязались различные отдѣльные разговоры, причемъ нѣкоторые гости на ломберныхъ столикахъ записывали разныя разности приходившія имъ на память и которыя назначались въ печать для хлѣбосольнаго журналиста-амфитріона. Онъ былъ въ хорошемъ расположеніи духа и усердно ѣлъ и смѣялся. Вдругъ однако l'enfant terrible, Якубовичъ, нашелъ нужнымъ объявить что стихи графа Хвостова къ Зонтагъ до такой степени нелѣпы и отличаются такимъ дурнымъ стихосложеніемъ что едва ли можно ихъ напечатать. Это напоминаніе объ этихъ несчастныхъ стихахъ, напечатаніе которыхъ срамило изданіе, а между тѣмъ обусловливалось обязательствомъ съ которымъ соединялась значительная матеріальная выгода, было крайне непріятно Воейкову и подняло его желчь. Началось съ того что онъ высказалъ нѣсколько дерзостей Якубовичу, причемъ вылетѣли выраженія: "яйца курицу учатъ; молоко на губахъ не обсохло; не для того пускаю къ себѣ въ домъ чтобы слышать глупые совѣты; всякъ сверчокъ знай свой шестокъ"; и пр. и пр. Когда же гнѣвъ на несчастнаго Якубовича поубавился. Воейковъ принялся за графа Хвостова, восклицая: "Связала же меня нелегкая съ этимъ сумашедшимъ метроманомъ!"
   Мягкій и кроткій Борисъ Михайловичъ Ѳедоровъ старался всячески успокоить расходившагося Желчнаго и нервознаго старика; но всѣ эти уговариванья были въ родѣ подливанья масла въ огонь. Ловкій Вердеревскій понялъ это и началъ разказывать анекдоты о графѣ Хвостовѣ. Эти анекдоты поспособствовали охлажденію Воейковскаго пыла и заставили его даже ухмыльнуться сначала, а потомъ и просто-на-просто смѣяться,-- явный знакъ что бѣшенство замѣнено ироніей и сатирой, которыя для Хвостова были хуже Воейковскаго гнѣва, потому что заставили Воейкова повторить предъ своими гостями извѣстные свои, впрочемъ далеко не мудрые и не острые, стихи на Хвостова:
   
   Хвосты есть у синицъ,
   Хвосты есть у лисицъ,
   Хвосты есть у кнутовъ,
   Такъ бойся же, Хвостовъ!
   
   Вердеревскій разказалъ совершенно свѣженькій анекдотъ о Хвостовѣ. Дѣло въ томъ что знаменитый нашъ баснописецъ Иванъ Андреевичъ Крыловъ иногда занималъ деньжонки у графа Дмитрія Ивановича, ссужавшаго его ими всегда съ величайшимъ удовольствіемъ, потому, что проценты, конечно громадные, больше нынѣшнихъ еврейскихъ по 15 въ мѣсяцъ, уплачивались прослушиваніемъ галиматейныхъ стихотвореній графа. На дняхъ Ивану Андреевичу понадобились гроши, и на этотъ разъ не бездѣльные, и онъ поѣхалъ къ своему банкиру, то-есть къ Хвостову. Но, къ горю того и другаго, въ этотъ разъ графъ самъ былъ à sec, потому что на дняхъ только отдалъ Оленину весьма значительную сумму денегъ для изданія своихъ виршей.
   -- Да развѣ не на свое иждивеніе Оленинъ, какъ онъ объявляетъ въ предисловіяхъ, издаетъ произведенія графа? спросилъ кто-то, чуть ли не благодушный Подолинскій.
   -- Какой оселъ, вскричалъ Воейковъ,-- кромѣ самого автора, рѣшится тратить свои деньги на изданіе всей этой галиматьи! Само собою разумѣется что Оленинъ тутъ только коммиссіонеръ-факторъ, и коммиссіонеръ наживающій себѣ порядочный кушъ на этомъ дѣльцѣ, потому что старый стихоплетъ понятія не имѣетъ о цѣнахъ бумаги, типографіи, художниковъ, переплетчика, коммиссіонерскихъ и пр. А вы развѣ не знаете что когда вся эта, въ пяти, шести или больше томахъ, дребедень бываетъ издана въ свѣтъ, то Хвостовъ раздаетъ экземпляры на коммиссію, платя за эту коммиссію не по нашему 15--20%, а 40--50%, вотъ какъ-съ! Затѣмъ онъ разъѣзжаетъ по книжнымъ лавкамъ и справляется о продажѣ своихъ твореній. Оказывается что творенія его застряли и сидятъ ни прру, ни ну, сколько Оленинъ, на счетъ автора, ни объявляетъ широковѣщательно о ихъ выходѣ во всѣхъ газетахъ, и вотъ тогда Хвостовъ снабжаетъ деньгами своихъ агентовъ, которымъ велитъ отправляться по книжнымъ лавкамъ и скупать тамъ его экземпляры, разумѣется, не упоминая о томъ что они этимъ исполняютъ его порученія. Впрочемъ, не онъ первый, не онъ послѣдній пускался на такую штучку: знаменитый французскій романистъ д'Арленкуръ, когда романы его всѣми были раскуплены и всѣмъ порядкомъ оскомину набили, дѣлалъ, точь въ точь то же самое.
   -- А почему это, спросилъ опять, помнится, Подолинскій же,-- графъ такъ часто издаетъ свои не раскупающіяся изданія: въ 1818, 1821, 1827, 1830 годахъ и все одно и то же, съ нѣкоторыми свѣжими прибавленіями?
   -- А это, изволите видѣть-съ, для того, вѣщалъ Воейковъ,-- чтобы, какъ его сіятельство объявляетъ всегда въ своихъ предисловіяхъ (при этомъ онъ развернулъ первый томъ новаго изданія Хвостова) слѣдующее: "Многіе можетъ-быть порицали "меня за часто повторенныя изданія". Съ чего это онъ беретъ и кому какая нужда до его нелѣпыхъ изданій? Издавай хоть ежедневно, себѣ на потѣху, людямъ на посмѣяніе. "А дѣлалъ "оныя, и если жизнь моя продлится {Графъ Хвостовъ умеръ въ 1835 или 1836 году, при престранныхъ обстоятельствахъ: онъ, чрезъ министра двора князя П.М. Волконскаго, испрашивалъ себѣ дозволеніе однажды осенью осмотрѣть подробно Александрію близь Петергофа, въ тѣхъ видахъ чтобы потомъ воспѣтъ это интимное царское лѣтнее жилище. Государь посмѣялся и велѣлъ исполнить желаніе знаменитаго всевоспѣвателя, т.-е. предоставить ему подробный осмотръ Александріи. Но, увы! Александрія осталась не "воспѣтою" графомъ Хвостовымъ, который столько же любилъ строчить вирши, какъ ѣсть лакомыя блюда, какими былъ, по повелѣнію державнаго хозяина, въ Александріи угощенъ по-царски. У старика 85ти-лѣтняго сдѣлалось несвареніе желудка, и онъ черезъ два дня, умеръ, не успѣвъ воспѣть Александріи.}, всегда дѣлать буду, на "счетъ авторскаго славолюбія (и на счетъ своего кармана!), "единственно для удобнѣйшаго исправленія погрѣшностей (да каждый томъ есть огромная погрѣшность!), которое необходимо нужно, если авторъ желаетъ чтобы его стихи,
   
   ".... когда покажутся въ столицу
   "Не первые пошли обертывать корицу!"
   
   -- И безъ корицы найдется что въ нихъ обертывать, хохоталъ Воейковъ,-- про то хорошо знаетъ мой новый гость Владиміръ Петровичъ.
   За симъ онъ вмѣнилъ себѣ въ обязанность разказать почтеннѣйшей публикѣ во всевозможныхъ подробностяхъ мой случай въ магазинѣ Дюливье со стихами графа на холеру и съ посвященіемъ моей особѣ даренаго экземпляра, въ который мадамъ Дюливье распорядилась завернуть какой-то корсетъ, купленный престарѣлою графиней Хвостовой у нея въ магазинѣ.
   -- Все это прекрасно, замѣтилъ кто-то,-- но все это остановило Василья Евграфовича съ анекдотомъ о Крыловѣ и Хвостовѣ.
   Разкащикъ продолжалъ:
   -- Итакъ, графъ Дмитрій Ивановичъ страдалъ безденежьемъ, почему онб предложилъ Ивану Андреевичу вмѣсто денегъ, налицо не имѣвшихся, только-что изготовленные для продажи 500 полныхъ экземпляровъ своихъ Стихотвореній въ 5 томахъ. "Возьмите, Иванъ Андреевичъ, все это на ломоваго извощика, говорилъ Хвостовъ, и отвезите Смирдину. Я продаю экземпляръ по 20 р. асс.; но куда не шло, для милаго дружка сережка изъ ушка, отдайте все эту Смирдину, для скорости, по 5 р., по 4 р. экз., и вы будете имѣть отъ 2 до 2.500 р. разомъ, т.-е. болѣе чѣмъ сколько вамъ нужно". Крыловъ, думая что за эту массу книгъ, роскошно изданныхъ, дадутъ таки ежели не по 4, то по 2 р., соображая что тутъ, ежели разчитывать навѣсъ, наберется почти около сотни пудовъ, даже не принимая въ соображеніе тяжеловѣсности стиховъ (острилъ разкащикъ),-- поблагодарилъ графа, добылъ, чрезъ графскую прислугу, ломоваго извощика и, не взирая на свою обычную лѣнь, препроводилъ весь этотъ грузъ лично къ Смирдину, конвоируя самъ этотъ литературный транспортъ отъ Сергіевской до дома Петропавловской церкви, на легковомъ извощикѣ шажкомъ. Но каково было удивленіе и разочарованіе Крылова, когда Смирдинъ наотрѣзъ отказалъ ему въ принятіи этого, какъ онъ говорилъ, хлама, которымъ, по словамъ книгопродавца, безъ того уже завалены всѣ петербургскіе книжные магазины. Въ задумчивости, но не разставаясь со своею флегмой, вышелъ Иванъ Андреевичъ на Невскій проспектъ, гдѣ ломовой извощикъ присталъ къ нему съ вопросомъ; "Куда прикажетъ его милость таскать всѣ эти книги?" -- "Никуда не таскай, другъ любезный, сказалъ нашъ русскій Лафонтенъ,-- никуда, а свали-ка здѣсь на улицу около тротуара. Кто-нибудь да подберетъ". И всѣ 2.500 книгъ твореній Хвостова, опасающагося такъ обвертокъ на корицу, были громадною массой свалены у тротуара противъ подъѣзда въ книжный магазинъ. Имъ бы лежать тугъ пришлось долго, да вскорѣ проскакалъ по Невскому проспекту, на своей залихватской парѣ рысаковъ съ пристяжной на отлетѣ, оберъ-полицеймейстеръ Сергѣй Александровичъ Кокошкинъ. Подлетѣлъ къ грудѣ книгъ, подозвалъ вертѣвшагося тугъ квартальнаго, удостовѣрился что все это творенія нашего знаменитаго пѣвца Кубры и велѣлъ разузнать отъ Смирдина, въ чемъ вся суть? Когда его превосходительство проѣзжалъ обратно, книгъ тутъ уже не было: всѣ онѣ, по распоряженію частнаго пристава, отвезены были обратно къ графу Хвостову, о чемъ, съ пальцами у кокарды треуголки, частный отрапортовалъ генералу, пояснивъ съ полицейскимъ юморомъ происхожденіе этой исторіи, авторомъ которой былъ Иванъ Андреевичъ Крыловъ. Его превосходительство изволили смѣяться и на слѣдующее утро имѣли счастіе обо всемъ этомъ докладывать, въ числѣ городскихъ происшествій, государю императору, которому этотъ случай доставилъ нѣсколько веселыхъ минутъ. Отъ послѣдняго обстоятельства, графъ Дмитрій Ивановичъ, въ качествѣ вѣрноподданнаго, былъ въ радостномъ восхищеніи.
   -- Анекдотъ хотъ куда, замѣтилъ Воейковъ,-- да та бѣда что ни одинъ изъ цензоровъ нашихъ его не пропуститъ. Но завтра же я объ немъ буду бесѣдовать съ графомъ Дмитріемъ Ивановичемъ, которому тѣмъ, конечно, доставлю не мало удовольствія и утѣхи.
   Между тѣмъ пять томовъ роскошнаго Слёнинскаго, на деньги графа, изданія его стихотвореній разсматр и вались гостями, занявъ на столѣ тѣ мѣста которыя были уже свободны отъ рябчиковъ, салатовъ и ростбифа.
   -- Очень міно то, говорилъ Волковъ,-- что въ предисловіи издателя, этотъ издатель-неиздатель, восхваляетъ, подъ диктантъ давшаго ему деньги съ избыткомъ на изданіе, высокій талантъ автора, владѣющаго превосходно всѣми родами отечественнаго языка. Ха! ха! ха!
   -- А вотъ, указалъ Якубовичъ,-- виньетка -- лира, и подъ нею слова: "За трудъ не требую и не нуждаюсь славы."
   -- На другомъ томѣ, замѣтилъ Карлгофъ,-- другой эпиграфъ: "Люблю писать стихи и отдавать въ печать". Это очень мило! А въ текстѣ также стихи, которые замѣчательны своею наивностію; да та бѣда что на дѣлѣ ихъ авторъ не сдержалъ обѣта не отдавать своихъ стиховъ въ печать, и отдавалъ ихъ очень, даже слишкомъ много. Послушайте:
   
   Стихи писать
   И ихъ читать
   Вездѣ намѣренъ.
   
   -- И эту часть своей программы авторъ свято выполнилъ.
   
   Въ печать ихъ никогда не буду отдавать --
   Не будетъ и меня никто критиковать,
   Я въ томъ увѣренъ.
   
   -- Въ послѣднихъ обстоятельствахъ авторъ оказался рѣшительно несостоятеленъ.
   Баронъ Розенъ наткнулся на одно стихотвореніе въ которомъ Хвостовъ гласить будто бы безсмертный Суворовъ, его Дядя, съ удовольствіемъ слушалъ его стихи, когда онъ. племянникъ, ему ихъ читалъ, и выражается такъ:
   
   Гордись, о муза восхищенна,
   Своимъ безсмертнымъ торжествомъ!
   Герой, котораго вселенна
   Считаетъ въ браняхъ божествомъ,
   Съ кѣмъ Россъ противъ стихій сражался,
   Подъ кѣмъ верхъ Альповъ унижался,
   Полвѣка славой кто блисталъ,
   Кто образецъ мужей великихъ,
   Суворовъ средь побѣдъ толикихъ,
   Какъ другъ, твой мирный гласъ внималъ.
   
   -- А вотъ какъ безсмертный фельдмаршалъ относился къ стихотвореніямъ своего племянника, сказалъ баронъ Розенъ.-- Я слышалъ это отъ Василія Андреевича Жуковскаго и отъ одного изъ близкихъ людей къ покойному rpacby Михаилу Андреевичу Милорадовичу. Вопервыхъ, свѣтлѣйшій князь Суворовъ очень часто въ интимномъ кругу жаловался на мономанію своего племянника, сына родной своей сестры, какъ онъ его называлъ, Митюхи Стихонлётова; вовторыхъ, когда въ 1800 году, по возвращеніи изъ Италіянскаго похода, князь Александръ Васильевичъ умиралъ въ Петербургѣ, въ большой Коломнѣ, тамъ гдѣ нынче строится циркъ, {Изъ цирка въ послѣдствіи выстроенъ былъ Маріинскій театръ.} кончавшійся великій полководецъ въ опочивальнѣ своей преподавалъ предсмертныя наставленія и совѣты близкимъ къ себѣ людямъ, которые входили къ нему поодиночкѣ на цыпочкахъ и оставались нѣсколько минутъ въ присутствіи духовника, лейбъ-медика императрицы Маріи Ѳедоровны, Англичанина Лейтона, и исторически знаменитаго камердинера Прошки. Когда вошелъ къ умиравшему Хвостовъ, тогда еще человѣкъ среднихъ лѣтъ, и сталъ на колѣни, цѣлуя почти уже холодную руку дяди, послѣдній сказалъ ему: "Любезный Митя, заклинаю тебя всѣмъ что для тебя есть святаго, брось твое виршеслагательство, главное, не печатайся, не печатайся. Помилуй Богъ! Это къ добру не поведетъ: ты сдѣлаешься посмѣшищемъ всѣхъ порядочныхъ людей". Графъ Дмитрій Ивановичъ плакалъ, цѣловалъ руку умиравшаго и вышелъ тихонько, видя что дядя закрылъ глаза и замѣтивъ жесты врача, который совѣтовалъ ему удалиться, чтобы не тревожить отходившаго ко сну вѣчному. Когда Хвостовъ возвратился въ залу, гдѣ было много лицъ интересовавшихся состояніемъ здоровья князя Италійскаго, знакомые подошли къ Хвостову съ разспросами: "Что князь, какъ себя чувствуетъ?"" -- "Увы! отвѣчалъ горюющій племянникъ -- забывается и бредитъ!" {Этотъ анекдотъ подтверждаетъ и извѣстный нашъ воинъ-писатель Д. В. Давыдовъ, въ письмѣ своемъ къ поэту Языкову, напечатанномъ въ первомъ томѣ Библіографическихъ записокъ г. Аѳонасьева 1858 года.}
   -- Изъ всего этого, не подлежащаго ни малѣйшему сомнѣнію, ясно что стихотвореніе графа Дмитрія Ивановича, грѣша противъ законовъ стихосложенія, грѣшитъ противъ правды.
   

X.

   Я съ намѣреніемъ разказалъ здѣсь первую мою пятницу у Воейкова со всѣми ея фазами и подробностями, не соблюдая однако строгаго историческаго и синхронистическаго порядка и представляя собраніе разновременныхъ фактовъ, заразъ групированныхъ въ одномъ цѣломъ. Это не поденныя записки, которыя были бы слишкомъ утомительны и скучны, а очерки журнальнаго быта въ тридцатыхъ годахъ.
   Въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ моихъ посѣщеній гостиной А. Ѳ. Воейкова я былъ свидѣтелемъ многихъ болѣе или менѣе знаменательныхъ случаевъ, въ которыхъ и мнѣ иногда приводилось играть какую-нибудь роль. Конечно, еслибъ я захотѣлъ разказывать не только то что видѣлъ и слышалъ по пятницамъ самъ, но и узнавалъ отъ другихъ, то могъ бы разказать несравненно болѣе и чрезвычайно расширить рамы моей картины; но это не было бы согласно съ принятою мною на себя задачей чисто ретроспективнаго характера, какой былъ данъ мною и первой моей статьѣ о журналистикѣ и журналистахъ тридцатыхъ годовъ, напечатанной въ No 4мъ журнала Заря 1871 года, подъ названіемъ Четверги у Н. И. Греча, обратившей на себя нѣкоторое вниманіе нашей печати. Эти "Четверги" писаны были мною вполнѣ на память или лучше прямо "изъ памяти" безъ помощи даже тѣхъ краткихъ записокъ какія сохранились въ моихъ домашнихъ портфеляхъ. Но для написанія настоящей моей статьи потребовались мнѣ справки, для освѣженія въ памяти, если не обстоятельствъ и случаевъ, не характеровъ и портретовъ, то нѣкоторыхъ чиселъ, нѣкоторыхъ именъ, нѣкоторыхъ извлеченій изъ статей, вписанныхъ нѣкогда въ мою агенду и въ вѣрности которыхъ я ручаюсь.
   Вотъ опять восемь, обращенныхъ на Шестилавочную улицу, оконъ одно-этажнаго домика ярко освѣщены, и наружная дверь часто отворяется, чтобы впускать гостей, большею частью приходящихъ пѣшкомъ, отчасти пріѣзжающихъ на извощикахъ, по одиночкѣ или вдвоемъ, всего же меньше въ собственныхъ экплажахъ.
   Входимъ въ знакомыя намъ довольно уютныя комнаты и встрѣчаемъ почти все то же общество, состоящее преимущественно изъ пишущей молодой и старой братіи, подъ предсѣдательствомъ самого хозяина, неразлучнаго съ своимъ громаднымъ, чернымъ, неуклюжимъ парикомъ, съ своими очками въ золотой оправѣ, клюкой съ грызомою рукоятью, мефистофельскою улыбкой и вальяжнымъ орденомъ Св. Владиміра 3й степени на шеѣ, не снимаемымъ, статута ради, даже въ интимномъ домашнемъ быту, что имѣетъ свою порядочную дозу странности. Не будемъ перечислять гостей -- мы ихъ знаемъ.
   Когда я входилъ въ гостиную изъ столовой, мнѣ показалось что была произнесена моя фамилія кѣмъ-то изъ сидѣвшихъ, по обыкновенію, вокругъ большаго круглаго стола предъ длиннымъ и широкимъ диваномъ, раздѣленнымъ многими подушками на нѣсколько отдѣленій.
   Слухъ мой меня не обманулъ, потому что когда только-что вошелъ я въ комнату, Александръ Ѳедоровичъ подошелъ ко мнѣ и сказалъ:
   -- Легки, юноша, на поминѣ: мы сейчасъ только объ васъ говорили; да и съ упрекомъ, извините, дражайшій, съ упрекомъ. Какъ же это можно? На что это похоже? Находитесь въ такихъ близкихъ и дружественныхъ отношеніяхъ съ издателемъ французской газетки Furet, читаемой въ нашихъ аристократическихъ гостиныхъ, а между тѣмъ допустили его напечатать въ его листочкѣ статейку о китайскомъ журналистѣ, битомъ палками по приказанію разбѣсившагося на этого журналиста китайскаго же мандарина. Вѣдь всѣмъ въ городѣ извѣстно что богатѣйшій и самодурнѣйшій старецъ проживающій въ Москвѣ бѣлокаменной, князь, этотъ аристократическій обломокъ чуть ли не до-Екатерининскихъ временъ, разгнѣвался на Полеваго за то что тотъ въ своемъ Телеграфѣ, подъ рубрикой Живописца русской жизни, изобразилъ его сіятельство въ крайне непривлекательной картинѣ, конечно псевдонимно, но прозрачно-псевдонимно, среди его крѣпостнаго гарема. Гнѣвъ вельможнаго старца, какъ не только слышно, но офиціально подъ сурдинкой извѣстно, разразился на раменахъ нашего знаменитаго публициста-историка-романиста и юмориста, при содѣйствіи наемныхъ палокъ и батоговъ. Этого рода случаи надо стараться всегда позамять и въ гласность не пускать; а теперь вашъ "Французикъ, подбитый вѣтеркомъ" обрадовался скандалу случившемуся въ Россіи между un boyard russe, котораго онъ назвалъ мандариномъ, и русскимъ литераторомъ, причемъ Французикъ вздумалъ еще доказывать что эти палочные удары лестны и блистательны для литератора, на сторонѣ котораго будетъ общественное мнѣніе. Нѣтъ, какъ хотите, юный нашъ парнасскій камрадъ, а вамъ грѣхъ, великій грѣхъ было не остановить пера мусье Сенъ-Жульена въ этомъ случаѣ.
   Я спокойно выслушалъ весь этотъ выговоръ отъ Воейкова, который хоть и говорилъ о необходимости и, обязанности скрывать подобные случаи отъ иностранцевъ и вообще отъ высшей публики, и безъ того не долюбливающей русскихъ литераторовъ, однако замѣтно радовался что именно Полевой, а не онъ самъ, напримѣръ, былъ жертвой такого отвратительнаго проявленія самоуправства.
   По выслушаніи всей рѣчи Воейкова, лившейся плавно, противъ его обыкновенія говорить какими-то скачками, я объяснилъ какъ ему, такъ и всей честной компаніи что я не нахожусь въ достаточно близкихъ отношеніяхъ къ издателю Furet чтобъ имѣть вліяніе на напечатаніе въ его газеткѣ тѣхъ или другихъ, имъ или его сотрудниками сочиняемыхъ статей. Что же касается до статьи въ "No 62 о кантонскомъ журналистѣ, оскорбленномъ такъ жестоко самоуправнымъ мандариномъ Поднебесной Имперіи, то, прочитавъ ее въ воскресномъ листкѣ и не понимая апологическаго ея смысла, я при свиданіи вчера съ г. Сенъ-Жюльеномъ узналъ отъ него очень просто что онъ, встрѣтясь на Невскомъ съ Булгаринымъ, узналъ отъ послѣдняго о происшествіи бывшемъ будто бы въ Москвѣ съ Николаемъ Алексѣевичемъ Полевымъ и настрочилъ нелѣпую эту статейку по совѣту и наставленію Ѳаддея Венедиктовича.
   Тогда тотчасъ посылались ругательства, какъ произносимыя самимъ Воейковымъ, такъ и другими лицами изъ числа тутъ бывшихъ, на Булгарина. Въ особенности, помнится, бѣшено отзывался г. Струйскій, въ которомъ, какъ я выше сказалъ, извѣстно, С